Ольга Покровская

ДЕНЬ ПОЛНОЛУНИЯ

(сборник)

© Карпович О., 2017

© ООО «Издательство „Э“», 2017

* * *

Я сижу у окна на 32-м этаже недавно отстроенного небоскреба. В ресторане, где предупредительные официанты спешат предугадать любое мое желание. В чашке плещется отменный черный кофе.

Я смотрю, как солнце медленно опускается за начинающую зеленеть цепь анатолийских холмов, как гудит внизу огромный город, соединивший в себе османское великолепие и бешеный ритм современности. Жизнь в нем кипит: снуют туда-сюда желтые такси, хлопают двери, окна, звенят голоса. Бродят по улицам толпы туристов, а в воздухе разлит непередаваемый запах каштанов — я могу уловить его даже здесь, на 32-м этаже.

Босфор, вечный и величавый, неспешно катит свои бездонные синие воды. И отсюда, с моего высокого наблюдательного пункта, мне видно, как скользят по нему корабли: большие, степенные и маленькие, юркие. Они плывут по нему, как и сотни лет назад — только тогда это были галеры… А по берегам пролива, как и в стародавние времена, испытывают удачу крикливые рыбаки. Мне видно, как двое мужчин в выгоревших футболках вытаскивают из воды какую-то здоровенную, мясистую рыбину.

На набережной полно людей. Они спешат по своим делам и толпятся у пристаней, чтобы, избежав бешеных дорожных пробок, попасть в другую, азиатскую часть города, переплыть туда на пароме. Молодые и старые, красивые и обыкновенные, великодушные и черствые, смешливые и мрачные. У каждого из них своя жизнь, у кого-то невероятная, захватывающая, наполненная риском и азартом, у кого-то — обыденная, с виду ничем не примечательная. Но каждая из этих судеб, из этих частичек огромного мироздания интересна мне, словно одержимому страстью коллекционеру.

Мне всегда, с самого детства свойственна была крайне богатая фантазия, заставлявшая меня порой сочинять самой себе совершенно иные, не имеющие ничего общего с действительностью, биографии. Еще будучи школьницей младших классов, я иногда могла придумать о себе такую захватывающую историю, что мои случайные слушатели лишь пораженно цокали и качали головами. Я не то чтобы начинала верить в свои вымыслы сама, я всегда различала грань между правдой и фантазией, это было для меня сродни творческому процессу — придумать, разработать, прожить чужую судьбу — да так, чтоб поверили другие. Этакая мистификация, иллюзия, сотканная из собственных фантазий, чужих историй, подсмотренных сценок, прочитанных книг. Стать на минуту другим человеком, проникнуться его мыслями, чувствами, жизненным опытом и заставить других поверить в его историю. Для меня уже тогда актерство и писательство шли рука об руку.

Более всего меня всегда интересовали люди, я любила присматриваться к ним, прислушиваться, стараться понять, впитывать в себя, как губка, их особенности, детали поведения, их истории. Сохранять это где-то внутри как самую драгоценную коллекцию, как поделочный материал для своих будущих художеств.

Вынуждена признаться, тут я не щадила даже близких. Многие мои увлечения, коих было немало, и даже парочка бывших мужей в разное время появлялись на страницах моих книг.

Со временем я поняла, что любое — не только актерское — творчество сродни лицедейству. А ремесло писателя — в первую очередь. Где, как не здесь, можно так ловко менять разнообразные маски, прикидываясь то уставшим от жизни генералом, то лихой и бесстрашной сотрудницей спецслужб, то вороватым банковским служащим, то тихой домохозяйкой, то беспринципным преступником. Где, как не здесь, можно проживать разные судьбы и за минуту оказываться то под грохотом взрывов в охваченном войной Алеппо, то на тропическом пляже, ставшем жертвой природного катаклизма, то на умытых первой весенней грозой улицах Москвы. Где, как ни здесь, можно выпустить на свободу прирожденного лицедея, великого мистификатора, позволив ему всласть порезвиться на страницах очередной повести.

Вечный карнавал, вихрь сменяющихся масок, череда чужих образов, в которые так заманчиво бывает вжиться, вникнуть, понять изнутри, чем, как и для чего живет этот человек. Вот что это такое — писательское ремесло. По крайней мере для меня.

* * *

За столик в глубине зала подсаживается человек, и я невольно вздрагиваю. Есть в нем что-то такое — размах плеч, горделивый поворот головы, — что напоминает мне одного моего давнего знакомого. Этот мужчина — не он, конечно, просто похож. Но в памяти моей уже ярко вспыхивают воспоминания о нашем недолгом знакомстве, вдохновившем меня на очередную лицедейскую выходку.

Я навсегда запомнила тот момент, когда впервые увидела его.

Его профиль, его доносившийся до меня голос, красивые руки. Я наблюдала за ним весь вечер, и, казалось, изучила каждый его жест и запомнила на долгие годы. В тот миг меня посетило такое странное, болезненное ощущение, когда долгое время испытываешь жажду где-нибудь в жарких песках и уже начинаешь чувствовать головокружение от усталости и обезвоживания, и вдруг посреди голой пустыни обнаруживаешь оазис с водой. Избавление, восторг, любовь, успокоение, рождение нового замысла. Мужчина встал из-за стола, и я смогла его рассмотреть. Он был похож на английского лорда своей выправкой и статью, он так легко и плавно двигался… И на секунду я подумала, что, может быть, он сейчас подойдет… но нет. Он меня не замечал. Не видел, что я, сидя напротив, мысленно создала уже новый сюжет. Я не знала, кто он, и не имело никакого значения, какой у него ранг и статус, насколько он богат, насколько приближен к власти и насколько глубоко эта власть поселилась в нем, навсегда поменяв характер и мировоззрение.

Я никогда не верила в любовь с первого взгляда, но всегда знала, что миром правит предопределение, посланное свыше для чего-то важного. Тогда я нашла своего героя. И поняла, что это он, и никого другого на его месте быть не может.

Этот человек стал прототипом главного персонажа одного из моих рассказов. Того, где мне захотелось поговорить о людях, чья жизнь не ограничивается бессмысленным потоком ежедневной рутины, мелких бытовых дел, простых личных радостей и горестей. О людях, поставивших во главу угла долг, высшую цель и положивших на алтарь служения ей свое личное счастье, бытовой комфорт, мечту о доме, жизнь.

Каждый их день — это поединок, нескончаемая битва добра и зла, света и тьмы, жизни и смерти. Каждая минута — апогей, высшая точка, акме этой дуэли. Кажется, что сам воздух замирает и напряжение звенит серебряной струной, эхом отзываясь в вечности.

Эти люди умеют преодолевать личные порывы, подниматься над эмоциями, бить точно и верно, не позволяя руке дрогнуть. И все же они люди, а не боги. Все же порой и у них рождаются чувства, которые не так просто оказывается преодолеть. И в такие моменты эти люди вступают в новую битву, возможно, важнейшую битву в своей жизни. Битву с самими собой.

День полнолуния

Повесть

Ночь отступала, и небо над горами постепенно начинало светлеть, окрашиваясь в яркие — багряные, лиловые, розоватые — тона. Из-за гребня ближайшего хребта показался диск ослепительного солнца. В воздухе, еще наполненном ночной прохладой, носились запахи хвои, выжженной солнцем земли и полыни.

У Восточной мечети, с восьмиугольным минаретом из обожженного кирпича, постепенно собирались гости. Было их не так уж и много, всего человек пятьдесят, не больше. Женщины, одетые в расшитые бисером шаровары и длинные рубахи, стояли отдельной групп-кой. Бородатые мужчины, облачившиеся ради праздника в темные костюмы, негромко переговаривались. Жених — молодой, двадцатилетний парень, статный, ладный, широкоплечий — обликом напоминал воина-черкеса со старинной чеканки. Во всей его фигуре, в поджаром теле чувствовалась спокойная величественная сила. Улыбка, чуть надменная, редко трогала его губы. Темные глаза смотрели цепко и пристально. Парень, несмотря на молодость, ничем не выдавал волнения, которое, казалось бы, должен был испытывать перед предстоящей свадьбой.

Рядом с женихом стояли братья невесты — Омар и Али. Из-за длинных бород оба казались старше своих лет, но, приглядевшись, можно было отметить, что лица у обоих гладкие, еще не тронутые морщинами. Омар держался к жениху поближе, что-то говорил ему, посмеиваясь, хлопал по плечу. Оно и понятно — друзья, однокурсники. Гости перешептывались, обсуждая, что как раз Омар и познакомил Тимура со своей сестрой, пригласив того на каникулы в отчий дом, в кишлак, расположенный в горах в ста километрах от Душанбе.

И вот наконец появилась семья невесты. Отец, Маджуд, человек с суровым, словно грубо высеченным из камня, обточенным горными ветрами лицом, с начинающей седеть бородой и темными, кипящими смолой глазами. Его двоюродный брат Хайдар был невысок, коренаст и улыбчив.

Чуть поодаль держались мать невесты Шарифа — еще не старая, но уже согнутая грузом прожитых лет, и новая супруга Хайдара, которую он представил родне только пару дней назад, приехав из Душанбе на свадьбу племянника. Эта женщина, кажется, робела, впервые оказавшись среди родственников мужа. Старалась держаться незаметно, все больше куталась в платок, застенчиво пряча лицо.

— Красавица, — по-таджикски пояснил Хайдар, знакомя новую жену с семьей. — Но немая с рождения… — добавил он с сожалением.

— Это, брат, скорее достоинство, чем недостаток, — рассмеялся Маджуд. — Где ты ее нашел?

— Под Эсокуле, Лайло дикая совсем, в город попала впервые лишь со мной, шарахается от всего. Вы уж ее простите.

— Что ты, брат. Лайло нам с Шарифой теперь сестра, — заверил Маджуд.

Однако немая, несмотря на то что родственники мужа встретили ее радушно, все продолжала дичиться, сторониться всех и не открывала лица даже на женской половине дома.

Наконец появилась сама невеста, Фатима, — в новом светлом вышитом платье и закрывающей лицо полупрозрачной фате.

Жених лишь искоса глянул на нее, на красивом лице его не отразилось никаких эмоций. Лишь по дрогнувшему уголку рта можно было догадаться, что он взволнован встречей со своей возлюбленной.

Мужчины вошли в мечеть. Женщины же остались во дворе и приникли к окнам, чтобы посмотреть на церемонию. Совершили намаз, а потом Устаз Исмаил Газневи, плотный улыбающийся человек в застиранной добела аккуратной галабии и широких светлых брюках, пригласил троих — отца невесты Маджуда, жениха и его свидетеля Омара — подойти и стать рядом с ним, впереди всех. Высоким, чуть хрипловатым голосом он неторопливо начал читать суру Ан-Ниса:

— Бойтесь Аллаха, именем которого вы просите друг друга, и бойтесь разрывать родственные связи. Воистину Аллах наблюдает за вами.

Берешь ли ты, Тимур, сын Ахмета, в жены Фатиму, дочь Маджуда?

— Беру.

— Берешь ли ты, Фатима, дочь Маджуда, в мужья Тимура, сына Ахмета?

— Беру.

Свидетели были опрошены, жених принес в дар за невесту два бесценных ковра, никях был совершен. Все вышли из мечети, направились к машинам. Ехать, правда, было недалеко, но здесь, в горах, частенько выползали из-под камней опасные змеи. Да и не шествовать же было нарядной процессии пешком по пыльной дороге. Заурчали моторы, двинулась кавалькада. Жениха и невесту по-прежнему рассадили по разным машинам. Тимур только проводил глазами автомобиль, который умчал его красавицу Фатиму, и покорно сел в машину вместе с ее братьями.

Свадебный кортеж лихо затормозил у большого дома, окруженного высоким глухим забором: здесь жил отец невесты, Маджуд, здесь и должно было происходить торжественное застолье.

В саду за забором царила прохлада, и ленивый шелест ручейка перекликался с шорохом листьев старых яблонь, и накрыт уже был дастархан — для мужчин отдельно и отдельно — на женской половине. Родственники невесты и друзья жениха степенно расселись на мутаки, и женщины принесли им плошки с водой и чистые полотенца для омовения рук. Во дворе под дощатым навесом еще с утра в огромных казанах готовился праздничный плов.

Женщины же прошли на свою половину. Шарифа кивнула Лайло на место рядом с собой, и немая, все время державшаяся как-то боязливо, скованно, с благодарностью закивала, заняв свое место за столом.

Свадьба шла своим чередом. За столом текли негромкие разговоры. Степенно говорили старшие, молодые парни по обычаю не смели вмешиваться в разговор, заговаривали, только когда к ним обращались. Жених, а вернее теперь уже молодой муж, все больше молчал и искоса поглядывая в сторону женской половины дома. Наверное, думал о том, что уже совсем скоро сможет обнять свою Фатиму, поцеловать тонкие пальцы, зарыться лицом в ее иссиня-черные, ароматные волосы.

На женской половине негромко переговаривались, обсуждали семьи, воспитание детей, рецепты традиционных блюд и кулинарные хитрости. Никто и не заметил, как, тихо поднявшись, выскользнула в коридор немая.

И почти сразу же снаружи загудело, загремело, застрекотало. Из сухого арыка за забором дома взмыла зеленая ракета, окрасив лица пировавших гостей в мертвенные цвета. Мужчины повскакали с мест. Маджуд выкрикнул на таджикском какие-то распоряжения. Тимур бросился к дому. Должно быть, в нем мгновенно сработал природный инстинкт — защищать, спасать. Отвести опасность от своей только что обретенной жены. Но было поздно.

Из-за недалекой гряды, из ближайшего к кишлаку ущелья медленно, словно аэростат на привязи, всплыла страшная черно-зеленая туша вертолета. За ним появилась вторая. Вертолеты величаво развернулись над самой дорогой и зависли прямо над двором, где уже царила паника, метались вспугнутые неожиданным вторжением гости, кричали женщины.

Залп! От подкрылков отделились и стремительно рванули вниз белесые полосы с тусклыми огоньками впереди — ракеты. Словно швейная машинка, застрекотал крупнокалиберный пулемет. Где-то на улицах кишлака заревели, перекрывая выходы, тяжелые БМП, подползали, словно темные неповоротливые жуки.

Не осталось и следа от степенного застолья, от приподнятой атмосферы праздника. Кругом горело, чадило, дымило. С предсмертным визгом метнулась по двору окровавленная собака. Что-то прокричал Маджуд, увлекая гостей за собой. Снова грохнуло, и Тимур, словно раненый зверь, метавшийся по задымленному коридору, пытался найти пропавшую где-то в этом аду молодую жену. Однако, откинутый взрывной волной, отлетел в сторону и упал прямо в осыпавшуюся штукатурку.

* * *

Где-то в сумке раздается короткая трель мобильника. Я просыпаюсь и встряхиваю головой, отгоняя навязчивое сновидение. Этот сон преследует меня долгие годы, что странно вообще-то, ведь это была не самая страшная, не самая кровавая из операций, в которой я принимала участие. Просто первая. Может быть, дело в этом. Может быть, есть картины, которые впаиваются в мозг навечно, и что бы ни происходило с тобой позже, как бы тебе ни казалось, что ты видела уже все и ничто на свете больше не способно выбить тебя из колеи, эти воспоминания остаются с тобой навсегда.

С детства увлекаясь литературой и испытывая некую тягу к письму, я неоднократно пыталась написать о тех событиях. Не для печати, разумеется, нет. Просто в психотерапевтических целях. Наверное, еще и поэтому мне до сих пор кажется, что эта история, преломившись у меня в голове, как в кривом зеркале, продолжает жить своей жизнью, не давая мне покоя.

Автобус ровно гудит мотором, осторожно пробираясь по высокогорной трассе. Должно быть, этот монотонный негромкий звук и убаюкал меня, позволил забыться, привалившись головой к запыленному оконному стеклу.

За окном тянется горная дорога. Очень похожая на ту, из моего сна. Каменистый, то серый, то буро-коричневый рельеф, темные хвойные деревья, устремляющие ввысь, к глядящей с небес бледной луне, свои верхушки. Редкая, припорошенная пылью растительность, пробивающаяся меж камней. Высоко-высоко, где днем небо бывает такое насыщенно-синее, что, если долго смотреть на него, в глазах начинают рябить разноцветные вспышки, должны светлеть утонувшие в зелени крыши горных поселений. Но сейчас темно, их не видно. Мглистый вечер висит над горами, и лишь редкие перистые облака цепляются за вершины. Моря здесь нет, вся дорога идет через горы. Но я знаю, что, если открыть окно этого комфортабельного турецкого автобуса, выгнать из салона выхолощенный кондиционированный воздух, сюда ворвется его соленый, свежий запах. Донесется через сотни километров. Ни на что иное в мире не похожий аромат, будящий в голове какие-то детские мечтания о каравеллах, путешествиях, приключениях, страшных, но благородных пиратах и сундуках с награбленным золотом, спрятанных в темных прибрежных пещерах. Увы, все эти романтичные представления остались далеко в детстве. Мне тридцать семь лет, и по долгу службы я давно уже знаю, что в контрабандистах, погонях, смертельных схватках нет ничего романтичного. Тут всегда замешаны деньги, войны и жизни десятков, сотен, тысяч людей, иногда не имеющих никакого отношения к предмету торговли.

Немного придя в себя после сморившего меня сна, я вдруг вспоминаю, что меня разбудило. Звук входящего сообщения! Конечно, значит, автобус давно миновал приграничную с охваченной войной Сирией территорию и заработал турецкий мобильный Интернет. Я невольно хмурюсь, думая о том, кто мог бы прислать сообщение. Перед отъездом я распрощалась со всеми своими коллегами на базе. Постаралась решить все вопросы, утрясти все завязанные на мне дела. Хотелось уехать раз и навсегда и больше не вспоминать о том, что было, ни с кем не контактировать. Неужели кто-то еще не все со мной решил?

Я лезу в лежащий у меня на коленях рюкзак, машинально проверяю, на месте ли полученный из Москвы документ, подтверждающий мою увольнительную и дающий разрешение на поездку в Москву. Конечно, на месте, иначе мне не удалось бы преодолеть блокпост на границе Сирии и турецкого Диярьбекира. И все же мне доставляет некое смутное удовольствие в который раз прикасаться к нему руками. Это — мое будущее, мой билет в спокойную, мирную жизнь.

Конечно, мне еще придется побороться, убедить генерала Голубева подписать мою отставку. Он решительно отказался сделать это дистанционно, потребовал моего приезда в Москву и подписал вот эту самую увольнительную. Конечно, меня, аналитика с таким опытом, принимавшего участие в разработке и проведении нескольких десятков крупных операций, награжденного орденом Мужества и медалью «За отвагу», не захотят отпускать так просто. Будут сулить всякие земные блага, убеждать остаться хотя бы на контрактной основе. Но я все же буду настаивать на отставке. Ведь для меня это станет возможностью забыть о срочных приказах, ночных побудках, сотнях страниц расшифровок телефонных переговоров, бесконечных аналитических выкладках, в которых жизни людей обозначаются лишь безликими цифрами. Это станет моей вольной.

Отодвинув в сторону папку с документами, я наконец достаю мобильник.

«Привет, — читаю я. — Как ты? Посмотри новый пост об отставке Красносельцева. Не подскажешь, как лучше отреагировать? А то мой пресс-секретарь развел в отзыве какие-то сантименты».

Две строчки. Все по делу. А у меня отчего-то начинает колотиться сердце. Это глупо, нелепо. Нас с Тимуром, отправителем этого сообщения, связывают чисто деловые отношения. Тимур Ахметович Сайдаев — министр внутренних дел одной из республик в южном регионе России. Несколько лет назад я работала журналистом, собирающим материал о тамошнем быте, а затем уже по личной договоренности выполняла задания, связанные с написанием текстов, речей, комментариев для прессы, официальных заявлений и прочего обязательного для официальных лиц славословия. Вернее, так следовало из бумаг. На самом же деле…

Впрочем, как обстояли дела на самом деле, кроме меня, не знал почти никто. Для Тимура я всегда оставалась всего лишь малоизвестной журналисткой, решившей сменить карьеру политического обозревателя на более спокойную, более надежную должность — личного пресс-секретаря.

Когда долго работаешь с человеком бок о бок, и не просто работаешь, а стремишься понять его мышление, уловить особенности его речи, прочувствовать неповторимый индивидуальный стиль, конечно, невольно сближаешься с ним, и думать начинаешь схоже, и проникаешься некоторыми чертами характера. У меня же для этого было еще больше причин… Порой мне начинало казаться, что я ловлю его мысли на лету. Что стоит ему лишь нахмурить широкие темные брови и дернуть углом рта — и я уже знаю, что именно он хочет сказать в очередном своем официальном комментарии.

Признаться, ему вся эта писанина претила. В его руках находилась большая власть, и тратить время на обязательные мероприятия, интервью и заметки для прессы он не любил. Наверное, я была для него ценна еще и потому, что не отнимала много времени. Я всегда была рядом, чтобы снять хотя бы этот груз с его плеч.

После, уже когда я вынуждена была уволиться и уехать из города, почти на целый год ставшего мне домом, Тимур иногда еще обращался ко мне. Я никогда не страдала жаждой писательской славы, и работа журналиста мне нравилась. Я, в отличие от словоохотливых писательниц, умела работать коротко и по делу. Тимур же считал, что я просто устала от замысловатых восточных традиций, что, уехав из его города, обосновалась где-то в Москве, все так же пишу заметки, пресс-релизы, речи — только теперь для какого-то другого чина. Впрочем, о том, где я сейчас нахожусь, он никогда меня не спрашивал, а мне, соответственно, не приходилось лгать. Помочь ему мне было несложно, к тому же… К тому же я была до нелепости благодарна за возможность хоть как-то поддерживать с ним связь. И каждое его обращение будило внутри какие-то смутные надежды. Может быть, когда-нибудь… Однажды… Когда все это кончится?.. Ведь когда-нибудь моя жизнь перестанет быть сплошной войной, срочными командировками, отправками на очередной объект, душными городками, пыльными дорогами, бесконечными аналитическими сводками и смертями? И вот тогда, возможно, мне удастся вернуться в прекрасный южный город с шелестящей листвой посреди проспекта, дарящими прохладу в жаркий южный полдень фонтанами, островерхими минаретами, удастся вернуться к моему остроумному и далеко не глупому начальнику, и… Возможно, именно рядом с ним мне удастся обрести покой.

Что-то подобное промелькнуло у меня в голове и сейчас. В конце концов, я ведь ехала уже по мирной территории, домой. Мне было не так уж много лет по штатским понятиям, в сумке у меня лежала бумага, гарантирующая мне какую-никакую свободу, и, наверное, именно сейчас я была как никогда близка к этой давно уже живущей у меня внутри неопределенной мечте о доме и спокойной жизни.

Экран телефона давно погас. Крепко зажмурившись, чтобы отогнать слишком уж заманчивые, слишком уж сладкие видения, провожу по нему пальцем, снова перечитываю сообщение и быстро, чтобы не передумать, набираю ответ. Наше общение с ним всегда носило немного ироничный характер, мы часто перемежали переписку шутками, легкими взаимными подколками. И потому в сообщении я, помимо пары фраз, необходимых ему для публикации, пишу:

«Кстати, в данный момент я, можно сказать, безработная. Так что если новый пресс-секретарь тебя не устраивает, могу приехать. Ты ведь помнишь, как мы с тобой хорошо понимали друг друга».

Сообщение уходит, и я невольно представляю себе, как в это самое мгновение, где-то за много сотен километров от меня, у Тимура на столе вибрирует телефон. Как он проводит по экрану пальцем, читает мои слова и, может быть, улыбается. Мне так хорошо знакома эта его улыбка — легкая, белозубая, едва заметная. Словно блик, мелькнувший на секунду на каменистой поверхности горного отрога.

А быть может, он хмурится, и темные его брови сходятся на переносице. Или задумчиво смотрит в окно, за которым играет яркими красками южный полдень. И в его темных глазах пляшут солнечные искры — в тех самых глазах, которые я, увидев однажды, так и не смогла забыть.

* * *

Все началось почти семнадцать лет назад, когда я, выпускница Академии ФСБ, в качестве дипломного проекта получила задание — раскрыть и обезвредить группировку, действовавшую на территории Северного Кавказа России и Таджикистана, которая занималась контрабандой оружия и поставкой его афганским моджахедам. Я в ту пору была совсем еще салагой, новичком, знавшим обо всех тонкостях оперативной работы под прикрытием только из учебника и лекций, которые читали нам генералы военной контрразведки. Несмотря на то что основным направлением моей учебы была военная аналитика, я упорством, занудством и планомерным доставанием своего куратора выбила себе в качестве дипломной работы силовое задание. Знала, что, если операция пройдет успешно, мне за нее светит повышение в звании, и не хотела упускать такую возможность. Думаю, не последнюю роль тут сыграло и то, что я к тому времени была уже мастером спорта по многоборью и служебному многоборью с собаками, а значит, чисто технически вполне могла справиться с подобным заданием.

Наша группа прибыла в Душанбе в начале лета. Это оказался белоснежный восточный город, центральная часть которого была выстроена в 30–40-х годах двадцатого века. Театры, библиотеки, министерства — светлые здания с колоннами, порой украшенные восточным орнаментом и восьмиконечными звездами. Причудливые фонтаны, дарящие прохладу даже в жаркий полдень, тенистые парки и скверы. На окраинных же улочках царило запустение — мусор, грязь, облупившиеся невысокие дома, выгоревшие вывески. В городе в глазах рябило от ярких красок — женщины тут носили пестрые восточные одеяния, состоявшие из шаровар и «курты», длинной широкой рубахи из хлопчатобумажной ткани, украшенных цветистым узором. Мужчины предпочитали более скромные цвета, вели себя степенно и с достоинством.

Казалось, кругом царила атмосфера счастливой мирной жизни. И все же близость к еще недавно охваченному войной Афганистану чувствовалась: и в написанной на лицах местных жителей постоянной готовности к атаке, в изредка доносившихся глухих отзвуках стрельбы, на которые, казалось, тут никто не обращал особого внимания.

Мне, впервые оказавшейся на задании, конечно, невероятно интересно было бы присмотреться к здешнему миру повнимательнее, но времени на это у меня не было. В первый же день моей командировки, под вечер, из отдела разведки по Таджикистану пришла шифровка. Сообщалось, что через несколько дней в горном кишлаке в ста километрах от Душанбе состоится свадьба. Абу-аль-Маджид, главарь той самой группировки, осуществлявшей связь между восточными регионами России, Таджикистаном и «Золотым полумесяцем», как именовали в сведущих кругах Афганистан, Пакистан и Иран — район, где процветала контрабанда оружия и наркотиков, выдавал замуж свою дочь Фатиму. Женихом был один из друзей его старшего сына Омара. Парень вроде бы учился вместе с ним в институте в Ставрополье. Очевидно, сама свадьба должна была служить неким политическим и экономическим шагом, стать связкой, которая еще крепче объединит таджикскую часть группировки с российской стороной. Однако никакой информации на жениха, Тимура Сайдаева, у разведотдела пока не было. До сих пор в связях с контрабандистами он замечен не был. Возможно, и вообще не представлял, чем занимается его будущий тесть и какая подоплека таится в предстоящей свадьбе. Но вдаваться в тонкости сейчас было некогда. Свадьба должна была состояться через четыре дня, а значит, наставало время действовать. Моей задачей было попасть на торжество под благовидным предлогом, убедиться, что это не ловушка, и дать сигнал группе захвата, что все готово к штурму.

С Хайдаром, двоюродным братом интересовавшего меня главы контрабандистского синдиката, меня свели наши ребята, работающие по Таджикистану. Хайдар, сам в свое время промышлявший контрабандой наркотиков, в какой-то момент засветился, попал на крючок и был завербован со всеми потрохами.

Наша первая встреча состоялась в какой-то дыре на окраине города, в доме, выкрашенном светло-желтой облупившейся от времени краской. Хайдар, впервые увидев меня, двадцатилетнюю, настроенную решительно, но, вероятно, все же очень юную и неопытную на вид, не удержавшись, разразился смехом, несмотря на присутствовавшую в помещении военную охрану.

— Тебя как сюда занесло, дочка? — скаля желтоватые зубы, с сильным акцентом обратился ко мне он. — Что, хочешь попасть в дом к Маджуду? Да от тебя там мокрого места не останется в два счета.

Один из моих ребят сделал быстрое движение к Хайдару, и я, мгновенно сообразив, что он собирается его ударить, перехватила его кулак.

— Не нужно! — коротко скомандовала я. А затем, стараясь говорить спокойно и убедительно, продолжила: — Вы же понимаете, что у вас нет выбора. Вы должны провести меня на свадьбу. В качестве вашей гостьи, родственницы, как угодно.

— Да какой гостьи? — вскинулся он. — Никаких русских гостей на свадьбе брата быть не может. И родственники у нас общие. Что я скажу, что ты с неба свалилась? И потом, ты себя в зеркало видела? Какая ты таджичка? А разговариваешь как? Нет-нет, нечего и думать, я еще жить хочу…

Тогда я в одно движение преодолела разделявшее нас расстояние и приставила к его виску пистолет.

— Жить ты будешь очень недолго, если откажешься сотрудничать, — негромко произнесла я.

Хайдару вовсе незачем было знать, что я впервые угрожала оружием человеку и что внутри у меня все замирало от страха. Не знаю, удалось ли мне выглядеть убедительно, или тертый таджик сообразил, что дом окружен моими людьми и, если он будет артачиться, ему все равно не уйти. Так или иначе, после моего выступления он стал сговорчивее.

— Хорошо-хорошо, я тебя понял. Выдам тебя за свою новую жену.

— Отлично, — медленно произнесла я. — Видишь, соображаешь же, когда хочешь.

— Но как с лицом быть? И с речью? — не унимался он.

— Скажешь, что я немая, — внушительно заговорила я. — Ты взял меня в диком горном кишлаке, заплатил большой выкуп. К городским обычаям я не привыкла, хожу в парандже, лица не открываю даже женщинам.

— Да у нас же суннитская семья, не шиитская, — возразил он. — Какая паранджа?

— Значит, будешь рассказывать о-очень убедительно, — отрезала я. — Ни один человек в доме не должен видеть моего лица, я не открою его даже на женской половине. Твоя задача сделать так, чтобы меня оставили в покое.

Разумеется, наш с ним разговор продолжался еще долго. Мы отрабатывали все мельчайшие детали легенды. Хайдар безбожно торговался, требовал, чтобы ему за предательство семьи гарантировали не только жизнь, но и вознаграждение. Я давила и настаивала, не давая ему ни на секунду усомниться в том, что в случае неповиновения ему все равно не жить.

В конце концов все было решено, и через два дня я, отдав последние распоряжения боевой группе, закутанная по самые глаза, отправилась вместе с Хайдаром к месту, где должна была состояться свадьба его племянницы. Там я впервые и увидела Тимура.

Все шло как по маслу. Хайдар представил меня брату и его семье. Я терлась позади него, потупившись и при любом громком звуке прячась за его спину. Хайдар балагурил, рассказывал о том, как я хороша собой и какой большой выкуп он за меня дал. Говорил он весьма красноречиво, должно быть, и в самом деле очень хотел уцелеть в ходе операции.

Я большую часть времени проводила на кухне, вместе с другими женщинами, принимая участие в подготовке свадебного пира. Держалась я так тихо, что вскоре меня и в самом деле перестали замечать. Женщины общались на некой смеси фарси и русского, которую я понимала достаточно хорошо, упуская разве что тонкости. Из их разговоров я поняла, что жених уже приехал, но допускать его в дом к невесте до свадьбы, конечно, нельзя — не по обычаю. Поэтому Омар поселил его у кого-то из родни. Жених был, по словам Шарифы, уж очень хорош собой. Жаль только, что приехал один, без родни. Отец его уже умер, а мать слишком стара, ей не под силу такое долгое путешествие, она будет ждать молодых дома.

Фатима, прелестная семнадцатилетняя девушка с удивительными миндалевидными глазами, слушала все эти речи с большим интересом. До сих пор она разговаривала со своим женихом только один раз, но, кажется, была совершенно им очарована, и когда речь заходила о Тимуре, на лице ее появлялось мечтательное выражение.

Я же, глядя на этих хлопочущих женщин, все никак не могла отделаться от мысли: какая судьба ждет их в ближайшем будущем при моем непосредственном участии? Сколько из них выживет при штурме? Сколько тех, кто выживет, лишится своих мужей, сыновей, братьев? Я отлично понимала, что они не имели к темному бизнесу своих мужей никакого отношения, уж точно не вот эти умелые ловкие руки разбирали автоматы, смазывали детали маслом, паковали их и переправляли через границу. Нет, эти руки умели лишь поддерживать уют, готовить, лечить, качать детей и гладить по волосам повзрослевших сыновей.

В какой-то момент я поняла, что не должна больше думать об этом, иначе сойду с ума. На занятиях по психологии все это казалось мне как-то проще. Есть мы, есть враг, идет война — даже в мирное время. Наша задача — уничтожить врага и обеспечить спокойную жизнь соотечественникам. Что делать, если процесс уничтожения врага непосредственно затрагивал мирных граждан, было непонятно.

Чтобы не думать об этом, не терять настроя — ведь только от меня теперь зависело, будет ли успешно завершена операция, — я старалась постоянно заниматься каким-нибудь делом. Понятно, что дом я нафаршировала «жучками» в первые же часы своего пребывания здесь. Но дальше мне оставалось только наблюдать за членами группировки, запоминать особенности их поведения и прогнозировать, как они могут повести себя при штурме. Это отнимало не так много времени, а главное, не слишком отвлекало от навязчивых мыслей. И когда Шарифа позвала меня сходить вместе с ней на местный небольшой рынок, докупить к праздничному столу каких-то продуктов, я с готовностью кивнула.

Мы вышли за ворота дома, и вот тогда на улице я впервые увидела Тимура. Он стоял у ограды соседнего дома, о чем-то негромко переговаривался с Омаром, и во всей его фигуре, в манере держать себя, в осанке, повороте головы, движениях было столько природной грации и сдержанной горделивости, что у меня перехватило дыхание. Он был похож на черкеса, сошедшего со старинной литографии. Статный, поджарый, с высокими скулами, яркими глазами и редкой, лишь иногда трогавшей губы чуть надменной улыбкой. Я невольно засмотрелась на него — чуть дольше положенного местным женщинам задержала на нем взгляд. Так вот, значит, каким он был — жених красавицы Фатимы. Никак не замешанный в темных делах ее родни, но в будущем должный стать связующим звеном между ними и Северным Кавказом России, всего лишь одним из звеньев этой длинной цепочки, по которой российское оружие уходило к афганским талибам.

Спохватившись, я опустила глаза и принялась разглядывать пыльную проселочную дорогу под ногами. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь заметил мой интерес к этому парню. Может быть, эта встреча так и окончилась бы ничем, в конце концов, моей задачей сейчас было обеспечить выполнение операции, и позволить себе отвлекаться на посторонние мысли я не могла. Но в этот момент где-то впереди раздался шум, истошный женский крик, и я, вскинув голову, увидела, что по улице селения несется закусивший удила жеребец.

До сих пор мне доводилось видеть такое только в кино. То ли испуганный чем-то, то ли бог его знает почему взбесившийся жеребец летел вперед, не разбирая дороги, — ладный, стремительный, безудержный. Бока его лоснились под солнцем, на морде повисли клочья пены, горячие глаза лихорадочно метались из стороны в сторону. На скаку конь заржал, обнажив крупные белые зубы. Зрелище это было страшным и в то же время странно волнующим.

Реакция и спортивная подготовка у меня были очень хорошие. И я успела отскочить в сторону, утащив за собой Шарифу, но только тут заметила, что на дороге в паре шагов от нас остался стоять, испуганно моргая темными глазами, двухлетний мальчишка, видимо выбежавший из соседнего дома. Первым моим побуждением было рвануть к ребенку. Но за долю секунды я успела вспомнить о задании, которое мне предстояло исполнить, и о том, что будет, если я сейчас получу травмы и моя миссия окажется под угрозой. Я не могла этого допустить, слишком многое находилось на кону. И все же стоять и равнодушно смотреть, как ребенок погибнет под копытами коня…

Однако на этот раз мироздание сжалилось и избавило меня от этого мучительного выбора. Прошла буквально доля секунды, а Тимур, быстрый как молния, уже метнулся вперед, ловко подхватил коня под уздцы и повис на них всем телом. Ноги его, обутые в городские кроссовки, проволоклись по земле, лицо покраснело от напряжения. Однако поразило меня то, что все это время черты его оставались совершенно бесстрастными. Ни волнения, ни страха, ни сомнений. Этот двадцатилетний парень был словно прирожденным воином, бесстрашным, решительным и невозмутимым. До сих пор о таких мне только доводилось слышать в рассказах наших преподавателей. Мои сокурсники только старались походить на таких бесстрастных, словно отлитых из стали солдат. Этот же парень был таким от природы. И я снова невольно задумалась о том, как это несправедливо, что он, не замешанный ни в каких махинациях, попадет в самый эпицентр операции по обезвреживанию контрабандистов и, скорее всего, погибнет.

Тем временем жеребец, прядая ушами, остановился буквально в метре от малыша, все так же оторопело смотревшего на происходящее круглыми глазами. Между домами медленно оседала желтоватая пыль, а конь, взмыленный, стоял в этом облаке, все еще пофыркивая и скаля зубы. И вот тогда Тимур, все такой же спокойный, уверенный, погладил его по шее и сказал негромко, но очень веско:

— Ну что ты, что ты! Успокойся! Хороший мальчик…

— Что? Красив? — с гордостью спросила меня Шарифа, когда мы свернули к рынку. — Какого жениха мы для своей Фатимы приглядели, а?

Я лишь покосилась на нее поверх края платка и мелко закивала, как требовала моя роль. И все же на этот раз я соглашалась искренне. Фатиме и в самом деле повезло с женихом. Вернее, повезло бы, если б не новая жена Хайдара.

На следующий день продолжались традиционные предсвадебные церемонии. Сестры и старшие родственницы невесты в спешном порядке расшивали сюзане — специальное свадебное покрывало, которым после заключения брака должны были накрыть входивших в дом молодых. На полотнище из белого домотканого хлопка они вышивали разноцветными нитями замысловатые узоры, цветы, райских птиц. Но один угол оставляли нетронутым. Я уже знала, что это делается от дурного глаза — чтобы никто из гостей слишком уж сильно не позавидовал счастью и достатку молодых и не накликал им беды. Я-то, однако, знала, что обряд не спасет будущую пару. Я и была тем самым дурным глазом, который пророчил им беду.

И вот наступил день, который затем много лет преследовал меня в снах. Во дворе дома Маджуда еще с утра начали готовить плов. Фатиму с молитвами облачили в свадебный наряд, на голову накинули белоснежную фату, прикрывавшую лицо и волосы. Затем, когда все церемонии были соблюдены, поехали к мечети. Хайдар, мой временный «супруг», с самого утра держался нервозно, весь как-то то поджимался, то начинал с наигранным весельем разглагольствовать. Я смертельно боялась, что этот идиот провалит всю операцию. Мне казалось, что Маджуд уже начал поглядывать на своего двоюродного брата с подозрением. Улучив момент, когда поблизости никого не было, я оттеснила Хайдара в угол и прошипела:

— Держи себя в руках!

— Какая ты разговорчивая для немой, — шепотом огрызнулся тот.

И тогда я одним ловким движением вытащила спрятанный в моих мешковатых одеяниях «стечкин» и ткнула дулом ему в живот через ткань.

— А ну заткнулся! Еще одна выходка — пристрелю как собаку.

Хайдар злобно покосился на меня, но все-таки замолчал и поспешил во двор, где все уже рассаживались по машинам, чтобы ехать к мечети.

Саму церемонию я почти не запомнила, видела ее только со двора, через окно. И все же в памяти у меня отложилось, как в определенный момент сквозь сводчатое окно проник теплый луч солнца и скользнул по красивому гордому профилю Тимура. Тронул темные ресницы, огладил гордую скулу, скользнул по шее. И я в который раз поразилась красоте этого юного мужчины.

После церемонии все вернулись в дом, и я, дождавшись, когда все рассядутся за столом, размякнут от обильной праздничной еды и радостных разговоров, тихонько выскользнула из комнаты.

Начался штурм. Еще недавно мирный сельский двор, в котором происходило радостное семейное торжество, заволокло дымом, чадом, копотью. Сверху свистели лопасти вертолета, снизу раздавались пулеметные очереди, разрывы снарядов.

Я успела увидеть, как мужчины метнулись в дом и выскочили с оружием в руках. Даже удивительно было, как много оказалось автоматов в таком с виду мирном сельском доме. Маджуд первым понял, что пытаться отстреливаться бессмысленно. Он коротко гортанно вскрикнул, отдал указание, и мужчины, мгновенно послушавшись его, побежали куда-то за дом, увлекая за собой женщин, стариков и детей. Кто-то попытался схватить и меня, но я ловко вывернулась и ударила парня прикладом пистолета в челюсть. Тот ошалело вылупился на меня, не понимая, что это случилось с кроткой немой, и тут же осел на землю, повалился на бок.

В первые секунды я не поняла, зачем Маджуд повел своих гостей за дом, казалось бы, на верную смерть. И лишь потом до меня дошло, как именно старик пытался их спасти… Допустить этого было нельзя, я рванулась следом за последними убегавшими и вдруг увидела через окно распростертую на полу в комнате, где еще недавно пировали женщины, темную фигуру. «Тимур!» — зазвенело у меня в голове, перекрывая гул вертолета и грохот залпов.

Видимо, Тимура не было за столом в тот момент, когда начался штурм. Он не успел услышать указания Маджуда и побежал к дому, пытаясь спасти свою невесту, вернее, теперь уже жену. А здесь упал, оглушенный взрывом, и потерял сознание.

Не знаю, что в тот момент произошло у меня внутри. Я ведь была в ту пору очень сознательной выпускницей Академии ФСБ, в голове моей еще жило столько восторженных мыслей о долге, чести служения Отечеству и уничтожению его врагов, что я готова была жизнь отдать, но приказ выполнить в точности. Однако в ту минуту почему-то остановилась, развернулась и, вместо того чтобы помешать Маджуду и его приспешникам отступить, высадила оконное стекло, подтянулась на руках, села на подоконник и спрыгнула в комнату.

— Тимур! — я опустилась на колени возле него, осторожно перевернула его на спину, опасаясь встряхивать слишком сильно — у него ведь могли быть внутренние повреждения.

Я уже поняла, что он просто контужен. К тому же взрывной волной его швырнуло прямо на стену, на лбу темнела крупная ссадина, из которой, заливая лицо, сочилась кровь.

— Тимур, ты меня слышишь? Очнись!

Веки его дрогнули, чуть приоткрылись. Темные глаза блеснули — но не так, как обычно, остро и пристально, а как-то тускло, стеклянно. Он бессмысленным взглядом окинул мое лицо — от осточертевшего мне платка я избавилась посреди заварухи — и снова закрыл глаза. Разумеется, он не мог меня узнать, ведь до этого он никогда не видел меня без платка. К тому же от удара у него наверняка был шок, да и глаза засыпало штукатуркой, когда он упал у стены.

— Тимур, пойдем, здесь опасно! Мы должны выйти! — я снова попыталась привести его в чувство.

Но он так и не отозвался. И тогда я, не понимая, что мною движет, подхватила тяжелое тело Тимура под мышки, рванула на себя и закинула его руки себе на шею. А потом, поднатужившись, попыталась приподняться. Буквально через пару секунд мне уже стало ясно, что встать вместе с ним на ноги я не смогу. И тогда я просто взвалила его себе на плечи и поползла к выходу из дома, на коленях. Нужно было спешить, в любой момент от разрывов могла обрушиться крыша. Судя по звукам, на второй половине дома это уже произошло.

Чертова цветастая рубаха путалась в ногах, сковывала движения, и я, высвободив одну руку, рванула подол. Ткань разошлась легко, повисла неровными полосами, и двигаться стало легче. Я поползла вперед, чувствуя, как в колени, защищенные лишь тонкой тканью шаровар, впиваются мелкие камешки и куски обвалившейся штукатурки. Тимур у меня на спине слабо застонал, и я машинально пробормотала ему, спокойно и убедительно, как ребенку: «Тихо… Тихо… Сейчас, все будет хорошо».

Снаружи снова грохнуло, дом содрогнулся, и прямо перед нами из дверного проема вывалился кусок стены, с силой ударившись об пол и разлетевшись на отдельные обломки. Успей мы продвинуться вперед еще хотя бы на полметра, камень рухнул бы прямо на нас. Я помедлила лишь пару секунд и снова решительно поползла вперед. Кровь бешено стучала у меня в ушах, заглушая даже звуки разрывов, по виску щекотно ползла капля пота, но я никак не могла ее стереть. Тимур висел на мне всем весом, и каждый проделанный метр давался мне с нечеловеческим трудом.

Дверь висела на одной петле, косо хлопая по проему от каждого залпа. Я из последних сил подалась вперед, рванулась, и мы с Тимуром клубком перекатились через порог, полетели вниз с крыльца и оказались на земле. От удара тот, кажется, ненадолго пришел в себя, застонал и приоткрыл глаза. Я видела, что белки его глаз покраснели от каменной пыли и дыма, взгляд плохо фокусировался — скорее всего, Тимур различал происходящее очень смутно. Приподнявшись на колени, я оттащила его к забору и помогла принять полусидячее положение. Тимур чуть приподнял голову и впервые попытался сфокусировать взгляд на мне. Но в эту самую секунду автоматические пушки с БМП замолкли, и в разбитые ворота дома влетели два подразделения спецназа. Один из бойцов тут же нацелил автомат на Тимура, и я, напрягая сорванные, саднящие от дыма связки, крикнула:

— Не стрелять!

Затем, опершись о забор рукой, с трудом поднялась на занемевшие ноги и двинулась к бойцам.

— Товарищ майор, где все? — обратился ко мне один из ребят, Митя Климин, окидывая ошеломленным взглядом пустынный двор и дымящиеся развалины разоренного дома. — Под землю провалились?

— Вот именно, под землю, — кивнула я.

Я сразу, еще как только Маджуд повел гостей за дом, сообразила, где они надеются укрыться. И все же вместо того, чтобы перекрыть контрабандистам пути к отступлению, бросилась вытаскивать Тимура. Мне еще предстояло подумать, как я буду объяснять это в рапорте. И что куда важнее — как я буду объяснять это самой себе. Но сейчас времени на рефлексии не было.

— Неужели упустили? — разочарованно протянул Митя.

И я помотала головой.

— Тут они. В каризах спрятались.

Система каризов — каналов для стока воды и орошения сада — здесь была куда запутаннее и разветвленнее, чем канализационная система в ином европейском городе. Я сразу догадалась, что именно туда Маджуд и повел людей.

В этот момент во двор тяжело вкатились один за другим два БМП и, хрустя цветной керамической плиткой, любовно покрывавшей землю, лихо затормозили.

Все, что было потом, я, может, и хотела бы забыть, но не могла. Эти воспоминания мучили меня много лет — и в Москве, и в Чечне, и в жарких восточных городах, куда меня заносила служба. Приходили в снах — то на узкой жесткой койке на военной базе, то на комфортабельном отельном ложе где-нибудь на задании. Мучили, душили, заставляя бесконечно задаваться вопросом — неужели этого нельзя было избежать? Что, если бы я тогда не бросилась за Тимуром и остановила отступавших еще на подходе к каризам? Что, если бы мне удалось их задержать, и затем спецназовцы положили бы лишь тех, кто был непосредственно замешан в проклятой контрабандистской сцепке?

Во дворе с тяжелой грацией носорогов разворачивались БМП, по дороге сокрушая в щепки остовы тонких глинобитных стен, подъезжали вплотную, почти упирались обрезами выхлопных труб в темнеющие с другой стороны дома провалы — входы в кариз. Как газовали, на холостом ходу, посылая в подземелье, где укрылись пировавшие на свадьбе, ядовитый выхлоп. Как томительно тянулись секунды…

И, крик, который раздался после, мне тоже не удавалось забыть. Многоголосый вопль, переходящий в стон — с той стороны жизни, из глубины подземного хода.

Через несколько минут из провала выскочила странная, согбенная фигура. Омар, поняла я. Он слепо метнулся на свет и тут же, прошитый короткой очередью в упор, повалился на землю, почти порванный пополам. За ним, двигаясь почти вслепую, выполз Сархат, еще один член контрабандистского синдиката. Этот вылез на четвереньках, тут же получил прикладом по затылку и затих, свернувшись в тугой клубок на битых плитках. А больше не выходил никто. И стон становился все тише, пока не замер совсем.

Тогда особисты, натянув противогазы, начали спускаться в кариз, над выходом из которого плавала голубоватая дымка полусгоревшего дизельного выхлопа. Двое поднимали трупы наверх, еще двое складывали их у обломка глинобитной стены дома.

Именно в этот момент появился Хайдар, вылез из колодца, засеменил к нам, смешно подняв вверх руки, и все лопотал:

— Не стреляйте! Не стреляйте! Я свой.

— Какой ты свой, — фыркнул кто-то из бойцов.

Но я одернула его:

— Не нужно!

Хайдар и так смотрел на сложенные у стены трупы, которых с каждой минутой становилось все больше, на трупы своих родных, близких, друзей с каким-то странным брезгливо-ошарашенным видом. Потом дернулся в сторону, ухватился за живот, и через пару секунд его вывернуло прямо на битые плитки.

Я ни на секунду не прониклась сочувствием к Хайдару и вовсе не заботилась о том, чтобы не задеть его нежные чувства. Но понимала, что человек в состоянии шока способен на что угодно. И лишний раз провоцировать этого подонка, на глазах у которого только что из-за его предательства погибла вся семья, было опасно. Поэтому я отдала короткое указание, и Хайдара подхватили под руки и затолкали в машину.

Только теперь, когда все было кончено, я осмелилась оглянуться на Тимура, надеясь, что он снова потерял сознание и не видит всего, что происходит. Но нет, Тимур все так же сидел, привалившись спиной к забору, и воспаленными прищуренными глазами смотрел куда-то в одну точку. Я проследила за его взглядом, и горло мое тут же сдавило. Тимур смотрел туда, где у разрушенной стены дома лежало навзничь тело Фатимы в запачканном свадебном платье. Фата, вероятно, потерялась где-то во время метаний по каризам, и Тимур, наверное, впервые сейчас видел свою жену с непокрытой головой. С того места, где он сидел, отлично просматривался тонкий профиль девушки и ее густые, темные, припорошенные пылью волосы.

— Заберите его, — негромко распорядилась я. — Он не замешан, но может дать показания.

— Есть, — отозвался Митя и уточнил: — Его куда, в машину к тому… — он кивнул головой в сторону автомобиля, в который погрузили Хайдара.

— Ни в коем случае, — ответила я.

А затем развернулась и пошла к дому, вернее, тому, что от него осталось. Как поднимали и сажали в машину Тимура, я смотреть не стала.

Операция была завершена успешно. Из присутствовавших на свадьбе не выжил никто, кроме жениха. Уничтожены были все члены группировки, поставлявшей контрабандное оружие в Афганистан. А вместе с ними — их жены, дети и друзья.

Я в тот же день вернулась в Москву и вскоре получила свой диплом и звание подполковника.

Тимура я больше не видела. Но однажды, наведя справки по военным каналам, выяснила, что парнем заинтересовался один из генералов МВД, и тот поступил учиться в Академию Управления МВД.

* * *

Меня бросает вперед, и я вздрагиваю от неожиданности, но успеваю упереться рукой в спинку переднего кресла. Выглянув в окно, вижу, что автобус притормозил на остановке у небольшого поселка. Компания турок, сидевших позади меня, начинает пробираться к выходу, негромко переговариваясь между собой, чтобы не разбудить пассажиров, многие из которых уже спят. За окном окончательно стемнело, черная южная ночь заволокла небо, накрыла горные вершины, окутала все своим невесомым, словно лучший турецкий шелк, покрывалом. Луна же выкатилась на середину неба, разгорелась ярче и теперь лила на уставшую от жары землю свой холодный мертвенно-серебристый свет. Он словно специально создан для того, чтобы пробуждать призраков прошлого. Они выплывают из него, бесплотные, бледные, но все такие же живые где-то в сознании, и начинают свой потусторонний танец.

Я снова тянусь за мобильником и провожу пальцем по экрану телефона. Глупо, конечно. Если бы мне пришло сообщение, я обязательно это услышала, как бы далеко в прошлом в тот момент ни находилось мое сознание. Меня ведь этому учили, в конце концов. Я знаю, что некий, если так можно выразиться, настроенный на самые важные данные канал связи с реальностью не отключается у меня никогда. Даже если я сплю глубоким сном после нескольких суток напряженной работы «на объекте», даже если почти теряю сознание от боли, даже если ухожу слишком глубоко в себя — если случится что-то крайне важное, я это услышу, увижу, узнаю. Вот и сейчас я непременно заметила бы, что пришел ответ.

И все же какое-то странное чувство, смутная надежда, которая, наверное, всегда остается в сердцах людей, что бы они ни пережили, заставляет меня провести пальцем по экрану мобильника и проверить, не было ли входящих. Но на экране вспыхивает лишь фотография тенистой улицы одного далекого города на юге России. Высокие платаны, резная тень на асфальте, солнечные лучи, отражающиеся от крытой металлом крыши одного из домов. Новых сообщений нет.

— Извините, — вполголоса окликают меня по-турецки.

Я оборачиваюсь и вижу женщину, сидящую от меня через проход.

— Извините, — вежливо повторяет она, щурясь. — Вы не могли бы выключить экран? Мешает…

— Да, конечно, — отвечаю я также по-турецки. — Простите, что побеспокоила.

Я выключаю телефон и откидываюсь на спинку своего кресла. Автобус снова мягко трогается с места. Кажется, в салоне все уже спят. Кто-то сонно размеренно дышит, кто-то негромко всхрапывает. И от того кажется, что все вокруг слегка нереальное. Словно это не обыкновенный комфортабельный рейсовый автобус, а некий мистический портал, переносящий людей из мира яви в мир снов. Или, кто знает, возможно, и в загробный мир. Что, если все мы здесь — потерянные души, собравшиеся в своеобразном чистилище? Что, если мы находимся здесь уже бесконечно долго и автобус не пробирается по горной дороге, а летит сквозь время и пространство, пронзая границы человеческой реальности?

Однако веселые мысли посещают меня в темноте. Я мотаю головой, чтобы избавиться от них, и убираю телефон в сумку. По-хорошему, надо бы выключить звук, чтобы никому не мешать, но я решаю этого не делать. Писать мне длинные километровые письма или вступать в оживленную переписку никто не станет. А одно смс пассажиры автобуса уж как-нибудь переживут. Если, конечно, оно еще придет, это смс.

Может быть, Тимур ответит мне утром? Может быть, он уже спит? Что он вообще может делать сейчас? Задумавшись, я вдруг понимаю, что понятия не имею, что может Тимур делать ночью. В том случае, конечно, если дела не заставляют его задерживаться на рабочем месте. Впрочем, о чем тут гадать? Наверняка спит в своей постели, а рядом на подушке покоится голова его жены. И ночной ветерок поигрывает легкой тюлевой занавеской на окне. Думать об этом оказывается до странности больно.

Конечно же, я знаю, как выглядит его квартира — гостиная, кабинет, спальня… Помню, кажется, каждый предмет мебели, каждую деталь обстановки. Но вовсе не потому, что некогда могла чувствовать себя у него как дома, как бы мне этого ни хотелось. Нет, на то была совершенно прозаическая причина…

Я снова закрываю глаза. Мотор автобуса тихо размеренно гудит, асфальт под колесами будто пружинит. А в голове у меня ярко вспыхивают воспоминания.

* * *

За семнадцать лет службы в разведке за плечами у меня было многое. Та, первая операция в Таджикистане стала лишь началом моего боевого пути. После были и Афганистан, и Ливия, и Северный Кавказ. Первые годы службы, несмотря на то что начальство особенно ценило мои навыки по раскапыванию и обработке информации, а также способность вынести на основе полученных данных вердикт, разработать наиболее удачные стратегии для дальнейшей работы по определенному направлению разведки, у меня нередко бывали и силовые задания. Да, мне приходилось стрелять и обезвреживать. Да, нам голыми руками приходилось расчищать авгиевы конюшни, и те, кому удавалось на нашей работе сохранить оптимизм, крепкий сон и душевное здоровье, могли считать себя счастливчиками. Но после операции во время военного конфликта в Ливии, где я получила контузию и долгое время вынуждена была лечиться в госпитале, силовые задания для меня остались в прошлом, и я практически полностью переключилась на аналитику.

На какое бы то ни было семейное счастье при избранной мной профессии, конечно, рассчитывать не приходилось. Вечная жизнь на грани, от очередной заварушки к другой. Перелеты, задания, направления на новое место. Тут уж не до красивых сказок с «жили долго и счастливо» в конце. Спасибо, если удалось урвать при временном затишье кусок короткого счастья с таким же, как ты, бойцом невидимого фронта. Связи с гражданскими же в нашем ведомстве не то чтобы напрямую запрещались, но уж точно не приветствовались.

Жалела ли я о том, что лишила себя семьи? Нет, не особенно. Еще на втором курсе нам четко объяснили, что наша семья, наши отец, мать, муж и дети — это Родина и высшим благом, высшим долгом для нас является служение ей. И я, в общем, чувствовала себя в своем положении привычно и естественно. Лишь в редкие минуты тоски мне вдруг почему-то начинало представляться, как я беру на руки девочку, дочку, зарываюсь лицом в ее пахнущие ванилью волосы и чувствую себя абсолютно, беспримесно счастливой. Но времени на такие вспышки рефлексий у меня обыкновенно не было.

В один из дней меня вызвал к себе мой непосредственный руководитель генерал Голубев и, скомандовав «Вольно!», объявил:

— Вот что, друг ты мой, бывала ли ты когда-нибудь в Сунжегорске?

Я пожала плечами.

— Бывала, конечно. Помните, четыре года назад мы там работали по Агееву.

— Угу-угу, — покивал Голубев и насупил кустистые седые брови. — Значит, и знакомые у тебя там остались?

— Это вряд ли, — помотала головой я. — Я же в тот раз занималась исключительно аналитикой, с базы почти не выезжала. В городе бывала всего несколько раз.

— Прекрасно, — почему-то обрадовался Голубев. — Тут, видишь ли, какое происшествие. Совершено покушение на главу региона Асланбекова. Злоумышленника задержать не удалось, но при расследовании появились основания полагать, что руку к этому делу приложил министр внутренних дел республики Сайдаев. Мы вот тут подумали и решили, что нужно бы присмотреться к этому кадру внимательнее. Человек он вроде бы как с заслугами, несмотря на молодость, и все же есть в его биографии кое-какие странности. Был по юности замешан в одной некрасивой истории с моджахедами. Вроде бы полностью оправдан, кровью доказал свою преданность России. А все-таки, сама понимаешь, осадочек остался. И теперь, когда такое дело, да еще и улики указывают на него… В общем, необходимо разобраться.

Ситуация показалась мне предельно ясной, и я кивнула.

— Уяснила. Что от меня требуется?

— В данный момент его пресс-секретарь уволился по семейным обстоятельствам, что нам очень на руку.

— Так-таки сам уволился? Или ему сделали предложение, от которого невозможно было отказаться? — поддела я.

— Это, друг мой, совершенно не важно, — невозмутимо отозвался Голубев, но все же дернул углом рта, показывая, что шутку мою оценил. — Итак, ты отправишься в Сунжегорск под видом направленного к Сайдаеву личного пресс-секретаря. Познакомишься с ним, сработаешься. Ну а дальше — не мне тебя учить. Разузнаешь про него все — деловые и личные контакты, связи, симпатии, антипатии. Мечты и планы на будущее. Ну а самое главное — попытаешься выяснить, имел ли он отношение к покушению на главу региона. Задача ясна? — коротко спросил он в конце своей речи, подчеркивая тем самым, что наше общение снова выходит на официальный план.

— Так точно, — отрапортовала я. — Когда прикажете отправляться?

Через неделю я прибыла в Сунжегорск, один из самых красивых и зеленых городов российского Северного Кавказа. Основанный еще в девятнадцатом веке, в советское время он был одним из самых живописных северокавказских городов. Сейчас же он вырос, заблестел новыми высотными зданиями, вымытыми до блеска площадями, тенистыми бульварами и стал похож на любой другой ухоженный, чистый, живущий в бешеном ритме современный мегаполис. На недавно отремонтированной набережной горной реки, по берегам которой раскинулся Сунжегорск, пестрели мозаичные панно, отделанные мрамором фонтаны, памятники и мемориальные плиты.

Улицы здесь пестрели бутиками и торговыми центрами. А люди… Люди поразили меня, повидавшую на свете немало городов, своей красотой. Среди мужчин здесь явно процветал культ спорта. Все они были прекрасно сложенными, подтянутыми, сильными и здоровыми. Женщины же — очень ухоженные, модно и нарядно одетые — так и притягивали взгляд.

Кабинет Тимура Сайдаева, который являлся основной целью моего приезда, находился в здании управления МВД по республике, недавно отстроенном современном комплексе из стекла и бетона. Встреча с министром была назначена на двенадцать часов дня, и все утро я провела в роскошном номере современного отеля, стараясь сконструировать образ, который должен был бы понравиться этому местному стражу порядка. Я знала, что слишком современный и открытый стиль одежды будет здесь неуместен. В то же время откровенно «мужской», сдержанно-деловой облик не подойдет тоже. Нужно было выглядеть так, чтобы сразу дать понять Сайдаеву — я человек серьезный, профессионал своего дела, но и не какая-нибудь убежденная феминистка и мужененавистница. Сыграть на полутонах, не оттолкнуть, не уронив достоинства. Этому меня тоже когда-то учили.

В конце концов я выбрала наряд от известного итальянского дизайнера — стильный, дорогой, но не вычурный, скроенный из тканей темной расцветки, и нанесла на лицо тщательный, но не броский макияж. А довершила образ дорогими часами и сумкой — теперь, судя по тому, что я знала о местном населении, меня здесь должны были встретить уважительно, понять, что я не какая-то никому не известная девочка с улицы, а человек, заслуживающий внимания.

В назначенное время я прибыла в здание республиканского Министерства внутренних дел. Прошла через кордон дежурившего на первом этаже особого полка, состоявшего из вооруженных до зубов ребят, словно выскочивших прямиком из крутого голливудского боевика. А затем оказалась в приемной, где сидела секретарь Сайдаева, женщина лет сорока, в костюме и с убранными под легкий шарф волосами. Она попросила меня подождать, заглянула в кабинет к своему начальнику, а затем пригласила меня пройти. Я вошла в кабинет — настолько роскошный, что он мог бы принадлежать этакому восточному баю. Со столом из орехового дерева, на котором высилась украшенная драгоценными камнями статуэтка — конь, взвившийся на дыбы, — без сомнения, подарок какого-нибудь зарубежного восточного владыки. С мягким ковром и тяжелыми занавесями на окнах. С портретом президента, из-под которого поднялся мне навстречу хозяин всего этого великолепия.

Я взглянула на него и остолбенела. Узнала его сию же минуту — несмотря на то, что видела когда-то лишь несколько раз, несмотря на прошедшие годы и бесконечную череду лиц, которые мне за это время приходилось запомнить. В мире не могло быть второй такой горделивой осанки, внушительного разворота плеч, движений, исполненных природной грации, силы и чувства собственного достоинства. Темные глаза, глянувшие на меня с сурового, неулыбчивого, довольно-таки надменного лица, довершили образ. Разумеется, это был он — тот самый парень, словно черкес, сошедший со старинной чеканки, парень, отважно бросившийся наперерез взбесившемуся коню, жених, потерявший свою возлюбленную прямо в день свадьбы, человек, ради которого я единственный раз в своей жизни нарушила приказ. Тимур…

Конечно, он сильно изменился за эти годы. Если тогда он был юным мальчиком, тонким и гибким, как молодой побег, теперь с первого взгляда видно было, что это властный, волевой и жесткий мужчина, много чего повидавший на своем веку. Он не утратил природной стати и легкости в движениях, но весь стал как будто мощнее, этакий мраморный античный бог войны, стремительный и беспощадный. На лице его время тоже оставило свой отпечаток, сделав подбородок еще более волевым, взгляд из-под насупленных широких бровей — хищным, а губы сурово сжатыми. И в темных короткостриженых волосах появилась проседь. И все-таки я узнала его в первую же секунду, и сердце у меня в груди неприятно захолонуло.

Однако отступать было некуда, и я, решив, что сориентируюсь по ходу событий, решительно шагнула вперед и произнесла:

— Здравствуйте, Тимур Ахметович!

И тут же замерла в напряженном ожидании, соображая, что делать, если он сейчас меня узнает. Если он сейчас надменно бросит мне:

— Так, и каково ваше звание на самом деле, госпожа пресс-секретарь?

Но этого не произошло. Тимур сдержанно улыбнулся мне, махнул рукой в сторону стоящего с противоположного конца его стола мягкого стула и с мягким акцентом произнес:

— Ирина Викторовна, рад познакомиться. Садись, пожалуйста! — он сразу же заговорил со мной на «ты», что было у местных в обычае, так как в их родном языке слова «вы» просто не было.

Ну конечно, поняла я, он не мог меня узнать. За все время мы и двух слов друг другу не сказали. К тому же Тимур запомнил меня в платке, закрывающем пол-лица. А в те несколько минут, что я была без него, он был без сознания. Нет, он приходил в себя, но вряд ли мог в тот момент что-то разглядеть — я хорошо помнила, что глаза его покраснели от попавшего в них песка. К тому же — шок, контузия. Потом его погрузили в машину, и больше мы с ним не виделись. Я невольно задумалась, как ему объяснили его чудесное спасение. Кто, по его представлениям, вытащил его из готового в любую минуту обрушиться дома, кто отдал приказ не стрелять в него?

Ясно было, что всего этого я, скорее всего, никогда не узнаю. И все же, несмотря на то что Тимур, казалось, не опознал меня с первого взгляда, очевидно было, что моя миссия может быть провалена в любую секунду. В любой момент этот пазл мог сложиться у него в голове. В любой момент он мог вычислить меня по какому-нибудь характерному жесту или слову. И тогда, естественно, сразу же понять, что я не могу быть обыкновенным не самым известным политическим обозревателем. Тогда он догадается, что меня направили к нему соответствующие органы со вполне определенным заданием. Мне сейчас нужно было как можно скорее закончить эту встречу, доложить наверх об открывшихся обстоятельствах и под любым благовидным предлогом бежать отсюда. Разыграть внезапную болезнь, несчастный случай, беременность — что угодно. Но оставаться рядом с ним означало ставить под угрозу задание.

В тот самый момент, когда я предавалась этим крайне разумным, взвешенным размышлениям, на столе у Тимура заверещал телефонный аппарат. Извинившись передо мной, он снял трубку, бросил:

— Слушаю!

И несколько минут, хмурясь, вслушивался в то, что говорили ему на другом конце провода. А закончив говорить, снова взглянул на меня.

— Вот, Ирина, тебе сразу и тестовое задание нашлось. Требуют от меня комментарий для прессы. Вчера орлы мои поймали банду Заура, которая нам всем тут два года житья не давала. Грабили магазины, офисы, квартиры — у кого позажиточней. В последнее время совсем обнаглели, тут-то мы их и сцапали наконец.

— Ясно, — кивнула я, склонила голову к плечу, задумалась на минуту и тут же выдала: — Хочу поделиться с дорогими гражданами радостным известием: вчера, после двух лет упорной работы, была наконец полностью обезврежена банда Заура, терроризировавшая население дальних районов нашей республики. Я и мои сотрудники приносим извинение жителям за то, что на поимку банды ушло так много времени, и надеемся, что отныне население республики может спать спокойно.

— Лихо, — присвистнул Тимур. А затем, нахмурившись, с сомнением переспросил: — Извинения? Это для чего?

— Ну как же, — отозвалась я. — Вам надо показать, что вы не какой-то надменный правитель, которому и дела нет до судьбы простого человека. Наоборот, его спокойствие — это главная цель вашей жизни, и вы искренне сожалеете о том, что не всегда можете достаточно оперативно это самое спокойствие обеспечить.

Тимур хмыкнул, и вдруг на лице его промелькнула такая редкая для него, такая неожиданная улыбка, от которой темные глаза его словно на мгновение потеплели.

— Звучит убедительно, — кивнул он. — Не могли бы вы теперь все это записать, а Марианна Адамовна, — он кивнул головой на дверь, видимо имея в виду сидящую в приемной секретаршу, — отправит факсом куда нужно.

— Могу, конечно, — отозвалась я.

И Тимур, снова взглянув на меня, вдруг как-то мягко заметил:

— Думаю, мы сработаемся.

Я обязана была сообщить наверх о том, что мы с Тимуром раньше уже встречались. Притом встречались при весьма недвусмысленных обстоятельствах. Должна была доложить обо всем и потребовать, чтобы меня сняли с задания. Оставаясь здесь, я поставила бы под удар всю операцию, ведь даже если Тимур и не узнал меня при первой встрече, это могло произойти в любой момент. Если допустить, что подозрения по поводу его причастности к покушению на главу республики были не беспочвенны, все это могло обернуться очень нехорошими последствиями. Мало того, даже если бы вышло так, что Тимур и не узнал бы меня, информация о наших предыдущих пересечениях в любой момент могла всплыть наверху. Как и факт того, что я об этом не доложила. А это уже ставило под удар мою собственную карьеру и грозило мне серьезными санкциями.

К тому же, судя по последним данным, человеком Тимур был достаточно суровым и беспощадным. И если предположить, что подозрения на его счет были небеспочвенны, я, оставаясь здесь, в самом буквальном смысле рисковала жизнью. Со мной в любой момент мог произойти любой трагический несчастный случай, освобождавший Тимура от моего навязчивого присутствия. Это тоже нельзя было сбрасывать со счетов.

Но Тимур сказал «думаю, мы сработаемся», а затем я вместо того, чтобы возвращаться в отель, провела еще несколько часов в его офисе. Разбирала накопившиеся за время отсутствия пресс-секретаря бумаги, правила тексты, писала речи и обращения. Наблюдала за тем, как работает Сайдаев — как уверенно и твердо отдает распоряжения, как мгновенно принимает решения, легко поднимается из-за стола и выезжает на место, если происшествие требует его присутствия, как общается с людьми — без пафоса, но со спокойным достоинством и уверенностью в себе. Никто, включая меня саму, до самого вечера и не вспомнил, что, по сути, я еще не дала согласия, а Тимур еще не подписал моего назначения.

А потом… Нет, я не хочу оправдывать себя, конечно, даже после этого дня я еще могла уйти. Но не сделала этого. И ни о чем не доложила начальству. Второй раз за всю свою военную карьеру я не выполнила того, что требовали от меня должностные обязанности. И второй раз это произошло из-за этого человека.

Итак, я ни о чем не сообщила наверх и осталась работать у Тимура. Несмотря на выделенное мне рабочее место, я практически поселилась в его кабинете — то несла ему на утверждение новую речь, то составляла комментарий для прессы по поводу очередного раскрытого дела. А временами мы с ним просто беседовали — разумеется, на рабочие темы: вроде бы для того, чтобы мне проще было понять и сформулировать его мысли для очередного публичного заявления. Но мне эти наши разговоры доставляли тайное удовольствие, в котором я боялась признаться самой себе.

Где-то в самом начале моей работы у Тимура мне необходимо было составить для него ответы на вопросы интервьюера. Интервью должно было выйти в официальном печатном органе, и ляпов в нем, конечно, не должно было быть.

Был уже вечер, когда Тимур наконец освободился от дел и смог выделить время для ответов на вопросы. Мы расположились с ним у него в кабинете. За окном опустились теплые летние сумерки, в открытую форточку врывался влажный запах асфальта (должно быть, по улице недавно проехала поливальная машина) и сладковатый аромат цветущей липы. Тимур сидел за столом. Я же со своим диктофоном — напротив, в кресле.

— Вы помните свое первое дело? — спросила я.

— Конечно, — он сжал пальцами переносицу, зажмурился и потер глаза. — Мы выехали по вызову в один из ресторанов на окраине города. Вошли, а там картина ну просто как в фильме Тарантино: окна, скатерти, барная стойка — все в крови. А на полу — труп молодой девушки-администратора. Оказалось, отец и сын приехали отметить какое-то событие, повздорили с персоналом. Ну и…

— Жутко, должно быть? — спросила я.

— Да уж, особенно жутко, когда это происходит в самой мирной обыденной обстановке. Ресторан, городской бульвар, семейное застолье…

Он резко замолчал, а у меня мгновенно все похолодело внутри. Я очень отчетливо вспомнила, как он смотрел когда-то воспаленными глазами на лежащую у развороченной стены убитую Фатиму, успевшую пробыть его женой всего лишь несколько часов.

Нужно было поскорее отойти от этой темы, и я задала следующий вопрос:

— А что вы считаете самым главным в своей работе?

Он как-то невесело усмехнулся и отозвался.

— Индивидуальный подход. Закон — вещь безличная. А люди ведь все разные. Мало ли что довело человека до жизни такой. Может быть, он случайно оказался замешан в нехорошей истории. И если тут отнестись к нему формально, что мы получим? Правильно, законченного преступника, врага родины. А если попытаемся понять, что с ним произошло, дадим ему знать, что органы готовы ему помочь, может, и вытянем человека. А это ведь и есть наша цель — чтобы врагов у государства становилось все меньше, верно? И если этого можно добиться не силовыми способами, так только лучше.

И снова мне показалось, что Тимур говорит о себе. О том давнем случае, когда он, по всей логики ситуации, должен был погибнуть вместе с контрабандистами, с которыми волею судеб оказался связан. И все же выжил. Выжил, потому что именно я — как мне хотелось верить — была в его понимании тем человеком, который не отнесся к нему формально и не дал этого сделать вышестоящим инстанциям. И мне вдруг в очередной раз пришло в голову, сколько же он должен был пережить, передумать, чтобы не сломаться, не озлобиться на власть после того, как она лишила его любимой женщины, а разобраться и пойти работать в ту же самую систему, чтобы сделать ее лучше, чтобы снизить до минимума количество гибнущих в подобных операциях невинных людей, просто оказавшихся не в том месте и не в то время.

Или… Или, возможно, все было иначе. Не стоило ведь забывать, что я прибыла сюда именно потому, что Тимур подозревался в причастности к покушению на главу. Что, если вся эта только что выстроенная мной благородная теория была чушью? Что, если двигали Тимуром противоположные соображения — разрушить систему изнутри?

Это мне только предстояло выяснить.

— Вы… — осторожно начала я. — Вы ощутили это на собственном опыте?

И тут же одернула себя. Мне совершенно не нужно было, чтобы Тимур сейчас пускался в воспоминания о прожитом. Ведь кто знает, не всплыл ли бы вдруг в его памяти облик той, что некогда вытащила его из-под огня. Но Тимур и сам, кажется, не желал ни о чем вспоминать.

— Думаю, для интервью это уже лишнее, — тихо отозвался он.

Все же удивительным в нем было это умение одной негромкой фразой, одним взглядом, твердым и властным, ставить человека на место, обозначать границы, за которые никому нет доступа.

В этот момент дверь кабинета внезапно приоткрылась, я обернулась на звук и увидела, что в комнату заглядывает девочка лет пяти, темноглазая, смуглая, с озорной улыбкой, играющей на пухлых губах.

— Белла, ты здесь откуда? — с напускной суровостью обратился к ней Тимур. — Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не являлась ко мне на работу? Кто тебя пустил?

— Дядя Володя меня провел, — улыбнулась девчушка. — А Марианна Адамовна разрешила войти.

Тимур распахнул дверь кабинета и гаркнул на секретаршу:

— Марианна Адамовна, вы что себе позволяете?

Та заговорила что-то в свое оправдание. Справа от нее маячила дородная фигура Володи Кулакова, уже знакомого мне айтишника, работавшего в офисе Тимура.

— Прошу прощения, — разулыбался он, его широкое румяное лицо словно создано было для таких вот добродушных открытых улыбок. — Как же такую красавицу не впустить?

Мне, в общем-то, видно было, что распекал своих подчиненных Тимур только для проформы. Он явно обожал дочь, так и лучился весь с тех пор, как она появилась в его кабинете. И все же изображал перед сотрудниками разгневанного бога войны. Впрочем, судя по лукавой улыбке девочки, обмануть ее ему не удалось.

Она подбежала к отцу, и тот ловко подхватил ее на руки. Белла же, блаженно рассмеявшись, звонко поцеловала его в выбритую щеку.

— Ирина, познакомься, это моя младшая дочь, Белла, — обернулся ко мне Тимур. — Белла, а где мама и Эля?

— Они внизу, — объяснила девочка. — Мы из магазина ехали, я предложила забежать к тебе на минутку.

— Ну, пойдем, — ответил ей Тимур и вдруг улыбнулся.

Эта улыбка, открытая, искренняя, немного мальчишеская, так странно смотрелась на его лице. Не то чтобы она ему не шла — наоборот, все черты его словно преображались, наполнялись внутренним светом. Просто сразу заметно было, что так улыбается он крайне редко и ему самому странно и непривычно от этого.

У самой двери Тимур снова обернулся ко мне:

— Ирина, я ухожу ненадолго. Я вернусь, и продолжим.

Затем он вышел, и я осталась в кабинете одна. Именно этого момента я и ждала с первого же дня своего приезда сюда. Разумеется, к этому времени я уже успела изучить, где расположена в кабинете камера внутреннего наблюдения, и у себя в номере, на ноутбуке, написала специальный скрипт, который позволил бы мне на минуту ее отключить, пустив на это время в прокрутку несколько последних секунд записи. Скрипт этот был записан на флешку, лежавшую у меня в кармане. И как только за Тимуром закрылась дверь, я мгновенно подключила свой ноутбук, на котором еще недавно набирала ответы для интервью, к объединявшей все офисные компьютеры системе и воткнула в него флешку. Далее написанная мной программа должна была сама, за пару секунд, выбрать интересующую меня камеру и отключить ее.

Наверное, тут нужно бы упомянуть, как я чувствовала себя в тот момент. Только что на моих глазах разыгралась такая трогательная семейная сцена. Тимур, жесткий, бескомпромиссный воин, совершенно преобразился, взяв на руки девочку, свою дочку, явно очень любимую. И даже оставил в кабинете меня, постороннего, по сути, человека, что наверняка категорически запрещала его должностная инструкция — несмотря на сидевшую за дверью секретаршу и наличие камер слежения. Я же собиралась воспользоваться этой ситуацией, чтобы немедленно наставить по всему кабинету «жучков», дабы получить доступ к его архивам и секретным документам.

В обычное время эта часть моей работы нисколько меня не смущала. Я понимала, что человек, которого мне приказали «разрабатывать», — враг, что мы с ним по разные стороны баррикад и мои действия, по сути, мало чем отличаются от действий солдат, воюющих с оружием в руках. Сейчас же… Тимур был не просто очередным попавшим в разработку объектом: он был тем, кто как-то подспудно сумел пробудить во мне незнакомые и не вполне понятные мне самой чувства. И теперь от мысли, что он и в самом деле мог быть причастен к покушению на главу региона, мне становилось страшно вдвойне. Страшно оттого, что я сама, некогда вытащив его из-под развалин, возможно, приложила руку к тому, чтобы этот преступник сформировался и получил возможность действовать.

Поэтому, как бы мне ни было противно то, что я собиралась сделать, как бы ни было гадко осознавать, что я предаю доверие Тимура, мне необходимо было докопаться до правды. Речь шла уже не просто о задании, я сама для себя должна была понять, кого же спасла в тот летний день в горном таджикском кишлаке.

Ноутбук пискнул, показывая, что сигнал камеры отключен, и я, мгновенно вскочив с места, бросилась действовать. Первым делом я запустила в его компьютер шпионскую программу. Та должна была скинуть мне не только все файлы, находившиеся в папках, но и сама инсталлироваться в мобильник Тимура, как только тот зачем-нибудь подключит его к компьютеру. Это означало, что я получу доступ ко всем его переговорам, сообщениям, письмам и любой другой информации, которую смогу достать. Это, впрочем, вряд ли могло бы сильно помочь — я сомневалась, что человек такого уровня станет хранить в телефоне хоть что-то секретное. Но проверить нужно было все.

Следом пришел черед прослушивающих устройств, «жучков». Их у меня также имелось достаточно. Один — к настольной лампе, другой — к ноутбуку Тимура, лежавшему на краю стола, третий — к притолоке у входа в кабинет. Радиус покрытия этих устройств составлял пять километров, а это означало, что я смогу прослушивать происходящее в кабинете Тимура, находясь в снятой для меня квартире.

К тому моменту, как вернулся Тимур — в целом он отсутствовал не более двух-трех минут, — я уже снова чинно сидела в кресле, в задумчивости печатая на клавиатуре. Камера вновь работала в нормальном режиме. Зато кабинет был нафарширован шпионскими программами и прослушивающими устройствами под завязку. Теперь мне оставалось проделать все то же самое в машине Тимура и по возможности у него дома. А для этого нужно было каким-то образом получить приглашение к нему в гости.

Удалось мне сделать это через пару недель. К этому времени мы с Тимуром уже действительно отлично сработались, как он и предрекал. И мне порой начинало казаться, что я думаю его словами, чувствую его образами. Случалось, я отправляла ему на утверждение речь, которую написала сама, не дожидаясь его указаний, и он, пробежав ее глазами, восхищенно качал головой:

— Когда это я успел так подробно изложить тебе свои мысли по этому поводу?

— Никогда, — смеялась я. — Это просто интуиция.

— Выдающаяся интуиция, — хвалил он. — Как будто я сам все это написал. Только вот у меня не получилось бы так стройно и красиво.

Вот как-то так, среди обсуждения рабочих моментов, разговоров в перерывах, случайных замечаний и вышло, что Тимур пригласил меня в гости на свой день рождения. Он жил с женой и дочками в огромной роскошной квартире в центре города. Здесь, как и в его кабинете, вся обстановка была очень дорогой, броской, лучащейся восточной роскошью. Ковры, гардины, выставленные напоказ драгоценные подарки от коллег. С балкона открывался красивый вид на обсаженный вековыми платанами городской бульвар, на высокий берег реки, за которым раскинулась другая часть города. В квартире пахло чистотой и свежей выпечкой. И от этого аромата ты прямо с порога чувствовал уют этого дома.

Жена Тимура, Дина, оказалась именно такой, какой я себе представляла. В ней не было и следа юности, свежести, грации и лукавства Фатимы. Нет, это была хоть и молодая, но уже достаточно монументальная, солидная женщина — спокойная, с плавными неторопливыми движениями полных рук и умными добрыми глазами. Закутанная в платок, но при этом тщательно накрашенная.

Кроме меня, в квартире было еще много гостей — бывшие сослуживцы Тимура, его коллеги, друзья. Было и множество женщин, явно увивавшихся вокруг Тимура, пытавшихся любым способом добиться его внимания. Он же, явно привыкший к знакам женского внимания, посматривал на них свысока, с этакой пресыщенной брезгливостью. Дина тихой тенью сновала между гостями, то подкладывая кому-то еще пирога, то предлагая чаю. Девочки, уже знакомая мне Белла и старшая, Эля, тоже ненадолго вышли к гостям, прочитали поздравительный стишок. И Тимур в этот момент смотрел на них с плохо скрытой гордостью и удивительной любовью.

И в ту минуту я на какое-то мгновение впервые в жизни позавидовала Дине и дочкам Тимура и самому Тимуру. Потому что у него было то, от чего я в своей жизни добровольно отказалась. Семья, дом, дети, любовь близких. Все то, чего я, вечный сумеречный воин, всегда была лишена. О чем могла только мечтать иногда — чаще всего ночью, когда лежишь без сна и дневные заботы не глушат навязчивые мысли, и одиночество подкрадывается к тебе и своей беспощадной костлявой рукой сжимает горло.

Я смотрела на Тимура, на то, как он наклоняется к дочкам, о чем-то перешептывается с ними, как Дина, мягко улыбаясь ему, уводит девочек из комнаты, и думала — а смогла бы я так? Неужели за все эти годы я совершенно задавила в себе нормальное человеческое стремление к счастливой мирной жизни, к близким людям рядом. К жизни, в которой не нужно ежечасно ждать приказа, вылетать на очередное задание и понимать, что именно от тебя зависит, прольется ли сегодня кровь каких-нибудь невинных, попавших в жестокую мясорубку войны.

Ответа на этот вопрос я не знала. Да и не время было им задаваться. В конце концов, я и сюда, в этот гостеприимный дом, попала вовсе не как обыкновенная гостья. И мне уже пора было действовать.

Несмотря на обилие людей в квартире, мне и здесь удалось раскинуть свои сети. Я незаметно укрепила пару «жучков» в гостиной — один на книжной полке, второй — на высоком торшере, стоявшем в углу комнаты. Затем пробралась в коридор, заглянула на кухню — и там тоже оставила свой след. Разумеется, доступ в супружескую спальню и детскую мне был закрыт, но я сомневалась, что в этих комнатах Тимур мог бы обсуждать какую-то важную информацию.

Покончив с установкой прослушки, я вышла на балкон и невольно залюбовалась видом. Над городом разгорался закат, небо пламенеющими полосами раскинулось над домами, бульваром и тянущейся у горизонта горной цепочкой. Багровые, оранжевые и розовые отсветы отражались в речной воде, и вся река тоже казалась охваченной закатным огнем. По бульвару неспешно шли пары, и откуда-то издалека доносилась легкая смутно печальная мелодия.

— Любуешься закатом? — спросил Тимур, выйдя на балкон вслед за мной.

— Очень красиво, — кивнула я. — И город такой… Словно сказочный.

— Видела бы ты его лет десять назад, когда тогдашний глава региона, Мирзоев, только заступил на пост. Это был пыльный, грязный, полуразваленный город. Советское финансирование давно закончилось, новых средств не выделяли. Кругом царили бандитизм, насилие… Обычному человеку вечером и на улицу было выйти страшно, — он помолчал и вдруг добавил с более интимной доверительной интонацией: — Знаешь, я страшно люблю Сунжегорск. Это ведь мой родной город, я тут вырос. И когда Мирзоев начал понемногу его восстанавливать и меня подключил… Мы сутками работали, ночей не спали, но это был вопрос чести — восстановить родной город, вернуть ему красоту, порядок, величие.

— Вы прекрасно в этом преуспели, — заметила я. — Я много где побывала. Но, пожалуй, второго такого романтичного города, как Сунжегорск, назвать не смогу.

Тимур улыбнулся и ничего не ответил, лишь посмотрел вниз, на расстилавшийся под балконом проспект. И во взгляде его мне померещилось то же, что виделось в нем, когда он смотрел на дочерей, — сдержанная гордость и глубокая любовь. И я невольно задумалась, можно ли такое сымитировать.

— А что же нынешний глава? — внезапно, словно по наитию, спросила я. — Асланбеков? Как я понимаю, он продолжает курс предшественника, с которым вы когда-то начинали?

Показалось или лицо Тимура вдруг на мгновение затуманилось? Словно мелкая тучка набежала на солнце в ясный летний день.

— Конечно, — сдержанно отозвался он. — Не скрою, с Мирзоевым мы вместе работали много лет, и когда его отстранили от должности, меня это… удивило. Но политика — дело сложное. Раз наверху посчитали, что Асланбеков на нынешнем этапе развития края может быть более полезен, значит, мне, как человеку военному, остается только подчиниться приказу.

— Тимур Ахметович! — позвал кто-то из комнаты.

— Извини, Ира, зовут, — бросил мне Тимур и скрылся за вздувавшейся на ветру легкой прозрачной занавеской.

А я, оставшись на балконе одна, вдруг задумалась… Что, если Тимур не изменял Родине? Что, если Тимур считал, что он, как человек беззаветно любящий свой город, свой родной край, обязан заботиться о его благополучии? Что, если ему казалось, что отставка прежнего главы была совершена несправедливо и новый руководитель уничтожит результаты многолетней работы? Могло это побудить его пойти на такие меры? Я не знала, не могла дать ответа на новый вопрос. Мне только предстояло еще это выяснить.

Теперь, когда у меня был доступ практически ко всем телефонным и личным переговорам и переписке Тимура, я приступила к тщательному анализу информации. Однако вот так просто найти ничего не удавалось. Но дело свое я знала хорошо и не рассчитывала, что Тимур оставит улики в легкодоступных местах. Я переслушала сотни телефонных разговоров, перечитала тысячи писем — деловых, дружеских, личных, но до сих пор так ничего и не нашла. Тимур не переставал восхищаться тем, как тонко я улавливала особенности его речи и выстраивала тексты для публичных выступлений именно так, как комфортно было бы говорить ему. Я же понимала про себя, что дело тут, скорее всего, не в моих недюжинных талантах, а в том, что, постоянно занимаясь его перепиской, я уже изучила его стиль лучше, чем свой собственный.

Самым трудным для меня было понимать, что, копаясь во всех этих документах, я все больше и больше проникаюсь симпатией к этому человеку. Когда-то я поверила ему скорее интуитивно, разглядела что-то в этом сильном разлете плеч и гордом повороте головы. Теперь же, работая с ним бок о бок, читая его письма, я все глубже понимала его.

— Мы не можем штурмовать здание, там есть мирные граждане. Старики, дети, — гремел голос Тимура с записи одного из телефонных разговоров, проходивших во время операции по обезвреживанию террористов, захвативших Дом журналиста на окраине города. — Мне все равно! Ищите другие пути!

«Я счастлив был бы прожить всю жизнь мирно и спокойно, — писал он одному из давних друзей. — Не видеть ни крови, ни боли. Но я знаю, что это происходит каждый день, и не могу жить так, будто ничего этого нет. Кто-то же должен».

Это его письмо было так созвучно моим собственным мыслям. Сколько раз я задавалась вопросом, зачем, чего ради я выбрала себе такое неженское поприще? Почему я не могу подать в отставку, обосноваться где-нибудь в российской глубинке, заняться каким-нибудь мирным делом — да вот хоть тем же, чем занималась сейчас в качестве прикрытия — и стать женой, матерью, обычной женщиной с обычными заботами? И вот это простое «кто-то же должен» было единственным ответом, приходившим мне в голову.

Никаких подтверждений того, что Тимур имел отношение к покушению, не находилось. В Москве от меня требовали информацию, и я раз за разом пересылала туда свои многостраничные аналитические выкладки, сводившиеся к одному вердикту — никаких сведений о причастности Тимура Сайдаева или кого-либо из его отдела к покушению на Асланбекова пока найти не удалось. Мне уже начинало казаться, что этим мое задание и кончится. Я предоставлю весь материал, напишу в отчете, что, по моим данным, Тимур к произошедшему отношения не имеет, и дело на него закроют. И тут вдруг в одной из папок с удаленными документами, которые мне с помощью программы антиблокиратора удалось восстановить, всплыл странный банковский перевод.

Перевод был сделан с компьютера Тимура примерно за неделю до покушения на Асланбекова. Я попыталась сама раскопать данные таинственного человека, которому Тимур перевел такую крупную сумму денег, но взламывать систему банка все же было слишком рискованно, и обращаться туда с официальным запросом, используя свое служебное положение, я не могла тоже — чтобы не вскрыть раньше времени свою «легенду». Оставалось только отправить найденные мной данные о переводе в Москву, чтобы информацию по нему достали тамошние специалисты.

Итак, мой запрос ушел, и я продолжила разбирать и анализировать переписку Тимура вечерами, а днем работать в качестве его пресс-секретаря. Лето давно уже отцвело, отшумела и удивительно яркая в этих краях, багряно-рыжая осень. Приближалась зима. Горы на горизонте принарядились в пушистые снежные шапки. Воздух по утрам был свежим и морозным, и тонкий ледок хрустел на лужах под ногами. На могучих платанах на бульваре еще кое-где рыжели оставшиеся листья, но в целом деревья стояли облетевшие, тянули к небу голые красноватые ветки.

В последние дни я редко видела Тимура. Знала, что поступили данные о том, что где-то в горах были замечены двое боевиков, находившихся в федеральном розыске по обвинению в терроризме. Готовилась крупная операция, и Тимур, непосредственно руководивший подготовкой, редко появлялся в своем кабинете.

Я же тем временем, ожидая ответа из Москвы, продолжала свои поиски и снова обратила внимание на нечто странное. Шпионская программа, которую я запустила в компьютер к Тимуру, присылала мне какие-то необычные данные. Было такое ощущение, словно она вступила в конфликт с одним из установленных на компьютере приложений, чего вообще-то не должно было происходить. Необходимо было разъяснить ситуацию. И в один из дней я намеренно забыла на своем рабочем месте перчатки, чтобы под благовидным предлогом вернуться в офис позже, когда никого из сотрудников уже не будет.

Было уже темно, когда я во второй раз за день подъехала к зданию МВД. Как я и ожидала, в отделе Тимура почти все уже разошлись. Лишь айтишник Володя встретился мне в коридоре, да и тот уже спешил к выходу.

— Что, Ирочка, полуночничаем? — поддел он меня, и на широком лице его появилась обычная, добродушно-глуповатая улыбка.

— Перчатки на столе забыла, представляете, Володя, — пожаловалась я. — А завтра же суббота, не хочется на все выходные без них остаться.

— Эх вы, Маша-растеряша. А еще в полиции работаете, — шутливо укорил он меня и заторопился дальше по коридору, крикнув на ходу: — Хороших выходных!

Дождавшись, когда за ним захлопнулась дверь, я направилась к кабинету Тимура. Свет в приемной не горел, и я двигалась практически на ощупь. Добралась до тяжелой двери, дотронулась до нее ладонью, намереваясь вскрыть замок давно уже сделанным дубликатом ключа и тут же отключить сигнализацию. Но дверь внезапно поддалась под моей рукой. Тихо скрипнув, она приоткрылась, и я замерла на месте, пытаясь сообразить, что же произошло. Секретарь Тимура забыла запереть кабинет? Невероятно! Кто-то уже проникал сюда сегодня, но не потрудился замести за собой следы? И вдруг, пока я размышляла, из темноты кабинета раздался хриплый голос Тимура:

— Входи, Ира!

Должно быть, он находился здесь уже долго, раз сумел разглядеть меня в темноте.

Сердце у меня колотилось. Что все это могло означать? Ловушка? Тимур раскрыл меня и поджидал здесь, зная, что я приду копаться в его компьютере? Или он знал только, что кто-то под него давно роет, и сидел здесь именно для того, чтобы выяснить, кто это? А я вот так по-глупому попалась?

Я не знала, какой из вариантов более вероятный, и не могла выбрать определенной линии поведения. И потому просто медленно вошла в кабинет, готовая, если что, дать отпор. Тимур молчал. Я осторожно приближалась к его столу. Глаза мои постепенно привыкали к темноте. Но даже раньше, чем я успела его рассмотреть, в нос мне бросился пряный запах виски.

— Выпьешь со мной? — спросил Тимур и тяжело поднялся из-за стола.

Неловко двигаясь в темноте, он натолкнулся на что-то, выругался себе под нос, добрался до шкафчика. Тоненько брякнул стакан.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего, — отозвался он. — Ничего, операция проведена успешно.

И тут до меня наконец дошло, что вся эта сцена не имела ко мне никакого отношения. Что Тимур здесь не для того, чтобы подкараулить меня — или любого другого затесавшегося в ряды его сотрудников шпиона. Что-то произошло во время операции. Что-то, что выбило этого могучего, сильного, невозмутимого человека из колеи, заставило скрываться от всех и напиваться в темноте. И я, к этому времени уже несколько месяцев тщательно изучавшая его переговоры и переписку, как мне казалось, могла предположить, что спровоцировало такую реакцию.

Я шагнула ближе, приняла из его рук стакан, пригубила обжигающий напиток и спросила негромко.

— Кто-то пострадал? Из мирного населения, да?

Глаза мои уже привыкли к темноте, и я видела, как Тимур тяжело дернул плечами и снова потянулся к бутылке.

— Да… Девчонка соседская, шестнадцать лет. Испугалась, запаниковала, выбежала из дома и попала под огонь. Допустимые потери…

Он глухо рассмеялся, и смех этот странным зловещим звуком прокатился по темной комнате. Я невольно передернула плечами.

— Тимур, давай включим свет, — предложила я.

Но он в темноте перехватил меня, сжал запястье горячей ладонью.

— Не надо!

Его прикосновение обожгло кожу, и вверх по руке побежали покалывающие электрические разряды. Но он тут же разжал ладонь и продолжил негромко:

— Не нужно света. Так… Так лучше.

— Хорошо, — согласилась я и покладисто подсела к столу.

Снова пригубила виски из своего стакана. Нужно было что-то сказать, как-то поддержать Тимура. Я ведь понимала, что сегодняшнее происшествие зацепило его не просто само по себе. Оно вызвало в его памяти крайне болезненные ассоциации.

— Тимур, ты ничего не мог сделать, — осторожно начала я. — Так бывает, это ужасно, больно, но неизбежно. Твои люди обезвредили группу бандитов, из-за которых такие девчонки гибли десятками. Вы предотвратили куда большие потери…

— Цифры, цифры…. Больше, меньше… — бессвязно отозвался он. — Ира, я про это все знаю, могу целую диссертацию написать. Суть в том, что за каждой цифрой стоит живой человек. Это чья-то дочь, сестра… невеста…

Не совсем понимая, что делаю, движимая только желанием быть ближе, помочь этому могучему сдержанному человеку, с которого внезапно слетела привычная маска, я поднялась, обогнула стол и подошла к Тимуру вплотную. Я впервые в жизни видела его таким уязвимым, это трогало до глубины души. Мне казалось, я будто всем нутром чувствую мучающую его боль. Как же мне хотелось сказать ему, что в тот самый страшный и в то же время определивший все момент его жизни он был не один. Что я, я была рядом с ним. Что я тоже видела убитую Фатиму, лежащую у каменных развалин, словно хрупкий надломленный цветок. Что я понимаю, что он оплакивает, и оплакиваю это вместе с ним. Но было нельзя. И потому я просто прикоснулась рукой к его плечу, наклонилась, и он вдруг подался ко мне, уткнулся лицом в шею и замер.

Это было так неожиданно, так не вязалось с нашими привычными образами, с устоявшимися между нами отношениями. Ни один из нас не двигался, я чувствовала лишь, как отчаянно колотится у меня в груди сердце, как его горячее дыхание опаляет шею и ресницы щекочут кожу.

И в эту секунду я вдруг поняла. Меня буквально осенило, и странно стало, что раньше я этого не осознавала. Ведь это было очевидно, ясно, как синее небо над Сунжегорском, как чистая ледяная вода в горном ручье. Ведь я любила его. Любила этого сильного, властного, невозмутимого, чуть надменного мужчину. Этого отважного, решительного и где-то в глубине по-настоящему доброго и ранимого человека. Наверное, любила с самого первого взгляда, с того дня, когда он кинулся наперерез понесшемуся коню и остановил его, взметя густую желтую пыль на тихой поселковой улице. Вот почему я тогда нарушила приказ. Вот почему я сделала это сейчас.

У меня вдруг надсадно заболело в груди. От осознания полной безнадежности своей мучительной нежности. Моя любовь, непрошеная, единственная, запрятанная так глубоко в сердце, что я сама о ней и не подозревала, была обречена с самого начала. И как бы мне, измученной многолетними скитаниями, войнами, приказами, заданиями, ни хотелось всей душой приникнуть к Тимуру, прислониться к его сильному надежному плечу и отдохнуть, я понимала, что этому никогда не бывать.

И потому я взяла себя в руки и сказала тихо и твердо:

— Ну-ну. Все хорошо. У тебя был сложный день. Давайте я вызову водителя. Дина, наверное, уже беспокоится.

Тимур моргнул, замер на секунду, а затем отстранился от меня и щелкнул переключателем настольной лампы. В кабинете вспыхнул теплый, желтый свет. И я только сейчас смогла разглядеть, какое усталое, вымотанное у Тимура лицо. Какие глубокие тени лежат под его покрасневшими воспаленными глазами.

Он взглянул на меня, чуть прищурился и произнес:

— Странно, иногда мне твое лицо кажется знакомым. Вот-вот мелькнет что-то, какое-то смутное воспоминание. Ощущение — вот сейчас ухватишь. А нет, ускользнуло.

Я вздрогнула. Мгновенно напряглись плечи, и внутри как будто все сжалось. И тут же взяла себя в руки и произнесла спокойно:

— Просто у меня среднестатистическая внешность.

А потом отвернулась, сняла трубку со стоящего на столе телефонного аппарата и набрала номер водителя Тимура.

Следующим утром Тимур появился в офисе в обычное время. Ни во взгляде, ни в его обращении ко мне не появилось абсолютно ничего нового. Он держался ровно — так же, как всегда, сдержанно и официально-доброжелательно. Как и положено держаться с коллегой, с которой по долгу службы проводишь вместе довольно много времени, но никакие личные отношения вас не связывают. Словно бы и не было этой ночной сцены в кабинете. Впрочем, возможно, он о ней забыл после выпитого виски.

Я, разумеется, тоже ни о чем не напоминала ему и вернулась к нашим прежним отношениям. Но при этом делать перед самой собой вид, будто не было этого озарения, посетившего меня, когда Тимур на пару секунд прижался ко мне, словно испуганный ребенок, я не могла.

Мне теперь предстояло жить с этим открытием. Понимать, что единственный мужчина, которого я за свою жизнь полюбила, совсем рядом и в то же время абсолютно недоступен. Я все же была достаточно рациональным человеком, чтобы отдавать себе отчет, что главной страстью Тимура была его работа, а также та власть, которой он был наделен уже много лет. Мне в его судьбе не было места.

А дальше, словно бы расклад этот и без того не был достаточно драматичным, судьба снова перетасовала его, ввернув новое обстоятельство. Из Москвы пришла информация по моему запросу. Крупная сумма денег, перевод которой производился с компьютера Тимура с помощью онлайн-банка, оказалась на счету Мамеда Закирова, того самого киллера, которого застрелили при попытке покушения на Асланбекова.

Когда я впервые прочитала это сообщение, мне показалось, что ровные черные буквы начали расползаться у меня перед глазами. Этого не могло быть. Ведь я все же не первый год работала в отделе аналитики, я научилась разбираться в людях, составлять их психологический портрет. И по составленному мной портрету Тимура выходило, что он никак не мог заказать главу региона, даже если бы и не одобрял какие-то его методы, даже если и считал, что при его предшественнике край развивался лучше. И в то же время где-то в подсознании постоянно нудил противный голосок, вопрошавший:

— А ты уверена, что судишь объективно? Ведь ты же любишь его, сама себе призналась, что любишь. Так, может, это любовь застит тебе глаза?

В тот же вечер со мной из Москвы связался генерал Голубев.

— Ну что, друг мой, — начал он. — Как я понял, ты нашла неоспоримое доказательство того, что фигурант наш причастен к покушению? Будем брать его, пока тепленький?

Я почувствовала, как на виске у меня болезненно забилась жилка.

— Сергей Петрович, разрешите высказать свои соображения. Я считаю, что не стоит пороть горячку. Сами по себе эти данные ничего не доказывают. Мне нужно еще немного времени, чтобы получить более веские доказательства. Теперь я знаю, в каком направлении работать, и…

— Эх, упустим ведь гада. Почует, что дело нечисто, и поминай его как звали, — протянул Голубев.

— Сергей Петрович, под мою ответственность… — убеждала я. — Если вы доверяете мне как аналитику.

А про себя все думала: «Я действительно верю в то, что говорю? Или отчаянно пытаюсь выгородить его, несмотря на объективные факты?» Разумеется, мне казалось, что все сразу — и интуиция, и опыт, и полученные данные подсказывают мне, что считать это дело раскрытым еще рано. И в то же время меня не оставляли сомнения, что это я просто так ловко вступаю в сделку с собственной совестью. Ну а что, ведь в случае с Тимуром со мной такое уже случалось…

В конце концов Голубев все же согласился дать мне еще несколько недель, и я с новыми силами нырнула в анализ всех писем, всех переговоров, всех контактов Тимура. Я почти перестала спать — ведь обязанности, которые мне полагалось выполнять в качестве пресс-секретаря, тоже никто не отменял. В офисе я слонялась как тень, и айтишник Володя как-то раз даже пошутил:

— Что это вы, Ириша, как призрак замка Моррисвиль? Никак вчера всю ночь для Тимура речь по случаю назначения нового председателя правительства республики сочиняли.

А я отшутилась:

— С каких это пор, Володя, вы стали осведомлены лучше пресс-секретаря? Я еще даже не слышала о назначении нового председателя правительства.

Это было не совсем так, о назначении мне было известно, информация об этом промелькнула в одном из недавних писем Тимура. Но поскольку официального задания я еще не получала, упоминать об этом было нельзя.

Все эти дни я старалась ни на шаг не отходить от Тимура, если только в этом не было необходимости. Я выдумывала какие-то вопросы, чтобы заглянуть к нему в кабинет, предлагала новые темы для публикаций в прессе. И снова не могла понять — это я напряженно ищу в его поведении, в обрывках обращенных к другим сотрудникам реплик возможные улики или просто пытаюсь напитаться этими, возможно, последними днями, которые нам еще осталось провести бок о бок? У себя в съемной квартире я, нацепив на голову огромные наушники, зачем-то слушала даже его разговоры с женой — хотя ясно было, что здесь уж точно не может всплыть никаких данных. Наверное, все это было в рамках все той же моей больной фантазии — примерить на себя чужую жизнь: мирную, счастливую, семейную. Попытаться представить себя на месте Дины… Да что там, порой мне начинало казаться, что я согласилась бы просто остаться на занимаемой мной сейчас должности — лишь бы находиться рядом с ним.

Через несколько дней Тимур вызвал меня к себе в кабинет.

— Ира, — сказал он, — Асланбеков произвел перестановки в правительстве и назначил на пост председателя Алферова. Мне нужно будет официально поздравить его с вступлением в новую должность. Черканете пару строк?

— Конечно, — кивнула я. — Есть какие-нибудь особые пожелания?

Тимур начал объяснять мне свои соображения, и в этот момент в голове у меня как будто что-то щелкнуло. Голос его стал звучать все глуше, монотоннее. А перед глазами замелькали недавние воспоминания. Все эти разрозненные кусочки, картинки, обрывки вдруг сложились воедино, как детали замысловатого пазла. Странные сбои в шпионской программе, которые я принимала за конфликт с антивирусом. Айтишник Володя, поспешно уходящий по слабо освещенному коридору в уже опустевшем здании. Тот же самый Володя, несколько дней назад обмолвившийся о новом назначении в правительстве, о котором к этому моменту еще не было официально объявлено…

Откуда он мог об этом знать? Разумеется, Тимур не стал бы делиться с рядовым сотрудником такими сведениями. Узнать об этом Володя мог только в том случае, если, как и я, имел доступ к переписке Тимура. Мог ли он иметь к ней доступ? Технически — разумеется, он ведь отвечал за информационную безопасность офиса. Но обладал ли он полномочиями, позволяющими ее просматривать? Конечно же, нет. Можно, наверное, было бы списать все на человеческий фактор, обыкновенное любопытство, заставившее вечно скучающего без дела айтишника сунуть нос не в свое дело. Я слишком долго работала в разведке, чтобы недооценивать силу и последствия человеческой глупости. Однако в данном случае такое любопытство грозило дотошному сисадмину не выговором, не увольнением, а вполне серьезным тюремным сроком, и мне казалось очень сомнительным, чтобы кто-то способен был так подставляться без определенной цели.

К тому же были ведь и другие факты. То, как вела себя моя программа, например. Разработанная в секретных компьютерных лабораториях ФСБ, она, конечно, неподвластна была обыкновенному гражданскому специалисту. Но вот вступить в конфликт с установленной им же самим программой попроще, конечно, могла.

И, наконец, оставался вопрос, почему в тот вечер Володя так поздно был в офисе. Ведь я сама тогда явилась туда с определенными целями.

Итак, что же из всего этого следовало? То, что Володя сам мог быть причастен к покушению на главу региона, я отмела сразу. Это была слишком мелкая сошка, никаких личных счетов с Асланбековым у него быть не могло, а на сумасшедшего фанатика айтишник никак не походил. Но вот если определенная группировка, заинтересованная в смерти главы, заплатила ему, чтобы отвести от себя подозрения и оставить следы, свидетельствующие о причастности к этому делу Тимура, все сходилось. Разумеется, опытному специалисту ничего не стоило поставить в компьютер Тимура вирусную программу, считывающую пароли, узнать реквизиты его банковских карт, а затем в удобное время сделать перевод с его компьютера и его карты — не основной, конечно, но вполне недвусмысленно связанной с его фамилией — нужному человеку. И все, дело сделано. Подозрение неминуемо падало на Тимура.

В висках у меня застучало, а к щекам прилила кровь. Всю сонную одурь с меня как рукой сняло. Я была словно гончая, почуявшая след зверя, на которого так давно охотилась. Мне не терпелось броситься в погоню, нагнать его, вгрызться в холку. Меня переполняло нетерпение и какая-то отчаянная сумасшедшая радость от того, что теперь уже ясно было — это не Тимур! Он невиновен. Ему ничего не угрожает. И отведу от него беду я, снова я.

— Что с тобой? — донесся до меня наконец голос Тимура. — Ты меня слушаешь?

— Да-да, Тимур Ахметович, извините, — закивала я.

Конечно же, мне нельзя было себя выдать, нельзя было рассказать Тимуру о своем открытии, об этом озарении, внезапно посетившем меня после нескольких месяцев работы, столь же напряженной, сколь и бесплодной. Теперь мне оставалось только действовать — и скорее, пока генерал Голубев там, в Москве, в нетерпении не отдал приказ.

Именно это я и сделала — в тот же вечер я связалась с Москвой и сообщила о своих соображениях. Сердце мое глухо колотилось, когда я ждала ответа от Голубева. Ведь он мог успеть отдать приказ, не дожидаясь моего вердикта. Я отрапортовала о полученных мною данных и замерла в ожидании.

— Вот, значит, как, — раздумчиво проговорил Голубев. — Ты уверена?

— Абсолютно, — подтвердила я.

— Ну что ж… — прогудел Голубев. — Раз так, будем брать этого субчика. А фигурант наш пусть пока живет спокойно. И за тебя, дотошную нашу, Аллаху своему молится.

И я зажмурилась, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение, державшее меня в тисках все эти месяцы. Тимуру ничего больше не угрожало…

А дальше… Дальше все произошло, как и положено было, стремительно и незаметно. Айтишник Володя просто исчез. В пятницу вечером вышел из офиса, направляясь на загородную дачу к друзьям. Но на застолье не появился. Словно бы просто испарился по дороге. Как не было.

Куда он пропал, не знал даже сам Тимур. В офисе поизумлялись немного, построили предположения. Кто-то вспомнил о том, что у Володи была симпатия в соседней республике, и предположил, что он уехал к ней. Кто-то сказал, что он, возможно, пустился в загул. Никому и в голову не могло прийти, что к этому времени Володя находился уже на Лубянке.

Вскоре в управлении появился новый айтишник — мрачноватый сутулый парень с дурным запахом изо рта. И постепенно о Володе забыли. Я же… Я иногда поглядывала во время работы на Тимура, и меня словно волной захлестывало облегчение от того, что он оказался невиновен. Что я опять успела вовремя во всем разобраться.

А через две недели после того, как все было кончено, со мной связались из Москвы. И я вздрогнула, услышав среди помех связи свой многолетний позывной.

— Лейла!

Слово это на арабском означало «ночь». Сейчас уже и трудно было вспомнить, кто и когда выбрал мне его в качестве позывного. Однако все эти годы это слово было для меня сигналом, знаком того, что нужно сосредоточиться и мгновенно переключиться в рабочий режим, где бы я ни находилась.

— Слушаю, — отозвалась я.

— Ты там, друг мой, сворачивайся, миссию свою ты выполнила, — продолжил генерал Голубев, переходя на свой обычный неофициальный тон. — А у меня для тебя есть новое задание.

— Какое? — спросила я. Голос внезапно осип, и из горла вырвался лишь какой-то сдавленный писк. Я кашлянула и повторила громче: — Какое?

— В Турции намечается заварушка… — туманно отозвался Сергей Петрович. — Детали при личной встрече. Через три дня жду тебя в Москве, друг мой. Сошлись на семейные обстоятельства, увольняйся и прилетай.

— Но как же… — начала я.

В голове у меня вихрем взметнулись мысли о незавершенных делах, недописанных заметках и комментариях, о том, как Тимур, улыбаясь, говорил, что хочет организовать в офисе корпоративный праздник по случаю прихода весны. Конечно, ясно было, что для ведомства, в котором я служила, все это не могло являться отговорками. Наверное, я просто цеплялась за эти недоработанные, незавершенные дела, чтобы найти хоть какой-то предлог задержаться в Сунжегорске. Задержаться рядом с Тимуром.

Чтобы не думать о том, что мне придется попрощаться с ним и не слушать больше его рассуждений обо всем на свете — службе, войне, мире, жизни, проникаясь его мыслями и составляя из них связные тексты. Не будет мозговых штурмов и забавных эпизодов, возникающих в любой работе. Никогда больше я не увижу, как он в гневе гремит на кого-то по телефону, а потом срывается с места так, словно в данный момент в мире ничего нет важнее. И как улыбается, видя дочек, и лицо его мгновенно меняется, смягчается, а глаза наполняются теплом. Никогда больше он в минуту растерянности не попросит меня, скупо и сдержанно, посидеть с ним рядом, словно испуганный ребенок. А я… Я не смогу больше тешить себя мечтами о мирной спокойной жизни рядом с ним. Мечтами заведомо несбыточными, но от того, возможно, только более сладкими.

— Сергей Петрович, разрешите обратиться с просьбой? — сказала я в трубку. — Дайте мне две недели на завершение здешних дел. У меня остались еще незакрытые рабочие вопросы. К тому же Сайдаеву может показаться странным, что я вот так сорвалась посреди рабочего процесса. Он может что-то заподозрить…

— Ну-ну, друг мой, ты слишком много думаешь, — мягко рассмеялся Голубев. — Сошлись на семейные обстоятельства, болезнь, беременность — не мне тебя учить. А Сайдаеву в три дня пришлют нового сотрудника, не волнуйся. Незаменимых у нас, как говорится, нет.

Вот так все и закончилось.

Через два дня мы с Тимуром прощались в его кабинете. В здании по случаю весны затеяли ремонт, и слышно было, как в коридоре грохочут инструментами и весело переговариваются рабочие. В приоткрытую форточку врывался свежий весенний ветер. Ветер, пахнущий тающими ледниками, бегущими вниз по горным ущельям быстрыми ручьями, пробивающейся зеленью. Ветер, обещающий что-то новое, захватывающее, неизведанное, легкомысленный и, конечно, как всегда, обманывающий.

— Ну что ж, Ира, до свидания, — сказал Тимур, поднимаясь из-за стола мне навстречу. — Жаль с тобой расставаться, мы отлично сработались.

Конечно же, к этому времени я успела придумать убедительную легенду, объясняющую, почему мне так срочно приходится уезжать. И все же, несмотря на это, я как-то смутно надеялась, что Тимур возмутится, откажется подписывать мое заявление об увольнении, потребует, чтобы я отработала полагающиеся по закону две недели. Но тот лишь посетовал на то, что обстоятельства заставляют меня уехать так срочно, и подписал бумаги.

— Мне тоже очень жаль, — искренне сказала я.

— А то осталась бы, — сказал он и улыбнулся этой своей редкой улыбкой, от которой его суровые мужественные черты преображались, так что вдруг на какое-то едва уловимое глазом мгновение из-под маски невозмутимого воина показывалось лицо веселого, лукавого и отчаянного мальчишки. — Писала бы и дальше для меня речи. Никто, кроме тебя, так хорошо не чувствует мой слог.

И ровно в эту секунду солнце вынырнуло из-за затянувших небо клочковатых туч и ударило прямо в окно. Осветило весь кабинет, заиграло разноцветными бликами на хрустальном графине, запуталось у Тимура в волосах, и он невольно зажмурился, загородился от него ладонью.

А я смотрела на этого мужчину, с которым когда-то так странно свела нас судьба, ради которого я дважды за всю жизнь нарушила должностные инструкции. Мужчину, который, по сути, ничего не знал обо мне — и в то же время знал самое главное, я как-то подспудно это чувствовала. Мужчину, который понятия не имел, что я дважды спасла его — первый раз от неминуемой смерти, второй — от несправедливого осуждения. Я смотрела на него и понимала, что отдала бы все на свете — всю свою трудную, бесприютную, неприкаянную жизнь, все свои боевые заслуги, карьеру, чувство долга, в конце концов, чтобы просто быть рядом с ним. Жить спокойной мирной жизнью, которая была для меня под запретом.

Но это было невозможно. И не только потому, что меня призывала служба. Но и потому, что Тимур — за месяцы, проведенные рядом с ним, я отлично это поняла — больше всего на свете был предан своей работе. Именно она была для него настоящей страстью. Как и власть, сосредоточенная в его руках, как и сила, дающая ему возможность работать на благо этого дела.

Я отдавала себе отчет в том, что, даже останься я здесь, наши отношения с Тимуром никогда не выйдут за границу рабочих и, возможно, сдержанно-приятельских. Даже если и была между нами какая-то искра — а она была, я отчетливо ощутила это в тот вечер, в его кабинете, — Тимур никогда в жизни не дал бы ей разгореться. Но я была бы согласна и на это. Быть рядом — просто в качестве рядового сотрудника, одного из винтиков огромной машины, движимой за счет его воли, силы и мощи. Однако даже и этого всегда не слишком щедрая ко мне судьба не могла мне дать.

— Не могу, — покачала головой я. — Но кто знает, может быть, однажды мне удастся вернуться…

Тимур пристально посмотрел на меня и вдруг кивнул:

— Возвращайся! Мы будем тебя ждать.

Черт его знает, возможно, это была просто форма вежливости, доброжелательное прощание… Но я почему-то внутренне приняла это за обещание.

— До свидания, — с трудом выговорила я.

— До свидания, — попрощался Тимур и проводил меня до двери кабинета.

Мы взялись за ручку двери одновременно, и на мгновение я прикоснулась к его теплым, сильным, мозолистым пальцам. А затем дверь скрипнула, отворяясь, я в последний раз взглянула на Тимура через плечо и вышла в приемную, где, как всегда, сидела верная Марианна Адамовна. А когда обернулась, Тимур уже мягко притворил за мной дверь.

Через два часа я вылетела в Москву. А еще через неделю — в Стамбул, откуда отправилась прямиком на границу с Сирией, в охваченный боевыми действиями район. У меня было новое задание, а сунжегорская операция была принята, подписана и сдана в архив.

* * *

Я слышу, как где-то на дне сумки приходит сообщение на мобильный, и словно просыпаюсь от долгого сна. Воспоминания, так ярко стоявшие перед глазами еще пару секунд назад, постепенно тускнеют. И вот я снова оказываюсь в комфортабельном автобусе, под головой у меня мягкая спинка кресла, на коленях лежит моя сумка. За окном понемногу начинает светлеть. Круглая белесая луна уже укатилась куда-то, и небо, еще недавно кромешно-черное, слегка выцвело, посерело, подернулось вдоль горизонта багровой полосой.

Я запускаю руку в сумку, вытаскиваю мобильник и несколько секунд смотрю на экран, где высвечивается имя отправителя эсэмэс. Тимур.

Там, в Сунжегорске, тоже уже наступило утро. Он, наверное, только что проснулся. А может, не ложился всю ночь, работал? Сидел на срочном ночном совещании? Или, быть может, снова что-то пошло не так, снова что-то напомнило ему о том летнем дне в таджикском горном кишлаке, и он, как в тот раз, засел один у себя в кабинете с бутылкой виски? Интересно, кто теперь вызывает ему водителя?

Я смотрю на экран телефона и понимаю, что мне страшно открывать это сообщение. Мне, никогда ничего не боявшейся, принимавшей участие во множестве боевых операций, привыкшей работать на охваченных войной территориях, где при звуке разрывающихся бомб иногда даже ленишься спускаться в убежище, мне страшно прочитать эсэмэс от человека, с которым несколько лет назад меня связывало всего лишь задание.

Все дело в том, что… Мне недавно исполнилось тридцать семь, а значит, я получила право подать в отставку, выйти на пенсию, попытаться вспомнить, не забыла ли я, каково это — жить нормальной жизнью. И где-то у меня внутри вдруг забрезжила сумасшедшая идея. Я вспомнила, как Тимур, прощаясь, сказал мне: «Возвращайся. Мы будем тебя ждать».

И подумала: «А что, если…» Что, если мне действительно подать в отставку и вернуться туда, в Сунжегорск? Вернуться на прежнюю свою работу — только теперь уже она станет для меня не просто прикрытием, а основным занятием. Я снова буду рядом, снова буду разговаривать с ним, писать для него речи, редактировать его тезисы для очередной публикации. Буду видеть его по утрам, когда он, как всегда собранный, невозмутимый, властный, проходит по коридору в свой кабинет, на ходу кивая подчиненным. Буду заглядывать к нему, чтобы передать на утверждение очередной текст, и видеть, как он сосредоточенно хмурится, склонившись над сводками, как спорит с кем-то по телефону и под высокими скулами его играют желваки. И, может быть, когда-нибудь, в минуту слабости, я снова смогу протянуть ему руку помощи. Вот только на этот раз мне не нужно будет мучиться двойственностью моего положения. Я не стану ничего вынюхивать, влезать в личную переписку, прослушивать звонки. Я просто буду честно выполнять свою работу, буду рядом с ним. Разумеется, не надеясь ни на что большее, чем хорошие приятельские отношения.

И все же, это ведь не так мало, если задуматься. Особенно для такого человека, как я, у которого много лет все личные связи ограничивались рабочими контактами. У человека, который почти двадцать лет жил одной только войной, сводками, цифрами, анализом данных военной разведки. Ведь у меня впервые со времен юности появится дом — не временное казенное прибежище, из которого меня в любой момент могут сорвать приказом, а настоящий дом, мой собственный. У меня появится возможность завести друзей, не боясь, что завтра мне придется с ними прощаться и улетать на другой конец земли. И у меня будет Тимур — человек, которого я, как ни странно себе в этом признаваться, полюбила однажды и, видимо, на всю жизнь.

Влекомая этими мечтами, я связалась с Москвой, с генералом Голубевым, и сообщила ему, что хочу подать в отставку. Объяснила, что после той ливийской контузии у меня все сильнее ухудшается зрение, что вскоре я уже не смогу работать с той же эффективностью. Тот, конечно же, пришел в ярость — гремел, рычал, говорил, что я помешалась, кричал, что и слышать не хочет о такой чуши. Но я была непреклонна, и в конце концов он просто вызвал меня в Москву для выяснения отношений на месте. Голубев подписал мою увольнительную, и вот теперь я направлялась в Москву, чтобы убедить старика отпустить меня лично.

Вот так, распрощавшись со всеми служащими базы, на которой я провела последние два года, я и оказалась сначала в бэтээре, доставившем меня до границы, а потом в этом удобном автобусе, следующем по территории мирной Турции. И только здесь, на горной дороге, среди странных, рваных облаков, висящих над вершинами гор, словно не находящие покоя души, я вдруг задумалась — а помнит ли Тимур то данное мне обещание? Действительно ли я могу вернуться в Сунжегорск? К нему. Или, возможно, за прошедшие годы все изменилось?

Да нет, конечно же нет, — убеждала себя я. Ведь мы тогда так отлично с ним сработались. Ведь он знал, как легко я умею ухватить его еще не до конца сформулированную мысль и тут же передать ее на бумаге. Ведь он относился ко мне с уважением и симпатией и сам предложил возвратиться, если я захочу. И потом все эти годы мы с ним оставались на связи, обменивались сообщениями — короткими, неофициальными, шутливыми. Такими сообщениями, которыми могут обмениваться люди, находящиеся в достаточно близких, приятельских отношениях.

И вот сейчас я держала в руках телефон с сообщением, в котором, возможно, заключался ответ на все мои вопросы, на мои чаяния, и не в силах была его прочитать.

Автобус входит в крутой поворот, и впереди появляются первые строения Анкары. За окном вспыхивают уже не нужные в свете разгорающегося дня фонари. И я, наконец, нахожу в себе силы и открываю сообщение.

«Потеря работы — это неприятно, — читаю я. — Но помочь ничем не могу, мой штат полностью укомплектован. А ни в каком ином взаимопонимании, кроме рабочего, я не нуждаюсь. Удачи».

Эти слова бьют меня наотмашь.

Ни в каком ином взаимопонимании, кроме рабочего, не нуждается…

Я вдруг вспоминаю женщин, которых видела тогда в гостях у Тимура. Как они увивались вокруг него, как каждая явно желала приблизиться к нему и как он смотрел на них — брезгливо и неприязненно. Чем-то подобным веет и от его ответа мне. Видимо, он решил, что наша дружеская переписка зашла слишком далеко, что я посмела на что-то претендовать… Посмела давить на него, не ждать смиренно, когда он сам соизволит меня позвать, задавать прямые вопросы… Решил вот так вот поставить на место, дать понять, что не считает себя ничем мне обязанным и видеть рядом с собой не желает.

Ну конечно. «Незаменимых у нас нет», как сказал мне Сергей Петрович Голубев, отзывая из Сунжегорска. Я ведь знала, что у Тимура давно уже новый пресс-секретарь… А я… Зачем я нужна ему? Слишком резкая, слишком решительная. Я, осмелившаяся допускать какие-то фривольности в нашей переписке.

Может быть, он тогда еще почувствовал эту пробежавшую между нами искру? И тогда уже решил, что ему все это совершенно не нужно? Для чего? Лишние эмоции, лишние проблемы… Он — бесстрашный воин на службе у своей родины. И все, что отвлекает его от великой цели, должно быть безжалостно отодвинуто в сторону… Что ж, кто виноват, что я в ответ рассчитывала на внимание с его стороны? Очевидно, не он.

Автобус тем временем подруливает к автовокзалу. За окном, несмотря на ранний час, начинается привычная турецкая суета и мельтешение. Гудят другие автобусы, спешат куда-то люди, мелькают сумки, тележки, тюки. Звучит разноголосая речь. И я вдруг, неожиданно для себя, громко объявляю на весь салон по-турецки:

— Одну минуту, пожалуйста, я выхожу.

И действительно поднимаюсь со своего места и иду к выходу из автобуса. Водитель достает из багажного отделения мою дорожную сумку. Совсем небольшую — и все же в ней заключена вся моя жизнь. Вечным скитальцам — без дома, без семьи, без друзей — незачем обзаводиться лишним скарбом, багажом, как физическим, так и эмоциональным.

Я на пару минут останавливаюсь перед зданием автовокзала. Теперь мне нужно в аэропорт, в Москву. К генералу Голубеву, добиваться отставки. Получить право на мирную жизнь, которая… Которая, в общем-то, совершенно мне не нужна. Теперь — не нужна.

Да и смогла бы я жить ею, если уж быть окончательно честной с самой собой? Смогла бы жить, зная, что где-то по-прежнему льется кровь, но мне до этого вроде как нет дела?

Странно, но я вдруг чувствую что-то сродни отчаянию. Внутри у меня расползается гулкая звенящая пустота. Я просто… Я, наверное, разучилась жить иначе, не подчиняясь приказам, радуясь каким-то простым вещам. Я…

Я придумала себе какую-то тихую мирную жизнь, которой — теперь я предельно ясно это понимаю — на самом деле не существует. И о чем мне просить генерала Голубева, теперь непонятно.

Ведь меня же учили этому, мне много лет внушали, что мой долг — служить родному краю, родине, людям. Отстаивать правду любыми способами. Просыпаться ночами от кошмаров, наполненных подробностями боевых операций, и каждый раз с удивлением ощущать собственное тело и обнаруживать, что ты еще жива… Каждый раз, как что-то идет не так, мучиться чувством вины — не просчитали, недодумали, не смогли. И надеяться на какое-то спокойствие, личное счастье в наших обстоятельствах… Наверное, это утопия.

Да, наверное, я действительно могу уговорить Сергея Петровича, уломать, потребовать в конце концов. Могу поселиться в любом мирном городке, снять квартиру, завести друзей, может быть, встретить кого-нибудь. Может быть, даже родить ребенка. Я ведь еще не так стара… Закрыть глаза на все, чем я занималась долгие годы, забыть о грохоте разрывов, о взрывах бомб, о людях, находящихся под несправедливым подозрением в государственной измене. Жить образцово и просто… Мирно… Но как?

Я подхватываю с земли сумку, захожу в здание автовокзала, наклоняюсь к окошку кассы и произношу:

— Будьте добры, билет до Диярьбекира. В один конец.

А затем, сунув в карман полученную карточку, вытаскиваю мобильный и набираю знакомый номер. Трубку снимает штабной — узнаю его по голосу, недавний выпускник Академии, я лично тестировала его на детекторе лжи.

— Полковник Гальцева у аппарата, — привычно жестко произношу я. — Выпиши мне пропуск на шесть утра. Я возвращаюсь.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — чеканит он.

Я поднимаю с земли рюкзак и иду к веренице стоящих у обочины автобусов.

* * *

Солнце постепенно опускается за горизонт, а я все продолжаю размышлять о том, как судьба, случается, сталкивает, схлестывает двух людей, возможно, при других обстоятельствах, способных составить счастье друг друга. Наверное, все же есть в этом некое предопределение. Почему среди тысячи ежедневно попадающихся тебе на глаза лиц ты вдруг выделяешь одно — и сердце начинает судорожно биться, и в горле возникает комок. Но жизнь вмешивается, вносит свои коррективы, и вот ее поток уже разносит вас в разные стороны. И в памяти остается лишь еще одна ничем не закончившаяся встреча, еще одно воспоминание и, если повезет, еще один сюжет.

А за окном моего наблюдательного пункта тем временем уже темнеет. Разносится протяжная песнь муэдзина. Ночь опускается на город, и ледяные воды Босфора уже не отливают синевой. Нет, теперь они черны, как ночное небо, и в них дрожат, отражаясь, сотни разноцветных огней — фонарей, реклам, вывесок. Самые фешенебельные отели готовы встретить туристов, самые роскошные рестораны распахивают для них свои двери, самые модные ночные клубы просыпаются, чтобы обрушить на посетителей безумные музыкальные ритмы.

Этот каскад огней отчего-то напоминает мне другой великолепный город-картинку, где мне не раз доводилось бывать. Вот только здесь нет игорных заведений, а там именно они сияли ярче всего, зазывно мерцали огнями, заманивая вас в волшебную страну, где за одну ночь можно стать миллионером или потерять все. Да, я говорю о Лас-Вегасе, сказочной мультипликации, раскинувшейся среди мертвой выжженной солнцем пустыни.

Риск, азарт, игра — понятия, испокон веку толкающие людей на опасные поступки. Это своего рода наркотик, заставляющий преодолевать инстинкт самосохранения, бросаться ва-банк навстречу приключениям, сжигать за собой мосты. Он действует не на всех, существуют люди, обладающие своеобразным иммунитетом к нему, но раз познав вкус азарта, человек уже не откажется от этого искрящегося в крови, как шампанское, ощущения, не вернется к повседневной рутине. Обаятельные мошенники, виртуозные шулеры, неутомимые искатели приключений странствуют по миру, иногда встречаясь нам на пути. Беспринципные и рисковые, они очаровывают и внушают страх. Нам ни в коем случае не хочется становиться невольной мишенью их атак, но оторвать от них взгляд, завороженный красотой и блеском игры, мы не в состоянии.

Мне на своем веку доводилось знакомиться с подобными людьми. И нет, разумеется, я никогда не планировала вместе с ними афер, ставящих своей целью выскрести последний доллар из казино «Белладжио». Но хотя бы на страницах повести примерить на себя маску такого человека, на несколько мгновений стать им и ощутить бешеную пульсацию азарта в крови… Это, конечно, всегда было для меня невероятно заманчиво.

Флеш — рояль

Рассказ

В длинном пестревшем разноцветными огнями зале было шумно. Из динамиков неслась легкая ненавязчивая музыка, звенели игровые автоматы, временами где-то взвывали сирены, оповещая присутствующих о том, что некий посетитель заведения сорвал большой куш. Под потолком и на стенах мерцали, вспыхивали, гасли и переливались зазывные надписи и рекламные панно, и отблески огней вскипали пузырями и рассыпались яркими брызгами в зеркальных колоннах.

Жизнь одного из самых знаменитых казино Лас-Вегаса шла своим чередом. У расположенных ближе ко входу «одноруких бандитов» толклись брюзгливые старухи с поджатыми тонкими губами. Крупье в одинаковых алых жилетах ловкими движениями рук запускали рулетки, выбрасывали на стол карты, передвигали фишки. За игровыми столами гомонила самая разношерстная публика. Мужчины в дорогих костюмах и женщины в вечерних платьях соседствовали с явно забредшими поглазеть на этот храм поклонения риску и азарту случайными наивными туристами. Тут же толклись нервные субъекты в потертых пиджаках, бледные и испитые настолько, что создавалось ощущение, будто вся их жизнь проходила среди игорных столов, а солнечного света они не видели уже много недель. По проходам сновали вышколенные официанты, разнося бесплатные напитки в бокалах, сверкающих в разноцветных электрических огнях. И посетители, не переставая пожирать лихорадочными глазами порхающие в умелых руках карты или резво скачущий по игровому полю шарик, машинально хватали с подносов бокалы, осушали их и совали обратно, не обращая внимания на то, что даровой алкоголь все больше затягивает их в пучину азарта.

Я вошла в зал, обменяла в кассе несколько купюр на фишки и медленно двинулась по помещению, осматриваясь и стараясь определить, где идет самая интересная игра. Увидела статную рыжеволосую даму, что нетвердой пухлой рукой, унизанной кольцами, двигала по игровому полю столбики фишек. Обратила внимание на тонкого скуластого юношу, с порывистыми рваными движениями, который то с надеждой вглядывался в карты, то в отчаянии вцеплялся руками в длинные блестяще-курчавые волосы. Заметила крупного вальяжного мужчину в нелепой цветастой рубашке, который нависал над игровым столом, добродушно улыбаясь полными яркими губами, откидывался на спинку стула, снова и снова подзывал к себе официанта, опрокидывал очередной стакан и ронял со стола фишки. Одного взгляда на него мне было довольно, чтобы определить, что этот вот рыжеватый — мой соотечественник, выходец из России. Должно быть, один из нуворишей, сумевший каким-то образом нахватать легких денег, а теперь так же легко и бездумно их тративший с чисто российским размахом.

Я остановилась чуть поодаль, укрывшись за обтянутым темным твидом плечом какого-то громоздкого посетителя, судорожно пересчитывавшего оставшиеся у него фишки, и принялась наблюдать за заинтересовавшим меня россиянином.

Выглядел он… Я, впрочем, даже не знала, как лучше описать его внешность. Любой другой мужчина такого типажа, с такими чертами лица, манерой одеваться и повадками показался бы мужланом без малейшего намека на вкус и воспитание. В нем всего было чересчур много — светлые глумливые глаза, крупный нос, яркие полные губы, кривившиеся в нахальной усмешке, рыжеватая щетина на массивном подбородке, мощная, тронутая красноватым загаром шея, могучий торс, проглядывавший в распахнутом вороте какой-то безвкусной расписной рубашки. Крупные широкие ладони, сильные пальцы, сейчас ловко вертевшие ножку бокала. На запястье красовались аляповатые, явно дорогие до неприличия часы. Он похож был то ли на внезапно разбогатевшего портового грузчика, то ли на удачливо сорвавшего куш бандита, лесного разбойника, пирата… В нем явственно чувствовалось что-то криминальное, опасное и в то же время легкое, бесшабашное, веселое. От всей его крупной фигуры веяло такой силой, таким животным магнетизмом и удивительным обаянием, что и дурацкая одежда, и нахальные глаза, и манеры трущобного выскочки гармонично сглаживались, и казалось, что именно так все и должно быть, что нет в этом человеке ничего лишнего, отталкивающего.

Я снова украдкой огляделась по сторонам, но никого более интересного не отметила и окончательно уверилась в том, что сегодняшний вечер хочу провести именно за этим столом. И совсем уже было вынырнула из-за так гостеприимно укрывшего меня плеча проигравшегося великана, когда все звуки в казино вдруг разом стихли, а следом за ними улегся и гомон голосов. И даже сумасшедшее мерцание, способное вызвать у не слишком подготовленного человека эпилептический припадок, слегка улеглось. В зале сгустились сумерки, зато над сценой, все это время остававшейся в тени, вспыхнули яркие софиты. Где-то заиграл невидимый оркестр — серебристо задрожали скрипки, вступили бархатными низкими нотами виолончели. Тяжелый занавес распахнулся, и белый луч прожектора выхватил из темноты выплывшую на сцену фигуру.

Разумеется, дама была мне знакома. Мария Левина, знаменитая оперная дива, блистающая на сценах Большого, Ла Скала, Гранд-опера и других. Наследница Вишневской и Каллас, артистка, чей удивительный, завораживающий, богатый интонациями голос мог не знать разве что последний непроходимый тупица, в жизни не слышавший о классической музыке. Увидеть ее здесь, на сцене фешенебельного казино, было, конечно, неожиданно. Впрочем, я полагала, что хозяин, посчитав, что такая утонченная шоу-программа сможет придать особый шарм его заведению и привлечь в него клиентов самого высокого уровня, отвалил Марии за это выступление неплохой куш. А сама дива, наверное, находилась где-нибудь поблизости на гастролях и решила, что неплохо будет заодно выступить в знаменитом на весь мир игорном заведении.

Игра на время замерла, и мне ничего не осталось, кроме как повнимательнее рассмотреть женщину, сумевшую своим появлением победить даже бушующую жажду азарта и наживы.

Темно-каштановые, тяжелые и блестящие волосы обрамляли властное лицо, очень ухоженное, гладкое и все же тронутое сетью мелких морщин в уголках глаз и у рта. Живые, цепкие глаза, черные и быстрые, с какой-то цыганской сумасшедшинкой, смотрели на зрителей прямо и без улыбки. Мария явно не утруждала себя попытками заигрывать с публикой, расположить ее к себе. Она несла себя как некий дар, твердо уверенная, что простые смертные должны немедленно стушеваться и упасть ниц перед ее великолепием. Плавные мягкие движения, в грации которых было что-то от матерой хищной кошки, и умело подобранное платье скрадывали некоторую полноту. Отсюда, из темного зала, можно было подумать, что женщине этой слегка за тридцать, но я догадывалась, что такого головокружительного успеха можно было добиться только за много лет кропотливого и упорного труда, а значит, блистательной Левиной давным-давно уже должно было исполниться сорок.

Вспыхнувший луч пронзительного белого света скользнул по ее величественной фигуре. Несколько секунд Мария не двигалась — черный силуэт на белом фоне, склоненная голова, опущенные плечи. И вдруг ожила — в плавном лебедином жесте взлетели руки, медленно качнулся стан, она обернулась, и прожектор высветил бездонные, плачущие и сопереживающие, казалось, каждому несчастному и обездоленному в мире, глаза. И я невольно вздрогнула — так не похожа вдруг стала эта страдающая душа на надменную диву, что выплыла на сцену пару секунд назад.

И тут в звенящем от напряжения воздухе над замершими игровыми столами и автоматами зазвучал голос — густой и сильный, наполняющий собой все пространство, то взлетающий ввысь, то обрушивающийся в кромешную бездну. Мария пела «Vissi d’arte». И окружающий мир будто перестал существовать: этот голос, требовательный и мягкий, обвиняющий и дарующий утешение, увлек его за собой, заставил съежиться, сжаться в точку и со свистом улететь в черную дыру. И в этот самый момент я поняла, почему Левина покорила самые знаменитые сцены мира, отчего ей поклонялись.

Мелодия все лилась, а я невольно покосилась на рыжеватого поддавшего игрока, который привлек мое внимание. И уловила кое-что интересное. Этот мужчина не то чтобы пожирал певицу глазами, наоборот, сидел, откинувшись в кресле, с равнодушно-доброжелательным видом, только вот видно было, как из-под тяжелых полуопущенных век он ловит каждое малейшее ее движение, каждый поворот головы. Любопытно, где только не встретишь поклонников классической оперы!

Мужчина меж тем заметил мой взгляд и вопросительно вскинул брови. Я, не желая нарушать повисшую в зале казино благоговейную тишину, в которой звучал только волшебный голос Левиной, кивнула на игровой стол, как бы спрашивая, согласен ли он принять меня в игру. Он тут же размашистым жестом указал мне на противоположное кресло и растянул губы в самой радушной улыбке, давая понять, что мне за этим столом будут крайне рады. Я улыбнулась в ответ и опустилась на предложенное мне место.

Меж тем Мария допела арию. Последние едва слышные шелестящие слова прокатились по залу, мелодия смолкла, и она горделиво вскинула голову, встречая аплодисменты. Мужчина, сидевший напротив меня, несколько раз громко хлопнул в ладоши и тут же отвернулся от сцены, словно мгновенно потеряв всякий интерес к происходящему. Сейчас должна была начаться новая партия, и теперь уже очевидно было, что каким бы поклонником оперы он ни был, игра интересовала его куда больше.

— Хеллоу, — обратился он ко мне на ломаном английском. — Do you speak English?

— Yes I do, — отозвалась я.

Совершенно ни к чему было признаваться этому случайному партнеру по игре в том, что мы с ним земляки. Слава богу, за годы, проведенные за границей, говорить по-английски я научилась без акцента, так что вычислить мой блеф этот рыжеватый мужлан мог вряд ли. Меня же эта уловка избавляла от идиотской сцены братания, которая непременно должна была возникнуть в противном случае. Собеседник мой был явно навеселе, к тому же настроен раздражающе дружелюбно.

— Miss… What is your name? — залопотал он.

И я, сдержанно улыбнувшись, ответила:

— Jane.

— Михаил, — представился мой партнер по игре. — По-вашему, Майкл.

— Michael, — понятливо повторила я.

Тем временем у крупье в руках забегали, запорхали карты. Он ловко перемешал две колоды и протянул мне — снять. И я аккуратно сдвинула стопку карт, слегка задев их рукавом ярко-красного пиджака. Игра началась.

В первом коне мне не повезло, под конец я, растерянно вздохнув, подвинула в сторону Михаила стопку фишек. А тот, ухмыляясь, заговорил на какой-то дикой смеси русского и английского.

— Ох, мне очень жаль, мисс. So sorry. Я не нарочно, честное слово. Обыгрывать такую красивую девушку… Как-то даже не интеллигентно…

Но я лишь качнула головой, давая ему понять, что все в порядке, и решительно кивнула на предложение крупье сыграть еще один кон. Проиграв во второй и в третий раз, я в отчаянии вцепилась пальцами в сумочку. Кругом все так же шумело, звенело, гудело. Мигали разноцветные огни, и из-за отсутствия окон никак невозможно было определить, сколько времени ты уже провел в казино. Я тревожно заозиралась по сторонам и начала судорожно крутить в пальцах последнюю оставшуюся фишку.

— Мисс Джейн, может, вам хватит уже? — любезно наклонился ко мне через стол Михаил.

Весь такой бескорыстный, трепетный защитник азартных девушек. Но я упрямо покачала головой, приложила к губам свою последнюю фишку и выложила ее на стол. Потом сжала губы и уставилась на руки крупье так, словно молилась про себя, чтобы они принесли мне удачу. Тот снова протянул мне карты, и я, плавно взмахнув рукой, сдвинула на себя часть колоды.

Прошло каких-то десять минут, и вот уже до сих пор сладостно ухмылявшийся Миша в растерянности смотрел на выложенную перед ним комбинацию карт. Затем переводил взгляд на мои карты, снова на свои, недоверчиво тряс головой, щурился и бормотал что-то. Я же, радостно взвизгнув, сгребла к себе через стол все лежавшие на нем фишки, пролепетала что-то про «новичкам везет», поспешно попрощалась и выскользнула из-за стола. Теперь действовать надо было быстро, пока ошалевший Миша не пришел в себя и не попытался меня догнать и предложить отыграться. Я нырнула в толпу, собравшуюся у одного из столов, и, спрятавшись за спинами, отточенным движением вывернула двусторонний пиджак темно-серой стороной вверх. Надела его, на волосы же набросила легкий шарф. Пару секунд назад я еще была яркой блондинкой в алом пиджаке, запоминающейся, бросающейся в глаза. Сейчас же, вся в сером и с прикрытыми шарфом волосами, я мышью шмыгнула к выходу и никем не замеченной вышла из казино. В сумочке моей, лаская слух, побрякивали выигранные фишки, обменять которые я собиралась в более спокойной обстановке.

Теперь такси, номер в незаметной заштатной гостинице, притаившейся на самой границей с пустыней, и спать, спать…

Лас-Вегас всегда поражал меня своими контрастами. Сияющий огнями Стрип — множество игорных заведений на любой вкус, расцвеченных, нарядных, словно леденцы, завернутые в красивую упаковку, чтобы жадные до сладкого дети вожделели их еще сильнее. И тут же бары, клубы, наповал сражающие затейливой шоу-программой и почти дармовой выпивкой. Все средства хороши, для того чтобы клиент созрел и в приятно-расслабленном состоянии завалился в ближайшее казино.

Но из окна моей гостиницы всего этого было не видать. Находилась она в одном из отдаленных от центра районов, где не было ничего, кроме выгоревших домишек, пыльных улиц и зудящей скуки. Чуть ли не сразу за оградой начиналась высохшая, безжизненная пустыня. И сейчас, утром, видно было лишь, как сухой ветер гоняет по песку спутанные комья желтой травы.

Селиться в этом богом забытом захолустье, где в основном кантовалась лишь мексиканская обслуга, мне было на руку. Меньше вероятность столкнуться в коридоре отеля с кем-нибудь из моих случайных партнеров по игре. Те предпочитали фешенебельные отели в центре, сюда же развеселые и богатые туристы почти никогда не забредали.

Проснувшись утром, я пересчитала свой вчерашний выигрыш и, прикинув в уме, сколько получу за эти фишки в кассе, удовлетворенно улыбнулась. Десять тысяч долларов. Бедняга Миша, наверное, никак не ожидал такого завершения вечера, садясь играть с наивно хлопающей глазами блондинкой. Откуда же ему было знать, что в рукаве моего приметного алого пиджака скрывается портативная камера. Ловкость рук и применение сверхсовременных технических средств, а также толика актерской игры и неплохие знания из области человеческой психологии — и вот, выигрыш у меня в кармане. Эх, не дожил до нашего времени мой знаменитый папаша, профессиональный катала, вот бы развернулся.

Я не то чтобы хорошо его помнила — так, остался в памяти смутный образ высокого мужчины с крупными, но при этом удивительно ловкими, чуткими руками. В нашей с матерью квартире он появлялся наездами. И каждый раз устраивал праздник — сорил деньгами, заваливал подарками, тащил нас в кино, в театр, по магазинам. Чтобы затем снова исчезнуть на несколько месяцев. Мать обожала его до самозабвения — видимо, было в нем что-то, этакая привлекательность отрицательного героя, заставлявшая даже разумных, в общем-то, женщин совершенно терять от него голову. И когда однажды он так и не вернулся, а вскоре до нас от многочисленных его дружков дошли слухи о том, что отец погиб — заигрался, обставил в карты не того человека и получил в результате перо в печень, — мать как-то разом погасла, постарела и с этих самых пор больше не жила, а доживала.

Я, разумеется, временами мечтала об отце — таком же, как у моих школьных подруг. О верном друге и защитнике, который учил бы меня кататься на велике, удить рыбу, выжигать по дереву. Который гонял бы моих кавалеров и ругал за двойки. Впрочем, с годами выяснилось, что то, чему успел научить меня мой непутевый папаша, пригодилось мне в жизни куда больше, чем одобряемые обществом детские забавы. Это ведь он когда-то, видимо понятия не имея, чем заниматься с детьми, но желая принять какое-никакое участие в моем воспитании, научил меня проделывать съемку с подменой, тасовать карты «ласточкиным хвостом», крапить и метить карты, прятать их в рукаве и извлекать при необходимости. Похоже, я уже тогда, в детстве, унаследовав от отца чувствительные пальцы, освоила эти приемы в совершенстве. А с годами лишь приумножила свое мастерство, добавив к испытанному новые техники и компьютерные разработки.

Вот только заняться семейным ремеслом я предпочла не на просторах нашей необъятной родины, а за границей. И декорациями мне, в отличие от отца, служили не вагоны поездов дальнего следования и подпольные карточные притоны, а респектабельные клубы и фешенебельные казино. Отбыв в Израиль вслед за одним доверчивым влюбленным лопухом, я вскоре разжилась израильским паспортом, и теперь вот уже четыре года жила перелетной жизнью, переезжала с места на место, срывая небывалые куши в самых разных игорных заведениях мира, и до сих пор ни разу еще не попадалась. Мне нравилась эта кочевая жизнь, полная азарта, страсти, риска и легких денег. И если и посещал меня порой страх оказаться раскрытой, то я умело заталкивала его подальше и вечером отправлялась покорять очередное эльдорадо. Порой, правда, мне приходило в голову, что можно было бы действовать куда эффективнее и зарабатывать еще больше, если бы у меня появился напарник. Но мысль о том, что придется кому-то довериться, положиться на чьи-то навыки, самообладание и умение работать в паре, смущала. Мне проще было одной — рассчитывать только на себя, доверять только себе. Пусть это и несколько ограничивало возможности игры и снижало потенциальные барыши, но так мне было спокойнее.

В этом, наверное, и заключалась вся суть моей тяги к большим деньгам. Я не была падка на роскошь, брендовые шмотки и бриллианты. Но деньги могли дать то, чего мне так не хватало всю мою жизнь, — ощущение надежности и спокойствия. И я твердила себе, что однажды, когда на руках у меня окажется достаточная сумма, я навсегда завяжу со своим опасным ремеслом, осяду где-нибудь в теплых краях и буду неспешно любоваться закатом, потягивая прохладные коктейли и никуда не спеша. Однако до всего этого было еще очень далеко, а пока что меня ждала работа.

Итак, вчерашний вечер прошел на редкость продуктивно. За ночь я отлично выспалась и теперь готова была составлять план на сегодня.

В этот день я решила не заглядывать в казино. Я не сомневалась, что службы безопасности игорных заведений контактируют между собой. А это значило, что если мое лицо слишком часто будет мелькать на записях камер наблюдения, акулы могут заволноваться. Однако проводить вечер впустую тоже не хотелось, и я решила выбрать на сегодня местом охоты небольшой клуб в центре города — не из тех молодежных заведений с бешено пульсирующим ритмом и мельканием огней, способными даже здорового человека довести до эпилептического припадка. Нет, это был респектабельный клуб для солидных людей, а в одном из залов его — в соответствии с местным колоритом, — разумеется, располагались игральные столы.

Едва явившись в клуб, я сразу заприметила свою дичь и, как опытный охотник, начала подманивать ее — осторожно, мягко, почти ласково, чтобы не спугнуть. Это был мужчина небольшого роста, судя по выговору — британец, с утиным носом и встрепанными наполовину седыми волосами. Он был уже сильно навеселе, все моргал покрасневшими глазами, мутно смотрел в свои карты, качал головой и изредка заливался тонким фыркающим смехом.

Я подсела к нему за столик, для начала перекинулась парой фраз с другими игроками, посмеялась дурацким шуткам, привычно изображая безмозглую очаровательную блондинку. За столом шла игра в покер, и после очередного тура меня позвали присоединиться, что я с радостью и сделала, не забыв упомянуть, что едва помню правила и играла-то в основном только с компьютером.

— Значит, вам повезет! Новичкам всегда везет, — принялся уверять меня англичанин.

Я уже знала, что зовут его Мартин.

Игра началась. Американец откуда-то с Запада, сидевший справа от меня, выложил свои карты на стол рубашками вверх и откинулся на спинку стула с непроницаемым выражением лица. Рядом с ним ерзал на кресле какой-то тип в круглых очочках, похожий на бухгалтера. Я только раз взглянула на свои карты и тут же завела какой-то идиотский разговор, все так же не скупясь на солнечные улыбки.

— А вы не знаете, какая сегодня будет шоу-программа? Так хотелось бы посмотреть что-то необычное.

Я всеми силами давала понять, что совершенно не интересуюсь ни своими картами, ни игрой в целом. Словно я уселась за этот стол, просто чтобы поддержать неожиданно вспыхнувшую беседу и не обидеть своих случайных знакомых, которые меня пригласили.

Игра шла своим чередом. Мартин лихо сдвигал к центру стола измятые денежные купюры и задушевно объяснял, оборачиваясь то направо, то налево:

— Сегодня мой вечер! Вы уж извините, ребята, везет мне сегодня! Я, может, всю свою жизнь прожил только ради этого дня.

— Да, друг, карта тебе сегодня идет, — невозмутимо произнес американец.

«Бухгалтер» мелко закивал, поправил очки:

— Поразительная удачливость!

Я, успевшая уже пару раз «продуть», тяжело вздохнула, обиженно фыркнула и произнесла:

— Да у вас, должно быть, четыре туза на руках? А вот у меня слабовато опять… Ну почему так? А говорили, новичкам везет…

— Повезет в любви, — заверил меня «бухгалтер».

Раздухарившийся англичанин явно не понимал, с кем уселся играть. Сыпал деньгами, не осознавая, что над его головой уже завис топор, готовый обрушиться в любую минуту.

— Ну что, мне теперь либо бросать карты, либо ставить тысячу, — раздумчиво произнес «бухгалтер».

— Валяй, ставь! — махнул рукой «ковбой».

— Погодите, я не решил еще, — волновался тот, прикидываясь азартным неумехой, а все-таки вытащил десять стодолларовых бумажек.

Вот теперь наступал мой час. Я еще поохала для большей убедительности, поцокала языком, с притворным отчаянием разглядывая находившийся у меня в руках флеш-рояль, добытый наработанной ловкостью и умением виртуозно прятать карты в рукав и извлекать их оттуда в нужный момент. Оставалось лишь выложить их на стол и под изумленные взгляды и недоверчивые выкрики сгрести деньги. Как вдруг…

Я заметила их краем глаза. По привычке окинула быстрым взглядом комнату, прежде чем нанести решающий удар, и вдруг в одной из зеркальных панелей, украшавших стены, уловила нечто знакомое. Широкий разворот плеч, размашистые движения рук. Рядом — горделиво вскинутую голову, увенчанную высокой прической. Матерь Божья, это же был мой вчерашний партнер по игровому столу, Миша. Все такой же вальяжно-дружелюбный, разодетый, словно мексиканский сутенер — в кричаще белом костюме и аляповатой розовой рубашке. А рядом с ним плыла оперная дива Мария Левина.

Я успела мимолетно удивиться тому, что они знакомы. Видимо, даже приятельствуют, раз появились вместе. Впрочем, удивляться особо было нечему. Оба выходцы из России. Миша — явно преуспевающий бизнесмен, родом из девяностых. Мало ли что могло их связывать? У меня не было времени предаваться размышлениям на этот счет. Еще пара секунд — и эти двое непременно меня заметят. И от Миши, конечно же, не укроется, что здесь разыгрывается та же комбинация, что вчера привела его к крупному проигрышу. Можно было особо не гадать, что случится дальше. Одержимый жаждой мести бизнесмен непременно поднимет крик, позовет охрану. Нет, мне, разумеется, удастся отбрехаться, но после придется немедленно бежать из Вегаса. А я ведь только приехала и собиралась еще славно поживиться в этом эльдорадо.

Нужно было менять план на ходу. Я заморгала глазами, картинно полезла за носовым платком и незаметно подменила пару карт, превратив гарантированно выигрышную комбинацию в посредственную. Затем с тяжелым вздохом бросила их на стол и под сочувственные охи и ахи поднялась.

— Извините, мне что-то нехорошо, — пробормотала я. — Спасибо за игру.

И «бухгалтер», и Мартин попытались было навязаться мне в сопровождающие, но я, помотав головой, уже спешила к выходу. «Ковбой» и бровью не повел, так и остался сидеть за столом, неприступный и невозмутимый, как скала. Вполне возможно было, что он меня раскусил, и теперь молча радовался тому, что кто-то или что-то заставили меня сбежать, не приведя мой план в исполнение.

Я метнулась к двери в коридор и тут же поняла, что к ней мне не пробраться, так как Миша со своей оперной спутницей маячили как раз на подступах к выходу. Рванувшись в другую сторону, я выскользнула в неприметную дверь для персонала.

Во внутренних помещениях все было куда скромнее, чем в сверкавшем зеркальными и деревянными панелями клубе. Я прошмыгнула по узенькому коридорчику. Навстречу мне попалась официантка, проводившая меня изумленным взглядом. Я широко улыбнулась ей и поспешила дальше. Честно сказать, с ориентированием в пространстве у меня было так себе, и я весьма смутно представляла, куда выберусь. Но мне это было не важно, лишь бы выскочить на улицу.

Откуда-то вышел менеджер в отглаженной рубашке, подбежал ко мне:

— Мисс… Мисс! Здесь только для персонала. Прошу вас выйти.

— Извините, извините, я заблудилась, — заморгала я. — Мне нужно… На парковку! — наконец сообразила я. — Да-да, на парковку, там моя машина.

— Давайте я проведу вас в гостиный зал, — предложил менеджер, но я замотала головой.

— Нет-нет, я спешу, пожалуйста, мне нужна парковка!

Менеджер, похоже, решил, что я не в своем уме. Но спорить не стал, просто пожал плечами, подхватил меня под локоть и повел по извилистым коридорам и узким лесенкам.

Наконец он толкнул белую дверь, и мы с ним действительно оказались на подземной парковке, находившейся под зданием клуба. Здесь среди бетонных простенков в неестественном белом освещении дремали блестящие автомобили. Сама я, разумеется, прибыла на такси, но менеджеру знать об этом было вовсе не нужно. Я горячо поблагодарила его, распрощалась и уверенной поступью двинулась вперед, словно направлялась прямиком к своей машине. Дверь у меня за спиной чавкнула, я расслабилась, и в ту же секунду дверца стоявшего в правом от меня ряду «Ламборджини» распахнулась и уже знакомый мне, веселый хрипловатый голос окликнул меня:

— Мисс Джейн! Как приятно снова вас видеть!

Из открытой дверцы автомобиля на меня, улыбаясь, смотрел Миша. Рядом с ним на соседнем сиденье маячила высокая замысловатая прическа Марии Левиной.

Я выругалась про себя. Черт возьми, мало им было того, что из-за них я лишилась стопроцентного выигрыша, так еще и здесь решили меня достать.

Миша тем временем уже вылез из машины и вальяжной ленивой походочкой приближался ко мне. Судя по широкой улыбке, игравшей на его грубоватом, но отчего-то до странности притягательном лице, зла на меня за вчерашнее он не держал. Что ж, возможно, он посчитал, что эмоции, полученные им накануне, стоили того, чтобы за них заплатить. Или… Или денег у него было столько, что потерянная сумма выглядела на общем фоне совершенно незначительной. Вот это было уже интересно…

— Нас с вами прямо судьба сводит, — продолжал меж тем Миша. — Как это по-английски-то, черт? А, точно, fate! Miss Jane? You are my fate! Understand?

Он уже подошел ко мне вплотную и совершенно для меня неожиданно закинул свою крупную лапищу мне на плечи и стиснул их.

— Эй-эй, полегче, — отозвалась я на английском.

Но Мишу уже было не остановить, он волок меня к машине, разглагольствуя на своем тарабарском наречии, включающем в себя русские, английские и, по-моему, даже итальянские слова.

— А противиться судьбе, я считаю, бессмысленно и опасно. Так что выхода у вас нет, дорогая Джейн, вы просто обязаны со мной поужинать.

— А ваша спутница не будет возражать? — уточнила я.

— Мария? — уточнил Миша, как будто в машине у него сидело сразу несколько спутниц. — Да ну что вы! С чего бы ей возражать? Мы отлично проведем время. Я тут неподалеку знаю такой ресторанчик…

Вот так я оказалась на узком заднем сиденье его «Ламборджини».

Мария сдержанно поздоровалась со мной. Я успела переброситься с ней лишь парой дежурных фраз, как она вдруг обернулась, окинула меня цепким взглядом темных глаз и заметила по-русски:

— А ведь вы из России, верно?

Я вздрогнула. Нет, не то чтобы я собиралась скрывать свое происхождение. В конце концов, я отдавала себе отчет в том, что даже при идеальном владении языком у меня все равно оставался легкий акцент, который человек с абсолютным слухом мог различить. Да и к тому же знание о том, в какой стране я родилась, не особенно много давало моим потенциальным недоброжелателям. Но под взглядом этой рафинированной дивы мне сделалось как-то неуютно. Она смотрела так, будто видела меня насквозь, притом не только мое прошлое, но и будущее.

Впрочем, делать было нечего — не отрицать же с пеной у рта очевидное. Это только вызовет ненужные подозрения.

— Угадали, — призналась я по-русски, доброжелательно улыбнувшись, хотя в душе мечтала треснуть эту лупоглазую прорицательницу по ее надменному носу. — Но я давно не живу в России и, в общем-то, считаю себя человеком мира.

Мария, кажется, хотела что-то сказать, но тут снова вмешался Миша.

— Е-мое, так что ж ты молчала? А я напрягаюсь тут, до ю спик инглиш — фигинглиш. Ну теперь-то все у нас пойдет как по маслу.

И дальше действительно все покатилось как-то легко и весело. Мы приехали в ресторан, о котором говорил Миша. Кухню здесь подавали средиземноморскую. Сухое красное вино, поджаренная на гриле рыба, соленые сыры, огромное количество зелени.

— Вот это дело, — распинался Миша, когда официант поставил перед нами тарелки с ароматным дымящимся блюдом. — А то бургеры эти их местные — это же жрать невозможно. Булка с котлетой, бабушка моя такие делала, — он расхохотался над собственной шуткой.

А я, бог знает почему, не удержалась и рассмеялась тоже. Хотя, конечно, ничего такого уж искрометного в его юморе не было. Просто этот человек обладал каким-то странным свойством — заряжать всю компанию своим настроением, заводить, распространять вокруг себя ощущение кипучей, искрящейся жизни.

И даже оперная дива Левина смотрела на него с каким-то любованием во взоре, словно на совершенно очаровательного в своей непосредственности и жажде жизни мальчишку. Смеялась его шуткам, отвечала на его реплики. Я так и не поняла, что связывало этих таких не похожих друг на друга людей. Неужели только общая родина? Ясно, однако, было, что знакомы они очень давно, отношения их достаточно близкие, но, видимо, дружеские, а не любовные — иначе вряд ли эта надутая примадонна потерпела бы то, как откровенно Миша меня клеил.

Перед десертом я вышла в туалет, а когда вернулась, Миша уже почему-то воцарился на моем стуле. Я остановилась у столика, рядом со своим бывшим стулом, который теперь так нагло оккупировал этот рыжий мужлан, и посмотрела на него со значением. Он поднял на меня веселые, довольно-таки добродушные глаза, одобрительно причмокнул губами — и меня почему-то бросило в жар от этого пошлейшего знака мужского внимания — и сказал — голос у него оказался низкий и бархатный:

— Слушаю тебя, милая.

— Вы заняли мое место, — выпалила я.

— Серьезно? — осклабился он. — Какие проблемы — располагайся, — и приглашающе хлопнул ручищей по своему колену.

Мария в этот момент вскинула голову, и что-то такое дрогнуло в ее темных глазах — неприязненное и собственническое. «Эге, дорогая моя, да ты ревнуешь», — сообразила я. Непонятно почему, эта мысль вызвала у меня внутри какой-то всплеск радости и удовлетворения. То ли приятно было, что мраморная дива оказалась не такой уж мраморной и проявила нормальные человеческие чувства. То ли я все еще злилась на нее за то, что она этак между делом раскрыла мое инкогнито. Так или иначе, садиться на колени к Мише я, конечно, не стала, а просто заняла его стул. Но тогда тот, видимо уже поплыв от выпитого вина, начал наклоняться ко мне и шептать, обдавая жарким дыханием:

— А как тебя зовут по-настоящему? Евгения, да? Женя. Жееенечка…

Я не стала пресекать его пьяный флирт, а, наоборот, отреагировала на него со всей возможной благосклонностью. Ну да что уж греха таить, дело тут было не только в Левиной.

Я не понимала, что со мной происходит. Этот человек выводил меня из себя, бесил, раздражал. Он мне вообще не нравился — ни внешне, ни манерой поведения, ни этими своими обжигающими наглыми взглядами и ухмылками. И в то же время мне хотелось находиться к нему как можно ближе, ощущать тепло, которым полыхало его крепкое сильное тело, вспыхивать от смущения и гнева каждый раз, как он смотрит на меня и отпускает одну из своих сальных шуточек. Это было какое-то наваждение.

После он потащил меня танцевать, притиснул к своей каменной раскаленной, как наковальня, груди, опаляя дыханием край моего уха. От него пахло крупным опасным зверем, безжалостным и в то же время по-детски беспечным.

— Поедем сейчас ко мне в отель, мм? — нараспев шептал он. — Ну поехали, ты ведь здесь одна, верно? Мы — два путешественника, два земляка, случайно встретившиеся на чужой земле. Романтика, мм? Ты романтична, душа моя?

— Нет, — покачала головой я, все еще пытаясь сопротивляться этому странному окутывавшему меня дурману.

— Вре-е-ешь, — ухмыляясь, протянул он. — Я ведь внимательно вчера на тебя смотрел. Азарт, страсть, игра, что может быть романтичнее? Ты меня сразу зацепила, схватила за яйца и де-е-ержишь, де-е-ержишь. Ну, поехали, мм? У меня в номере есть «Шатонеф дю пап».

— Неужели? — изумилась я. — Так вы ценитель элитных вин? А я думала…

— Думала, что я портвейн три семерки от Божоле не отличу? — фыркнул Миша. — Что мне все равно, чем надираться, лишь бы покрепче? Это маскировка, дорогая моя. Очень помогает в жизни, от души рекомендую! Так поедешь? Соглашайся! Соглашайся, слышишь?

Он прихватил губами мочку моего уха. И я, наверное, в тот момент немного тронулась умом, потому что кивнула, вдруг ощутив, какое это наслаждение — перестать о чем-то думать, взвешивать, решать, просто сдаться на милость победителя.

— А как же Мария? — уже зная, что сдамся, прошептала я.

— Мария? Мария давно уехала, дорогая моя. Видишь? — Я покосилась на наш столик и обнаружила, что он и в самом деле пуст. — У нее завтра выступление. Здоровый сон, понимаешь ли, залог успеха. Ну так что, едем?

И я тряхнула головой:

— Едем!

Если Миша и сомневался в моем решении и был обрадован моим ответом, виду он не подал. Никаких триумфальных ухмылок и самодовольных комментариев. Он просто, не разжимая рук, повлек меня к выходу.

Номер, в который привез меня Миша, располагался в отеле «Белладжио». Эти хоромы прямо-таки поразили меня своей роскошью. Убранство комнат, фонтан в гостиной, золото и хрусталь. Миша явно находился под впечатлением фильмов о секретных агентах, раз заказал себе такие апартаменты. Впрочем, из этого следовало, что он мог их себе позволить. Наверное, в зрачках у меня, как у мультяшного персонажа, мигом вспыхнули значки доллара.

— Сколько же все это стоит в сутки? — не удержавшись, спросила я.

Миша быстро стрельнул глазами в мою сторону, дернул уголком рта, усмехаясь, и вальяжно отозвался:

— Да, ерунда, не бери в голову, малышка.

Впрочем, вскоре я уже потеряла способность размышлять, потому что Миша повлек меня к гигантской, застланной простынями из египетского хлопка кровати. Свет здесь был выключен, но в комнату пробиралось сквозь занавешенные окна безумное мерцание жившего ночной жизнью города. На стенах, занавесях, мебели подрагивали разноцветные сполохи. Из-за этого все здесь казалось таинственным, странным — и смазанные очертания мебели, и глубокие, удлиненные темно-синие тени, лежавшие на полу и на стенах. У кровати обнаружился стеклянный столик на колесиках, а на нем — запотевшая бутылка обещанного вина и фрукты. Прямо-таки волшебный дворец из восточных сказок!

— Вина хочешь? — спросил Миша, подходя ко мне сзади и грубовато обнимая нетерпеливыми руками.

— Неа, — я покачала головой.

— Правильно! Это потом! — кивнул он и принялся жадно целовать мне шею, ласкать губами выступающий позвонок.

Стянул с плеч платье, спустился ладонями ниже к лопаткам, в то же время не переставая оглаживать, изучать, трогать.

Миша оказался умелым и щедрым любовником. Неутомимый и ненасытный, бесстыдный и жаркий, легко переходивший от шутливой возни и смеха к беспощадным любовным схваткам, он набрасывался на меня снова и снова, пока я, разморенная этой сумасшедшей ночью, не отключилась, едва успев рухнуть головой на мягчайшую подушку.

Слава богу, через пару часов инстинкт, не позволявший расслабляться в незнакомом месте, выдернул меня из сна. Я села в постели, поморгала, рассматривая уже освещенный утренним солнцем номер. Покосилась на Мишу — тот сладко спал, раскинувшись на кровати рядом со мной, могучий, насытившийся и безмятежный. И мне на секунду отчаянно захотелось снова упасть на постель, подкатиться к нему под бок, забыть и о своем опасном ремесле, и о перелетном образе жизни.

Эти непривычные мысли напугали меня. Казалось, от близости Миши в голове моей поселился какой-то опасный вирус. Нет, нет, нужно было уходить отсюда. Срочно!

Я тихонько выскользнула из постели, собрала по номеру раскиданную вчера в порыве страсти одежду, кое-как натянула ее на себя и направилась к выходу. Миша в этот момент всхрапнул во сне и перевернулся на живот. Я на пару секунд задержалась в дверях, представляя себе, как здорово было бы сейчас вернуться в постель и припасть губами к его шее — мощной, загорелой, влажной от ночного пота. Затем мысленно обругала себя и вышла из номера.

Конечно, разумнее всего было бы уехать из города. Поискать пока счастья где-нибудь в другом месте и вернуться через пару недель или даже месяцев. Я ведь допустила чудовищную ошибку, вошла в тесный контакт с человеком, которого обыграла. Черт его знает, что я там наболтала в эту безумную ночь. Может быть, в какой-то момент проговорилась, дала зацепки, позволяющие при желании меня разыскать. И все же я решила этого не делать. Твердила себе, что Вегас мною еще не окучен по полной и жаль будет бросать это полюбившееся мной много лет назад золотое дно. И что Миша наверняка обо мне уже и думать забыл — подумаешь, случайная связь в поездке. И что сам он наверняка со дня на день уедет из города — что здесь ловить-то, в конце концов? Но все это была полная чушь, отговорки, не обманывавшие даже меня саму. Правда же заключалась в том, что мне очень, очень хотелось увидеться с ним снова. Более того, мне хотелось, чтобы он попытался меня найти… Может быть, во мне все же больше было от безалаберной блондинки со склонностью к бесшабашным поступкам, чем мне хотелось думать.

Случай снова свел нас с Мишей три дня спустя, и на этот раз мне сразу стало ясно, что попала я крепко. Он появился ровно в тот момент, когда «клиент», которого я разводила на этот раз, растерянно хлопая глазами, сдвигал в мою сторону проигранные фишки. Вернее, именно в этот момент Миша соизволил показаться, но по его издевательской ухмылке я поняла, что наблюдал он за мной уже давно. Наверное, маячил где-то за спинами, а я, увлеченная игрой, его даже и не заметила. Теперь же он смотрел на меня из-под полуопущенных век с каким-то ленивым удовлетворением, ухмылялся глумливо и опасно, и у меня не возникло ни малейших сомнений по поводу того, что он наконец-то все понял. Действительно, сцена, которую я разыграла с несчастным голландцем, угрюмо разглядывавшим сейчас опустевший кошелек, почти полностью повторяла то, что несколько дней назад произошло между мной и Мишей. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что таких совпадений не бывает, и наивные девушки, срывающие за карточным столом огромные куши, из ниоткуда в Лас-Вегасе не появляются.

Однако делать было нечего. Если в прошлый раз я еще успела в последний момент подменить карты, хотя это и стоило мне выигрыша, то теперь Миша вынырнул из толпы ровно тогда, когда все было кончено и отыграть назад было уже невозможно.

У меня вспотели ладони, по спине побежали мурашки. Матеря себя на чем свет стоит — знала же, что нужно уезжать, бежать отсюда, пока этот самоуверенный хрен, обожающий пошлейшие рубашки, меня не раскусил, — я сгребла фишки в сумку, встала из-за стола, протиснулась сквозь толпу и поспешно пошла в сторону туалета, надеясь, что мне снова удастся проскользнуть в выход для персонала. А потом — бежать, бежать аж куда-нибудь до канадской границы.

Я выскользнула из игрового зала в коридорчик, где находились двери в уборные. И в этот момент чьи-то сильные руки обхватили меня за талию со спины, и низкий хриплый голос шепнул в ухо:

— Не так быстро, маленькая моя.

Миша — разумеется, это был он — сграбастал меня своими лапищами и быстро втолкнул в крошечную незаметную дверцу. Мы оказались в какой-то подсобке, среди полок, на которых высились бутыли с моющими средствами, упаковки с одноразовыми перчатками и швабры.

— Пусти, — придушенно прохрипела я.

— И не подумаю, — отозвался он и тихо хохотнул. — Хочешь, зови охрану.

Ублюдок, он прекрасно понимал, что сделать этого я не могла. Казино, конечно же, было нашпиговано камерами наблюдения. Но пока нас с Мишей вполне можно было принять за озверевших от внезапно вспыхнувшей страсти посетителей, ищущих укромный уголок, чтобы пообжиматься в интимной обстановке. Однако если бы я вздумала затеять скандал, охрана очень быстро обнаружила бы истинную подоплеку нашего конфликта.

— Значит, вот ты кто на самом деле, — горячо шептал Миша, не выпуская меня из рук.

Он ловко просунул ладони под мой пиджак, оттянул полу и немедленно обнаружил, что пиджак был двусторонним.

— Ловко, ловко, — проговорил он. — А это у нас что?

Пальцы его скользнули по моему запястью и нащупали на нем портативную камеру.

— Так вот как ты облапошиваешь лохов вроде меня, — продолжил он и как-то даже радостно ухмыльнулся.

В висках у меня стучало. Нужно было придумать что-то, выкрутиться, вывернуться и бежать, пока Миша не сдал меня полиции. Однако прикосновения его рук были до странности нежными, даже бережными, несмотря на чувствовавшуюся силу и властность. И это очень мешало мне, не давало сосредоточиться, кружило голову.

— Что тебе нужно? — отчаянно зашептала я. — Я могу вернуть деньги. Сколько ты проиграл? Десять тысяч? Я все отдам, хочешь?

Он прижался лбом к моему лбу и, неотрывно глядя мне в глаза, медленно покачал головой. Меня уже колотило, я совсем не хотела провести ближайшие годы своей жизни в тюрьме штата Невада.

— Так чего же ты от меня хочешь? — пробормотала я, слыша, как срывается голос.

И Миша, помолчав с минуту, вдруг растянул губы в хищной улыбке и произнес:

— Научи меня своим штукам.

С этого вечера и началось наше с ним головокружительное, искрящееся, лихое и совершенно сумасшедшее приключение. В то мгновение, когда я поняла, что Миша меня не сдаст, что мое ремесло по какой-то дикой причине, по врожденной склонности к азарту его заинтересовало, меня затопило огромным облегчением, какой-то розовой конфетной волной совершенно детского счастья. А когда он выразил желание отныне работать со мной в одной команде, я и вовсе поплыла. Я ведь всегда была одна, в случае чего прикрыть меня было некому. Теперь же наклевывалась возможность окучивать игорные заведения парой, а это, это… Помимо того, что это сулило совсем иные барыши, это таило в себе еще и то, что я всегда подсознательно искала, — надежность, тыл, возможность на кого-то положиться. Господи, да я готова была Мише на шею броситься от счастья.

В ту же ночь Миша, растянувшись на уже знакомой мне роскошной постели и лениво прихлебывая виски из стакана, поведал мне, что свое баснословное состояние он сколотил не в последнюю очередь благодаря склонностям к риску и природному азарту. Что первоначальный капитал он заработал когда-то на волне зарождающегося в России дикого капитализма, ввязываясь по собственной бесшабашной (или безмозглой) смелости в разные опасные предприятия. То, войдя в долю с железнодорожниками, уводил куда-то на запасные пути груженный товаром вагон чужого поезда, а затем толкал его какому-нибудь заезжему бизнесмену. То вкладывался в раскрутку танцевального коллектива, после концерта оказывавшего ценным клиентам особые услуги. То тайно перевозил через границу антиквариат.

Миша не просто рассказывал, он разыгрывал для меня настоящее представление. Вскакивал с кровати и, замотавшись в простыню, вдруг мгновенно перевоплощался, становился то стариком-антикваром из пражской лавчонки, шамкал челюстью, хищно раздувал ноздри и дребезжал:

— Вы знаете, ведь здесь, в магазине, выставлены вещи, так сказать, для широкого круга. Если же вас интересует что-то более ценное, уникальное… Разрешите, я провожу вас в мою кладовую и покажу по-настоящему интересные предметы.

То вдруг в мгновение ока становился прожженным вором в законе и медленно, словно пережевывая приторную жвачку, цедил:

— Кому ты лепишь, сучара? Да я таких, как ты, на зоне бушлатом гонял.

Я давилась вином, хохотала, заваливалась на постель и в восторге била пятками по матрасу. И сама начинала рассказывать ему и про папашу-каталу, и про первого облапошенного мной клиента, и про различные известные мне приемы карточных и прочих афер. Учила его, как кропить колоду, прятать карту в рукав, незаметно извлекать ее, когда понадобится; тасовать карты, раскладывая их в нужном тебе порядке, и прочим, прочим премудростям.

Как-то так и получилось, что к тому времени, как за гостиничными окнами забрезжил разгоравшийся над пустыней алый рассвет, Миша убедил меня взять его в долю.

— Зачем тебе это нужно? — недоумевала я. — Если ты так сказочно богат?

— Скучно, — непринужденно отзывался он. — Ты думаешь, меня деньги интересуют? Пфф, деньги — это так, побочный эффект. Меня в бизнесе всегда больше всего привлекал риск, игра. А теперь ничего этого уже нет, все идет по накатанной. Тоскливо.

Его аргументы поначалу не показались мне убедительными. Ну чего ради, скажите на милость, такому толстосуму влезать в аферы, сулящие ему совсем небольшие, по его меркам, барыши? Однако было в самом характере Миши что-то такое безудержное, дикое, что именно в его случае все эти сомнительные рассуждения становились похожими на правду.

— Соглашайся, детка, — шептал он мне, опрокидывая меня на кровать, наваливаясь сверху и прикасаясь горячими губами к виску. — Что ты теряешь? Про твои тайны я все равно уже все знаю — как и ты про мои. А вдвоем веселее. К тому же вместе мы сможем проделывать такие штуки, которые в одиночку тебе ни за что не провернуть.

В этом он был прав. Я давно уже раздумывала над тем, что с сообщником смогла бы добиться куда большего. Просто до сих пор я еще ни разу не встретила человека, которому мне захотелось бы довериться. А Мише довериться хотелось. Черт его знает почему. Если рассуждать логически, в этом рыжем пирате с блудливыми глазами и смешливым ртом не было ничего достойного доверия. То ли так уж сильно было его обаяние, то ли меня пьянила кипящая в нем жажда жизни, то ли просто брал свое свойственный мне по натуре азарт.

И все же мне не давало покоя какое-то сомнение.

— А что потом? — спросила я. — Что потом, когда мы обнесем все имеющиеся в мире казино?

— Потом? — Миша отвел волосы с моего лба и радостно ухмыльнулся. — Потом у нас будет куча бабла. Мы уедем куда-нибудь на богом забытый остров, купим там себе дом, будем обжираться вкусной едой, валяться на пляже и трахаться как кролики. Это если я к тому времени еще тебе не надоем. А если надоем — тогда поделим барыши, пожмем друг другу руки и разойдемся каждый в свою сторону. Мы же интеллигентные люди, — добавил он и громоподобно захохотал.

Я помолчала немного, глядя в лепной гостиничный потолок, а потом неожиданно для самой себя сказала:

— О’кей.

— Славно! — обрадовался Миша.

Выхватил из стоявшего у кровати ведерка со льдом очередную бутылку шампанского, выдернул пробку и выстрелил пенной струей в потолок.

— За успех нашего предприятия! — объявил он и принялся пить шампанское прямо из горлышка, большими жадными глотками.

Первое время мы еще осторожничали. Я посвятила Мишу в фокус с портативной камерой. Вдвоем его проделывать было куда легче. Как оказалось, Миша отлично разбирался в технике и обладал навыками программирования. Он очень быстро настроил все так, что сигнал с моей камеры шел теперь ему в мобильный телефон. Это означало, что мне не нужно было больше рисковать, просматривая запись прямо в игровом зале или отлучаясь в туалет. Теперь данные сразу поступали Мише, сидевшему за соседним столиком, а затем он, изображая загулявшего туриста, поднимался, пошатываясь, подходил к игровому столу и случайно задевал меня рукой, пальцами выстукивая по спине принятые между нами условные обозначения.

Со временем, когда Миша поднаторел в карточных фокусах, мы стали меняться. И теперь уже я считывала показатели камеры с телефона, а потом передавала данные Мише.

В такие дни мы, разумеется, разъезжались из казино поодиночке. И когда я добиралась до отеля, Миша уже ждал меня в номере. Он привычно притискивал меня к своей могучей груди, целовал, называл умницей и, плотоядно ухмыляясь, совал мне стопку денежных купюр, приговаривая:

— Твоя доля, мой ангел!

Из Лас-Вегаса мы, конечно, вскоре уехали и принялись колесить по другим игорным меккам всего мира. Перелетали из Америки в Европу, потом в Азию, в Бангкок, Макао, Сингапур. Затем снова возвращались в Америку. У Миши, с его состоянием и связями в деловом мире, давно было греческое гражданство.

Вскоре Миша как-то незаметно взял на себя главенство в нашем тандеме. Именно он теперь вел всю бухгалтерию. Я любила наблюдать за тем, как он высыпал на стол груду разноцветных фишек, а затем лихо тасовал их, как кусочки головоломки, решая, что обменять на чеки, что на купюры, а что пока оставить так. Временами мне даже начинало казаться, что фишки в его руках как-то сами собой умножаются, что их здесь намного больше, чем было вчера. Разве такую груду я накануне сгребла в сумочку? Впрочем, вдаваться в подробности мне не хотелось. Нет, если бы деньги утекали куда-то на сторону, я бы немедленно встрепенулась. Но ведь их вроде как становилось больше. Разве стал бы Миша обманывать меня в мою пользу? Какой ему в этом мог быть профит?

К тому же его бизнес-чутье тоже работало нам на руку. Казалось, он мог проворачивать в голове какие-то сложнейшие операции. Иногда замирал ненадолго, наморщив лоб, щелкал пальцами, прикидывая что-то в уме, а затем в руках его снова начинали мелькать фишки, купюры, чеки. Затем он снова отправлял меня в ближайший банк или кассу казино со строгими инструкциями: вот это поменять, вот это обналичить.

А когда я пыталась разобраться в хитросплетениях его расчетов, он лишь целовал меня в висок и говорил:

— Не вникай, маленькая моя! Мы ведь с тобой ни в чем себе не отказываем, верно?

И мне отчего-то так радостно было впервые в жизни позволить себе расслабиться и переложить функцию принятия решений на кого-то другого, что я и в самом деле не лезла спорить.

Кажется, в Атлантик-Сити он впервые сказал мне, что мы мелко плаваем. Я тогда только вернулась в номер после прогулки по местным магазинам. Миша валялся поперек кровати и зачем-то крутил пальцами игрушечную пластмассовую рулетку.

— Что это? — спросила я.

— Это? — переспросил он. — Это, звезда моя, такая занятная штука. Ну-ка, назови любое число.

— Тринадцать, — пожав плечами, отозвалась я и, подойдя поближе, уселась на пол у кровати.

— Тринадцать? — ухмыльнулся Миша. — Не суеверная, нет? Ну ладно, гляди.

Он крутанул волчок. Шарик запрыгал по игровому полю, сам же Миша лениво потянулся к тумбочке, взял валявшуюся там сигаретную пачку и начал вытаскивать из нее сигарету. И шарик тут же замедлил бег, завилял и вдруг остановился ровно на секторе с цифрой тринадцать.

— Как ты это сделал? — ахнула я.

— А говорят, курение вредит нашему здоровью, — хохотнул Миша и кинул мне сигаретную пачку.

Я поймала ее, открыла и только тут поняла, что внутри пачки размещено хитроумное устройство — множество проводков, микросхем и едва заметная черная кнопка.

— Миш, поясни для тупых, как это работает, — попросила я.

— Все очень просто, детка. Шарик на радиоуправлении. Управляется он вот этой штукой в сигаретной пачке. Понимаешь, да? Ты стоишь у рулетки, незаметно подменяешь их шарик на наш. Я за соседним столом, весь такой азартный игрок, начинаю нервно хлопать по карманам в поисках сигарет. И — вуаля! Замечательная вещь, рекомендую.

— Мишка, ты гений! — вскрикнула я и запрыгнула к нему на кровать.

Он тут же повалил меня, подмял под себя и принялся щекотать, приговаривая:

— О да, я гений, поклоняйся моему таланту, ты, рядовая аферистка. Что, не хочешь? Еще пощекотать?

А я, задыхаясь от смеха, отбивалась от него, визжала и пыталась вырваться.

В тот же вечер мы испробовали новое Мишино изобретение в деле. Все вышло отлично, я незаметно подменила шарик, и после мы с Мишей сорвали банк. Отныне деньги потекли к нам совсем уж рекой.

Жизнь шла своим чередом — наша безумная, перелетная, азартная жизнь. Мы переезжали с места на место, выходили на промысел, а свободное время проводили в ресторанах, барах, на пляжах или просто валяясь в непристойно дорогих гостиничных номерах. Миша еще иногда засиживался за своим ноутбуком, сосредоточенно хмурясь, щелкал кнопками клавиатуры. Но когда я спрашивала его, что это он там такое делает, немедленно глумливо отзывался:

— Сочиняю оду в твою честь, дорогая моя Муза! А ну не подсматривай, хочу сделать сюрприз.

И если я в шутку пыталась выхватить у него ноутбук, тут же набрасывался на меня, валил на постель и целовал своими невозможными губами, пока я не забывала, с чего, собственно, начался разговор.

Иногда по ночам, когда мне не спалось, я засматривалась на лежащего рядом со мной мужчину и… Он спал безмятежно, как ребенок, лежал, широко раскинувшись на постели. Могучая смуглая грудь его вздымалась, на верхней губе выступали капельки пота, рыжеватые волосы спадали на лоб. И я, затаив дыхание, осторожно отводила их, и тут же отдергивала руку, будто делала что-то запретное и боялась, что кто-то может меня за этим застать. Приходилось признать, что я… привязалась к Мише. И это пугало меня до смерти. До сих пор я была одна — сама себе хозяйка, ни от кого не зависящая, ни к кому не испытывающая никаких чувств. И мне вовсе не хотелось этого менять.

Этот мужчина появился в моей жизни как-то спонтанно. Мне было с ним хорошо и весело, к тому же вместе мы могли затевать куда более сложные махинации. Это было забавно, это было удобно. Только и всего… Тогда зачем же я подолгу смотрела на него в ночные часы? Зачем любовалась этим сильным и опасным зверем, прямо сейчас — расслабленным, спокойным и безмятежным? Мне совсем не нравилось появлявшееся у меня в груди в такие моменты щемящее чувство. И я с удовольствием выдернула бы его с корнем, если б могла.

А вместо этого иногда принималась фантазировать о вот этом самом острове, который мне когда-то в шутку обещал Миша. О продуваемом теплыми ветрами доме, окруженном террасой. Доме с тенистыми комнатами, плетеными циновками, по которым так приятно ступать босыми ногами. О том, чтобы лениво валяться в обнимку с Мишей в подвешенном между деревянных опор крыши гамаке, прихлебывать ром и никуда не спешить. Чем черт не шутит, иногда я представляла себе даже шумных, нахальных и рыжих — в отца — детей…

В конце концов наша кочевая жизнь занесла нас в Монте-Карло. В этот ослепительный город, славящийся на весь мир роскошными отелями, великолепными ресторанами и, конечно, казино. В один из первых же дней мы с Мишей прогуливались по бульвару, и я вдруг заметила на афишной тумбе красочный плакат, с которого нам таинственно улыбалась волоокая дива Мария Левина.

— Смотри, — толкнула я Мишу в бок. — Твоя знакомая здесь?

— Мм? — Он проследил за моим взглядом и тоже заметил афишу, а затем лениво отозвался: — А, да, действительно. Ну что ж, гастролирует Машенька.

Голос его звучал, как всегда, бесстрастно, но в коротком взгляде, который он бросил на афишу, мне снова почудилась та же искра, что я уже заметила однажды при нашей первой встрече.

— А что, собственно, тебя с ней связывает? — в первый раз за все время спросила я.

— С кем? С Машей? — словно бы удивился Миша. — Детка, мы с ней так давно знакомы, что уже и не вспомнишь. Преданья старины глубокой. Да и неинтересно тебе будет, маленькая моя.

Он притянул меня к себе и поцеловал в висок.

— Что, даже поздороваться к ней не зайдешь?

Я попыталась вывернуться из Мишиных рук, не дать ему, как обычно, одурманить меня и сбить с мысли. Мне совсем не понравилось, как он стрельнул глазами на изображение Марии. Впрочем, и ревнивые нотки, неожиданно зазвучавшие в моем собственном голосе, мне не нравились тоже. Определенно пора было выбрасывать из головы мечты о домике на берегу океана. Они начинали заметно отравлять мне жизнь.

— Не знаю, может, заскочу, как будет время, — пожал плечами Миша. — Мы с ней не такие уж закадычные друзья.

Тем этот наш с ним разговор и закончился.

По дороге в отель мы с Мишей забрели в крошечную антикварную лавчонку. Владельцем ее оказался этакий колоритный мужик, похожий на разбойника из детской сказки. Плечистый, горбоносый, с темной бурно-курчавой гривой с заметной проседью. Говорил он на дикой смеси всех средиземноморских языков разом.

— Синьорина! — обращался он ко мне. — Pendientes. Серьги, синьорина. Настоящий жемчуг, perles. Позвольте, я…

Он подскакивал ко мне, волок к зеркалу, вдевал мне в уши старинные тяжелые серьги, а сам прижимался к моей спине и томно закатывал глаза. Миша же, обыкновенно легко ставивший в таких ситуациях зарвавшегося нахала на место, на этот раз почему-то лишь мрачно топтался в дверях магазина и посылал мне гневные взгляды из-под сдвинутых рыжеватых бровей.

В конце концов, едва отбившись от навязчивых ухаживаний антиквара, я вышла из магазина, купив лишь дешевенькую цепочку. Миша молча подтолкнул меня к стоявшему у обочины такси и до самого отеля не произнес ни слова, только грозно таращился в окно.

— Может, скажешь уже, в чем дело? — спросила я, когда мы все в том же гробовом молчании вошли в номер.

— А может, это ты скажешь, в чем дело? — рявкнул Миша.

Он вдруг весь раскраснелся — не только лицом, но и мощной шеей и грудью, — как видно было из расстегнутого ворота рубашки. До сих пор я никогда еще не видела Мишу в ярости. Мне казалось, он в любых обстоятельствах излучает лишь добродушие, цинизм и ленивое нахальство. И от такого всплеска — притом случившегося вроде бы на ровном месте — я, честно говоря, даже растерялась и слегка оробела.

— Что сказать? — пролепетала я.

— Рассказать, что это ты мне устроила? Что, приревновала меня к Левиной и решила расквитаться? Иначе зачем ты крутила жопой перед этим торгашом?

— Я не… — попыталась оправдаться я, но он перебил меня:

— Мы с тобой вроде не женаты! И я не позволю себя контролировать. Тем более такими идиотскими бабскими методами. Да, у меня есть знакомые, в том числе и знакомые женщины, и не твое дело, что меня с ними связывает и какие отношения я с ними поддерживаю.

— Знаешь что! — уже не выдержала я. — Как ты верно заметил, мы с тобой не женаты. Я тебя в свою жизнь не тянула, ты сам мне навязался. И я понятия не имею, какого хрена ты сейчас ко мне прицепился. Можешь отправляться к своей Левиной хоть сегодня же.

— Так, значит, да? — набычился Миша.

— Именно! — выкрикнула я.

Прошла в спальню и хлопнула дверью.

А еще через пару минут хлопнула уже входная дверь нашего номера, и я, выглянув в гостиную, обнаружила, что Миша ушел.

Я понятия не имела, что такое сейчас произошло. Почему обычно спокойный и невозмутимый Миша вдруг закатил эту дикую сцену, спровоцировал скандал. Действительно приревновал меня к антиквару? Но идиотизм же! Или его чем-то так сильно напрягли мои расспросы про Левину? Но я ведь вроде не давила, не спрашивала ничего такого, что могло бы его возмутить.

Как бы там ни было, я считала себя незаслуженно пострадавшей стороной. Была уверена в том, что ничем задеть Мишу не могла, а потому решила, что пускай помечется по городу, спустит пар, а потом возвращается в здравом рассудке. Я же бегать за ним и доказывать, что я не верблюд, не собираюсь.

Я приняла ванну, потом пошла прилечь, чтобы набраться сил перед вечером — мы с Мишей планировали вылазку по игорным заведениям города. Постепенно за окном стемнело, а от Миши по-прежнему не было ни слуху ни духу. Можно было, конечно, попробовать позвонить ему на мобильник, но я не стала этого делать. В конце концов, я была ни в чем не виновата. А если этот остолоп еще не образумился, тем хуже для него.

Когда пробило девять, я достала из шкафа уже отглаженное в отельной прачечной серебристое платье с длинными узкими рукавами, под которыми так удобно было прятать портативную камеру, взяла сумочку и отправилась на охоту сама. Мне было непривычно заходить в казино без Миши, и я в очередной раз за последнее время рассердилась на себя. Что-то слишком я расслабилась, положившись на другого, стала зависимой. Видимо, отсюда и пошли все эти дурацкие мечты о домиках и детях. А ведь нельзя было забывать, что в этой жизни можно рассчитывать только на себя.

«Это даже хорошо, что я буду сегодня работать одна, — решила я про себя. — Пора вспомнить былые навыки, а то я стала что-то слишком полагаться на Мишу».

Проделать трюк с рулеткой в одиночку, конечно, было мне не под силу. И потому я решила пойти проторенной дорожкой — подсела к столу, за которым шла игра в карты, быстро оглядела всех участников, наметила свою сегодняшнюю жертву — краснощекого, голубоглазого немца, похожего на простоватого хорошего парня из классических голливудских боевиков.

Все шло как по маслу. Я привычно проиграла пару партий, занервничала, даже поднесла к глазам вытащенную из сумочки салфетку, успев за эти несколько секунд просмотреть изображения с камеры. Немец решительно выдвинул вперед квадратную челюсть и залопотал со своим лающим акцентом:

— Фрау, мне очень жаль. Наверное, вам не стоит больше играть.

Но я солнечно улыбнулась ему сквозь слезы и тряхнула волосами:

— Нет-нет! Я хочу отыграться! Не может же мне весь вечер не везти.

Немец осуждающе покачал головой, но больше ничего не сказал. Может, думал, что, если я проиграюсь в пух и прах, ему потом легче будет кинуться утешать меня, рыдающую, а там, под шумок, и увезти к себе в отель.

Мы снова взяли по карте. Я, трагически прикусив губу, уставилась в свой расклад, незаметно шевельнула рукой, доставая из рукава недостающего мне «короля», и в ту же секунду кто-то больно ухватил меня за запястье.

— Мисс, — прозвучал над моим ухом негромкий голос, — мисс, прошу прощения, вам придется пройти с нами.

Честно говоря, в первую секунду, еще только ощутив прикосновение пальцев к коже, я подумала, что это Миша пришел, наконец, в себя и вернулся за мной. Но звук этого голоса тут же развеял мои заблуждения. Балагур, циник и показушник Миша никак не мог говорить с такими вкрадчивыми и в то же время железно-властными интонациями.

Я медленно обернулась и встретилась глазами с сотрудником службы безопасности казино, плечистым французом с пшеничного цвета волосами. За его спиной маячили еще двое сотрудников охраны.

Мне стало ясно, что я попалась. Черт его знает как. То ли какое-то мое неосторожное движение засекли камеры наблюдения, то ли кто-то из посетителей узнал меня и настучал охране. Мелькнула еще мысль, что меня сдал слетевший с катушек Миша, но ее я отогнала. Во-первых, Миша не мог не понимать, что в случае чего загремит вместе со мной. А во-вторых… мне просто не хотелось так думать, вот и все.

Я могла бы протестовать, могла бы начать громко возмущаться, отказаться куда бы то ни было идти с этими людьми, требовать адвоката. Но рассудила, что громкий скандал мне сейчас нужен меньше всего. После такого я точно уже не смогла бы показаться ни в одном казино мира — наверняка моя фотография тут же облетела бы все службы безопасности игорных заведений. А сжигать мосты было нельзя. Я все еще надеялась, что это окажется недоразумением, что мне удастся выкрутиться, избежать тюремного срока и, возможно, когда-нибудь вернуться к моей кормушке.

И потому, извинившись перед своими напарниками по игре, я быстро вышла из-за стола и, стараясь не привлекать к нашей группе особого внимания, пошла вслед за подошедшими ко мне людьми. Белобрысый француз все так же удерживал меня за запястье, и, как только мы свернули к выходу из зала, ловко выцепил из моего рукава камеру.

— Как интересно, — улыбнувшись тонкими губами, проговорил он. — Занятный аксессуар, вы что же, всегда его носите?

— Ага, такая вот фантазия, — интимно ему улыбнувшись, отозвалась я. — Снимаю, как игроки от волнения постукивают ботинками под столом. Очень интересно, не хотите посмотреть?

Навстречу нам вынырнул из служебного помещения официант с подносом, на котором, позвякивая, пританцовывали бокалы с шампанским. В эту секунду он как раз поравнялся с нами, и пока ошалевший французишка хлопал глазами, осмысливая мое заявление, я резко рванулась в сторону и точным движением вышибла у официанта поднос. Тот полетел прямо на моих спутников, шампанское брызнуло во все стороны, зазвенели стекла. Я же, воспользовавшись общим замешательством и суматохой, отпрыгнула влево, услышала, как трещит от удара об пол переломившийся пополам тонкий каблук, и, прихрамывая, выскочила из дверей заведения.

На ступеньках я скинула туфли и понеслась уже босиком. Ноги разъезжались на влажном от вечернего дождя асфальте, но я не обращала на это внимания. Мне во что бы то ни стало нужно было уйти, вырваться, выкрутиться. А что делать потом, я уж как-нибудь придумаю.

С неба моросило, и во влажном воздухе расплывались разноцветными пятнами ночные огни. За моей спиной раздавались крики, потом послышался визг автомобильных шин. Я свернула в темную аллею, упала, поскользнувшись на траве, и в ту же секунду чье-то тело придавило меня сверху.

— Ну куда же вы, мисс Джейн, — промурлыкал мне в ухо уже знакомый голос.

И тут же чьи-то сильные руки рванули меня, заставляя подняться на ноги. Потом меня запихнули в машину, сдавили с двух сторон упакованными в пиджаки плечами. Взвизгнули на мокром асфальте шины, и стало окончательно ясно, что уйти мне не удалось.

— Мисс Журавская, — с трудом выговаривая мою непривычную для американца фамилию, повторил непримечательный человек с узким лицом, напоминавшим крысиную мордочку. Про себя я окрестила его Мышиный Король. — Я в который раз спрашиваю, каким образом вашему подельнику Миркину удалось взломать систему платежей всех перечисленных мною вам ранее банков?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — заученно пробормотала я.

Мне казалось, эти слова так прочно приклеились к моему языку, что даже пожелай я сказать что-нибудь другое, у меня ничего бы не вышло. Допрос длился уже несколько часов, небо за крошечным окном — вылезти из него не представлялось возможным, это я прикинула еще в первые пятнадцать минут — давно уже посерело, потом посветлело, а Мышиный Король — теперь я уже знала, что звали его Эдвардом Греем, — все продолжал допытываться у меня про какие-то банковские счета, с которых, по его словам, при моем участии были похищены огромные суммы денег.

Я не представляла себе, о чем идет речь. Какие еще банковские счета? Какие крупные суммы денег? Я была совершенно сбита с толку, мне ведь представлялось, что меня взяли из-за моих выступлений в казино. Теперь же выходило, что все это были детские шалости по сравнению с тем, что вменялось мне в вину.

Поймавший меня белобрысый француз вместе со своими сподручными привез меня в это здание и сдал на руки вот этому самому мистеру Грею. Тот завел меня в маленький кабинет и не выпускал оттуда вот уже несколько часов.

Мистер Грей — забавно, однако, как шла ему фамилия — оказался сотрудником особого департамента ФБР. Как выяснилось, федералы следили за нами еще в Штатах, и вот теперь занимавшийся нами офицер прилетел сюда и сцапал меня с помощью службы безопасности казино Монте-Карло. Я попросила у Грея разрешения связаться с Мишей, и мистер Грей с удовольствием мне это разрешение выдал. Но Мишин номер оказался выключенным.

— Мисс Журавская, я повторяю вам, мы отслеживаем ваши перемещения еще с Атлантик-Сити. Теперь вы у нас в руках, факт шулерства в казино подтвердят несколько свидетелей. Я предлагаю вам согласиться на сотрудничество с нами и выдать нам местонахождение вашего партнера. В таком случае, возможно, обвинения, предъявленные вам, будут касаться только ваших афер в игорных заведениях…

Григорий Миркин? Что еще за Григорий Миркин? Гриша… Миша…

Постепенно у меня в голове начинало проясняться, и я вдруг вспомнила эти Мишины странные засиживания за ноутбуком.

«Сочиняю тебе оду, моя любимая Муза…»

И до меня вдруг постепенно начало доходить, что это были за оды. В голове не укладывалось. Миша? Дурной, азартный, смешливый Миша, балагур и прожигатель жизни, приходивший в детский восторг от моих фокусов с картами… Это что же, он все это время что-то там мухлевал с банковскими счетами? Но как, он ведь уверял меня, что баснословно богат и свое собственное состояние даже сосчитать не может…

Я внезапно почувствовала себя такой круглой идиоткой, что даже засмеялась. Господи, это ж надо было так попасться! Обмишулиться, провалиться, продуть… Ай да Миша, ай да Григорий Миркин! Да он же сделал меня как девчонку!

Теперь становилось понятно, чего ради он закатил этот идиотский скандал. Должно быть, откуда-то узнал или просто почувствовал, что запахло жареным, и нашел предлог, чтобы сбежать. Вот ведь…

— Извините, я ничего не понимаю… — Я наклонилась к Грею через стол и заговорила, подпустив в голос слезу: — Это все какая-то ошибка. Мой бойфренд… Михаил… Мы с ним поссорились сегодня, я не могу до него дозвониться. Он объяснил бы вам, что мы ко всему этому не имеем никакого отношения. Он — крупный бизнесмен из России.

Мне уже понятно было, что на Мишину помощь рассчитывать не приходится. Но выбираться отсюда нужно было всеми правдами и неправдами. Оставалось только закосить под дурочку, изобразить дебиловатую блондинку, которую ушлый Миша использовал втемную — что, в общем-то, как я теперь понимала, было недалеко от истины.

Кажется, мое актерское мастерство проняло даже сухаря Грея. Что ж, оно ведь было одной из составляющих моего успеха, не зря я годами его оттачивала. Грей заерзал на стуле, нахмурился, захлопал бесцветными ресницами. Но я уже видела, что клиент поплыл.

— Мисс Журавская, прекратите отпираться, мсье Дюпон уже передал мне снятую с вашей руки камеру, — заговорил он.

Я же драматически закатила глаза, стиснула под подбородком руки и прочувствованно сказала:

— Я не понимаю. Какую камеру? Это браслет, Миша мне подарил. Это он настаивал, чтобы я всегда надевала его в казино, говорил, что приносит удачу.

Грей еще задавал мне вопросы, но я уже поняла, что он засомневался. Задумался — а что, если я и вправду была только пешкой в Мишиной игре, а он сейчас, тратя время на меня, давал уйти куда более серьезному преступнику. В конце концов, улучив подходящий момент, я трогательно попросила:

— Я могу позвонить близкому человеку?

— Можете, — буркнул Грей.

Я, обрадованная, схватилась за телефон и только тут поняла, что звонить мне, в общем-то, некому. Голова моя лихорадочно заработала, надо было срочно сообразить, к кому я могла обратиться за помощью, пока этот Мышиный Король не передумал. И тут у меня перед глазами вдруг мелькнула афиша. Афиша, которую я видела сегодня на бульваре. Мария Левина… Получалось, что эта толстомясая дива была единственным знакомым мне человеком в радиусе нескольких тысяч километров. Обращаться к ней за помощью ход был, конечно, рисковый. Мишина подруга вполне могла оказаться и его сообщницей. А даже если и нет — с чего бы этой волоокой грымзе мне помогать?

Но другого выхода не было, здесь же брезжила хоть какая-то смутная возможность. Я попыталась представить, где могла остановиться оперная звезда такого масштаба, а затем спросила Грея:

— Вы знаете номер отеля Hotel De Paris Monte Carlo?

Тот ошарашенно посмотрел на меня, словно прикидывал, не тронулась ли я умом от переживаний.

Через пару часов все было кончено. Ну то есть нет, конечно. Мне было запрещено выезжать за пределы княжества Монако до тех пор, пока надо мной ведется следствие, но на свободу я все-таки вышла. Черт его знает, что больше подействовало на федерала — внушительная сумма залога, которую внесла за меня Мария, ее звучное имя или желание использовать меня как живца, чтобы все-таки отловить Мишу. Ах, простите, Григория Миркина.

Мария, все такая же величественная, строгая, в накинутом на плечи меховом палантине — и не жалко ей было расхаживать в мехах под все так же моросившим дождем, — плыла по казенным коридорам чуть впереди меня. Когда за нами захлопнулась тяжелая дверь, я откинула голову и полной грудью вдохнула воздух — воздух свободы. Отчего-то мне показалось, что я не вкушала его черт знает сколько лет — хотя в кабинете с мистером Греем провела всего лишь несколько часов.

Мария покосилась на меня, отметила и разбитые от падения коленки, и заляпанное какой-то дрянью платье. Она обладала способностью одним движением брови заставить человека рядом с собой почувствовать себя на рубль дешевле.

Затем она неспешно направилась к машине, ждавшей ее у крыльца. С водительского сиденья выскочил вышколенный шофер и распахнул перед ней дверцу. И Мария легким кивком головы приказала мне забираться в салон. Как бы ни бесила меня эта траченная молью королевишна, я все же испытывала к ней благодарность за то, что она вытащила меня. Ну и к тому же, конечно, она могла знать что-то про Мишу.

Тот разговор в машине объяснил мне многое. Автомобиль тихо скользил по улицам Монте-Карло — должно быть, Мария попросила шофера покатать нас. Видимо, на то, чтобы пригласить меня к себе в отель, ее милосердие не распространялось.

За окном проплывал удивительный живописный город, его круто взбиравшиеся вверх улочки, зелень знаменитого Японского сада. Во влажном воздухе мерцали и расплывались сияющие огнями вывески казино, ночных клубов и фешенебельных отелей. Внизу же полоскалось синее, бездонное, дышащее свободой море. Видно было, как скользят по его подернутой рябью поверхности изящные белоснежные яхты. Как вздуваются на ветру паруса и круто уходят ввысь мачты.

— Гриша, — говорила Мария глубоким грудным голосом — голосом, заставлявшим трепетать сердца миллионов поклонников, — мой очень давний поклонник. Много лет назад, еще в Москве, у нас был… как это принято говорить, бурный роман, — Левина царственно улыбнулась. — Ну, знаете, со всеми атрибутами — короткие встречи в гостиничных номерах, поездки на пустые зимние дачи, совместные выходные в лучших российских домах отдыха, цветы, подарки, обещания немедленно развестись и не расставаться уже никогда.

— Вы были замужем? — уточнила я.

— То я была замужем, то он был женат. Не в этом дело, — покачала головой Левина. — Просто… Я никогда не могла примириться с его образом жизни и в конце концов поставила решительную точку в наших отношениях. Гриша долго не желал с этим смиряться, но в итоге мы с ним стали, можно сказать, хорошими друзьями, фронтовыми товарищами, — она негромко засмеялась.

Черт возьми, я ведь была намного моложе, стройнее, красивее этой бабы! Почему же рядом с ней я чувствовала себя какой-то драной кошкой? Особенно в замызганном платье и со сбитыми коленями.

— С каким образом жизни?

— А вы еще не поняли, Женечка? Гриша — первоклассный хакер, — это слово она выговорила с неким оттенком пренебрежения. Оно и правда как-то не вязалось с ней — слишком современное по сравнению с этой, словно выскочившей из пятидесятых годов прошлого века, дамой. — Он может взломать все, что угодно, вломиться в любую банковскую систему. Тем и живет — и вот уже много лет. Только проблема в том, что при попытке обналичить суммы, которые он переводит на свои счета, в любом банке мира его немедленно возьмут. Именно поэтому он и путешествует по казино.

— Какая связь? — не поняла я. — Для чего ему светиться в казино, если он ворочает куда большими суммами, чем можно сорвать даже при самом солидном выигрыше.

— Ну как же, я ведь вам объясняю, — Марию, кажется, слегка раздражала моя непонятливость. — Просто прийти в банк и снять со счетов свои миллионы он не может. Ведь за ними следят. А обналичить выигранные в казино фишки — совсем другое дело. Это безопасно. Конечно, его совершенно не интересовали ваши махинации, для него прибыль от них — это капля в море. Но это могло послужить для него прекрасным прикрытием, чтобы понемногу декриминализировать свои накопления. Ну, вспомните, неужели вы никогда не замечали, что фишек у вас появляется слишком уж много, куда больше, чем вы могли бы выиграть.

И я немедленно вспомнила, как Миша высыпал то на стол, то на кровать груду разнокалиберных фишек, как он ловко сортировал их, что-то убирал, что-то выдавал мне, что-то отправлял менять, что-то приберегал для вечерней игры. И как я пыталась выспросить у него, откуда столько, неужели мы сорвали вчера такой большой куш. А он лишь смеялся и говорил: «Ты просто недооцениваешь мои шулерские способности, моя дорогая!»

Вот сволочь, он ведь, должно быть, еще при первой нашей встрече заметил, как застят мне глаза большие деньги, и точно знал, что, пока наши барыши растут как на дрожжах, я не стану задавать лишних вопросов.

— В тонкостях этой аферы я сама не разбираюсь, — продолжала тем временем Мария. — Могу только предполагать, что ваши выигрыши были для него ловким прикрытием, чтобы брать в кассе казино фишки, оплачивая их со своих неприкосновенных счетов, а затем, по прошествии некоторого времени, обналичивать их уже в других местах. Впрочем, Гриша человек невероятно азартный, и ваши приключения, я полагаю, были для него дополнительным бонусом. Но, разумеется, не главным мотивом.

Я слушала ее низко журчащий голос и постепенно понимала, какой оказалась идиоткой. Учила раздолбая Мишу своим нехитрым карточным фокусам, мнила себя коварной развратительницей недалекого бизнесмена, еще мечтала о каких-то домиках у моря, детях… Кретинка, полная кретинка! Ведь оказалось, что он использовал меня с самого начала. Раскусил с первого взгляда и поймал на живца, проиграв мне крупную сумму денег. Господи, да я же сама всю жизнь так делала.

Я откинулась на спинку сиденья и расхохоталась. Как ни странно, я даже не злилась на Мишу. Гришу… Как бы там его ни звали. Можно даже сказать, испытывала некоторое профессиональное уважение. А красиво он меня сделал. Ловко! Виртуозно! Мне до такого класса еще расти и расти.

— Женечка… Вас ведь так зовут? — снова обратилась ко мне Левина. — Мне очень жаль, что вы попались в его сети. Мне надо было бы вас предупредить, еще тогда, в первый раз. Но я…

«Но ты приревновала, старая карга!» — подумала я.

— Ну что вы, — лучезарно улыбнулась я. — Вы и так сделали для меня слишком много — заплатили такую большую сумму. Я обязательно все вам верну, как только…

— Пустяки, — величественно махнула рукой Левина.

За окном машины замаячил фасад отеля, в котором остановились мы с Мишей. Водитель заглушил мотор, и я снова обернулась к Левиной.

— А вы… Вы не знаете, где сейчас может быть Миша? Гриша?

Та покачала увенчанной тяжелым узлом волос головой:

— Где угодно, дорогая моя. Он ведь человек перелетный. Я никогда не знаю, когда увижу его в следующий раз.

Я не знала, говорила ли она правду или обманывала меня, не желая выдавать Миркина. Да мне это, в общем, было и не важно. Я криво усмехнулась и сказала:

— Когда увидите, передайте ему, что я буду по нему скучать.

С этими словами я вышла из машины и направилась к входу в отель.

Едва я вошла в комнату, мне сразу стало понятно, что Миша тут уже побывал. Видимо, нагрянул, пока я была в казино. Исчезли висевший на спинке кресла пиджак, который точно был на месте, когда я уходила, а еще бритвы из ванной и костюмы из шкафа. У кровати одиноко лежал, раззявив пасть, пустой чемодан.

Я бросилась обшаривать все шкафчики, свои сумочки, карманы плащей и курток. И в процессе издевалась над собой: «Ищи, ага. Конечно же, он заботливо припрятал для тебя деньги, прежде чем кинуть».

Разумеется, вместе с Мишей — у меня все язык не поворачивался назвать его Гришей — исчезли не только вещи, но и все наши деньги, все фишки, чеки и прочее, прочее. Все, что мы с ним успели нагрести за эти безумные авантюрные месяцы.

— Ах ты сволочь! Урод! Дрянь последняя! — приговаривала я, стирая со щек злые слезы и все продолжая обшаривать ящики стола, прекрасно понимая, что это бесполезно.

Положение мое было крайне незавидным. Я находилась под следствием, а значит, удрать не могла. Даже если бы мне удалось как-нибудь выбраться из гостиницы, обриться налысо, переодеться, загримироваться — черт его знает как, — со своим засвеченным паспортом я не могла не только выехать из этого проклятого Монако, но и вообще из зоны Шенгена. И денег на то, чтобы нанять адвоката, у меня не было. Да что там, и расплатиться за этот роскошный отель мне теперь было нечем. И, разумеется, не стоило и думать о том, чтобы выходить вечером на промысел.

Только теперь мне пришло в голову, что надо было попросить помощи у Марии. Кто знает, ведь разжалобилась же эта старая корова, чтобы заплатить за меня залог, может, мне удалось бы стрясти с нее еще немного денег. Хотя бы на адвоката.

Злая на собственную глупость и недальновидность, я вскочила на ноги и в сердцах пнула ногой валявшийся у кровати чемодан. Тот тяжело рухнул на бок, и мне вдруг показалось, что внутри что-то негромко стукнуло — так, будто чемодан не был пустым.

Этот чемодан мы когда-то делали на заказ, в нем был секрет — фальшивое дно, под которым открывалось небольшое пространство. Мы с Мишей прятали там при перевозке через границу наши шулерские приспособления. Портативные камеры, сигаретную пачку, в которой помещалось радиоуправление шариком, и прочее.

Я поспешно опустилась обратно на пол, подтащила к себе чемодан и, сунув руку внутрь, нажала на незаметную точечку на обивке. Раздался приглушенный щелк, и дно отъехало в сторону, а я увидела лежащий в потайном углублении небольшой конверт.

Поначалу мне, видимо, совсем деморализованной ночью, проведенной с мистером Греем, подумалось, что Миша решил оставить мне прощальное письмо. Но потом я встряхнула конверт, и на колени мне высыпалось несколько денежных купюр и паспорт. Первым делом я пересчитала деньги. Там было около десяти тысяч евро. На адвоката этого, конечно, не хватило бы, однако на побег из этого долбаного княжества — вполне. Оставалась только загвоздка с документами… Затем я развернула паспорт. Со страницы на меня глянула моя фотография — когда только Миша успел ее заполучить. Рядом латиницей было выведено Mira Grishin, и я невольно расхохоталась — уж очень ловко этот проклятый хакер, этот Гриша Миркин, одарил меня женской версией своего имени. Не знаю почему, но мне в этом жесте почудился какой-то намек на извинение. Мол, прости, детка, очень жаль, что так вышло, ничего личного, надеюсь, ты выкрутишься. А может, на меня просто все еще действовало — даже на расстоянии — пресловутое Мишино обаяние и я выгораживала его даже перед самой собой.

Что ж, теперь благодаря Мише у меня появились пути к отступлению. Нужно было действовать — и действовать быстро.

Я поднялась с пола, запихнула деньги и паспорт в сумочку и выглянула из номера. Как я и предполагала, в конце коридора ошивался ничем не примечательный парень — он был тут, конечно же, по мою душу. Он взглянул на меня искоса, и я широко улыбнулась ему, давая понять, что отлично поняла, кто он такой.

Рядом с дверью соседнего номера я заметила тележку уборщицы. Это давало неплохую возможность развернуться.

Я метнулась к зеркалу, быстро причесалась, закрутив волосы в тугой узел на затылке, и парой штрихов чуть изменила лицо косметикой. А затем выскочила на балкон. Здание отеля было построено так, что балконы опоясывали его сплошными линиями. Мне не составило труда перебраться через символическую преграду и спрыгнуть на соседний балкон.

Там я, затаившись, осторожно заглянула через стеклянную дверь в номер. Как я и думала, постояльцев в комнате не было — иначе уборщица не притащилась бы наводить порядок. Сама же горничная, что-то напевая себе под нос — мне видно было, как шевелятся ее губы, — протирала с блестящих поверхностей пыль разноцветной метелочкой. Бесшумно отодвинув балконную дверь, я проскользнула в номер.

— Dream a little dream of me, — разливалась горничная, ни на что не обращая внимания.

Я подкралась к ней сзади и закинула руку ей на шею. Девчонка придушенно взвизгнула. Я не особенно владела навыками рукопашного боя и причинить серьезный вред этой девушке не могла. Рассчитывать приходилось только на элемент внезапности — и он сработал. От страха и неожиданности она совсем растерялась и залопотала:

— Пожалуйста, не убивайте меня. Пожалуйста…

— Ну что ты, милая, — ласково улыбнулась я, не ослабляя хватки. — Конечно, я тебя не убью. Если будешь хорошо себя вести.

Девушка попыталась кивнуть, но тут же уперлась подбородком мне в руку.

— Вот и славно, — сказала я. — А теперь… раздевайся.

Девчонка вытаращила глаза, губы у нее задрожали. Видимо, она приняла меня за совсем поехавшую крышей извращенку. Я невольно представила себе, как ржал бы над этой сценой Миша, и сама едва удержалась, чтоб не фыркнуть. Но выпадать из роли было нельзя.

— Живее! — прикрикнула я и толкнула горничную так, что та плюхнулась в кресло.

И тут же, вжимаясь от страха в спинку, принялась стягивать форменное платье. Через пару минут все было кончено. Девчонка, связанная простынями и с заткнутым полотенцем ртом, лежала на кровати. Я же, облаченная в черное платье, фартучек и кружевную наколку, скрывавшую волосы, помахала ей:

— Хорошего дня, милая! — и вышла из номера.

Сумочка с деньгами была надежно спрятана под фартуком. В коридоре я сразу же схватилась за тележку и покатила ее к лестнице. Поравнявшись с моим соглядатаем, я не удержалась и разноцветной метелочкой стряхнула невидимую соринку с его плеча.

— Хорошего дня! — пожелала я и ему.

Парень, явно меня не узнавший, сердито нахмурился, а я вместе со своей тележкой уже свернула к лифту, над которой висела табличка: «Только для персонала». Именно на нем я добралась до бельевой. В помещении стояли огромные баки, куда такие же, как я, работницы сгружали из своих тележек грязное белье для дальнейшей отправки в прачечную. Дождавшись, пока в комнате никого, кроме меня, не осталось, я, в очередной раз проверив сохранность сумочки, подошла к одному из таких баков, огляделась по сторонам, отодвинула крышку и нырнула внутрь.

Запах тут стоял тот еще. Воняло несвежими человеческими телами, лежалым бельем, какой-то едкой гадостью. Зато было тепло и мягко. В баке я просидела, наверное, часа два. Что происходило в гостинице, отсюда, конечно, слышно не было, и я понятия не имела, обнаружили уже мое исчезновение или нет. Через пару часов снаружи послышалось движение, раздались голоса, и вскоре мой бак дрогнул и покатился куда-то. Судя по тому, как громыхало под колесиками, его ввозили внутрь грузовой машины. Вскоре о стенку моего бака толкнулся еще один, потом еще. И наконец заработал двигатель, громыхнули, захлопываясь, дверцы, и машина тронулась.

Работники, сидевшие в грузовом отсеке рядом с баками, принялись переговариваться между собой.

— Что за аврал там, в отеле? — спросил один.

— Бабу какую-то потеряли, — отозвался другой. — Черт его знает, следили за ней, что ли, а она утекла. Все на ушах, мечутся, орут.

— Да чтоб они глотки себе посрывали, идиоты, — выплюнул первый. — По мне, так пусть хоть всю верхушку поувольняют, я только рад буду.

— Да хрен с ними, слушай, я на днях такой ужастик смотрел. — Второй работник пустился в пересказ какого-то идиотского фильма ужасов о привидениях и восставших из ада мертвецах, но я уже не слушала. Автомобиль вскоре остановился, снова лязгнули дверцы, и мои спутники, все так же лениво переговариваясь, принялись вывозить баки на улицу. Мой контейнер поехал тоже.

«И тут этот мужик заходит в комнату, а оно на него как выскочит», — возбужденно рассказывал работник, откидывая крышку с бака.

В этот самый момент из бака, запутавшись в простыне, действительно выскочила я. Работники, отпрыгнув в стороны, заорали. Картина, наверное, и правда была жутковатая — простыня свисала с моей головы и окутывала все тело белой хламидой. Один из мужчин от ужаса зажал руками рот, второй только моргал, пятясь.

Я же, выпутавшись из проклятой тряпки, бросила и им:

— Хорошего дня, мальчики.

И, сорвав с головы наколку, зашагала прочь.

В аэропорт мне соваться, конечно, было нельзя. Там наверняка дежурили мистер Грей и его приспешники. И даже чистый паспорт тут не помог бы, ведь в участке у меня успели взять отпечатки пальцев. Нет, нужно было сваливать из Европы, сваливать окончательно и бесповоротно, скорее всего, без шанса когда-нибудь вернуться назад. Что ж, несмотря на все средиземноморские красоты, жизнь и свобода того стоили.

Я добралась на такси до Ниццы, и через два часа скоростной поезд вез меня в Марсель. Я рассудила, что лучше двигаться на юг, а не на север, так меньше шансов, что меня поймают. А уже в Марселе я взяла билет на ночной пароход, отплывавший в Соединенные Штаты. Так выбираться, конечно, было безопаснее, чем самолетом, и все же на паспортном контроле я изрядно нервничала. Улыбчивая француженка отчего-то долго вчитывалась в мои данные, хмурилась, покусывала нижнюю губу. Сердце у меня бешено колотилось, однако я продолжала безмятежно улыбаться.

— Мирей? — наконец уточнила девушка, снова и снова вглядываясь в мой паспорт.

И я, с облегчением рассмеявшись от того, что ее смутило всего лишь незнакомое имя, помотала головой.

— Нет. Мира.

Вскоре я стояла на корме отплывающего корабля. Была уже ночь, и город, который я покидала, представлялся мне лишь пышным каскадом сияющих брызг. Мерцая, они уплывали от меня все дальше и дальше, и вскоре уже невозможно было отличить, где заканчивается побережье и начинается огромное, бездонное, бесконечное, усыпанное звездами небо. В лицо мне ударил ветер — ветер, пахнущий морем, солью, солнцем, хвоей и приключениями. Я перевела дыхание и провела по лицу рукой, стирая оставшиеся на щеках соленые морские брызги.

Вот так и закончилась вся эта сумасшедшая история. После моего оглушительного фиаско я решила сменить род деятельности. Снова соваться в казино мне казалось слишком опасным. Однако, по счастью, в мире полно было состоятельных и наивных старикашек, последние годы которых вполне могла скрасить привлекательная, ласковая и внимательная девушка.

И все же, на правах эпилога…

Яркие огни над входом отеля «Плаза» расплывались в сумерках никогда не спящего города. Я очень любила Нью-Йорк, любила за его особую атмосферу, бешеный ритм и, конечно же, за то, что именно здесь крутились гигантские деньги.

Мы с моим женихом Робертом Ландбергом — немолодым нефтепромышленником из Техаса — выбрались из машины и направились к сияющему огнями входу. Роберт при виде такого великолепия приосанился, пригладил рукой топорщившийся на висках седой пух и, кажется, почувствовал себя плейбоем, каким был когда-то — лет тридцать назад.

Швейцар в ливрее распахнул перед нами дверь, и мы оказались в холле — огромном помещении, где свет, лившийся из хрустальных светильников, играл на нежной обивке мебели, на полированных поверхностях из лучших сортов дерева и преломлялся в золоченых рукоятках. Стоявшие на круглых столиках пышные букеты цветов источали сладкий, кружащий голову аромат.

— Бывала здесь когда-нибудь? — гордо спросил меня Роберт.

«А как же, старый маразматик, именно тут я подцепила твоего предшественника», — хотелось ответить мне.

Но я лишь затрепетала ресницами, нежно улыбнулась и проворковала:

— Что ты, милый. Как же я могла здесь бывать? Ты меня так балуешь…

Мы направились в сторону одного из располагавшихся в нижнем этаже отеля ресторанов, как вдруг… Я даже чуть споткнулась, сбилась с темпа и едва не остановилась как вкопанная. Впереди нас посреди всего этого сверкающего великолепия стоял Миша. Да-да, тот самый Миша или Гриша, или как там теперь его звали. Я безошибочно узнала его непринужденно грубоватую манеру держаться, могучие плечи, рыжеватые волосы, крупный ухмыляющийся рот и бесстыжие зеленоватые глаза. Он бросил взгляд в сторону лестницы, покосился на часы — «Ролекс», отметила я, — а затем рассеянно взглянул в нашу сторону и вдруг тоже заметил меня. Зрачки его на секунду дрогнули, а затем губы растянула та самая глумливая, нахальная усмешка, что когда-то чуть не подвела меня под монастырь.

Миша шагнул в нашу сторону и, не обращая ни малейшего внимания на убийственные взгляды Ландберга, поймал мою руку и поднес к губам. И когда они коснулись моей кожи — наглые, горячие, выбивающие почву из-под ног, — в голове у меня немедленно зашумело и подкосились колени.

Этот чертов мужлан, этот беспринципный пират, этот демон в мужском обличье явно имел надо мной какую-то власть. И я мысленно возблагодарила небо за то, что в свое время все закончилось именно так, как закончилось. Постоянно жить рядом с мужчиной, который действовал на меня подобно дудочке Гамельнского крысолова, точно было мне не под силу. Все же больше всего на свете я ценила собственный здравый рассудок.

— Какая встреча. Очень рад, — проговорил Миша.

— Милая, представь меня своему знакомому, — ревниво задребезжал Роберт.

И я только было открыла рот, как Миша в очередной раз покосился назад, и я наконец поняла, кого он ждет. По ступеням мраморной лестницы медленно, гордо неся свою царственную голову, плыла Мария Левина. Вся такая же статная, величественная, поглядывавшая на всех вокруг как на холопов. Миша же смотрел на нее так же, как в день нашего с ним знакомства. Пристально, не отрываясь, следя за каждым мельчайшим жестом. И мне вдруг стало ясно, что, как бы там ни было, именно эту женщину — немолодую, полноватую и надменную — он все эти годы любил. Было в его взгляде что-то глубокое, настоящее и даже пугающее своей силой.

Впрочем, думать об этом мне не хотелось. Как и о том, вместе ли они теперь, добился ли Миша своего — хотя бы через много лет — или все еще исполняет при диве роль преданного друга и наперсника.

— Нам пора, — тихо проговорила я.

Кивнула Мише и, не дожидаясь Левиной, дернула своего плешивого женишка за руку.

— Кто эти люди? — не унимался он, подходя вместе со мной к дверям ресторана.

— Как, дорогой, неужели ты не знаешь? Это же Мария Левина, знаменитая оперная певица, — провозгласила я и даже головой покачала, как бы игриво упрекая Роберта в невежестве.

Тот тут же надул щеки и гордо заявил:

— Ну конечно же, я ее узнал. Я ведь ценитель оперы, ты знаешь.

«Ага, знаю, — подумала я. — Ты очень мелодично храпел все второе действие „Травиаты“».

— Но я спрашивал про этого мужлана, который поцеловал тебе руку.

— Ах это… — беспечно протянула я. — Это так, никто. Не бери в голову, дорогой.

В эту минуту мы подошли к дверям ресторана. Навстречу нам выскочил услужливый метрдотель, и Роберт сказал ему:

— У нас заказан столик. На имя Роберта Ландберга и мисс Миры Гришин.

* * *

— Вам принести еще что-нибудь? — спрашивает меня по-турецки официант.

И очертания родного города перед моими глазами постепенно рассеиваются, словно смытые той самой первой весенней грозой. Еще одна короткая зарисовка, еще одна прожитая на нескольких страницах чужая судьба, еще одно созданное из воспоминаний, случайно подслушанных реплик, увиденных сценок и собственных фантазий лоскутное одеяло.

— Салеп, пожалуйста, — отзываюсь я и снова перевожу взгляд за окно, где мерцают в густой черноморской ночи бледные звезды.

Однако невеселые картинки отчего-то рисует сегодня мне мое воображение. Сплошь разошедшиеся дороги, расколотые жизни, не сбывшиеся мечты. Кто-то скажет, что у меня мрачный взгляд на мир. Но нет, я не соглашусь, он только точный. Давно уже с глаз моих спал романтический флер, давно уже мне открылась нерадостная истина о том, что не все предначертанные судьбой встречи приводят к счастливому финалу. Однако мне лучше, чем кому бы то ни было другому, известно, что это все же случается. Что иногда — редко, настолько редко, что каждую такую историю хочется хранить в сердце, как драгоценное сокровище, — люди все же находят друг друга. Через года, через потери, через горе и катастрофы, приходят друг к другу, чтобы никогда уже не расставаться.

Цунами

Рассказ

Море лежало передо мной, бирюзовое и безмятежное. С песчаной полосы берега к нему клонились могучие пальмы, мясистые темно-зеленые листья их чуть покачивались в пропитанном зноем воздухе. Лишь одна из них была сломана, и в воздухе торчал надтреснутый обломок ствола, верхушка же валялась чуть поодаль, полоща кончики листьев в океане. Остальные деревья от землетрясения не пострадали, и картинка с этого ракурса получалась просто идиллическая — золотое солнце, лазурная вода, чистейший белый песок, стройные деревья и почему-то совершенно пустынный пляж.

Я присела на корточки, вскинула тяжелый фотоаппарат и сделала несколько снимков. Подумалось, что с этих фотографий хорошо было бы начать материал — тем ужаснее получится контраст с остальными. Впрочем, это решение оставалось за редактором. Закончив с этими снимками, я чуть развернулась, и моим глазам открылась уже совсем иная картина, не заметная с предыдущего ракурса. У самой кромки моря грудой валялись обломки лодок, лежаков, пляжных зонтиков. Темнел на песке выброшенный волной развороченный скутер. У очередной кучи мусора вода вымыла из-под досок заляпанную грязью детскую панамку. Отсюда же видны были разбитые корпуса приморских отелей — по тем, что были ближе всего к воде, пришелся самый мощный удар. Там же виднелись перебегавшие туда-сюда фигурки спасателей в форменной одежде. Основная часть пострадавших уже была извлечена из-под завалов, но спасатели все еще перепроверяли, не остался ли кто, потерявший сознание и не способный позвать на помощь.

Двое суток назад у берегов этого азиатского рая, ставшего в последние годы туристической Меккой для отдыхающих и искателей приключений со всего мира, произошло подводное землетрясение. И поднявшаяся от толчков гигантская волна прокатилась по берегу, круша все на своем пути. А я, фотокорреспондент, специализирующийся на самых масштабных природных явлениях — тайфунах, ураганах, цунами, землетрясениях, сходах лавин, — прилетела сюда сегодня утром, чтобы отснять фоторепортаж для журнала, с которым сотрудничала. Мне еще предстояло отправиться в город, сфотографировать разрушенные здания, снующие туда-сюда машины «Скорой помощи», спасательные вертолеты, пострадавших людей. Несмотря на многолетний опыт работы, мне все еще тяжело бывало в такие моменты отрешиться от эмоций и просто выполнять задание, не пропускать через себя человеческое горе, боль, отчаяние от потери близких. В такие минуты я испытывала какое-то смутное удовлетворение от того, что сама была на этом свете совсем одна, ни с кем не связанная, и только представить себе могла ужас людей, потерявших в этом аду родных.

Мой коллега, Валера Семин, журналист из того же издания, стоя чуть поодаль от меня, расспрашивал о случившемся местного старика с узким желтым лицом и печальными глазами, похожего на какого-то древнего идола, высохшего и преисполненного мировой скорби. Я уже успела сфотографировать его, затем отвернулась, чтобы сделать несколько панорамных снимков, а потом вновь поймала в объектив вид на океан и вдруг заметила нечто странное. Вода, плескавшаяся у самых наших ног, отступила, отошла на несколько метров назад. И там, где еще недавно серебрилась соленая морская пена, теперь торчали из влажного песка остовы кораллов. В их разноцветных сплетениях легко можно было заметить удивительных ярких рыб — оранжевых, розовых, голубых, изумрудно-зеленых. Даже мурены, зубастые морские змеи, обыкновенно прячущиеся, теперь повылезали из своих нор. Я, завороженная открывшимся мне видом подводного царства, подошла ближе и направила объектив в эту сторону. Потом подошла еще на несколько шагов, все ближе и ближе подступая к отползшей вдаль кромке океана.

Внезапно я услышала за своей спиной крик. Обернувшись, я увидела, что старик, с которым еще несколько минут назад мирно беседовал Валера, отчаянно машет мне рукой и гортанно выкрикивает что-то. Яркое солнце слепило меня, и я поднесла ладонь козырьком к глазам. Но старик уже бросился наутек, нелепо семеня ногами и взмахивая руками. Валера пару секунд растерянно смотрел ему вслед, явно не понимая, что так напугало этого деда. Затем перевел взгляд на меня и вдруг тоже взмахнул руками и крикнул:

— Катя, беги!

Краем глаза я увидела, как бегут прочь еще недавно работавшие на самом берегу спасатели. А затем обернулась назад, туда, где было нечто, так напугавшее всех, находившихся в этот момент на берегу, и увидела…

Из самого сердца океана, где еще недавно серебрилась и бликовала под слепящим солнцем безмятежная вода, надвигалась огромная, монолитная, шипящая пенистым гребнем волна. Я смотрела на нее, оторопев, словно видела происходящее в замедленной съемке. Вот она с ревом вздымается, собирается с силами, подползает, чтобы обрушить всю океанскую ярость на этот лазурный райский берег.

«Еще одно цунами, — успела сообразить я. — Через два дня после первого. Но ведь не бывает же… Два раза в одну воронку…»

Больше я уже ни о чем не думала. Инстинкт самосохранения, поначалу забуксовавший, включился в последние секунды, и я бросилась прочь от воды, оскальзываясь босыми ногами во влажном песке. Черт меня дернул снять сандалии…

Все дальнейшее не могло занять больше нескольких секунд, но после мне казалось, что волна наползала не меньше часа — так ярко успел запечатлеть мой захлестнутый паникой мозг все детали происходящего. Я видела, как с криками бежали прочь от береговой линии люди — сегодня, после недавней трагедии, на пляже уже не было счастливых семей, туристов и торговцев, зато тут было полно спасателей, медиков, журналистов, сотрудников Красного Креста, полиции. Все они, уже понимавшие, что сейчас произойдет, пытались спасти свои жизни. А волна уже подступала, я даже затылком чувствовала ее смертоносное влажное дыхание.

Мужчина в белых брюках отпихнул локтем какого-то другого, менее проворного убегавшего, прорвался вперед. Фотограф, матерясь, на бегу срывал с себя тяжело хлопавшую его по боку камеру. Кто-то, споткнувшись, плашмя рухнул на песок и пополз на четвереньках.

— Валера! — крикнула я, узнав в несущейся толпе знакомую гавайку.

Но тот не обернулся. Может, не услышал моего оклика, а может, был сейчас озабочен исключительно спасением себя любимого.

При этом все мы в каком-то едином порыве понимали, что уйти не удастся, что все эти наши метания бессмысленны. Океан еще не насытился, отнятых позавчера жизней ему показалось мало, он алчно желал наполнить свою бездонную утробу свежей кровью и плотью. Впереди уже маячили полуразрушенные здания отелей. Я знала, если успеть добраться до них, вскарабкаться повыше, хотя бы на уровень третьего-четвертого этажа, есть шанс уцелеть. Цунами не бывает таким высоким, оно идет низом, снося своей убойной силой все, что встретится ему на пути. Но если эти бетонные конструкции уцелели после первого удара, значит, есть шанс, что они не обрушатся и сейчас, и на верхних этажах можно будет переждать…

Но было поздно. Сначала я ощутила, как голеней, спины и локтей коснулись холодные брызги, а затем на меня обрушился мощнейший удар — сразу как будто бы на все тело — голову, плечи, шею, спину. Меня оглушило, потащило, рвануло куда-то. Все вокруг стало сплошной толщей ревущей, бушующей, закручивающейся водоворотом воды. Я уже не знала, где земля, а где небо, в какую сторону мне пытаться грести. Да это все равно было бесполезно — я в этой разбушевавшейся стихии была лишь щепкой, не способной к сопротивлению. Меня захлестнуло паникой, я бессмысленно забилась и лишь каким-то нечеловеческим усилием заставила себя не пытаться хватать ртом воздух — знала, что воздуха нет, а если вода попадет в легкие… Меня несло куда-то, и был в этом и парализующий ужас, и даже какой-то сумасшедший восторг, преклонение перед бешеной силой природы, которую мы все давно уже привыкли считать ручной и покоренной. По глазам ударил песок, я зажмурилась, пытаясь проморгаться, и тут же увидела, как прямо на меня несется нечто темное, огромное и явно тяжелое. Уклониться было невозможно, и я лишь инстинктивно постаралась сгруппироваться, обхватить руками голову и пригнуть ее к коленям, чтобы удар не пришелся по черепу. А затем меня швырнуло на это темное — бетонную сваю или обломок стены, — и во всем моем теле одновременно вспыхнула острая, резкая ослепительная боль. Мне даже показалось, будто я расслышала хруст, а затем все разом померкло — и боль, и страх, и ощущение реальности, — все ушло, я словно провалилась в бездонную черную дыру.

Когда я открыла глаза, все вокруг было ослепительно-белым, и в первую минуту это показалось мне продолжением моей боли. Я будто бы на мгновение перестала ощущать разницу между разными органами чувств, мне казалось, что боль можно увидеть глазами, вдохнуть, пощупать. Вот такой она была — моя боль, белоснежной, яркой, пахнущей дезинфицирующим средством.

С трудом повернув голову на подушке чуть влево, я увидела маленькую симпатичную тайку в темно-зеленом врачебном костюме. Та хлопотала возле стойки, на которой помещались неумолчно пищавшие и подмигивавшие зелеными и красными лампочками приборы.

— Извините, — попыталась произнести я по-английски, но мне удалось лишь с трудом разлепить губы и выдавить какой-то едва слышный звук, похожий то ли на шепот, то ли на вздох.

Тайка обернулась, и лицо ее тут же осветилось улыбкой, такой радостной, будто мы с ней встретились на городском празднике, не иначе.

— Мисс Дорошин, вы пришли в себя, — бойко залопотала она по-английски с тайским акцентом. — Это очень хорошо, не разговаривайте, пожалуйста, вам нельзя напрягаться.

Маленькая медсестричка, наверное, думала, что я сейчас буду выпытывать у нее, что со мной произошло. Однако я, как ни странно, отлично помнила и пляж, и рыб, запутавшихся в ветвях кораллов, и надвигающуюся волну, и то, как она сшибла меня с ног, и свой ужас от полной невозможности определить, где небо, где земля. Сейчас меня волновало другое. В первую очередь, что стало с моим коллегой Валерой Семиным, а во-вторых, насколько серьезны мои повреждения, как скоро я смогу выбраться отсюда и вернуться в Москву.

Я с трудом выпростала из-под белоснежной простыни руку и с некоторым удивлением осмотрела собственные пальцы. Все движения давались мне как в замедленной съемке, и оттого рука показалась чужой. Однако с руками точно все было в порядке, а вот ноги…

Поначалу мне показалось, что меня обездвижили, привязав, пристегнули к койке. Ну мало ли какие у медиков могли быть соображения? Но через несколько минут до меня дошло, что в таком случае я ощущала бы давление от зажимов, я же не чувствовала ничего — у меня будто в принципе не было нижней половины тела. Я испуганно рванулась вверх, однако смогла лишь на пару сантиметров оторвать голову от подушки.

— Мисс Дорошин, лежите, — всполошилась медсестра, метнувшись ко мне. — Вам нельзя…

— Что со мной? — сдавленно заговорила я, чувствуя, как трескаются пересохшие губы. — Я не чувствую ног… Что произошло? Я хочу знать! Вы не можете скрывать от меня…

— Успокойтесь, успокойтесь, ради бога. Я сейчас позову вашего лечащего врача…

Девушка нажала на какую-то кнопку, и через минуту в палату уже влетели бодрые санитары со шприцем успокоительного наготове, а за ними торопливо вошел врач — пожилой таец со смешной клочковатой бородкой. А я все продолжала требовательно спрашивать:

— Что со мной? Что со мной? Почему я не чувствую ног?

Через пятнадцать минут все было кончено. Забавно, конечно, если задуматься, — вот так вот какие-то пятнадцать минут могут разрубить вашу жизнь на две половины. И все прежнее, знакомое, останется до. А с этого момента начнется страшное неизведанное после.

Наверное, можно было бы возразить, что жизнь мою разделили не эти пятнадцать минут, а цунами, второй раз за три дня накрывшее Пхукет. Но все же в те первые минуты пробуждения я еще ничего не знала, я чувствовала себя прежней, и потому мне казалось, что окончательный разлом произошел в момент этого разговора.

Добрый доктор — при всем желании я не смогла бы озвучить его замысловатое имя — сообщил мне, что гигантская волна ударила меня о бетонную сваю здания, я получила тяжелую травму позвоночника, и теперь тело мое парализовано от талии и ниже. Что, пока я была без сознания, мне уже сделали две операции. И я не должна терять надежды, это не приговор, возможна терапия, восстановительный период, существуют современные методики…

Это я слушала уже вполуха. Понимание обрушилось на меня, как снежная лавина — я видела такое однажды, когда делала очередной репортаж, фотографируя палатку альпинистов, буквально расплющенную огромным пластом снега. Нечто подобное произошло со мной и сейчас. Мне трудно было вздохнуть, грудь просто отказывалась вздыматься, впуская воздух в легкие. В ушах звенело. Я отвлеченно чувствовала, как санитар протирал сгиб моего локтя смоченной в спирту ваткой, как вводил в вену иглу. А сама думала о том, что жизнь моя, по сути, кончена. Вот так, в тридцать шесть лет. Что я никогда уже не смогу, навесив на шею три разных фотоаппарата, лихо выпрыгивать из военного самолета; карабкаться по скалам, выискивая удачный кадр; стоять на четвереньках, наводя объектив на крошечную деталь. Кончена жизнь…

Я понимала, что, наверное, еще не способна до конца осознать произошедшее, что сейчас воспринимаю все это несколько отвлеченно, опосредованно. Похоже, успокоительное уже начало действовать — мое сознание соскальзывало в спасительную черноту. Но это слово «кончено» стучало у меня в висках, пульсировало в крови, билось жилкой на запястье. Кончено…

— Ох, Катенька, мне так жаль… — покачал головой Валера. — Это просто кошмар какой-то.

Он сидел у моей постели. На лице его были обработанные антисептиком ссадины, левая рука покоилась в гипсе. Валере повезло, он отделался легкими повреждениями. Можно сказать, чудо.

— Ты не теряй надежды, — горячо уверял меня он. — Я завтра же… Да что там, сегодня, как только сойду с самолета, поеду в редакцию. Мы объявим сбор средств… Ты даже не думай, мы тебя не бросим.

— Спасибо, — пробормотала я.

Валера сидел на самом краешке стула, постукивал по полу ботинком. Видно было, как ему не терпится вырваться отсюда, рвануть в аэропорт и забыть случившееся как страшный сон. И я не могла его винить. Ему, наверное, слишком страшно было осознавать, что на моем месте мог лежать он, что это он мог оказаться парализованным. Что это ему сейчас пришлось бы с каким-то вялотекущим отчаянием раздумывать, как жить дальше и жить ли вообще.

— Иди, Валера. На самолет опоздаешь, — сказала я.

И он, словно только и ждал сигнала, тут же подскочил со стула.

— Ну ты давай тут… — Он замялся. — Не кисни, вот. Мы тебя не оставим, завтра же свяжемся и… Если тебе тут что-нибудь нужно…

— Иди, Валера, — с нажимом повторила я.

И он еще раз как-то суетливо махнул мне рукой и вышел из палаты.

Теперь я осталась совсем одна. День тянулся невыносимо медленно. Полз по полу моей палаты, как жирный сонный удав. Мне очень хотелось бы занять мысли чем-то другим, но делать было нечего, и размышления мои неизменно возвращались к тому, во что превратилась моя жизнь. Я отчетливо понимала, что профессия для меня потеряна. Семьи у меня не было — мать несколько лет назад умерла, а с личной жизнью… ну, не сложилось. Да и какая семья при такой работе — постоянные разъезды, перелеты, погони за сенсацией. Мне даже приходило в голову, что это судьба мне так отомстила за то, сколько катастроф я успела повидать по заданию. Что, впрочем, было чушью, просто при такой специальности риски неизбежны. Это уж я, видимо, начинала сходить с ума от отчаяния. Мне еще предстояло разобраться с оплатой лечения. Я знала, что страховка покрыла расходы на операцию, но каждый проведенный в больнице день стоил дополнительных денег, и как я буду расплачиваться по счетам, мне пока было неясно. Мало того, неясно было, что я буду делать, когда меня выпишут. Как доберусь до Москвы, ползком? Валера, конечно, великодушно пообещал мне, что они в редакции объявят сбор средств, но я прекрасно понимала — для того чтобы процесс пошел, необходим был неравнодушный энтузиаст. А такого человека в своем окружении я не могла припомнить.

И как я ни старалась не поддаваться все больше сгущавшемуся у меня внутри мраку, как ни старалась мыслить логически и пытаться решить насущные проблемы, все чаще у меня возникала мысль, что лучше бы та гигантская волна накрыла меня навсегда, утащила за собой в бездну без надежды выбраться.

На следующий день, уже ближе к вечеру, в палату снова заглянула знакомая мне медсестричка и радостно прочирикала:

— Мисс Дорошин, к вам пришли.

Я вяло удивилась. Кто мог зайти меня навестить в этом чужом краю? Валера вчера улетел, может, какой-нибудь журналист из иностранного издания, с которым мы однажды пересекались по работе, узнал, что я здесь? Впрочем, удивляться всерьез сил у меня не было, и я лишь слегка качнула головой, давая понять, что готова увидеть посетителя.

Медсестра исчезла, а затем дверь снова приоткрылась, и в палате появился высокий человек в темной рубашке с коротким рукавом. Эти небесного цвета глаза, широкие, чуть выгоревшие брови, губы, улыбавшиеся слишком нерешительно для такого волевого лица, я узнала бы и в бреду.

— Андрей… — пробормотала я.

* * *

С Андреем мы познакомились, когда я училась на втором курсе факультета журналистики. Летом, в самом конце августа. На каникулы я уезжала к матери в Ярославль. Маму к пенсии вдруг потянуло на садоводческие подвиги: на нашей небольшой даче, доставшейся нам после смерти деда, она развела целую плантацию. Посадила картошку, помидоры, огурцы, еще какую-то растительную белиберду. И я, едва приехав из Москвы, сразу же была отправлена вкалывать на этих шести сотках.

— Мам, ну чего ради мы тут убиваемся? — спрашивала я ее иногда вечерами, когда спина ныла от целого дня прополки и полива.

— А вот пойдут у тебя дети, будет им свое, полезное, без химии этой чертовой, — рассудительно говорила мать.

Я только фыркала. Какие дети? Я в те годы была абсолютной пацанкой, мечтала о карьере лихого журналиста-международника и никакого тихого семейного счастья себе даже не представляла. Собственно, мне и не с чего было его представлять — на фоне полного отсутствия личной жизни. Я не то чтобы считала себя непривлекательной, нет. Мне просто как-то неинтересны были все эти женские штучки — платья, локоны, каблуки. Мелкая от природы, я вечно носила мальчишеские рубашки в клетку, джинсы и кеды, временами вообще забывая, что на мне надето. И ребята с курса не то чтобы не проявляли ко мне знаков внимания — меня все любили, считали своим парнем, — но приглашать меня на свидания, кажется, никому и в голову не приходило.

В конце августа я наконец вырвалась с этой проклятой дачи, сославшись на то, что у меня есть важные дела на факультете, и приехала в Москву. Ну и видок у меня был тогда: загорелая до черноты после дачной страды, с обломанными ногтями, с рюкзаком за плечами. Ну точно мальчишка, сбежавший из летнего лагеря.

Поднявшись на свой этаж общежития, я сунула ключ в дверь комнаты, но та вдруг открылась сама. А в комнате обнаружился незнакомый парень лет двадцати двух. Высокий, широкоплечий, он словно заполнил собой всю крохотную комнатушку. Я мгновенно сориентировалась — вор. Прознал, что хозяева разъехались на каникулы, и залез сюда в надежде чем-нибудь поживиться. В тот момент мне даже в голову не пришло, что воровать у нас с Ленкой, моей соседкой, особо нечего. Я лишь прикинула, что справиться с ним будет трудно — слишком уж здоровый, но если действовать быстро, брать неожиданностью, то можно попробовать. В конце концов, не зря же я когда-то занималась в секции самбо.

Парень смерил меня взглядом и спросил:

— Может, помочь? С рюкзаком…

— Да, пожалуйста… — я постаралась, чтобы в голосе прозвучала дружелюбная растерянность.

Незнакомец шагнул ко мне, взялся обеими руками за рюкзак, приподнял над плечами, буркнул «Ого!» и опустил груз на пол. Не дожидаясь, пока парень выпрямится, я резко ударила его коленом в пах. Тот охнул от неожиданности:

— За что?

Но я уже применила прием «бросок через бедро», пытаясь опрокинуть незадачливого грабителя на пол. Однако незнакомец ловко вывернулся, хитрым приемом перехватил мои руки. Я лишь на мгновение потеряла равновесие, но этого оказалось достаточно, чтобы на пол мы рухнули вместе, притом парень оказался сверху, всей тяжестью придавив меня к полу, — было не пошевелиться. Тяжело дыша, я пыталась высвободиться, грабитель же, продолжая прижимать меня к полу, наблюдал за мной с нескрываемым веселым любопытством.

И я вдруг заметила, что глаза у него были удивительно синие-синие, как майское небо, как море в тихий летний день, как васильки в золотой пшенице. Должно быть, я, падая, все же приложилась затылком об пол, раз меня внезапно потянуло на такие поэтичные эпитеты.

В тот момент дверь в комнату открылась, и на пороге появилась Ленка, моя соседка. Надо же, а я думала, она еще не вернулась от родителей.

— Однако, — с интересом проговорила она, разглядывая нас, лежащих на полу. — Я смотрю, вы уже познакомились.

Парень ослабил хватку, и я смогла приподнять голову, выглянуть из-за его плеча.

— Ты здесь? — удивленно протянула я, взглянув на Ленку. — А я тут грабителя задержала…

— Это спорный вопрос — кто кого задержал, — весело заметил незнакомец.

Он наконец оторвался от меня, откатился в сторону, и мне удалось приподняться.

— Какой еще грабитель, — фыркнула Лена. — Это Андрей Смирнов, с пятого курса. Он в «Коммерсанте» работает уже год. Правда, Андрей?

— Есть грех, — шутливо раскланялся парень.

— Ну вот я и хотела с ним поговорить, не поможет ли он мне туда устроиться, хоть внештатником. На чай позвала. А ты устроила тут…

Только теперь я заметила, что у Лены в руке болтался эмалированный чайник. Должно быть, ходила кипятить его на общую кухню.

— Извините, — буркнула я, чувствуя себя полной идиоткой.

Надо же было такое учудить. С чего я взяла, что он вор, в самом деле? Андрей же посмотрел на меня своими синими глазами и отозвался:

— Всегда пожалуйста. Что ж я, полный идиот, обижаться, когда меня красивая девушка на пол заваливает?

И я немедленно вспыхнула еще сильнее.

Андрей в тот день задержался у нас надолго. Пил чай, болтал о возможном трудоустройстве Лены, шутил со мной. Насвистывал «В бананово-лимонном Сингапуре», безбожно фальшивя; внезапно вызвался починить черт знает когда треснувшую оконную раму. А я все следила за его ловкими, умелыми движениями и не могла оторвать глаз. Этот несостоявшийся грабитель был красив головокружительной, сшибающей с ног красотой. Словно только что спрыгнул со страниц журнала или шагнул с рекламного постера. Высокий, мускулистый, но не громоздкий. Густые, чуть вьющиеся русые волосы с золотистым отливом, прямой нос, волевой подбородок и вот эти совершенно сумасшедшие синие глаза. Господи, от одного взгляда на него все внутри сладко замирало.

Как бы мне хотелось сказать, что его красота обесценивалась отвратительным характером. Но и в этом смысле Андрей оказался идеальным: внимательным, легким в общении, заботливым, смешливым, каким-то… очень правильным, что ли, в некоем глубинном, первозданном смысле.

К вечеру я уже понимала, что влюблена в него отчаянно и бесповоротно. Любовь обрушилась внезапно. Я ведь ни о чем таком не думала, не мечтала. Грызла гранит науки, управлялась с древним дедовским ФЭДом — на современную зеркалку денег у меня не было. Особо удачные снимки носила в издательства, где сотрудничали со студентами; мечтала со временем навязаться в какую-нибудь журналистскую экспедицию в качестве фотографа. И вдруг в этот мой простой, полудетский, бесполый какой-то мир нагрянула она. И мне немедленно стало очень страшно.

С этого дня Андрей стал бывать у нас, часто звонил мне, звал куда-нибудь. Мы с ним сдружились, и очень скоро я поняла, что я ему, что называется, не пара. Андрей был коренным москвичом, родители его были людьми обеспеченными, отец — удачливый бизнесмен, мать — успешный адвокат. Квартира в новом элитном жилом комплексе, новенькая иномарка в подарок на восемнадцатилетие, в друзьях — сплошь дети каких-то шишек. И тут я — провинциалка с мамой-медсестрой и шестью сотками под Ярославлем, мелкая, угловатая, неброская, в общем — ничего особенного. Ясно было, что никаких романтических чувств такой парень ко мне питать не может, так, наверное, не гонит из жалости. А может, по какой-то странной причине чувствует ответственность за меня.

Андрей и правда вел себя со мной словно старший брат. На улице натягивал пониже мою шапку:

— Смотри, уши продует, я с тобой нянчиться не буду.

Перед экзаменами заявлялся к нам в общагу, вынимал у меня из рук учебник и принимался экзаменовать.

— Так, что тут у нас? Зарубежная литература? Отлично, ну-ка скажи мне, в каком году умер Сервантес?

— Ты чего это, на Смирнова глаз положила? — допытывалась Ленка.

— Пф… Да на фиг он мне сдался, мажор! — фыркала я.

И отворачивалась, чтобы, не дай бог, не выдать себя.

— Ну и зря, между прочим, — наставительно говорила та. — Слышала, он с Дорофеевой с четвертого курса мутил — ну, помнишь, такая, с ногами длинными, она еще моделью подрабатывала. Так вот, он ее вроде на Мальдивы возил — на папашины денежки, ясное дело. Может, и тебе бы что перепало?

— Да с чего бы? — отшучивалась я. — Я ж не модель.

Новый год Андрей позвал нас с Леной отмечать в свою шикарную квартиру. Родители его куда-то уехали, собралась шумная компания. Пятикурсники, уже закончившие университет ребята, молодые журналисты, ну и мы с Ленкой, младшая группа. В воздухе пахло мандаринами, шампанским и порохом от хлопушек. Все гоготали, чокались, уходили курить на кухню и заводили там долгие пьяные разговоры о творчестве, некоторые целовались.

Уже под утро, когда общее веселье приняло совсем зашкаливающие формы, Андрей отловил меня в кабинете своего отца. Я как-то случайно забрела в эту комнату и остановилась, пораженная огромным количеством книг за отполированными до блеска стеклянными дверцами высоких книжных шкафов. Когда на пороге появился Андрей, я, забравшись с ногами в кожаное кресло, увлеченно разглядывала «Новую историю фотографии».

— А я думаю, куда ты пропала, — сказал Андрей и присел на корточки у моих ног.

— Да вот, грабануть вас решила в отместку, — рассмеялась я. — Видишь, рыщу по квартире, ищу, чего бы стянуть.

— Интеллигентная грабительница какая, сразу за книжку схватилась, — отозвался он.

— А тут вон видишь, какой снимок интересный…

Сейчас мне уже не вспомнить, какую именно фотографию мы с Андреем разглядывали в тот раз. Зато в память отчетливо впечаталось, как он приподнялся, склонился над моим плечом (от него пахло свежим одеколоном), как его чуть колючий подбородок коснулся моего виска. Я обернулась, и как-то так получилось, что наши губы встретились. Все вышло будто случайно — то ли он чуть подался вперед, то ли дернулась я. Но вот уже книжка с моих колен соскользнула на пол, а руки как-то сами собой обвились вокруг его шеи. Всю меня сразу словно ошпарило, стало жарко, душно и сладко, и тело уже отказывалось подчиняться, само льнуло к этому парню, любовь к которому я столько месяцев пыталась задавить. Андрей распрямился, подхватив меня на руки, понес куда-то, запнулся, чертыхнулся мне в губы, но рук не разжал. Мелькнул перед глазами коридор, потом прохладная темная комната — наверное, родительская спальня, догадалась я. И, кажется, это была последняя моя связная мысль. Дальше остался только жар, яркие вспышки перед глазами и кружащаяся над головой темнота.

* * *

Андрей вошел в палату, и, как всегда при появлении этого мужчины, меня накрыло ощущением, что теперь все будет хорошо. Что он, большой и сильный, сейчас разберется со всем и спасет меня — маленькую, нелепую, непутевую. Усмехнется так, словно все мои несчастья — детские глупости, и по щелчку пальцев все решит. И тем болезненнее было осознавать, что на этот раз никакого чуда не случится.

— Ну, привет! — сказал Андрей, подошел ближе, наклонился и клюнул меня поцелуем в висок. — Ты что это тут учудила?

Я неловко передернула плечами и, сглотнув вставший в горле ком, буркнула:

— Да вот, ерунду какую-то…

— Так… — медленно сказал Андрей и обвел взглядом мою палату, словно что-то прикидывая в уме. — Так, сколько, интересно, вот тот дверной проем? Метра полтора будет? Хм…

— Ты это к чему? — спросила я. — Качели тут хочешь повесить?

— Типа того. Прикидываю, пройдет ли каталка.

— Андрей, ты что, погулять меня решил свозить? Показать местные красоты? — съязвила я.

Вот так мы с ним всю жизнь и общались. Никогда не затрагивали в разговорах серьезных тем, подкалывали друг друга, шутили, пересмеивались. Будто бы хрупкое равновесие, установившееся между нами много лет назад, могло нарушиться, если бы мы вдруг вздумали всерьез поднимать важные темы.

— Мечтай, как же, — фыркнул он. — Я прикидываю, как тебя транспортировать в самолет МЧС. На каталке, или придется под окно кран подгонять и крюком тебя цеплять.

— Какой еще самолет? — не поняла я.

— Обыкновенный. Что, не видела никогда самолетов? Могу нарисовать. Так, не отвлекай меня, я считаю…

Вскоре выяснилось, что Андрей, узнав о том, что со мной произошло, развил бурную деятельность. Валера успел только позвонить в редакцию и слабым голосом попросить отгул за перенесенные страдания, заодно упомянув о несчастном случае со мной. Андрей же, прознав откуда-то обо всем, связался с больницей, в которой я находилась, позвонил в МЧС, пытаясь выяснить, как транспортировать меня в Москву.

На следующий день за мной действительно был направлен спецборт. Мне до последнего все это казалось каким-то голливудским блокбастером. Впрочем, зная Андрея, можно было предположить, что он не остановится перед тем, чтобы воплотить любой блокбастер в жизнь.

В тайской больнице все было устроено на совесть, новейшее оборудование специально было приспособлено так, чтобы причинять пациентам наименьшее количество неудобств. Меня не пришлось перемещать с койки на каталку: она оказалась многофункциональной, и ее просто перевели в другое положение. И все же сам факт того, что я не сама вышла из палаты, что меня вывезли, как бесполезное тело, как недвижимый груз, больно ударил по психике. Андрей шагал рядом со мной и всю дорогу до реанимобиля болтал, шутил, рассказывал какие-то байки, явно пытаясь меня отвлечь. А мне хотелось крикнуть ему: «Прекрати! Я понимаю, зачем ты это делаешь. Но мне от этого не легче, вот ни-чуточки!»

В самолете от меня не отходила медсестра, уже не та улыбчивая тайка, конечно, а другая, хмурая и деловая женщина, то ли нанятая Андреем, то ли входившая в бригаду самого борта МЧС.

В голове у меня надсадно гудело и от рева двигателей, и от всей этой мучительной суеты.

— В Москве тебя сразу положат в Бурденко, палата уже подготовлена, — объяснял мне Андрей. — Твоей реабилитацией займется профессор Розовский, я договорился. Он, между прочим, тот еще ловелас! Смотри, я буду ревновать.

Я, поморщившись, ухватила поправлявшую мне постель медсестру за запястье и попросила:

— Извините, вы не могли бы мне вколоть что-нибудь, чтобы я уснула?

— Конечно, — кивнула та. — Не волнуйтесь, перелет долгий. Проснетесь только в Москве.

— А можно и там не просыпаться? — мрачно пошутила я.

Медсестра ничего не ответила, а Андрей нахмурился, но лишь на секунду. Словно легчайшее облачко на мгновение заслонило солнце в ясный летний день и тут же растаяло в раскаленном небе.

— Я буду с вами откровенен, — сказал профессор Розовский.

Вид у него был забавный. Человек этот совсем не походил на благообразного седого старичка с козлиной бородкой, которого рисовало мое воображение при слове «профессор». В общем-то, и на ловеласа тоже он никак не тянул, я подозревала, что Андрей ввернул это просто так, чтобы меня развеселить. Розовскому было от силы лет сорок пять, но лицо его почему-то казалось мне похожим на слегка помятый пористый блин — круглое, желтоватое и какое-то рыхлое. Однако, если верить Андрею, этот человек был лучшим в России нейрохирургом, а не верить Андрею у меня оснований не было. Даже наоборот, я была уверена, что если бы лучшего специалиста можно было найти только на Марсе, Андрей притащил бы его и оттуда.

— Точного прогноза по вашему состоянию я дать не смогу, — продолжал меж тем Розовский. — Я составил для вас схему реабилитации, включающую медикаментозное лечение, ЛФК, массаж, иглорефлексотерапию и так далее. Многое будет зависеть от вас — от вашего упорства, от воли к победе. Однако гарантировать вам, что через год вы встанете на ноги, я не могу.

— То есть иными словами, — неприятно улыбнулась я, — вы пытаетесь мне сказать, что я должна расшибиться в лепешку, день за днем проходить через мучительные процедуры, окончательно выбиться из сил — и в итоге, возможно, ничего не получить. Узнать только, что я так до конца жизни и останусь гнить в полулежачем состоянии? Я вас правильно поняла, доктор?

— Катя… — начал Андрей, взяв меня за руку.

— Нет, подожди, — перебила я. — Хочу узнать всю правду, чтобы принять взвешенное решение. Может, в таком случае никакая реабилитация мне не нужна? Может быть, проще покончить со всем прямо сейчас.

— Да что ты несешь?

Андрей долго еще увещевал меня, профессор Розовский вторил ему, сыпал медицинскими терминами и статистическими данными. Но я уже не слушала — мрачно таращилась в стену моей новой палаты. В отличие от тайского госпиталя, здесь стены были светло-розовыми, а в углу, под потолком, тикали дешевенькие пластиковые часы. Вот и вся разница.

«Такой вот отныне и будет моя жизнь, — думала я. — Из палаты в палату, из больницы в больницу. Другой цвет стен — уже разнообразие. Наверное, со временем я даже научусь этому радоваться».

— Катя, тебе, может, торт заказать — раз уж ты решила отмечать праздник жалости к себе? — язвил Андрей. — Ты у меня это брось. Будешь стараться как миленькая. А не получится здесь, так я тебя в Израиль потащу, в Швейцарию. Я с тебя не слезу, так и знай. И бросай мне тут эти декадентские выступления устраивать, тебе не идет!

Я же закрыла глаза и просто слушала его голос.

* * *

То, что произошло между мной и Андреем в ту новогоднюю ночь, потрясло меня, снесло, закрутило в бешеном водовороте, не давая вздохнуть. Кажется, следующие два месяца я оставалась такой же оглушенной. Андрей наутро не признался мне в любви, он вообще никак не прокомментировал изменение статуса наших отношений. Просто сграбастал меня, едва проснувшуюся, и жадно прижал к себе.

Потом мы готовили завтрак на кухне, пересмеивались, из комнат постепенно сползались похмельные гости. И никто, кажется, не замечал между нами никаких перемен. А я сидела, обхватив отчего-то замерзшими ладонями теплую чашку с кофе, и думала: «А есть ли они, эти перемены?» Я ведь с самого начала не понимала, что во мне могло Андрея заинтересовать. Я ведь была совершенно обычной, ничем не примечательной девчонкой из общаги, никак не подходившей такому красивому, блестящему, богатому и всеми любимому герою девичьих грез. Что его привлекало во мне? Уж не то ли, что до сих пор я никогда не навязывалась ему со своей любовью? Закадычная подружка, младшая сестренка, ничего не требующая, ни о чем не спрашивающая. Захотел — пришел, не захотел — пропал на несколько дней. А сегодня что-то произошло, и хрупкое равновесие оказалось нарушено. И господи, как же страшно было теперь.

Что, если он решит, что теперь я повешусь ему на шею, начну требовать внимания, захочу еще, не дай бог, переехать в эту его шикарную квартиру, потребую официального статуса девушки, а там, чем черт не шутит, и жены? Что, если он поймет, как я к нему отношусь, и это напугает его, оттолкнет, заставит исчезнуть? Он ведь ничего мне не обещал, ничего не предлагал. Ну, провел ночь. Так у него, наверное, таких случайных связей вагон и маленькая тележка.

Осатанев от всех этих мыслей, я твердо вознамерилась показать Андрею, что никаких романтических иллюзий по поводу того, что между нами произошло, не питаю. Свои же люди, друзья-приятели, ну теперь друзья с привилегиями — не более.

— Андрюша, я побегу, — решительно сказала я, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за праздник.

— Вот это новости! Ты куда это намылилась? — удивленно протянул он.

— Дела-дела, — отшутилась я. — Жизнь бьет ключом, да все по голове. Увидимся.

Андрей ошеломленно заморгал. Я на бегу быстро клюнула его в щеку и поспешила в прихожую.

— Увидимся, — растерянно протянул он мне вслед.

Следующие два месяца я жила в постоянном страхе. Он выматывал меня, не давал спать, мучил кошмарами. Я до дрожи боялась, что те странные отношения, которые установились у нас с Андреем, развалятся. Что я как-нибудь выдам себя, что он догадается, какая сильная, горячая, невысказанная любовь сжирает меня изнутри, и тут же сбежит.

Мы все так же часто виделись с ним, только теперь, когда при встрече Андрей целовал меня, все замирало внутри. Но всякий раз после наших встреч мы пересмеивались, словно оба всеми силами старались доказать друг другу, что ничего особенного не произошло, привычно подкалывали друг друга и расходились в разные стороны.

К маю я поняла, что скоро слечу с катушек. Так больше продолжаться не могло. Каждый день, каждую минуту ждать, что тебя бросит тот, кого ты даже своим парнем назвать не можешь, — это было выше моих сил. Меня постоянно душили кошмары, в которых Андрей на моих глазах уходил прочь с какой-нибудь длинноногой моделью, оглядывался, дружелюбно мне улыбаясь, и махал рукой. А я даже возмутиться не могла, мне нечего было ему предъявить. Мне нужно было найти какой-то выход, разрубить весь этот узел одним ударом.

Я понимала, что сама порвать с Андреем не смогу, и потому все время мечтала, чтобы что-нибудь случилось, чтобы мне пришлось срочно уехать, и все решилось бы само собой. Господи, хоть бы меня от института куда-нибудь направили, что ли, думала я. И вот в один прекрасный день меня осенило — а почему, собственно, от института? Я ведь фотожурналист, по крайней мере, будущий. И на кафедре мои работы хвалят, и сам Андрей говорил, что у меня очевидный талант. Так, может, мне попробовать куда-нибудь устроиться? Хоть внештатником… Напроситься в экспедицию от любого издания, публикующего материалы о путешествиях. «Вокруг света», National geografic…

Эта внезапная мысль пришлась мне так по душе, что я тут же подскочила с общежитской койки и начала поспешно собирать портфолио и выписывать адреса подходящих мне журналов. А уже на следующее утро нахально отправилась покорять редакции.

Из первых двух меня попросту выставили. Зато в третьей долговязый парень в больших очках долго перебирал мои снимки и наконец спросил:

— А на какую, собственно, должность вы претендуете?

— Я? — поначалу я растерялась, но виду не подала и уверенно бухнула: — Я готова быть внештатником! Нарабатывать опыт. Отправьте меня в любую экспедицию — хоть на Северный полюс, я готова.

— На Северный полюс, — хохотнул тот. — Не, это вряд ли, такого в ближайшее время не предвидится. У нас действительно сейчас готовится экспедиция в Кению, и утвержденный фотокор, как назло, слетел, но…

— Я согласна, — тут же перебила я. — Я готова — в Кению! Возьмите меня, обещаю, я буду очень стараться!

— Да вы хоть представляете себе, что это такое? — насмешливо протянул тот. — Это вам не увеселительная прогулка в туристический рай. Это выматывающая работа в отвратительных условиях. Жара, насекомые, негде помыться… Прикажете потом всей группе выслушивать ваши жалобы?

— А я не буду жаловаться! — горячо заявила я. — Честное слово, не буду. Я ведь журналист, фоторепортер. Нас учили в университете… Я… Вот хотите, я для всей группы готовить буду.

Выговаривая это, я мысленно ужаснулась — готовить я не умела практически ничего. Андрей, как-то отведавший мою яичницу, долго потом держался за живот и утверждал, что я нарочно его отравила.

Очкастый вдруг рассмеялся и протянул:

— А вы забавная. Конечно, если бы не отчаянное положение… В последний момент опытного фотокора не так-то легко найти… Вот что, оставьте ваш телефон, мы с вами свяжемся.

И я, цепенея от волнения, нацарапала на протянутом мне голубом стикере номер своего мобильного.

Через неделю я объявила Андрею, что уезжаю в Кению. Мы с ним шли тогда по только что подернувшемуся первой весенней листвой Тверскому бульвару — просто шагали рядом, не держась за руки, не касаясь друг друга плечами. Хорошие друзья, приятели — ничего больше. Приятели, которые почему-то, оказавшись наедине, бросаются друг на друга и не могут оторваться…

— Что скажешь? — спросил Андрей.

И я в который раз за эти месяцы поймала на себе его странный взгляд — напряженный, пристальный, будто бы он ждал чего-то от меня, безуспешно искал что-то в моих глазах. Ах, ну конечно же, боялся, должно быть, что сейчас я спрошу, когда он, как честный человек, намерен сделать мне предложение. Подыскивал слова, чтобы объяснить мне, жалкой дурочке, что в жизни все не так однозначно.

И я, широко улыбнувшись, тряхнула головой и произнесла:

— Большие новости. Я еду в Кению.

— Куда? — переспросил Андрей.

— В Кению. С экспедицией от «Первоискателя». Меня согласились взять внештатником, и, если моя работа понравится, может, потом предложат место в штате.

— И… И надолго? — ошеломленно протянул Андрей.

— Как пойдет. Как минимум, на пару месяцев, — лучезарно улыбнулась я и добавила: — Что, даже и не поздравишь?

— Значит, вот как ты решила… — протянул он.

А я, сбитая с толку его откровенной растерянностью, съязвила:

— А что такое? Я какие-то твои планы нарушила? Может, ты собирался мне предложение делать? — и сама расхохоталась над абсурдностью такого предположения.

— С чего бы это? — с неожиданной злостью отозвался он. — У нас же с тобой ничего серьезного — так, время скоротать. Верно? — и снова заглянул мне в глаза с тем же выражением.

Мне стало до нелепости больно от этих слов. Нет, конечно, они только подтверждали то, что я знала с самого начала. И все-таки, все-таки, наверное, до сих пор у меня оставалась еще какая-то смутная надежда, что Андрей однажды опровергнет все мои опасения. Теперь же с ней было покончено.

— Вот именно, — легко заявила я. — Так что нечего тут разыгрывать плач Ярославны. Пошли лучше купим мне наконец приличный фотоаппарат, я тут денег немного скопила.

Андрей еще пару секунд смотрел на меня, а затем откинул волосы со лба и улыбнулся своей солнечной улыбкой.

— Ну, пошли, будущее российской фотожурналистики. Подберем тебе достойное оружие.

* * *

Дни тянулись невыносимо медленно. Ранний больничный подъем — вечно сменяющиеся услужливые медсестры с этим опостылевшим мне оптимизмом.

— Доброе утро, Екатерина Павловна! Как мы сегодня себя чувствуем?

«Вы, как я вижу, отлично сегодня себя чувствуете, — хотелось буркнуть мне. — А вот я чувствую себя крайне паршиво, и меня блевать тянет от вашей благостной физиономии».

Но вслух я, конечно, ничего такого не говорила, обходясь дежурным: «Нормально». Хотя ничего нормального в моем состоянии не было. Я была совсем измотана постоянными процедурами, сеансами массажа и лечебной физкультуры. Измотана до такой степени, что каждое утро от одной мысли, что снова придется через это проходить, хотелось сползти под кровать и спрятаться там, чтобы никто меня не трогал. Но даже этого я сделать не могла — мое чертово бесполезное отныне тело не позволяло мне этого.

Самым мучительным тут были даже не физические ощущения, а почти полное их отсутствие. И все крепнущее во мне осознание того, что все бесполезно. Что ничего у меня не выйдет и я так и останусь до конца дней своих полумертвым грузом. Прошло уже несколько месяцев после катастрофы, а единственное, чего мне удалось добиться, так это легкого дискомфорта, когда в мои недвижимые ноги тыкали иголкой.

Андрея же, как назло, эти смехотворные результаты приводили в полный восторг.

— Катька, это же замечательно! — завопил он в тот день, когда я рассказала ему об этом. — Это значит, что дело движется. Пусть черепашьим темпом, но движется!

— Нет, ты не прав, оно семимильными шагами движется. К полному провалу, — съязвила я.

— Ну не идиотка ли? — Андрей вскинул брови и покачал головой.

Так он делал всегда, все эти годы так реагировал на очередное мое заявление, словно говоря: «Господи, почему я столько лет нянчусь с этой тупицей?» И обычно меня это его выражение лица смешило до слез, сейчас же вызывало лишь глухое раздражение. Легко ему было разыгрывать тут благородство, с оптимизмом смотреть в будущее и выставлять мои сомнения как нечто нелепое, беспочвенное и глупое. Это ведь не он лежал тут, прикованный к проклятой больничной койке. Не его целыми днями пристегивали к замысловатым агрегатам, постоянно понукая:

— Попробуйте надавить ступнями на эту платформу.

Куда, к черту, надавить? Я знала, где находятся мои ступни, только потому, что видела их. А закрой я глаза — и можно было бы подумать, что нижняя половина тела у меня вообще отсутствует.

Это же не к нему забегали иногда коллеги с прошлой работы и, пряча глаза, лепетали:

— Ты молодец, что не сдаешься. Все обязательно будет хорошо. Твое место? Ну, знаешь… Взяли пока другого человека. Ну ты же понимаешь, без штатного фотографа никуда… Но ты не волнуйся, это временно. Как только ты встанешь на ноги…

Это не его жизнь в одно мгновение оказалась растоптанной, расколотой на куски. Андрей по-прежнему был генеральным директором крупного издательского холдинга, успешным и красивым, как голливудская звезда. Регулярно попадающим в список самых желанных московских холостяков.

Мне смертельно хотелось разругаться с ним вдрызг, но, как назло, даже прицепиться было не к чему. Андрей приезжал ко мне почти каждый вечер, сколько бы ни было у него дел. А в те дни, когда вынужден был улетать в командировки, обязательно звонил. И нет, он не сыпал фальшивыми обещаниями, просто постоянно был рядом, поддерживал меня, смешил, тормошил. Делал все для того, чтобы я не чувствовала себя вычеркнутой из жизни жертвой. Вот только мне от этого становилось еще хуже…

Как-то вечером он вошел в мою палату, огляделся по сторонам, нахмурился и вдруг заявил:

— Ну нет, мне осточертело здесь находиться.

И я невольно даже обрадовалась. Неужели свершилось? Неужели ему надоел образ благородного рыцаря и сейчас он объявит мне, что заканчивает с благотворительностью? И в то же время все внутри у меня сжалось от страха. Ведь, по сути, Андрей был единственным, что еще хоть как-то привязывало меня к жизни, единственной моей отдушиной. А если не останется и его…

Андрей меж тем развернулся и вышел в коридор. И эти несколько минут, что его не было, я лежала, уткнувшись в подушку, и тряслась в какой-то сухой истерике. А потом он вернулся, толкая перед собой инвалидное кресло. Подкатил его к моей постели и решительно шагнул ко мне.

— Ты что? — не поняла я. — Зачем?

— Гулять идем, — решительно объявил он. — Погода на улице — кайф! Настоящее лето. А тут у тебя все хлоркой пропахло или еще какой-то гадостью. Хватит с нас!

Он подхватил меня на руки — быстро, но при этом осторожно — и опустил в кресло.

В больничном палисаднике пахло яблоневым цветом. Сами яблони, и правда все усыпанные цветами, росли у каменного забора. Стволы их, кажется, только недавно заново побелили. Андрей свернул с мощенной плитками дорожки, кресло сначала забуксовало колесами в траве, но потом все же сдвинулось с места, и Андрей подкатил его к садовой скамейке. Сам опустился на нее и взял мою руку в ладони. Перебирал пальцы, прикасался к запястью…

Солнце уже спряталось за крышами соседних домов, и небо над городом висело сиренево-багряное, словно подсвеченное разноцветными фонариками. Мне немедленно захотелось схватиться за камеру и отщелкать несколько удачных кадров, а потом я в который раз вспомнила, что все это было мне теперь ни к чему.

— Катька… — как-то глухо сказал Андрей.

Он сидел, ссутулившись, все так же держал в ладонях мою руку, и мне видна была только его русая макушка.

— Катька, ты не представляешь, как я тогда испугался… Прочел в утренних новостях про цунами, вспомнил, что ты там…

Я вздрогнула. За все годы нашего знакомства можно было по пальцам пересчитать случаи, когда Андрей говорил со мной вот так — серьезно, откровенно. Без нашего с ним привычного ерничанья. Я не понимала, что на него нашло. То ли этот теплый весенний вечер так на него подействовал, то ли… То ли это была его очередная благотворительная акция. Дать мне понять, как ценна моя жизнь, даже такая — искалеченная, ущербная.

— Так это тебе я обязана тем, что меня, такую колченогую, вытащили из воды? Иначе, может, давно бы уже отправилась на бессрочные каникулы в царство Нептуна? — с сарказмом выпалила я.

Андрей дернулся, резко поднял голову, и я заметила, что зрачки у него стали совершенно бездонными, и заострились скулы.

— Когда ты уже, наконец, научишься затыкаться… — пробормотал он отчаянно, а потом подался вперед, схватил меня за подбородок и поцеловал.

* * *

Из Кении я вернулась не через два месяца, как предполагала, а только через четыре. Загоревшая, похудевшая до совсем уж щепочного состояния и твердо уверенная в том, что отныне я настоящий, прошедший огонь и воду фотокорреспондент. В «Первоискатель» меня, несмотря на то что я все еще была студенткой, приняли штатным фотографом, а потому я собиралась перевестись на вечернее отделение и зажить новой трудовой жизнью.

Лена, слушая мои новости, только восхищенно попискивала и вертела в руках яркие африканские покрывала, зловещие деревянные маски и прочие привезенные мной сувениры. Закончив свой рассказ, я стала расспрашивать у нее о местных новостях. Терпеливо слушала про однокурсников, про Ленкину запутанную личную жизнь и наконец, не удержавшись, спросила:

— А что Андрей?

— Андрей? Это какой, Смирнов? — спросила та. — Так он же в Лондоне. Папаша ему стажировку выбил — не то в Кембридже, не то в Оксфорде. А я тебе говорила, надо было брать его, пока тепленький. Теперь-то уж на хрен ты ему сдалась, европейцу.

— Да это он мне, африканке, на хрен не сдался, — отшутилась я.

В груди противно заныло, но я сказала себе — ничего-ничего, все правильно. Так и должно было быть.

С Андреем мы увиделись только через полгода. Я к тому времени вовсю работала и даже сняла свою первую квартиру — раздолбанную квартирку в хрущевке, на окраине. Как-то вечером у меня зазвонил мобильник — тоже новшество, купленное на одну из первых зарплат, и знакомый голос в трубке произнес:

— Алло, Юнкер на проводе?

— Какой еще Юнкер? — не поняла я.

— Поражаюсь вашей дремучести, товарищ фотокорреспондент. Василий Васильевич Юнкер, первый русский исследователь Африки, твой, можно сказать, предтеча.

— Привет, Андрей, — с улыбкой отозвалась я.

Мы встретились с ним на бульваре. Я нарядилась как идиотка, влезла в купленные тоже с журнальной зарплаты сапоги на шпильках, минут сорок пыталась как-то уложить волосы. Увидела его еще издали, взглядом выхватив из торопливой московской толпы высокую фигуру. Невольно залюбовалась широким разлетом плеч, спокойной уверенной силой, сквозившей в каждом его движении.

В голове билось совершенно ненужное — как он встретит меня? Обнимет? Поцелует? Скажет, что скучал? Что наше с ним расставание — почти на год — было дурацкой ошибкой?

То, что он увидел меня, узнал, я поняла сразу. Но когда я подошла ближе, он оглядел меня и протянул чуть насмешливо:

— Ты что такая нарядная? У тебя потом свидание, что ли?

И я до боли прикусила губу, прижала холодные пальцы к вспыхнувшим щекам и легко отозвалась:

— Угадал. Ну а ты как? Много прекрасных англичанок покорил?

Глаза Андрея тут же погасли, сделались холодными и насмешливыми. Лицо, передернувшееся было при моем появлении, разгладилось. Я на секунду отвернулась, провела ладонью по лбу, приказывая себе успокоиться. Собственно, я ведь и была ему всегда всего лишь приятелем, своим в доску парнем, так и не с чего было мечтать о чем-то несбыточном. Просто глупость, да и все. Забыли.

Мы пошли вниз по бульвару, рядом, не касаясь плечами друг друга. Андрей рассказывал о Лондоне, о том, что устроился там на работу в один из журналов, но навсегда связывать свою жизнь с Англией он не хочет. Со временем, набравшись опыта, вернется в Россию и будет строить карьеру здесь. Я слушала с интересом, кивала, задавала вопросы, рассказывала о себе. И в каждом слове, в каждой проведенной вместе минуте чувствовала фальшь. Все шло неправильно, не так. И это ясно было и когда шли рядом по улице, и когда сидели в кафе, смеялись, сталкивали бокалы с вином, и когда Андрей, прощаясь, сажал меня в такси, так и не поцеловав на прощание. Но почему-то не было никакой возможности все переиграть, переиначить, разорвать эту окутавшую нас атмосферу отчужденности. Все сложилось так, как сложилось, и ничего с этим поделать я не могла.

Тогда я не знала еще, что в тот зимний день мы задали нашим отношениям тон на долгие годы. Все последующие пятнадцать лет — до этого проклятого цунами — Андрей оставался для меня самым близким другом, самым родным человеком, старшим братом, неизменным помощником во всех начинаниях, каменной стеной и при этом не переставал быть возлюбленным. Да, я любила его, любила все эти годы, себе-то врать было бессмысленно. Любила сдержанно и безнадежно, понимая, что никаких шансов на счастливое воссоединение у нас нет. Что ж, это было ясно мне с самого начала.

Мы с ним разъезжались по разным странам, меняли места работы, строили карьеры, завязывали случайные романы, но неизменным всегда оставалось одно — в трудную минуту мы всегда находили время друг для друга. Это Андрей отпаивал меня виски после того, как мне пришлось неделю снимать последствия катастрофы на Фукусиме, это я каталась с Андреем по ночной Москве после того, как лопнули его очередные «отношения».

Иногда мне приходило в голову, что в целом между нами не было такой уж гигантской пропасти, как когда-то. Что теперь уже и я была москвичкой с успешной карьерой, не моделью с длинными ногами, нет, конечно, но вроде бы вполне привлекательной. Однако попробовать изменить статус наших отношений через столько лет казалось мне немыслимым. В конце концов, найти хороших друзей ведь куда сложнее, чем любовников. Именно это я себе и говорила долгие годы, вплоть до того весеннего вечера, когда Андрей поцеловал меня в саду госпиталя имени Бурденко.

* * *

Майская ночь вползала в окно, влажно дышала яблоневым ароматом. Вечером перед больничным отбоем я попросила не закрывать створку окна наглухо, и медсестра, обычно в ответ на такую просьбу разражавшаяся речью на тему того, как опасны могут быть сквозняки и как губительны в моем состоянии простуды, на этот раз почему-то послушалась. Может быть, потому, что вечер и в самом деле был теплым и просквозить меня ну никак не могло.

В палате было темно, лишь в щель под дверью просачивался тусклый голубоватый свет из коридора. Я лежала на своей трижды проклятой койке и чувствовала, как горло мне, словно едким дымом, заволакивает отчаяние — самым темным, самым кромешным. После этого злосчастного поцелуя я резко дернулась, отстранилась, и Андрей как-то смутился, тоже отодвинулся, откашлялся и сказал:

— Ну что, давай отвезу тебя в палату?

А я смогла только кивнуть — так сжималось у меня горло.

Вот так молча мы с ним и попрощались. Теперь же, когда я думала о том, что произошло вечером, у меня тряслись руки, а глаза жгло от злых непролитых слез.

Совершенно очевидно было, что Андрей в своей благотворительности решил подняться на совсем уж недосягаемые вершины. Мало ему было все эти месяцы заботиться обо мне, находить врачей, консультантов, собирать консилиумы, выписывать для меня дорогущие препараты. Мало ему было того, что он таскался ко мне почти каждый день, тормошил, поддерживал и не давал скатиться в мертвую тоску. Мало того, что он притаскивал мне выпуски журналов, где еще выходили мои последние фотографии, тем самым давая понять, что ничего не кончено, что обо мне еще помнят в профессии. Теперь он решил заняться еще и устройством моей личной жизни. Пожалеть бедненькую ущербную девочку, поцеловать ее романтичным весенним вечером. И ладно бы он ограничился только этим. Я ведь понимала, что Андрей — при этой его склонности ничего не делать наполовину — еще возьмет и женится на мне, обречет себя на жизнь с калекой — только для того, чтобы скрасить мне безрадостный остаток дней.

Поверить в то, что он мог сделать это искренне, я не могла. Да, мы были знакомы пятнадцать лет, и за исключением нескольких месяцев нашего нелепого неудачного романа в юности все эти годы наши отношения оставались сугубо дружескими. Да, я все это время любила его, любила так, как, наверное, не смогла бы больше полюбить ни одного мужчину. Но он-то меня не любил никогда — не любил, даже когда я была здоровой, успешной, жизнерадостной и вечно занятой. Так неужели же полюбил теперь — калекой, не способной самой сходить в туалет, валяющейся в провонявшей нечистым телом палате?

Конечно же, он сделал это из жалости. И теперь наверняка начнет продолжать в том же духе. А мне… Мне невыносимо будет чувствовать, как к моим губам прижимаются эти столько лет желанные губы, и знать, что все это — притворство, благотворительность. А ведь я не смогу устоять, я ведь совершу эту подлость и позволю ему окончательно усадить меня к себе на шею. Потому что я всего лишь человек и противиться тому, о чем я мечтала пятнадцать лет, особенно теперь, когда в жизни моей ничего больше не осталось, я не смогу. Однако легко вообразить, в какой кошмар со временем превратится наша жизнь, если я уступлю. Андрей обязательно начнет тяготиться мной. Нет, он, со свойственным ему благородством, конечно, будет изо всех сил стараться не подавать виду, просто начнет задерживаться на работе, исчезать куда-то, а потом возвращаться с виноватым видом. А я… Я ведь все буду понимать, поначалу еще попытаюсь делать вид, что все нормально, потом начну раздражаться, отчаиваться, все глубже проваливаться в депрессию — мне ведь даже упрекнуть его будет не в чем. Мы устроим друг другу настоящий, невыносимый, приправленный благородством и деликатностью ад на земле. И если сама жить в аду я еще, быть может, смогла бы, то обречь на такое человека, которого я любила, было выше моих сил.

Нужно было срочно что-то придумать. Решить, как избавить Андрея от моей персоны, недвижимым грузом повисшей у него на плечах. И решение пришло само собой, сверкнуло в полумраке палаты путеводной звездой. Покончить со всем. Вот так просто… Плакать по мне никто не станет — детей у меня нет, мать давно умерла, а Андрей… Да, он будет переживать, может, даже винить себя за то, что недосмотрел. Но в глубине души ему сразу станет легче.

Решение было таким простым и очевидным, что я как будто даже обрадовалась. Мне сразу легче стало дышать, появилась некая цель, к которой можно стремиться. Не смешно ли, что моя жизнь обрела смысл именно в том, что я решила эту жизнь оборвать?

И тут же на меня навалилась новая тяжесть — я вдруг задумалась: а как, собственно, я смогу осуществить свое решение? Воплотить его в жизнь. Воплотить его в смерть — так, пожалуй, было вернее…

Когда-то я фантазировала на тему, как красиво было бы, узнав о смертельной болезни, отправиться куда-нибудь в Сорренто и там разогнаться на великолепном ярко-алом «Кадиллаке», сорвавшись со скалы прямо в море. Но сейчас-то я не могла даже самостоятельно встать. О каком, к черту, перелете в Сорренто можно было говорить?

Что делать? Что делать? Не принимать медикаменты, которые каждый день приносила мне медсестра, прятать их, методично собирать, а потом заглотить одним махом? Но ведь на это уйдут месяцы, месяцы и месяцы этой выматывающей муки. Перерезать вены? Да в этой гребаной стерильной палате не найдешь ни одного острого предмета. Не перегрызать же мне их зубами, в самом деле…

В окно влетел ночной ветерок, скрипнула рама, и меня вдруг осенило. Вот же оно — мое спасение. Окно! И даже делать ничего не нужно, оно приоткрыто! Словно нарочно, манит, зовет к себе… Ведь так легко будет покончить со всем прямо сейчас, безотлагательно, пока инстинкт самосохранения не успел еще пересилить, не взял под контроль мои логические выкладки.

Окно… Но как до него добраться? Я оглядела палату. В полутьме блеснул поручень инвалидного кресла, в котором Андрей вечером вывозил меня во двор. Кресло стояло чуть поодаль, в ногах кровати. Будь я здоровым человеком, я могла бы подкатить его к себе ногой. Или попросту сесть в постели и дотянуться. Но, будь я здоровым человеком, кресло мне и не понадобилось бы.

Я оперлась руками о раму кровати и начала медленно перемещать свое наполовину недвижимое тело. Толчок, еще один. Перехватить чуть подальше, снова подтянуться, переползти… С меня уже градом катился пот, в легких жгло от срывавшегося дыхания, а удалось мне всего лишь завалиться поперек кровати. До чего же велик был соблазн все бросить, дотянуться до кнопки, вызвать сестру, чтобы уложила меня нормально и вколола какое-нибудь зелье, что поможет мне пережить эту ночь. Но нет, я уже приняла решение и отступать не собиралась.

Передохнув минут пять, я снова взялась за дело и в конце концов смогла дотянуться до вожделенного поручня кресла кончиками пальцев. Поначалу они соскальзывали, я глухо материлась в темноте, но в итоге все же смогла как следует ухватиться и подкатить кресло поближе. Теперь оставалось только как-то в него переместиться.

Вот теперь я жалела о том, что так плохо старалась на опостылевших реабилитационных занятиях. Сейчас мне наверняка было бы проще. Хотя, если подумать, в этом тоже была некая невеселая ирония — усерднее заниматься, чтобы в нужный момент было легче себя убить.

Я ухватилась за поручни обеими руками и нечеловеческим усилием попыталась подтянуться и перевалить свое тело на сиденье. Но кресло от толчка поехало, и я грохнулась с кровати плашмя, больно ударившись подбородком о сиденье кресла. Поначалу я затихла, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре. Не вызвал ли шум из моей палаты суматоху, не спешит ли кто сюда, чтобы призвать разошедшуюся пациентку к порядку. Но все было тихо, только где-то внизу хлопнула дверь, и больничный лифт, вздрогнув, поехал вниз.

Я лежала в темноте, опираясь животом о нижнюю часть кресла. Ноги мои бессильно волочились по полу, а сама я беззвучно выла, до крови кусая губы. Во мне проснулась сумасшедшая злость. Подстегиваемая отчаянием, я бросилась на это чертово кресло, как на врага. Словно это оно было виновно в том, во что превратилась моя жизнь. Я боролась с ним, отдуваясь, хрипя, кашляя, ругаясь сквозь зубы. Я штурмовала его снова и снова, пока наконец мне не удалось каким-то чудом вползти животом чуть выше и перевалиться на сиденье. Взмокшая от пота, с содранными локтями, с обломанными ногтями, я все же смогла кое-как усесться в него и перевести дыхание.

Смешно, но в этот момент меня охватил настоящий восторг от одержанной победы. Все было не зря! У меня получилось! Ей-богу, я разразилась бы триумфальным воплем в темноте, если бы не боялась, что в палату нагрянут медсестры. Уже и так в коридоре слышались какие-то подозрительные звуки, кто-то шаркал тапками, негромко с кем-то переговаривался. Нужно было спешить.

Я подкатилась к окну, кресло по инерции ударилось в стенку и слегка отскочило. И я подкатила его снова, на этот раз аккуратнее, вцепилась обеими руками в створку окна и распахнула его настежь. Весенняя ночь вздохнула мне в лицо. Где-то вдалеке за забором проехала одинокая машина. На противоположной стороне улицы в домах еще светилось несколько окон. Но сад внизу был темен и пуст. Тот самый сад, где Андрей поцеловал меня этим вечером. Тот самый, где мне стало ясно, что его нужно спасать от меня.

Я оперлась обеими руками о подоконник, подтянулась и навалилась на него животом. Голова моя свесилась с края. Мне на секунду стало страшно от того, что падать придется головой вниз. С другой стороны, возможно, так было и проще — нырнуть рыбкой, как в ночное море с пирса, и навсегда слиться с этой темной звездной бездной. Я ухватилась руками за уличный край подоконника, переползла вперед еще на несколько сантиметров и уже собиралась сделать последний рывок, когда за моей спиной глухо стукнула о стену дверь в палату.

— Катя! — отчаянно выкрикнул чей-то голос.

Тут же вспыхнул свет, и я задвигалась быстрее — успеть, не дать им меня остановить, — дернулась, но чьи-то сильные руки уже ухватили меня за талию, рванули назад. И вот уже я, вместе с тем человеком, кому эти руки принадлежали, рухнула на больничный пол.

— Пусти меня! Пусти, сволочь! — орала я, отбиваясь.

Отчаяние переполняло меня, я понимала, что второго шанса мне уже не предоставят. А ведь я была так близка к цели, мне оставалось до нее всего одно движение. А теперь никогда уже…

— Пусти, пусти! — орала я.

Андрей — конечно, это был он — только держал меня, прижимая к себе, и тяжело дышал.

— Андрей Сергеевич, я сейчас успокоительное… — проговорила где-то у нас над головами медсестра.

— Не надо, — буркнул он. — Оставьте нас на пару минут.

Дверь хлопнула — должно быть, медсестра вышла. Андрей вдруг взял меня за плечи, встряхнул и рявкнул:

— Ты что удумала, идиотка! — и наотмашь хлестнул меня по щеке. — Дура конченая… А как же я? Обо мне ты подумала? Я же не смогу без тебя!

— Без чего ты не сможешь? — заорала я, вздрагивая всем телом в сухой истерике. — Не сможешь не выносить за мной горшки? Не таскать меня из постели в кухню и обратно? Не любоваться на пролежни? Не сможешь не выглядеть в своих глазах благородным спасителем? Рыцарем в сияющих доспехах? Ну так вот, мне ничего этого не надо, понял? Я не хочу!

— Катя, что ты несешь… — начал он, но я перебила:

— Мне на хрен не сдалась твоя жалость, Андрей! Я была не нужна тебе пятнадцать лет, а сейчас вдруг стала страстно желанна? Расскажи это кому-нибудь другому, какой-нибудь безмозглой модельке с ногами. А я не модель. И без ног! Теперь уже почти буквально. Так зачем мне жить? Чего ждать? Не подскажешь, а?

— А зачем я жил все эти годы? — вдруг как-то зло бросил мне он. — Зачем жил я, если единственная женщина, которая была мне нужна, все время где-то порхала и времени на меня у нее не было? Чего я ждал, скажи мне, а? Чего ждал пятнадцать лет? Что ты на секунду остановишься, обернешься, взглянешь на меня и поймешь, что на самом деле жить без меня не можешь? Каковы были мои шансы на успех, как думаешь?

— Что? — оторопело произнесла я, едва шевеля губами.

Мне казалось, что Андрей сошел с ума. Или я провалилась в какой-то непонятный сон. Ждал пятнадцать лет… Он ведь не мог говорить этого всерьез, верно?

— Что слышала! — все так же яростно рявкнул он. — Я пятнадцать лет ждал, а теперь… Теперь, после того как ты едва не погибла, понял, что не могу больше ждать. Потому что я чуть не потерял тебя. Ты могла бы умереть, а я бы так и не попытался… Поэтому сегодня вечером я… Но я не хочу, чтобы ты считала, что чем-то мне обязана. Если я тебе противен, так и скажи — и незачем сигать из окна. Обещаю, я больше никогда…

— Что? — все так же ошарашенно повторила я. А потом вдруг начала смеяться, мелко, негромко, сотрясаясь всем телом от душившего меня хохота.

У меня перед глазами вдруг замелькали, словно фотоснимки из моего портфолио, отдельные картинки из всех этих промелькнувших лет. Как Андрей встречает меня в аэропорту, обнимает, подхватывает и вдруг, натолкнувшись на мой оторопелый взгляд, опускает на пол и демонстративно разжимает руки. Как я с хохотом бегу к нему через поле, бросаюсь на шею, а затем, испугавшись, что позволила себе лишнее, сама отпрыгиваю в сторону и отворачиваюсь. Все эти его взгляды, напряженные, словно что-то ищущие в моем лице, которые я боялась замечать. Ведь так страшно было поверить, а потом осознать, что жестоко ошиблась…

Неужели, неужели все эти годы и он вот так же всматривался в меня, мучительно выискивая в моем поведении хоть малейшие признаки чего-то большего, чем дружеская симпатия. А я…

Я не могла разобраться в ощущениях, самые разнообразные чувства нахлынули на меня гигантской волной, смели, как то самое цунами, лишили возможности дышать. Здесь была и радость, сумасшедший восторг от того, что то, о чем я боялась даже мечтать, оказалось правдой. И выворачивающая душу боль от того, что — теперь я четко это понимала — все могло быть иначе. Если бы хоть один из нас оказался смелее, перестал пестовать своих тараканов и сделал первый шаг. Как счастливы мы могли бы быть…

— Ты что? — встревоженно спросил Андрей и снова меня встряхнул.

— Господи, — простонала я, смех уже перестал меня душить, из горла теперь вырывались отчаянные всхлипы. — Идиоты… какие же мы с тобой идиоты…

— Вот тут согласен, — кивнул Андрей и вдруг крепко, до боли, прижал меня к себе. — Катька, — выдохнул он мне в шею. — Катька, я же не смогу без тебя. Ты только живи, пожалуйста. Мы все сделаем для того, чтобы ты встала на ноги. А не встанешь, я все равно буду благодарен судьбе за каждый твой прожитый день. Потому что, если бы не стало тебя, этот мир вообще потерял бы всякий смысл.

Он снова поцеловал меня, горячо, жадно, и я ответила на поцелуй. В груди у меня что-то судорожно сжималось, будто бы ледяной ком, распиравший ее все это время, теперь медленно таял. Будто бы вся та вода, что захлестнула меня в тот день в Таиланде, засела в груди, замерзла в ней, превратилась в глыбу льда, а теперь, тая, каплями стекала по щекам. Я слизнула одну из этих капель и в какой-то прострации пробормотала:

— Соленая…

— Что? — переспросил Андрей. А потом вдруг прижал мою голову к себе, прикоснулся губами к волосам и горячо пробормотал в висок: — Катька…

Мы так и сидели с ним на полу, стискивая друг друга руками так, словно боялись, что какая-то сила, стихийное бедствие вроде цунами, разметет нас в стороны, если мы только посмеем ослабить хватку. За окном медленно разгорался рассвет.

* * *

Из приоткрытого окна струится разноголосая какофония звуков с набережной. Скрипка, мандолина, чьи-то голоса, смех… Знакомый, веселый, суетный мир. Мы привыкли к нему, живем, дышим им, спешим куда-то, стараемся ни к чему не относиться всерьез, ничем не дорожить — чтобы никто не мог у нас этого отобрать. И невольно упускаем из-за своих страхов самое прекрасное, самое лучшее, что только могло с нами случиться.

Мне давно уже не восемнадцать лет, я много чего повидала в жизни и рассталась с юношескими романтическими иллюзиями. И все же я верю, что вот такая любовь — преданная, нерушимая, бескорыстная и глубокая — существует на свете. И если кому-то доведется ее встретить, это будет лучшее, что случится с ним в жизни.

Но как же часто бывает, что мы в своей вечной гонке, погрязшие в страхах, сомнениях, стереотипах, упускаем ее, не замечаем и спохватываемся, когда становится уже слишком поздно. И все же я твердо верю, что даже мимолетно прикоснувшийся к этому великому чувству человек никогда уже не станет прежним.

Где — то там, за горизонтом…

Рассказ

Щедрое летнее солнце, играя, плескалось в темном золоте зреющей дикой пшеницы. На горизонте темнели уходящие далеко ввысь островерхие горы. Потревоженный ястреб взмыл в небо и, распластав крылья, застыл в плотном, звенящем, насыщенном светом и теплом воздухе. Далеко внизу остались пышные облака, Ася сжала коленями лоснящуюся мускулистую спину гнедой лошади и полетела вперед.

В лицо рванулся молодой ветер, разметались по плечам волосы, стало легко, радостно на душе. Грудную клетку сдавил изнутри яростный бешеный восторг. Свобода!

Прищурившись от бившего в глаза веселого солнца, она увидела впереди стройную фигуру всадника, пригляделась — узнала. Пришпорила лошадь и понеслась вперед с удвоенной силой — скорее, к нему! Он медлил, обернувшись к ней, поджидал. Ася видела, как солнечные блики дрожат на его высоких гордых скулах, как блестят нетерпением глаза, подрагивают тонко вырезанные ноздри. Он звал ее, манил крепкой смуглой рукой к себе, и она, опьяненная радостью, солнцем, светом, летела вперед, не думая ни о чем.

Она догнала его у самой кромки поля, остановила лошадь, не в силах оторвать взгляд от его бронзового, такого мужественного, такого родного лица. Он спрыгнул на землю, подошел к ней, взялся за поводья гнедой лошади и посмотрел в ее раскрасневшееся счастливое лицо снизу вверх. Склонившись к нему, она ощутила его запах — крепкого, чистого, сильного мужского тела, теплого молока и пряных горных трав. Он взял ее руки в свои и сказал:

— Слезай! Са дог ду хо, Ася. Суна мел дукха йеза хо дог… Я люблю тебя больше жизни!

Что-то надсадно заскрежетало внизу, под вагоном. Металлически вздохнули составы, поезд вздрогнул, подался вперед, замер, снова дернулся и наконец медленно пополз прочь от станции. За окном проплыло облупленное здание вокзала, заплеванный перрон, лоток с мороженым, торговки с тяжелыми корзинами и закутанными в полотенца кастрюлями вареной кукурузы. Что-то неразборчиво просипела в динамик диспетчер. Загудел паровоз. Потянулись томившиеся в ожидании на запасном пути унылые грузовые вагоны.

Ася поморгала, все еще находясь под воздействием сна, потерла ладонью лоб, бросила взгляд с верхней полки вниз. За то время, что она спала, купе, половину дороги пустовавшее, наполнилось подсевшими по пути пассажирами. Теперь внизу, за столиком, намечалось скромное дорожное застолье.

Расположившаяся прямо под ней дородная тетка — шумная, говорливая, перемежающая болтовню взрывами громкого хохота, доставала из раздутого баула домашние заготовки — бледную вареную курицу, картошку в мундире, вареные яйца, приладилась даже резать на краю газетки невыносимо благоухавшее на весь вагон сало. Ася про себя окрестила ее Хозяюшкой. Седоватый хлипкий мужичонка лет пятидесяти с лицом нездорового желтого оттенка выставил, покопавшись под койкой, бутылку коньяку. Со второй верхней полки лихо соскочил Асин сосед — подтянутый парень лет двадцати, с едва начавшим отрастать пушистым ежиком на недавно обритой шишковатой голове.

— Ну что, соседушки, подтягивайтесь, закусим, чем бог послал, ночь-то длинная впереди, — забулькала круглая Хозяюшка. — Угощайтесь, угощайтесь! Давай, сынок, налетай, смотри, тощий какой, одни кости! — ухватила она за локоть паренька.

— Да я после армии, домой вот еду, — объяснил Асин сосед.

— Вот тебе и надо отъедаться! — подхватила тетка.

— А чего в армию подался? Мозгов, что ли, не хватило откосить? — захихикал желтолицый.

— Чего сразу — мозгов… — обиделся солдатик. — Может, я это… по идейным соображениям! Прятаться не хотелось…

— Во, слыхали? — Хозяюшка назидательно помахала перед носом мужичка пухлым пальцем. — Молодец, сынок, так и надо, настоящим мужиком станешь! А вы сразу — мозгов не хватило, мозгов не хватило. Я смотрю, вся страна у нас шибко башковитая, оттого и сидим в жопе, видать!

У Аси от заполнивших купе острых жирных запахов заболела голова. Поморщившись, она села на полке, нашарила в лежавшей под подушкой сумке сигареты, спрыгнула вниз.

— О, а вот и девушка проснулась, — радостно объявила Хозяюшка. — Разбудили мы тебя, милая? Ты уж не серчай, давай, подсаживайся к столу.

— Спасибо, я не голодная, — поблагодарила Ася и взялась за никелированную ручку двери, чтобы выйти в коридор.

— Может, вам компания наша не годится? — желчно съязвил седой гражданин. — Не царское это дело — с попутчиками закусывать?

Солдатику явно стало неловко от грубости мужика, он потеплел щеками и устремил в пол круглые добрые глаза. Ася пожала плечами и вышла в коридор.

В тамбуре гремело и грохотало. С трудом прикурив в трясущемся узком помещении сигарету, Ася отвернулась к окну, бездумно следя за несущимися мимо начинающими желтеть деревьями, пустыми скошенными полями. Набухшее дождем небо уже темнело, в пролетавших за окном деревнях загорались теплыми огоньками окна. Наваливалась какая-то тусклая осенняя железнодорожная тоска.

Докурив, Ася вернулась в купе. За время ее отсутствия обстановка сделалась куда более непринужденной, соседи успели уже приложиться к бутылке и раскрепоститься. Не желая мешать застолью, Ася остановилась в коридоре, напротив открытой двери в купе, облокотилась на круглый пластмассовый поручень и принялась смотреть в окно.

— И что, и что? — подначивал паренька в военной форме желтолицый «язвенник». — Думаешь, она ждет тебя, да?

— Ждет, — убежденно кивнул парень. — Мы с ней два года встречались, еще с девятого класса. К ней, правда, сначала один там подкатывал — Ленька Жгут, гопник с соседнего района. Но мы с пацанами быстро ему объяснили, куда ему пройти. И все… Два года потом вместе… Она меня, когда провожала, знаете как ревела, аж опухла вся!

— Не плачь, девчонка, пройдут дожди, солдат вернется, ты только жди, — фальшиво пропел командированный. — Может, она и письма тебе писала, а?

— Почему письма? — пожал плечами парень. — У меня мобильный с собой. Можно было пользоваться, если не на дневальстве. Мы созванивались…

— Угу, пару кнопок нажать — дело нехитрое, — язвительно кивнул мужичок. — Ну ты сам-то подумай, девчонка она красивая. Красивая же?

— Красивая, — кивнул парень.

— Во-от! — распалившись, мужик хлопнул еще коньяку. — Красивая и, считай, одинокая. А время-то идет, а парень еще хрен знает когда вернется. Чего теряться-то? Эсэмэски строчить много времени не надо, можно даже из-под чужого мужика. Из-под этого, как там его, Жгута!

Солдатик налился свекольным соком, нижняя челюсть его отяжелела, красноватые, по-мальчишечьи крупные ладони сжались в кулаки.

— А ну — выйдем, — мотнул он головой в сторону коридора.

— Ты че, пугать меня вздумал, пацан сопливый, — кипятился мужик.

— Да что ты к нему пристал-то, скаженный! — возмутилась круглая тетка. — Не слушай его, Вовчик, — видимо, пока Аси не было, попутчики успели уже представиться друг другу, — ждет тебя девчонка, даже не сомневайся. Как такого молодого да ладного не ждать? А тебе стыдно должно быть, — прикрикнула она на мужичонку, — вон волос уже седой, а туда же, над мальчишкой изгаляться.

— Я не изгаляюсь, — оскорбился язвенник. — Я, может, хочу его подготовить, чтоб не ждал от жизни чего не надо, не верил всем подряд. Самому же потом легче будет, шишки своим лбом набивать не придется.

— А ты за него не беспокойся, надо будет, сам разберется, — парировала тетка. — И все, кончайте ссориться, мужики. Давайте-ка мировую.

Она лихо разлила по стаканам остатки коньяка, окликнула все еще стоявшую в вагонном коридоре Асю.

— А вы чего там скучаете? Идите к нам, — и, не слушая Асиных возражений, сбиваясь с «вы» на «ты», настойчиво совала ей в руки стакан. — Давай-давай, по пятьдесят грамм для крепкого сна. Чего ты как не родная?

Понимая, что отказываться будет дольше, чем выпить вместе с попутчиками, Ася пригубила коньяк. И сразу отпустила тупая дорожная усталость, и в голове прояснилось. Тетка, представившаяся Любовью Петровной, уже совала ей капающий маслом пирожок. Солдатик Вова, явно обрадованный появлением нового лица за столом, с готовностью вскочил:

— Так, может, я в вагон-ресторан сбегаю еще за одной, а? Чего, хорошо сидим же!

— Давай-давай, сгоняй, — поддержал желтолицый мужичонка и, едва дождавшись, пока парень скроется за дверью тамбура, обернулся к Асе: — Нет, девушка, вот вы скажите со стороны. Так сказать, объективно. Вот я, по-вашему, тоже, выходит, злой, жестокий, да? Ну что, правду-то пацану сказал, как есть — пусть не рассчитывает, что девчонка год сидела дома взаперти, его ждала. Не бывает так в жизни!

— Все бывает, — качнула головой Ася. — А вы не злой и не жестокий. Вы… — выпитая рюмка коньяку уже сказывалась, Ася зачем-то позволила втянуть себя в пустой разговор. — Вас просто, наверно, кто-то в жизни сильно обидел. И вам теперь не хочется видеть в людях хорошее.

— Почему — обидел? — дернул тощей шеей мужичок. — Не-ет, я себя обиженным не ощущаю. Даже наоборот — спасибо, что объяснили, что к чему, не дали всю жизнь в лохах последних проходить. Но в одном вы правы: после того, что жизнь со мной сделала, я людей насквозь вижу и мне всякими сладкими разговорами голову не задуришь!

— Ну так ты расскажи, Семен Иваныч, что с тобой случилось-то, а то тень на плетень только нагоняешь, — с хрустом откусывая огурец, попросила Любовь Петровна. — Тем более вон и Вовчик возвращается. Добыл, что ли, соколик? А, ну вот и славно.

За окном давно стемнело, в фиолетовой дождливой тьме мелькали одинокие огоньки; гудя, проносились мимо встречные составы. Поезд разогнался, мерно стучал колесами, укачивая, убаюкивая. Верхний свет погас, остались гореть лишь овальные лампочки над обеими нижними полками. В купе разговор подогретых коньяком попутчиков становился все эмоциональнее. Любовь Петровна громко охала и выдавала на-гора меткие комментарии. Речь Вовчика спотыкалась о частые «а я че», «а он ниче», «а этот такой — а я-то че». Желтолицый Семен Иванович увлеченно рассказывал печальную повесть своей жизни, извиняясь перед дамами за матерные вкрапления.

— Жена у меня была — хорошая баба. Считай, пятнадцать лет вместе прожили. И друг Генка, еще с армии. На заводе вместе вкалывали при Советах еще, кореша — неразлейвода. А в девяностые, как завод наш дуба дал и жрать нечего стало, Нинка моя с Генкой-то и спуталась. Он мужик всегда был оборотистый, свое дело открыл — овощные палатки по всему району. Вот я их, родимых, прямо у него в палатке на мешках с картофаном и застукал. Нинка ко мне — Сеня, прости, бес попутал! А я леща ей отвесил хорошего, плюнул и пошел.

— И че, другу своему даже не настучали по кумполу? — скривился Вова.

— Была такая мысль, — отозвался мужичонка. — А потом подумал, знаешь, сучка не захочет, кобель не вскочит. Не Генка ж со мной в загсе расписывался, какой с него спрос.

— А бабе, значит, все шишки, — встряла Любовь Петровна. — А ты не думал — может, и правда затмение на нее нашло? Сам-то небось тоже гулял, а?

— Гулял… — буркнул Семен Иванович. — Кто не гулял-то. Дело ж не в этом! У меня фарш весь на жену был записан — квартира, дача, что еще со времен совка осталось. Времена ж какие были, помните небось? Думал — мало ли, наедут братки или там менты, один хрен, — так хоть мои жена-дети будут пристроены. А тут Нинка как поняла, что я взбеленился, сказала — ну и проваливай с голой задницей! Хватит, долго я с тобой мучилась. И выперла меня, считай, без ничего.

— Вот стерва! — ахнула Любовь Петровна.

— А вы-то че? — распереживался солдатик.

— А что? Нам не привыкать, — делано хохотнул Семен Иванович, — начал опять крутиться, в автосервис устроился, руки-то у меня — слава богу! Комнату снял, потом на квартиру накопил, однушку. Неплохо жил, в общем. По вечерам тоскливо, конечно. Сидишь один… как этот. А с другой стороны, никто мозг не проедает. И тут как раз Нинку черти принесли. Генка-то как раскрутился и денег нормально подбил, ее под зад коленом — на хрена ему старая лошадь, он и молодых телок позволить себе мог. А она пожила-пожила одна (дети выросли, разъехались) и поняла, что без мужика-то не весело, и пришла мириться. Только я — ни в какую, вот ей, — он крепко хлопнул себя ладонью по согнутой в локте левой руке. — Хватит, знаю я их породу подлую. Так вот и ходит за мной, все уговаривает — опомнись, Сеня, мы с тобой уже пожилые, у нас внуки…

— И правильно говорит! — вмешалась Любовь Петровна. — Чего ты, в самом деле. Она, может, и напорола дел, ну так лет-то сколько прошло. Все лучше вместе, чем одному куковать.

— А что одному? — взвился Семен. — Это она калоша старая, а я еще в расцвете сил. Вот, к матери ездил, женить меня хочет. Подыскала у себя в поселке какую-то разведенку, позвонила — приезжай, мол, знакомиться. Съездил вот, познакомился, — он приосанился.

— Ага, я и гляжу, обратно-то один едешь, — закисла смехом Любовь Петровна. — Видать, не очень-то на тебя разведенка позарилась.

Вовчик, не сдержавшись, тоже хохотнул, и обиженный Семен Иванович лихо опорожнил стакан и отвернулся от попутчиков.

— Вот я и говорю, семья — это главное дело, — непонятно кому покивала Любовь Петровна. — Мы-то вон с Колюней моим, слав-те господи, уж больше тридцати лет — все вместе. И дочь вырастили, и внуков дождались. Я ж как раз к детям еду, к дочке с зятем. Соскучилась по малышам-то, сил нет, их к нам не дозовешься. Дочка еще приезжает иногда, а зять этот — тьфу на него — за все годы, почитай, два раза был. Уж не знаю, что она в нем нашла — тощий какой-то, волосы свои длинные в хвост завязывает, спина крючком, да сидит целый день за компьютером. Что за мужик такой? Ни поговорить с ним по-человечески, ни выпить. В тот раз приехал, дождались с отцом счастья. Колька ему — подсоби, мол, зятек, забор поправить, а у того все из рук валится. А Ленка моя прям души в нем не чает. Я ей говорю, вышла б лучше за соседа нашего, Саньку. Он — сразу видно — парень дельный, веселый, работящий, да и жили бы поближе, уж мы бы с Колей и за внуками присмотрели. Так нет, попала ей вожжа под хвост, подалась в Москву эту, будь она неладна, учиться, и нашла вот себе кусочек счастья.

— Так, может, разведутся еще? — обнадежил попутчицу Семен Иванович.

— Ох, да я бы только рада, я бы его своими руками… — заколыхалась Любовь Петровна. — От него все равно ни соку, ни проку. Ни Ленке не муж, ни детям не отец…

За окнами давно уже плыла и дышала глубокая осенняя ночь. Все реже попадались огни, все быстрее молотили под днищем вагона колеса. Сонный проводник несколько раз уже показательно протопал мимо купе и наконец не выдержал:

— Вы бы все-таки потише, граждане! Пассажиры жалуются. А лучше и вовсе ложились бы спать. Третий час ночи, до Москвы меньше трех часов осталось.

Но разгулявшаяся компания не обратила на него никакого внимания. Вова, разомлев от выпивки и сытной домашней еды, бессвязно рассказывал что-то об армейской жизни. Семен Иванович хмыкал и вставлял едкие замечания. А Любовь Петровна вдруг обратилась к пригревшейся в уголке полки и полусонно слушавшей рассказы попутчиков Асе.

— А вы-то что же все молчите? Мы перед вами, можно сказать, души обнажаем, все подноготную выкладываем, а вы?

— В самом деле, — подхватился Семен Иванович. — Расскажите-ка нам, девушка, откуда вы, куда едете?

— И почему вы такая грустная! — добавил осмелевший Вовчик.

— Вам неинтересно будет, — попыталась уклониться Ася. — Лучше вы, Семен Иванович, еще что-нибудь расскажите. Про правду жизни, — она усмехнулась.

— А вам, я вижу, моя горькая правда не по душе? — вскинулся язвенник. — Может, тоже думаете, что вся жизнь — одни цветочки да бабочки.

— Нет, я так не думаю, — качнула головой Ася. — Жизнь бывает жестока, но и ваша горькая правда — она не правда, понимаете?

Она с минуту помолчала и вдруг решительно проговорила:

— Хорошо, я расскажу…

Попутчики притихли. Вовчик, сидевший дальше всех от Аси, на противоположной полке у окна, искоса поглядывал на попутчицу, смутно освещенную приглушенным светом из коридора. Ее коротко остриженные светлые волосы отливали в голубоватом полусвете серебром. Тихий, отрешенный голос Аси зазвучал в такт стучавшим колесам.

— Мой любимый человек умер год назад, двадцать первого сентября, днем. Так получилось, что за несколько месяцев до его гибели мы расстались, но я ни на секунду не переставала любить его. А он меня, я в этом убеждена. И именно после его страшной и такой нелепой смерти я все больше понимаю, как он любил меня, как переживал и не верил, что мы больше не будем вместе. Тем глубже и черней мое горе, тем мучительней каждый день, начинающийся с мысли, что его больше нет.

За день до его смерти я находилась за тысячи километров от Москвы и вдруг почувствовала, что мне немедленно надо возвращаться домой. На следующий день после моего приезда мне позвонили друзья и сказали, что ему плохо. Я вызвала «Скорую», мы прибыли вместе с ней. Он умер за несколько минут до моего приезда. Друзья по телефону мне ничего не говорили, но, уже подъезжая к дому, я определенно почувствовала, что его больше нет.

— «Скорая», значит, не успела? — сокрушенно покачал головой Семен Иванович. — Вот так они всегда… Одна алкашня там работает, а мы на них налоги плати.

— Да погоди ты, — шикнула на него Любовь Петровна. — «Скорая», «Скорая»… Горе-то какое у человека. Ты говори, говори, милая!

— Я не смогу передать вам чувства, которые испытывала, когда сидела рядом с его телом, — продолжала Ася, — когда-то таким живым и желанным. Я знала, что душа его рядом, что он смотрит на меня. А самым страшным было, когда санитары, замотав в черный пакет, понесли его вниз по лестнице.

Я прожила долгую и по большей части неправедную жизнь. Но никогда мне не выпадало испытать такого горя, никогда прежде у меня не было такого точного ощущения, что самое страшное в моей судьбе уже случилось. И все, что случится после — хорошего, трагичного, интересного, — теперь уже особого значения иметь не будет. Я поняла, что виновата, и вина эта всегда будет лежать на моих плечах. Мой любимый был болен, он был наркозависимым, и болезнь его с моим уходом лишь усугубилась.

— Так он торчком, что ли, был? — в наступившей тишине уточнил Вовчик.

Любовь Петровна на него зашипела, но Ася ответила:

— Да, он был героиновым наркоманом. Только давай сейчас не будем рассуждать о том, сам ли наркоман виноват в своих бедах и может ли он просто взять себя в руки и избавиться от зависимости. Часто это совсем не так легко. Мой любимый был чеченцем, родом из Грозного. Ему было семнадцать, когда началась война. Ему было страшно, страшно лезть под гусеницы танков. И он начал колоться героином…

Он был сильным, волевым, он был мужчиной во многих смыслах этого слова, а для меня — единственно правильным выбором на всю жизнь. Меня не пугала его проблема, и я, зная, что бывших наркоманов не бывает, согласилась бы на брак с ним. Я была уверена в том, что рядом со мной Система его не сожрет….Он ушел, не поговорив со мной, хотя звонил за несколько часов до смерти, но я трубку не взяла, слишком была обижена на него. Прошло всего-то несколько часов, и он ушел из жизни.

Кроме него, не было в моей жизни душевных привязанностей, и вряд ли бы нашелся хоть один человек на свете, ради которого я пошла бы на любую жертву, не пожалела бы своего времени, эмоций.

Мы встретились взрослыми людьми, к этому времени у меня был определенный статус и четкие представления о том, как следует жить. И он уважал меня безмерно тем не менее. Обмолвлюсь, что в наших отношениях и речи не было о том, чтобы он старался обратить меня в свою веру или пытался втянуть в употребление наркотиков. Для меня он был сама жизнь. Когда он умер, все краски, все оттенки эмоций будто ластиком стерли. Умерла любовь. И все остальное вдруг стало неважно.

После его ухода была страшная неделя, в ходе которой я думала только об одном — о своей смерти. Конец своей жизни мне представлялся единственно правильным решением.

— Господи, да разве можно? — охнула Любовь Петровна. — Грех-то какой — на себя руки наложить. Ты же молодая еще, красивая, тебе жить надо!

— Мне было слишком больно тогда, понимаете? — не поднимая глаз, отвечала Ася. — Мне было все равно как — лишь бы прекратить эту муку. Но затем я поняла, что должна побывать на его могиле на девятый и на десятый день. Я отправилась на машине на Кавказ. Страшнее этой дороги в моей жизни не было ничего. Но опущу все подробности. Я добралась до его родного поселка и каждый день ходила на его могилу на мусульманском кладбище. Это было невероятным облегчением для меня. Меня никто не поддерживал, но это было неважно.

В моей душе происходили странные метаморфозы, она будто оживала, очищалась. А затем я добилась встречи с имамом одной из мечетей Грозного. Мы проговорили пять часов. Имам оказался одним из самых светлых и высокообразованных людей, встреченных мною когда-либо. После знакомства с ним о своей смерти я больше не думала, хотя жить по-прежнему не хотелось. Но теперь я знала, что случившееся — это самое большое испытание, данное мне, и жить надо. Моя жизнь теперь воспринималась мной как необходимое деяние.

Я приняла веру. Стала мусульманкой. Опустив все аспекты, скажу — с тех пор я точно была уверена, что все верящие, все праведные когда-нибудь встретятся в раю. То, что мы живем для той жизни, а не для этой, теперь казалось мне очевидным. Я обрела спокойствие и уверенность, зная, что, молясь за любимого, обрету его. Смогу вытащить оттуда, куда он, быть может, попал, умерев так страшно. Очевидным также теперь было и то, что вовсе не обязательно лишать себя жизни сейчас, ведь она в любом случае конечна. Мой любимый не хотел для меня такой участи, он хотел бы, чтобы я жила и была счастлива.

Помолчав, она добавила негромко:

— Мир вашему дому и душе.

Асин голос слегка охрип от долгой речи. Ночь уже утратила краски, поблекла, посерела. За окнами тянулись однообразные строения длинного бесцветного московского пригорода. В соседних купе уже открывались двери, невыспавшиеся пассажиры с полотенцами, переброшенными через плечо, занимали очередь в туалет. Проводник, позвякивая ключами, объявлял: «Граждане, через полчаса санитарная зона, поторопитесь!»

В предутреннем свете лицо девушки было бледным, осунувшимся, и только глаза, запавшие темными кругами, были живыми на этом застывшем, будто замороженном лице.

Любовь Петровна, шумно хлюпая носом, обхватила Асю своей упитанной рукой, притиснула к колыхавшейся в вырезе цветастого халата груди.

— Ох, девка, до чего ж тебе в жизни досталось-то! Горе ты горькое! Вот так-то вот мы суетимся, рвемся и забываем, что все под богом ходим, и никто свой срок не знает.

— Мда… — не нашелся что сказать Семен Иванович.

И вдруг в кармане у Вовчика загремел мобильник.

— Алло! — заорал парень, прижав трубку к уху. — Алло! Танька, это ты? Танька, как здорово, что ты позвонила! Что? Подожди, здесь плохо ловит, я сейчас попробую…

Он рванулся вперед, перепрыгнув одним махом через мощные колени Любовь Петровны, и дальше закричал что-то уже из коридора.

— Вы извините, — смущенно сказала Ася, — что я со своей историей влезла. Всех расстроила. Просто почему-то захотелось рассказать…

— А может, и правда с Нинкой-то помириться? — вдруг задумчиво промолвил Семен Иванович, ни к кому особо не обращаясь. — Что мы в самом деле маемся, два старых дурака? У меня язва, не дай бог — прободение, помру один в квартире, так и не найдет никто, пока не завоняю!

— Ох, да и не говори, — отозвалась, вытирая слезы, Любовь Петровна. — Так подумаешь: да ну их к лешему, детей этих с зятьями! Пусть творят что хотят, лишь бы живы-здоровы были.

Ася, откинувшись к стенке, прикрыла уставшие бессонные глаза и вдруг за секунду сморившего ее короткого сна снова успела увидеть залитое теплым солнечным светом поле, высокие колосья и стройную фигуру молодого всадника, протягивавшего к ней руки. Он белозубо смеялся, и солнечные зайчики плясали в его быстрых живых глазах.

— Танька моя приехала! — закричали вдруг над самым ухом.

Ася открыла глаза. В дверном проеме, шалый от навалившегося счастья, стоял Вова.

— Узнала у мамки, каким поездом я приезжаю, и приехала. Встречает меня на вокзале! А вы говорили… Эх вы… — бросил он Семену Ивановичу и, не в силах стоять на месте, опять бросился в коридор, рванул вниз оконную раму и высунулся в промозглую серость, стараясь разглядеть фигуру любимой девушки.

На усеянном пятнами откидном столике звякали друг о друга бутылки. Отрывисто закричал гудок. Поезд подъезжал к Москве.

* * *

Зал ресторана, в котором я сижу, уже почти пуст. Последним уходит похожий на английского лорда мужчина, напомнивший мне старого знакомого и тем самым невольно спровоцировавший этот вечер размышлений, воспоминаний и причудливых историй.

Работники приглушают свет, уносят на кухню остатки посуды. Ночь давно опустилась на вечный город, в котором сплелись в страстном объятии холодноватая и динамичная современная Европа и ленивый, причудливый, тысячелетний Восток. Город, в котором галдят люди, мерцают вспышками фотоаппаратов туристы, ревут автомобили и гудят проплывающие по Босфору корабли. Город, который стал моей шальной лицедейской душе домом.

Ночь подрагивает и дышит за окном. Где-то там, в этой ночи, встречаются и расстаются люди. Кого-то судьба сводит вместе — после долгих лет недопонимания, кого-то, напротив, разводит в стороны, несмотря на то что эти два человека, казалось, были самой природой вылеплены друг для друга. Я же, будто одинокий пересмешник, кричащий в этой ночи, впитываю в себя чужие истории, препарирую их у себя в голове, перетасовываю персонажей и сюжеты, разыгрываю свой вечный, нескончаемый спектакль. И актерами для него становятся все — и тот мужчина за столом, что привлек сегодня мое внимание, напомнив о прошлом, и девушка-официантка, что пересмеивается сейчас с кем-то в кухне, и люди, чьи силуэты мелькают за окнами домов напротив.

И порой мне начинает казаться, что я сама — вовсе не режиссер этого безумного, красочного, удивительного спектакля. Я — всего лишь один из персонажей в руках некоего неизвестного мне, более мудрого, более глубокого автора. Что, если и Он тоже вот так играет нами, своими любимыми героями, представляя разнообразные сюжеты, снова и снова заставляя нас радоваться и страдать, ошибаться и исправлять ошибки, влюбляться и расставаться с любимыми. И есть ли у всего этого жизненного карнавала высший смысл, или Он делает это только ради забавы, неизвестно.

Как там было у Чехова? «Если б знать, если б знать»…

Я поднимаюсь из-за стола, оставляю на скатерти крупную купюру и выхожу из ресторана, укрываясь в объятиях темной, бархатной и ласковой черноморской ночи.

Хочу быть с тобой

Повесть

Мише Грушину снилось, будто бы он снова стал студентом журфака. Полным тщеславных надежд юношей лет двадцати. Старый подъезд в доме, где жили родители. Стены, выкрашенные зеленой краской, вечные надписи: «Наташа Б., я тебя люблю», «Depeche Mode — отстой!», «Серый — лох педальный».

Спустившись по лестнице, Миша вышел во двор. Вдохнул сладкий, хрустящий на зубах морозный воздух, подмигнул выглядывавшему из-за кудрявых, подернутых серебряной дымкой березовых веток солнцу.

И тут же к нему подскочил какой-то хмырь в черном пальто, белозубо улыбнулся и заговорил:

— Михаил Евгеньевич, ваш репортаж о буднях камвольной фабрики — это прорыв в журналистике, настоящая сенсация. Меня уполномочили объявить, что вам присуждена премия «Журналист года». Прошу!

Он сунул в руки оторопевшему Мише тяжеленную металлическую хрень — уродливую бронзовую статуэтку, изображавшую почему-то восточного монаха, бритого, узкоглазого и на вид совершенно недоброго. Зардевшийся Грушин приосанился и принял ценный приз. И тут же откуда ни возьмись набежали корреспонденты, защелкали фотовспышками. Где-то позади грянул оркестр. Хрупкая блондинка с ногами от ушей протянула Мише букет цветов. Грушин лишь успевал раскланиваться в разные стороны и принимать поздравления.

С ветки над его головой свесила черную голову ворона, посмотрела на него круглым мерцающим глазом и вдруг запела хрипло, голосом Джо Кокера. Двадцатилетний Мишка поднял голову, смерил ворону взглядом, покрутил пальцем у виска — и проснулся.

На тумбочке у кровати надрывался хрипящим басом мобильник. Михаил сел в кровати и взъерошил волосы. В комнате было темно, рядом ровно дышала во сне женщина. Ее круглое белое плечо пересекала татуировка — какой-то древний египетский иероглиф. «Гандболистка, — вспомнил Михаил. — Восходящая звезда сборной. Вчера брал у нее интервью, потом, кажется, в кабак поехали…»

В голове еще шумел не выветрившийся вчерашний хмель. Во рту стоял отвратительный вкус. Михаил нетвердой рукой нашарил в темноте мобильник, едва не выронил его и, с трудом ворочая языком, прохрипел в трубку:

— Да!

Поначалу ему показалось, что он все-таки еще не до конца проснулся. Какой-то незнакомый мужик втирал ему, что ему срочно нужно поехать вместе с ним куда-то на Алтай в ламаистский монастырь.

— Одну минутку, — пробормотал Михаил.

Не выпуская из рук мобильник, он прошлепал босиком на кухню, чертыхнувшись, нашел в холодильнике бутылку минералки, сделал несколько жадных глотков. Холодные капли запутались в короткой рыжей бороде. Миша крякнул, утерся кулаком, затем снова приложил телефон к уху.

— Вы извините, я не совсем врубился, — промямлил он. — Как, вы сказали, ваша фамилия?

— Тагильцев, — ответили на другом конце. — Александр Тагильцев.

— А вы, простите, от какого издания? «Удивительное рядом»? Я что-то не могу въехать в суть предложения…

Трубка снова заговорила. В похмельной голове Михаила каждое слово отзывалось ноющей болью. Этот самый Тагильцев втирал, что прочитал в «Другом мире» его статью о поездке в ламаистский монастырь и понял, что ему непременно нужно ехать туда же, взяв с собой Мишу в качестве сопровождающего. «Псих какой-то!» — решил про себя Миша.

— Я готов заплатить столько, сколько вы скажете, — закончил наконец мужчина. — Все расходы я, разумеется, возьму на себя. Скажем, десять тысяч долларов вас устроит?

Михаил икнул, поморгал глазами и гаркнул в трубку:

— Да пошел ты!

С досадой он опустил мобильник на стол. Интересно, что это за козел разводит его посреди ночи? Десять тысяч! Все-таки не столько он выпил накануне, чтобы на такое купиться.

Телефон заорал снова. Миша прохрипел в трубку:

— Тебе че, Петросян, неймется?

— Сколько вы хотите? — спросил голос на другом конце. — Пятнадцать тысяч? Двадцать? Для меня цена вопроса не имеет значения.

«А что, если не разводка… — сообразил вдруг Миша. — Что, если и правда какой-то восторженный дебил хочет забашлять за то, чтоб я с ним куда-то скатался. Да елки, за такие бабулесы — хоть на луну! Это ж все долги раздать можно будет…»

— Александр, я думаю, мы найдем общий язык, — просипел он. — Куда и когда мне нужно подъехать?

В назначенный час Миша ввалился в кафе в центре Москвы. В помещении играла негромкая музыка, пахло явно дорогой хавкой — сам Миша позволить себе такие заведения мог только в день получения какого-нибудь особо крупного гонорара. В зале было почти пустынно, только за дальним столиком разговаривал по мобильнику какой-то холеный мужик лет тридцати, видимо, его утренний собеседник. Плечистый такой, сразу видно, из спортзала не вылезает. И лицо интеллигентное, но в то же время и волевое. На психа вроде не похож. И костюм дорогой, дизайнерский. Миша тут же весь подобрался, как учуявшая добычу гончая, и направился прямиком к столику.

С кем Александр разговаривал по телефону, Миша, конечно, не знал. Видел лишь, что по мере разговора тот все больше мрачнел. «Чернее тучи, — подумал Михаил. — Вот напишешь так в статье, и обязательно прикопаются, скажут — штамп. А как еще описать, если у этого мужика и правда лицо потемнело, а из глаз того и гляди молнии шарахнут?»

Тагильцев тем временем закончил разговор, положил мобильник на стол и тупо уставился на него невидящим взглядом.

— Эй, на судне! — гаркнул Миша, чтобы привлечь его внимание. — Это вы нынешней ночью по мою душу интересовались? Так вот он я, прибыл, как договорились.

Александр несколько секунд непонимающе смотрел на него, затем, видимо, взял себя в руки и кивнул:

— Да-да, конечно. Вы Внемиров?

— Их бин, — весело подтвердил Миша. — Внемиров, он же Городецкий, он же Финкельштейн. Это все псевдонимы. А настоящая моя фамилия — Грушин, ну разве можно под такой работать? Разве что в журнале «Сад и огород».

Тагильцев как-то бледно улыбнулся и тут же приступил к главному.

— Михаил, — сказал он, — очень приятно, Александр Тагильцев, адвокат, юридическое бюро «Тагильцев и партнеры». Обратился я к вам вот почему. Мне обязательно нужно съездить в монастырь, о котором вы написали в своей статье. Встретиться с ламой, побеседовать, если это возможно… Сами понимаете, такие поездки обыкновенные турфирмы не предоставляют. Да и в любом случае я хотел бы сделать это с человеком, который там уже был и сможет проконсультировать меня, так сказать, из первых уст.

Миша невольно смутился. Честно сказать, консультант из него получился бы не очень. Та статья была обыкновенной заказухой, хренью для журнальчика с мистическим уклоном. Нет, в монастырь он ездил — командировку-то оплатили, чего ж не поехать. Ну они и отправились с Илюхой, фотографом, бухали всю поездку, как пионеры. Чуть не проспали встречу с этим самым ламой. Сам-то он оказался довольно колоритным мужиком, но им с Илюхой уделил минут пять — только на фотосессию. И чудес никаких при них не совершал. Все это он в статье приплел для красного словца, насочинял про религиозный экстаз, про безнадежных больных, которые у них на глазах восставали и принимались чуть ли не плясать. На самом-то деле ничего такого он там не видел.

Миша так-то был парень не злой и морочить голову этому с виду вроде неплохому мужику не хотел, однако признаться — означало бы лишиться такого заманчивого гонорара…

— Слушай, Сань, — подавшись вперед, начал он. — А тебе зачем туда надо-то, а? В монастырь этот?

Александр снова помрачнел, замялся и наконец ответил:

— Ну, скажем, у меня кризис среднего возраста. Хочу получить новый опыт и, возможно, прояснить для себя некоторые вопросы бытия.

— А-а… — протянул Миша.

А про себя подумал: «Вот же, с жиру бесится, богатей. Мне бы столько бабла, я бы уж сам как-нибудь для себя прояснил вопросы бытия». Но вслух он этого, конечно, не произнес, наоборот, сказал:

— Ну тогда че ж, поехали. Я сейчас как раз свободен.

— Договорились? — обрадовался Тагильцев. — У тебя паспорт с собой? Я распоряжусь, чтобы нам забронировали билеты на вечерний рейс до Барнаула.

— Это че, сегодня вечером уже, что ли? — ахнул Михаил. — Ну ты, брат, даешь…

— Нужно как можно быстрее, — объяснил Александр. — Она в любую минуту может… — тут он снова замялся.

— Кто — она? — вскинулся Миша.

Но Александр сделал вид, будто ничего не услышал, и спросил только:

— А что, у тебя какие-то планы?

— Да не, не особенно, — отозвался Миша. — Разрулю как-нибудь…

* * *

Гандболистка, конечно, взбеленилась.

— А-а, ну конечно! — делано расхохоталась она в телефонную трубку. — Ты улетаешь в командировку! Еще скажи — в кругосветное путешествие! А вчера, разумеется, ты еще ничего об этом не знал. Миша, кого ты лечишь, а?

— Слушай, ну это правда, я из аэропорта звоню, — попытался оправдаться он. — На Алтай лечу. Хочешь, сувенир тебе привезу?

— В задницу себе засунь свой сувенир! — отрезала гандболистка и бросила трубку.

Миша досадливо сплюнул и сунул мобильник в сумку.

— Какие-то проблемы? — обернулся к нему Тагильцев.

— Да, — отмахнулся Миша. — Бабы… Ты куртку какую-нибудь взял? Там ваще-то холодно по ночам бывает.

— Взял, — кивнул Александр. — Не важно, думаю, мы недолго там пробудем. Я поговорю с ламой — и тем же вечером улетим назад.

До начала посадки на рейс оставался еще час.

— Пойду прогуляюсь, — бросил Миша Тагильцеву и направился осматривать аэропортовые достопримечательности.

Несколько кафе, комната матери и ребенка, магазин сувениров… Он хотел было уже повернуть обратно, когда по спине вдруг пробежал приятный холодок. Там, впереди, светилась надпись: «Игровой клуб „Ва-банк“». Аванс, выплаченный Александром, приятно оттягивал кошелек. «Это мой день, — решил Миша. — Ни с того ни с сего пять штук баксов отхватил. Выиграю еще! Тогда ваще хватит весь долг выплатить! Седня попрет, точняк!»

Пригладив бороду, он ринулся прямиком в логово азарта, пообещав себе, что потратит лишь пару тысяч. Ну просто чтобы проверить, правда ли ему сегодня так безбожно фартит.

Когда в игровой клуб заглянул Александр, Миша, взмокший насквозь, с горящими глазами совал в щель автомата уже черт знает какую по счету купюру. Могучей, в рыжих курчавых зарослях, рукой он ударил по кнопкам и, стиснув кулаки и как будто даже слегка постанывая, следил, какие линии срастутся. Затем истошно взвыл и принялся дубасить игровой аппарат ботинками.

— Эй, мужчина! — взвизгнула администраторша. — Вы что здесь хулиганите? Я сейчас милицию…

— Не надо милиции. Мы уже уходим, — заверил ее Александр и обернулся к Мише: — Ты что, очумел? Уже посадка заканчивается, я тебя еле нашел.

— Я ща! — отмахнулся Миша. — Один момент. — Вот последнюю сотню суну…

— Стоп! — гаркнул Александр. — Какую последнюю сотню? Ты что, пять тысяч долларов в автоматы проиграл?

— Да мне повезет! — взревел Миша. — Я уже два раза по две тысячи выиграл! Сегодня мой день, я те точно говорю. Ща, погоди минуту, никуда он не денется, твой самолет.

— А ну пошли! — решительно взял его под локоть Александр. — Давай, давай, двигай отсюда!

Он почти силой вытолкнул Мишу из игорного заведения. Тот в бешенстве обматерил Тагильцева, затем отдышался, пришел в себя и сник.

— Мать твою, ну что за дебил! — он хлопнул себя пятерней по лбу.

— У меня возражений нет, — сухо кивнул Александр, ведя Мишу к выходу на посадку.

— Все спустил, ну все… — заныл он. — Мне в дороге даже сигарет купить не на что будет. Может, дашь еще в счет будущих заслуг, а?

— Дам, — пообещал Александр. — Когда окажемся в тех местах, где автоматов нет.

— Это правильно, — удрученно закивал Миша. — Знаешь, говорят, это болезнь такая… — доверительно сообщил он.

— Вот заодно и обсудишь свой недуг с ламой, — буркнул Тагильцев.

Насморочный голос в динамике объявил окончание посадки на рейс до Барнаула, и они двинулись к застывшей у выхода улыбчивой девушке в синей форме.

* * *

Турбины самолета выли как ненормальные. Михаил спустился на летное поле, прищурившись от яркого утреннего солнца, посмотрел на уже знакомое ему здание аэропорта. Ну че, долетели вроде, выспался он в дороге, как младенец, теперь надо было изобразить бывалого гида в этих местах.

Он обернулся. Вслед за ним по трапу самолета спускался Александр.

— Ну, надо теперь насчет транспорта договориться? — обратился к нему Грушин. — Не на перекладных же нам добираться, надо подрядить какого-нибудь местного аборигена.

— Не надо, — покачал головой Александр. — Я обо всем договорился еще в Москве. Нас должен ждать минивэн на стоянке.

Миша только глазами захлопал, оторопев от такой предусмотрительности.

На стоянке и в самом деле обнаружился черный «Ленд Крузер». Из него навстречу им вышел небольшого роста мужичок со скуластым костистым лицом, обтянутым сухой, словно пергаментной, кожей и раскосыми цепкими глазами.

— Ачай, — представился он им.

— Здорово. А… кофе у вас тут нет? — схохмил Миша.

Тагильцев уже засовывал вещи в салон машины.

— Ну ты предусмотрительный, — бросил ему Миша. — Может, ты и бухла захватил в дорогу?

Александр обернулся к нему и, слегка улыбнувшись, указал головой на стоявшую на полу в машине коробку:

— Если все сделали в соответствии с моей просьбой, тут должно быть и бухло, и закуска. Не бойся, не оголодаешь.

Миша недоверчиво приоткрыл коробку и тут же уперся взглядом в ровный строй бутылочных горлышек.

— Охренеть! Как ты это устроил? Ты че, волшебник, ахалай-махалай?

— К сожалению, нет, — отозвался Александр. — А устроил очень просто. Позвонил в местную управу — ее глава кое-чем мне обязан — и попросил помочь.

— Мда… — протянул Миша. — Слушай, а с тобой круто путешествовать. На хрена только мы в такую глушь подались? Давай в следующий раз сразу в Ниццу. В Ницце у тебя случайно никакого знакомого чиновника нет?

— Найдется и в Ницце, — с усмешкой заверил Александр. — Только в Лас-Вегас я с тобой ни ногой, учти. Ладно, занимай место в партере, пора ехать.

Машина рванула с места, и вскоре аэропорт, да и сам город остались далеко за спиной. За окнами раскинулось такое зрелище, от которого у Миши, наблюдай он его впервые, точно бы ум за разум зашел.

Вокруг дороги раскинулись широкие, до горизонта, поля с уже отцветавшими по-осеннему яркими цветами. А далеко впереди синели острыми пиками отвесные скалы — угрюмые крутые утесы, суровые каменистые горы, готовые вот-вот обрушиться лавиной камней в зияющие черные бездны. Снежные пики гор отливали голубым и розовым в солнечных лучах. Временами в поле зрения оказывались застывшие под синевой неба гладкие озера или бурные, звенящие в тишине реки, хрустальные ключи, бьющие меж камней, однажды они смогли рассмотреть вдалеке даже удивительной красоты горный водопад. Иногда вдоль дороги виднелись пагоды — то заброшенные, обветшавшие, с провалившимися крышами, то совсем новые, недавно отстроенные, сверкавшие под солнцем яркими — красными, бирюзовыми, желтыми и оранжевыми — выгнутыми сводами.

Машин на дороге почти не было. Изредка попадались небольшие поселки, одноэтажные домики, огороды. Один раз мелькнул даже гипсовый Ленин с отколотой правой рукой. На лугах встречались пастухи, погонявшие стада бестолковых овец.

Было довольно тепло, но дыхание осени уже чувствовалось вокруг. Деревья оделись багряной и оранжевой листвой, зелень на горных склонах поблекла и отливала желтым. Воздух, врывавшийся в открытые окна машины, был прохладным и каким-то льдистым на вкус.

Тагильцев, не отрываясь, смотрел в окно. Михаил отметил, что от вида, открывавшегося за окнами машины, тот совершенно охренел.

— Че, Сань, впечатляет? — хлопнул он его по плечу.

Тот дернулся, как будто так увлекся созерцанием красот Алтая, что и забыл о том, что в машине не один.

— Да. Есть такое, — немного смущенно подтвердил он. — Честно говоря, никогда не видел такой красоты. Как будто совсем не земное место, не здешнее.

— Это ты еще неплохо держишься. Я в тот раз решил было, что это я белку словил. Ну, думаю, все, приплыли, не бывает такого на земле. Здравствуй, Кащенко.

— Да… — протянул Александр. — Как мало мы на самом деле знаем о месте, где живем. И в голову всякое лезет… Ну, что в таком краю и в самом деле может твориться черт-те что — какие-то вещи, которые в Москве кажутся немыслимыми.

Михаил заметил, что лицо его спутника слегка разгладилось, словно бы кто-то стер опустившуюся на него еще в Москве черную тень. Он как-то отстраненно подумал, что Александра, должно быть, и правда совсем заморочили какие-то жуткие вопросы бытия, и, может — ну мало ли чудес на свете, — встреча с ламой ему и правда поможет. Вот же он как посвежел — стоило только из Москвы свалить. Впрочем, лезть в душу к человеку Миша не стал, вытащил фотоаппарат и начал щелкать через окно местные пейзажи.

— Ты зачем это? — удивился Тагильцев.

— Ну, брат, я же продажная пресса, — со смешком ответил он. — Чем черт не шутит, может, заодно черкану еще куда-нибудь статейку о Горном Алтае. Заодно и иллюстрации будут. А может, с этим ламой что-нибудь интересное произойдет — тоже неплохой материал. Я ж говорил тебе, мечта у меня — премию «Журналист года» получить. Ну а че, не век же мне под десятком псевдонимов во все желтые газетенки строчить. Надо ж, в конце концов, прославить гордую фамилию Грушин! — Он звучно захохотал.

— Логично, — кивнул Александр. — А кстати, я давно хотел спросить тебя про этого Настоятеля, как ты с ним общался в прошлый приезд? Через переводчика или…

— Зачем? — пожал плечами Миша. — Он сечет по-русски не хуже нас с тобой. Ну, одно слово, святой человек, ему, наверно, сам Будда на ухо перевод подсказывает. Так что, если представится случай, я у него и снова интервью возьму, может, на этот раз еще что-нибудь интересное расскажет.

Он отвернулся к окну и снова начал щелкать камерой.

* * *

На ночевку остановились на берегу озера. Миша предложил было заночевать в одном из близлежащих поселков, но Тагильцев, видимо, всерьез настроился на единение с природой. В багажнике машины обнаружился не только запас продовольствия, но и брезентовая палатка, спальные мешки и прочие необходимые для стоянки на открытом воздухе вещи. Втроем, вместе с немногословным Ачаем, они установили палатку, развели костер, наскоро поужинали разогретой в котелке тушенкой.

Ночь опустилась на горы быстро. Казалось, еще несколько секунд назад пламенел закат, окрашивая далекие снежные шапки в оранжевые и багряные цвета, и вот уже небо сделалось черным и блестящим, словно крышка рояля. Гладь озера, еще недавно отражавшая горные вершины, померкла. Из-за угрюмого утеса выкатилась луна, белоснежная и холодная. Высыпали звезды, удивительно яркие, трепещущие в ночном воздухе. Опустилась холодная тишина, такая кромешная и первозданная, какая, должно быть, стояла в мире в день сотворения.

Ачай вскоре ушел в машину, спать. Тагильцев и Грушин задержались у костра. Миша поминутно передергивал плечами от холода и прикладывался к бутылке с шотландским виски. Поначалу он еще держал себя в руках — не хотелось в первую же ночь нажраться в слюни. И так уже в аэропорту показал себя, этот Тагильцев еще решит, что с ним совсем не стоит иметь дела, и отправит его назад без выходного пособия. Однако вскоре Грушин заметил, что Санек и сам не прочь слегка разогреться под луной. Не, ну а что там, все ясно — задолбался мужик в Москве, стрессы сплошные, а тут раз — и ночь, звезды, природа, мать ее за ногу.

Через некоторое время Михаил обнаружил, что язык его ворочается уже с трудом. Однако, несмотря на некоторые возникшие трудности с речевым аппаратом, их взаимопонимание с Александром, напротив, лишь ширилось и крепло. Вскоре они уже общались как закадычные друзья.

Во всем теле, утомленном долгой тряской в автомобиле по горным дорогам, разливалась приятная истома. Ноги отяжелели, и усилие, которое необходимо было сделать над собой, чтобы подняться и дойти до палатки, казалось невероятным.

Александр задрал голову и несколько секунд смотрел на небо, туда, куда взлетали оранжевые искры костра в нелепом стремлении допрыгнуть до самых звезд.

— Ничего себе, какие яркие, — пробормотал наконец он. — А в Москве их так хорошо не видно.

— Ну ты даешь, там же освещение круглые сутки. Фонари там всякие, подсветка зданий, — со знанием дела объяснял Миша. — Заглушает свет… В смысле — забивает… засвечивает… Черт, как это сказать?

Он так и не смог отыскать в хмельном мозгу нужное слово и махнул рукой. Впрочем, Тагильцев, кажется, достиг уже аналогичного состояния и понимал попутчика с полуслова.

У костра вдруг возникла смутно различимая в темноте фигура. Миша испуганно поморгал и узнал наконец их проводника.

— А-компот! — радостно вскричал он. — Садись, выпей с нами.

— Нужно спать! — строго сказал Ачай, сощурив свои и без того узкие глаза. — Завтра рано, дорога…

— Идем, уже идем, — заверил его Александр. — Ладно, Мишаня, — он поднялся. — Надо в самом деле ложиться.

— Угу, — кивнул Миша. — Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть».

Уже забираясь в палатку, он краем глаза увидел, как Тагильцев, отойдя чуть в сторону, вытащил мобильник и принялся кому-то названивать. И как только сеть здесь умудрился поймать? Поднес трубку к уху, о чем-то спросил, выслушал ответ и снова помрачнел.

* * *

На следующий день Ачай разбудил их чуть свет. Дорога тянулась и тянулась, места становились все безлюднее. По пути больше не встречалось ни поселков, ни деревень. Даже пастухи со стадами перестали попадаться на глаза. Миша, периодически вспоминая, что на него возложены функции гида, выпячивал грудь вперед и с гордым всезнающим видом указывал вдруг куда-то рукой:

— Внимание на судне, справа по борту гора Белуха. Местная достопримечательность типа. Разные здешние духовидцы считают, что там находится один из входов в Шамбалу.

— И что это значит? — Тагильцев, прищурившись, вглядывался в сверкающую на солнце покрытую снегом горную вершину.

— Да хрен его знает, откровенно говоря, — ухмылялся Миша. — Ну типа страна призраков, что ли. Подземный рай. Но просто так его не увидишь, он типа как в другом измерении. Между прочим, туда тьма альпинистов лазает, и никто ничего не видел.

Ачай внезапно обернулся от руля и бросил сквозь зубы:

— Это нельзя! Нельзя приближаться — святое место. Духи накажут!

— Во-во, я и говорю, — закивал Грушин. — У местных лютый баттхерт на тему того, что туристы туда лезут. Но поделать-то они ничего не могут — конституция не запрещает, хе-хе. Только пугают — мол, большинство тех, кто туда забирался, потом погибли в течение года.

День клонился к вечеру, Миша сообщил, что до монастыря уже недалеко, когда они вдруг увидели на дороге человека. Пожилой сгорбленный мужчина в мешковатых домотканых одеждах шел по дороге, неся в руках множество полотняных сумок, до краев набитых разной травой. Ачай остановил машину и о чем-то поговорил со встречным по-алтайски. Затем вылез из автомобиля, открыл перед стариком дверь, и тот забрался в салон, сел рядом с Тагильцевым и Грушиным. От сумок его по всему салону распространился пряно-удушливый аромат.

Миша, ткнув Тагильцева в бок, прошептал:

— Интересно, ганжубаса у него там нет? — И затрясся в беззвучном хохоте.

У человека оказалось темное от загара маленькое иссохшееся лицо, выбритая голова под низко надвинутой шапкой, внимательные голубые глаза, прятавшиеся в паутине резких морщин, мозолистые, огрубевшие от работы руки. Лицо было сильным, властным — крупный нос, глубокие складки морщин, сбегавшие от него к узкому длинному рту, большой, высокий, пересеченный морщинами лоб, выдающийся вперед массивный подбородок. Самыми же удивительными были, конечно, его глаза — не слишком большие, чуть раскосые, но проницательные, глядящие как будто прямо в душу. Обосновавшись в машине, незнакомец коротко поклонился сидевшим и произнес с улыбкой:

— Доброго пути, странники!

— Здорово, дедуля! — отозвался Миша. — Ты местный? Не подскажешь, до монастыря, ну где Настоятель живет, далеко еще?

— Близко, через полчаса на месте будем, — заверил старик. — А на что вам туда? Туристы?

— Ну эт как сказать, — протянул Миша. — Вот приятель мой, — он кивнул на Тагильцева. — Дело имеет к Настоятелю монастыря. А я типа так, сопровождающий. Бодигард, ха-ха-ха.

— Да, мне нужно увидеться с ламой, — подтвердил Александр. — У меня к нему… дело. Очень большая просьба, одним словом.

«Просьба, значит», — отметил про себя Миша.

Незнакомец смерил Тагильцева внимательным взглядом.

— К Настоятелю многие приходят, кто с горем, кто с радостью, кто с вопросами… Только ведь лама, он ответов не дает, все ответы — внутри самого тебя. лама лишь помогает их увидеть.

— А вот скажите! — приступил к нему Михаил. — А правда, что этот самый лама может излечить человека от самой страшной болезни? Даже на расстоянии? Вот я слышал про одного там мужика, которого врачи буквально приговорили, а Настоятель типа возложил на него руки, четками пощелкал, пошептал чего-то — и все, тот живет себе, поживает до сих пор, и анализы у него прекрасные. Бывает такое?

— Бывает, — покивал старик. — Только ведь тут какое дело. Чтобы помочь неизлечимо больному, лама должен найти его душу, которая связана с телом больного лишь тонкой нитью. Но душа может и не захотеть пойти с ним обратно в мир людей…

— Почему? — резко спросил Тагильцев.

— Почему… — развел руками путник. — Кто-то не хочет возвращаться к земным страданиям, а кого-то и духи не отпускают… Если на человеке лежит тяжкий грех, низшие духи могут не захотеть с ним расстаться. Ведь ему назначены тяжкие страдания во искупление вины.

— То есть гарантии никакой, я правильно понимаю? — влез Миша.

А про себя подумал: «Ага, хорошо они тут устроились. Ты, типа, главное, верь, тащись к ним за помощью, башляй еще наверняка, а получится или нет — как духи решат».

— Гарантий никаких, только вера, — кивнул дед.

— Ну ясно, — фыркнул Миша.

— А вы… Откуда вы так хорошо все это знаете? — спросил Александр. — Вы живете при монастыре? Общаетесь с ламой?

— Общаюсь, — лукаво улыбнулся старичок. — Каждый день общаюсь вот уже шестьдесят восемь лет.

Тагильцев и Грушин смотрели на него, не понимая, и незнакомец, рассмеявшись, объяснил:

— Неужели не узнал? — обернулся он к Мише. — Мы с тобой, кажется, были знакомы.

Тот захлопал глазами, помял пятерней рыжую бороду, недоверчиво вглядываясь в старика, затем протянул:

— Точно! Вы — лама Санакуш. Слушайте, неудобно как получилось. Но я ведь в прошлый раз видел вас во всяких этих ритуальных тряпках… Я и не подозревал, что вы вот так… за травами ходите… А вы меня помните?

— Помню, — подтвердил Настоятель. — Не было у тебя в душе веры в то, что ты видел. Но вот — вернулся, а значит, все же запало что-то в сердце.

— Да, честно говоря… — замялся Миша. — Я вернулся вот из-за него, — он кивнул на Тагильцева. — Сам-то я, уж вы извините, во всю эту тряхому… пардон, метафизику, не очень верю.

— А это не важно, — покачал головой старик. — Все разными путями приходят к истине, но, если человеку предназначено ее познать, он познает в свой срок. Ведь и я не всю жизнь был ламой Санакушем, а был когда-то обыкновенным ленинградским студентом Семеном.

— Правда? — изумился Миша. — А как же так получилось?

— А разве ламой может стать любой? — нахмурился Александр. — Обычный человек вроде меня?

Кажется, адвокат-то разочаровался, отметил про себя Миша. Думал, наверное, что увидит духа какого-нибудь, высшее существо. А тут гляди-ка — обыкновенный студент-недоучка.

— Не любой, — покачал головой Санакуш. — Ламой становится лишь тот, в кого перешла душа предыдущего ламы. Это своеобразный дар, милость… или тяжелый груз ответственности, смотря как к этому относиться. Лама умеет видеть духов и общаться с ними, понимает язык животных, лечит без помощи лекарств… Все это было во мне с рождения, но я не умел понимать свой дар. А некоторых его проявлений даже боялся.

— Так как же так? — встрял Михаил. — Если вы жили в Ленинграде, комсомольцем, наверно, были, институт окончили, все дела. И вдруг — хренак! — в один прекрасный день осознали, что вы, извиняюсь, видите духов? А вы накануне ничего не употребляли?

Санакуш тихо рассмеялся.

— Мой дед происходил из этих мест, — объяснил он. — Его предки много лет жили в этих краях, при монастыре. Но в тридцатые годы сюда добралась советская власть, монастырь разрушили, деда расстреляли, а семью перегнали в Казахстан. Никто из родственников не рассказывал мне о моем предназначении — боялись. И я не понимал, отчего могу видеть и слышать то, что не дано другим, думал даже, что у меня с головой не все в порядке, — он тихо рассмеялся. — Но дар сам ведет человека, и я, студент Ленинградского историко-архивного института, попал сюда вместе с учебной экспедицией. Я шел по этим местам и изумлялся — каждый склон, каждый камень здесь был мне знаком и дорог, словно я видел их не раз. А когда наша партия достигла горного поселения, мы обнаружили остатки древнего монастыря. В незапамятные времена он был построен внутри скалы, потом же от него осталось лишь несколько пещер и множество запутанных полузасыпанных камнями коридоров. Откуда-то из развалин навстречу мне вышли три монаха и сказали: «Здравствуй, Санакуш, мы давно тебя ждем».

Миша едва сдержался, чтобы снова не фыркнуть скептически. Вот ведь излагает, а? Мол, слушайте-слушайте, гости дорогие, как я, простой студент, нашел тут свое предназначение. Вы только верьте, и на вас сразу просветление снизойдет.

Лама тем временем замолчал, мягко улыбаясь, и, кажется, погрузился в воспоминания.

За окнами машины показались хлипкие строения, автомобиль въезжал в расположенную вокруг монастыря деревушку. Грушин объяснил Александру, что здесь живут и местные, и многочисленные туристы, приехавшие поглазеть на чудо-ламу, и какие-то сумасшедшие хиппи, забредшие с горы в поисках смысла бытия, а также местных наркотических отваров.

Впереди показались очертания самого монастыря. Сейчас, в клубах вечернего, окрашенного закатными лучами солнца, тумана его трудно было рассмотреть. Виднелись лишь лепившиеся прямо к скале деревянные надстройки, открытые дощатые переходы, крыши с загибающимися вверх краями, тусклая позолота и оранжево-красная роспись.

Дома жителей располагались гораздо ниже, у подножия горы. Самодельные, неказистые домики — деревянные, крытые сухой соломой. Небольшие дворы, огороды, развешанное на веревках белье — все это поселение можно было принять за обыкновенную деревушку в средней полосе России.

— Приехали! — улыбнулся Настоятель. — Здесь я вас оставлю, друзья, располагайтесь. Завтра же, на закате, — обернулся он к Александру, — жду тебя. Расскажешь мне все.

Он открыл дверцу и выпрыгнул из машины на землю так легко, словно и не был стариком. Александр видел, как почтительно расступаются и склоняются перед ним редкие прохожие.

Устроились они в деревянном доме с островерхой крышей у приветливой алтайки по имени Кара. В комнату, выделенную им хозяйкой, тут же заглянул быстроглазый мальчишка лет пяти. Миша поманил его пальцем.

— Иди сюда, дитя природы. Смотри, че покажу.

Он оттянул пальцами нижние веки, высунул язык и скорчил страшную рожу. Вкупе со всклокоченной рыжей бородой зрелище получилось и в самом деле жуткое. Мальчишка истошно заорал и бросился наутек. Миша раздосадованно цыкнул зубом:

— Ну вот, наладил, блин, контакты с местным населением.

Впрочем, уныние его длилось недолго. Уже через пару часов он свел знакомство с квартировавшими в соседнем жилище студентами Екатеринбургского университета, заехавшими сюда в поисках экзотики, и чуть ли не до утра распивал с ними запасы виски Тагильцева.

* * *

К вечеру следующего дня Миша и Тагильцев пришли к монастырю. Александр хотел было отправиться один, но Грушин увязался за ним, сказав:

— А чой-то я должен пропускать самое интересное? Бухнуть я и в Москве успею.

Монастырь, казалось, вырастал из самой скалы. С помощью какой-то сложной системы балок, перекрытий и галереек деревянные стены лепились к отвесной скале. С виду само строение выглядело маленьким: очевидно. большая часть помещений находилась в самом камне, в выдолбленных в горе сотни лет назад коридорах и переходах.

Двигаясь друг за другом, они долго поднимались вверх по деревянным ступеням, проходили по открытым галереям, с которых вниз открывался такой вид, что захватывало дух. Вечерние горы стояли в полусне, тихие и всезнающие. Далеко внизу отсвечивала багровым под закатным солнцем полоса реки. Воздух был холоден и свеж. Таинственные сумерки обволакивали, опускались на горы мягко, клонили ко сну все живое, усыпляя разум. Михаил постарался сосредоточиться на дороге.

Наконец подъем был позади, и они оказались у расписанных узорами ворот монастыря.

На входе их встретил молчаливый бритоголовый парень в оранжевой хламиде.

— Здравствуйте, — поздоровался Александр. — Моя фамилия Тагильцев… — Он сбился, видимо, вспомнив, что не называл Санакушу своей фамилии. — Настоятель пригласил меня прийти к нему сегодня на закате.

Монах утвердительно кивнул и шагнул в сторону, пропуская мужчин внутрь здания.

Под каменными сводами было прохладно и полутемно. Миша поморгал, привыкая к скудному освещению, и смог различить уходящие далеко вверх стены, расписанные замысловатыми красно-оранжевыми и зелеными узорами. Они складывались в странные картины, временами казалось, что сквозь хитросплетения полос и завитков проглядывают зловещие лица. Впереди тускло мерцали позолоченные изваяния сидящего в позе лотоса Будды. За ним — еще какие-то статуи, высокие и низкие. Часть из них изображала мифических существ со звериными оскаленными мордами, клыками и рогами. Полухимеры, полульвы, полубыки с разверстыми пастями будто смеялись над путниками. Змеи и драконы со сплетающимися хвостами и высунутыми наружу извилистыми раздвоенными на конце языками.

— Видал, какой зоопарк, — прошептал Миша, невольно поежившись под пустыми взглядами всей этой нечисти.

Над ними возвышалась пространная полусфера, увенчанная уходящим вверх остроконечным шпилем. Потолок, также расписанный хитрым орнаментом, был плохо различим в полумраке.

— Неплохой интерьерчик, скажи? — понизив голос, обратился к Тагильцеву Миша. — Можно охрененный клубешник тут устроить для продвинутой публики, — он прыснул в кулак. — Расширение сознания под отвязный музон.

Монах слегка поманил их за собой, и они двинулись за ним следом. Он шел вперед мягкими неслышными шагами, пересек первое помещение, затем свернул в низкий запутанный коридор и наконец остановился перед едва заметной в полутьме деревянной дверью.

В следующую минуту дверь тихонько приотворилась, и навстречу им вышел уже знакомый лама Санакуш. Теперь он был совершенно не похож на старика, которого они видели вчера. Облаченный в ритуальные желто-оранжевые одежды, в тусклом свете светильников он казался мистическим внеземным существом. Черты лица его стали глубже, глаза зажглись нездешним светом, в глубине их мерцало что-то такое, что Мишу невольно пробрала дрожь.

— Я пришел, — неуверенно начал Александр, шагнув к нему. — Я прошу вашей помощи. Не для себя…

— Я знаю, о чем ты хочешь просить, — тихо отозвался лама. — Ты хочешь выздоровления для женщины, которая тебе дороже всех на свете. Ее зовут Елена, и она сейчас умирает в Москве.

«Эге-е, — подумал Миша. — Так вот тут какие вопросы бытия. Ну Санька, а? Ведь видел же, что темнит».

— Что за Елена?.. — начал Грушин.

Но в эту минуту лама Санакуш, поманив Александра за собой, скользнул обратно за тяжелую дверь. Миша попытался было шагнуть первым, но монах остановил его, строго покачав головой. Затем кивнул на Александра.

— По ходу дела, в этот раз пресса на конференции не предусмотрена, — схохмил Миша. — Ну че, как, не боишься дальше один?

Обстановка и правда была жутковатая. Фитиль в светильнике, который нес в руках монах, подрагивал, и на каменных стенах возникали темные дрожащие тени. Они видоизменялись, перетекали друг в друга и вдруг исчезали, будто бы по собственной воле, а не повинуясь неверному источнику света. Звуки их голосов гулко отдавались под каменными сводами, будя эхо, которое тут же принималось пересмешничать, кричать и шептать в запутанных коридорах. Хотелось поскорее сбежать из этого странного места обратно, туда, где свежий воздух и солнечный свет.

— Все нормально, — кивнул Александр Грушину. — Раз нельзя входить вдвоем, подожди меня здесь где-нибудь.

— Уж я проведу время с пользой, не сомневайся, — заверил Михаил, похлопав себя по куртке, под которой спрятал свой вездесущий фотоаппарат…

Александр, кажется, набрал в грудь побольше воздуха и проскользнул в приоткрытую дверь, которая тут же тяжело захлопнулась за ним.

* * *

Миша Грушин шел следом за бритоголовым чуваком в оранжевом балахоне. Саня остался за тяжелой деревянной дверью, его же, видимо, приказано было выпроводить восвояси. Однако покидать эти мистические апартаменты так быстро в его планы не входило.

В прошлый приезд он толком и не осмотрел монастырь — дальше первой комнаты с золочеными истуканами его не пустили. Пришлось подключить фантазию и расписать в статье буддийский храм, в котором происходило действие недавно вышедшего голливудского приключенческого фильма. Теперь же упускать свой шанс он не собирался. Нужно было только поскорее свалить от этого долдона с блестящим голым черепом — и дело сделано. Он и зеркалку свою дорогущую на всякий случай с собой прихватил — фотки из такого места где-нибудь в «Вокруг света» по-любому с руками оторвут, невзирая на качество.

Они двигались по пустынным темным коридорам, сворачивая сначала вправо, потом влево. Фитиль светильника, который оранжевый проводник нес в руке, дрожал и подпрыгивал, то освещая помещение, то погружая его в полумрак, то бликуя на лысом черепе монаха, что делало его похожим на персонажа из страшной детской сказки. Миша видел, что коридоры ветвились и расползались в разные стороны, где-то мелькали двери, каменные арки, ступени вверх и вниз. Все это было потрясающе интересно и требовало немедленного изучения.

— Эй, брателло! — окликнул он бесшумно шагавшего впереди монаха. — А где тут у вас, я извиняюсь, отлить можно?

Монах пружинисто остановился и обернулся, уставившись на Мишу водянистыми пустыми глазами.

— Ну че вылупился? — гаркнул Грушин. — Поссать мне надо, понял? Или вы тут такие просветленные, что и в сортир не ходите?

Монах не отвечал и продолжал смотреть на Мишу без всякого выражения.

— Э-э, да ты, похоже, упоротый, — протянул Грушин.

И вдруг, резко подавшись вперед с удивительной для такого нелепого неповоротливого человека быстротой, задул светильник, который послушник держал в руке. В наступившей темноте монах залопотал что-то и заметался. Миша прижался спиной к стене, изо всех сил втянув выдающийся живот — не хватало еще, чтобы этот страж порядка наткнулся на него в темноте. Выждав несколько минут, он стал пятиться на цыпочках. Встревоженные крики бритоголового становились все тише. Миша свернул в первую попавшуюся каменную галерею и понесся вперед, отдуваясь.

Он петлял и петлял по коридорам, пока не выскочил неожиданно на открытую деревянную галерею, тянувшуюся по самому верху скалы, гораздо выше, чем, по его понятиям, должен был располагаться вход в монастырь. «Ни фига, и как это я так высоко забрался?» — поразился Грушин.

Вид отсюда вниз открывался в прямом смысле слова дух захватывающий. У него даже под ложечкой засосало, когда увидел, что прямо под ним обрывается вниз бескрайняя пропасть, пересеченная рваными краями облаков, от которой его отделяет лишь тоненький деревянный настил. Миша отшатнулся от края галереи и прислонился спиной к стене, стараясь справиться с охватившей его паникой. «Тихо, тихо, — твердил он себе. — Они же как-то тут ходят, значит, и подо мной пол не провалится. Ну, надеюсь…» Кое-как придя в себя, он выхватил фотоаппарат и быстро начал щелкать затвором, снимая виды справа и слева от себя. Рискнул даже подобраться поближе к перилам и заснять вид на долину, расстилавшуюся далеко внизу.

Он уже было совсем собрался повернуть обратно, когда услышал где-то над головой голоса. Задрав голову, Миша увидел, что еще выше выстроена другая деревянная галерея, с ярко-красной крышей, края которой загибаются вверх. На ней стояли три послушника в оранжевых одеждах и что-то бормотали, делая пассы руками. Изловчившись, Миша сфотографировал и их, умудрившись не привлечь к себе внимание монахов. Впрочем, они, кажется, были полностью погружены в исполнение своего ритуала.

Один из них взмахнул руками, просыпал что-то вниз — Грушин отшатнулся, чтобы не попало на голову. «Мало ли что за дерьмо они там рассыпают». И вдруг… Мишаня глазам своим не поверил: словно повинуясь рукам монаха, совершенно чистое синее небо пролилось мелким дождем, а затем над скалами загорелась яркими, почти неоновыми цветами радуга. Несмотря на ошеломление, Миша успел заснять и ее, после чего ретировался с галереи, приговаривая про себя: «Ну вы, блин, даете, ребята! Интересно, а северное сияние они тут вызвать могут? А то могли бы офигенные снимки получиться!»

Вернувшись в каменные галереи, Грушин двинулся дальше. Иногда ему приходилось пробираться в полной темноте, иногда струящийся откуда-то сверху, вероятно, сквозь пробитые в камне отдушины, свет слабо освещал помещения монастыря. Пробродив некоторое время, Миша услышал отдаленные раскатистые голоса и ринулся вперед, на звук.

Стараясь ступать как можно тише, он приблизился к каменной арке, за которой открывалось просторное помещение, освещенное множеством чадивших светильников. Осторожно заглянув туда сквозь дверной проем, Миша увидел нескольких монахов в оранжевых одеждах. Все они стояли на коленях, монотонно повторяя слова молитвы на неизвестном ему языке. Один из монахов, вероятно, старший по субординации — Миша мысленно окрестил его товарищем полковником, — расхаживал по помещению, вслух читая что-то в толстенной древней книге. Остальные монахи хором повторяли за ним произнесенные слова.

За спиной полковника располагался пузатый золоченый шкафчик со статуэтками — алтарь, сообразил Миша. Продолжая нараспев произносить слова заклинаний, товарищ полковник разжег большую металлическую курильню, помещавшуюся в центре комнаты. Пламя вспыхнуло ярко-оранжевым цветом. Монахи поднялись с колен и принялись по очереди подходить к огню и протягивать полковнику маленькие прямоугольные хлеба.

Только тут Миша почувствовал, что живот его подвело от голода. Раньше он и не обращал внимания, как страшно хочется есть. Теперь же смотреть на эти лепешки, которые местные вдохновенные дураки, видимо, собрались принести в жертву духам, было мучительно. Он едва подавил желание окликнуть какого-нибудь монаха: «Эй, брателло, я голодный дух, явился за твоей лепешкой. Давай ее сюда и ступай с миром!» И сглотнул слюну.

Главный монах, окрещенный Мишей полковником, начал поочередно бросать хлеб в огонь, продолжая приговаривать что-то. Мишины глаза так и вытаращились — пламя, пожирая кусочки хлеба, меняло цвет, вспыхивало то изумрудно-зеленым, то насыщенно синим. Монах гортанно выкрикнул что-то — и пламя загудело, как будто отвечая ему. Грушин мог бы поклясться, что разобрал в его треске страшный, идущий откуда-то из глубин земли нечеловеческий голос.

— Мать твою за ногу! — выдохнул он и, отшатнувшись от арки, пустился наутек по каменным коридорам.

«Не, понятно, что все это фокусы, — размышлял он. — Но выглядит жутковато. Тут и впрямь немудрено крышей поехать. И жрать, как назло, ужасно хочется».

Петляя по запутанным коридорам, он снова наткнулся на освещенное помещение. Комната (или келья? — фиг знает, как они тут все называют) была пустынна. Однако в центре стоял накрытый стол. Мишин несчастный желудок скрутило спазмом, когда он разглядел блюдо с грудой лепешек, чашу с рисом, дымящийся чайник.

— О-о, приготовились закусить после дружной молитвы, — ухмыльнувшись, пробормотал Грушин. — Ну ниче, поделитесь со странником. Вы же люди святые, не жадные, значит.

Воровато оглянувшись и убедившись, что никто за ним не наблюдает, он кинулся к столу и принялся жадно хватать лепешки. Торопливо оглядываясь на дверь и прислушиваясь, не донесутся ли откуда-нибудь голоса, Миша совал в рот куски лепешек, горсти риса, прихлебывал прямо из носика чайника какой-то странный, отдающий гарью, напиток.

Рези в животе прекратились, по всему телу разлилась приятная сытая истома. Грушина начало клонить в сон.

— Ну, прямо скажем, не ресторан «Прага», но схавать можно, — подытожил он.

Голова его неожиданно сделалась легкой, в суставах что-то приятно покалывало. «Интересно, че это они такое в чай намешали?» — вяло подумал он.

Показалось, или в коридоре и в самом деле раздались шаги? Выяснять это Грушин не стал. Поспешно ретировавшись из хлебосольной кельи, он выкатился обратно и снова побрел по каменным коридорам.

Ну что ж, наснимал он, пожалуй, достаточно, можно теперь и выбираться из этого храма… Саню только найти. Только как? Черт, надо было компас захватить, что ли, ни фига ж не понятно, куда сворачивать…

Он брел в полутьме, наугад, сворачивая то вправо, то влево. Никаких служителей культа больше ему не встретилось. Коридоры становились все уже, а в одном месте ему пришлось перебираться через груду камней. Видимо, он забрался куда-то в необитаемую часть монастыря.

Впереди показался черный провал, а за ним — что-то мерцающее, светлое. Мише снова стало не по себе. Елки, куда это он забрел? Может, прямиком на тот свет попал?

Впрочем, вскоре все объяснилось — он вышел в просторную каменную пещеру. Откуда-то из глубины сводов ее лился рассеянный свет, мерцая на глади подземного озера, расположившегося прямо под обрывом, на котором он едва смог удержаться.

Затаив дыхание, Миша подошел к краю скалы, приблизился к подземному озеру, гладь которого тускло поблескивала мутным металлическим отсветом. Затем по поверхности воды прошла рябь, непонятно откуда взявшаяся, ведь никакого ветра под каменными сводами не было. Грушину показалось, словно из глубины, из-под толщи воды, поднимается бледное свечение. Охнув, Миша поморгал, машинально потер глаза ладонями, гадая, что он такое съел в том пустынном зале, что его так проглючило. Водная гладь на его глазах вдруг стала похожей на экран какого-то прибора — то ли телевизора, то ли компьютера, и Мишу бросило в дрожь — потому что на этом импровизированном экране он вдруг увидел самого себя, Михаила Грушина, тридцати лет от роду. Увидел так ясно, словно ему транслировали хорошо снятый фильм про его собственные приключения.

Первым его побуждением было кинуться наутек в страхе. Но изображение манило его, притягивало, и Грушин остался на месте, нервно комкая бороду и чувствуя, как вдоль позвоночника бегут мурашки.

Видение продолжалось. Смешной пузатый человечек в кожаной косухе и кепке, из-под которой торчал курчавый рыжий хвост, посверкивая круглыми темными очками, вкатывался в игровой клуб. «Это че, я, что ли? — удивился Грушин. — Ниче се, мамон наел! Надо б фитнесом заняться, что ли, а то задница скоро в дверь не влезет».

Тот, другой Миша Грушин, замер посреди клуба, с вожделением оглядывая застывшие у стен подмигивающие лампочками игровые автоматы. «Блин, смотрит, как на баб голых! — поморщился Миша. — Ты еще облизнись, придурок!» Но Миша из видения не облизнулся, он стал жадно шарить по карманам, извлекая все имеющиеся купюры, а затем уселся за свободный автомат, сунул в рот сигарету и принялся запихивать купюру в приемник.

«На метро хоть оставил?» — хохотнул Грушин. Отчего-то смотреть на самого себя было неприятно. Он и не подозревал, что выглядит таким идиотом, когда азарт скручивает его в бараний рог.

Далее Миша из будущего принялся методично спускать деньги. Он совершал какие-то нелепые пассы руками, видимо надеясь, что это принесет ему удачу, прикладывался лбом к автомату, стиснув кулаки, бормотал мольбы. И всякий раз автомат лишь слизывал его деньги, выдавая на экран проигрышную комбинацию. Миша выл, орал, пинал автомат ногами и снова и снова совал в него купюры. В конце концов денег у него не осталось совсем. Тогда Грушин бросился к парню, сидевшему за кассой, и принялся пихать ему под нос часы:

— Слышь, ну будь человеком, возьми в залог! У меня бабло вышло, я завезу, клянусь, — вопил он.

— Отойдите от кассы, — брезгливо морщился парень.

— Ах ты урод! — возопил отчаявшийся Миша. — Да вы тут все жулики, обираете людей. Да вас запретить нужно!

Он схватил парня за грудки и принялся трясти его.

— Убери руки, придурок! — завизжал парень.

Тут же откуда-то из недр игрового клуба выросли два бравых охранника в черной форме и тяжелых ботинках. Они подхватили Мишу под локти так легко, словно он был не увесистым тридцатилетним дяденькой, а юной субтильной балериной, и поволокли его на улицу.

Выскочив из торгового центра, где располагался клуб, охранники повалили Мишу на землю и начали мутузить его ботинками. Тот поначалу пытался подняться и дать отпор озверевшим костоломам, но после очередного внушительного удара встать на ноги уже не смог. Лишь подвывал и пытался скорчиться на земле.

— Эй, что ж вы делаете, гады! — заорал Миша, глядевший в магический котел так, словно его били здесь и сейчас. — Ох, больно же! Ай, почки!

Он невольно охнул и прижал руки к животу, как будто и правда почувствовал, как туда входит обитый металлом носок ботинка. Его так захватило сознание творимой несправедливости, что он чуть было не нырнул прямо в озеро, в благородном порыве защитить слабого. Ну, собственно говоря, самого себя защитить от этих уродов. Впрочем, в последнюю секунду Миша вспомнил, что это всего лишь «кино», и остался на месте.

Миша из видения наконец обмяк и в бесчувствии повалился на землю, уже не пытаясь подняться. Один из охранников пнул его в последний раз. Другой махнул рукой: «Хватит с него на сегодня».

И они пошли прочь, оставив бедолагу Грушина, проигравшего все, что у него было, валяться окровавленным на задворках торгового центра.

Миша не стал смотреть, что будет дальше, он попятился назад и опрометью бросился прочь от подземного водоема.

— Ну уроды… — бормотал он на ходу. — Гипнотизеры хреновы. Намешали всякой бурды в чай. Это че ж, они меня против моей воли закодировать решили? Типа я щас как испугаюсь, что меня отметелят, так и перестану в автоматах бабло спускать? Да я, может, и сам бы рад… Не, но как они это устроили? Я же ясно все видел… Обкурили меня, что ли, чем-то? Или морок навели. Ну, теперь ясно, как они народ облапошивают… От такого у любого крышу сорвет.

Увиденное произвело на него удручающее впечатление. Захотелось поскорее выбраться из этого проклятого места, где каждый придурок с бритой башкой может посмотреть увлекательное кино про его будущее, на воздух. Он принялся метаться по коридорам, безуспешно ища выход и запутываясь все больше. В конце концов, отчаявшись найти дорогу самостоятельно, он истошно заорал:

— Эй, кто-нибудь! Как отсюда выйти-то, а? Помогите, уроды лысые!

Он уже не боялся того, что лама, узнав о его самовольстве, разгневается на него, что монахи выдворят его отсюда. Только об этом он теперь и мечтал.

— Сволочи проклятые. Заманивают в свою секту, — он уже забыл о том, что сам сбежал от монаха, чтобы осмотреть монастырь без посторонних. — Показывают свои дешевенькие фокусы, чтоб сбить человека с толку, а потом… Знаю я таких — продай свою квартиру, отдай деньги нам, и станешь свободным и просветленным. Блин, да отсюда бежать надо. И Саню, Саню спасать. Он мужик состоятельный, этот лама наобещает ему с три короба и раскрутит его отдать все бабло на восстановление монастыря. На их гадские фокусы!

Грушин метался по коридору, шаря в темноте ладонями по шершавой каменной стене. Галереи все не кончались, и дневного света было не видно. Он уже не мог вспомнить, в какой коридор сворачивал в самом начале, когда выбрался на открытую галерею. Оттуда хоть можно было попробовать вниз поорать. А в этом каменном мешке кричи не кричи — все равно никто не услышит.

Измученный, запыхавшийся, Миша остановился и сел на пол, привалившись спиной к стене. Он был почти уверен, что погиб, пропал в самом расцвете сил. Никогда ему не выбраться отсюда. Так и будет он здесь бродить, пока не сдохнет или не одичает совсем. Новая достопримечательность монастыря — бородатый призрак с фотоаппаратом. Грушин уткнулся лбом в сложенные руки и застонал.

«Черт, был же какой-то метод выхода из лабиринта… Сворачивать всегда в одну сторону, что ли? — в отчаянии думал он. — Главное ведь, если я отсюда не выберусь, какие фотки пропадут! Это ж готовая премия „Журналист года“! Не, надо идти, хотя бы назло этим оранжевым духовидцам». И Саню найти, Саню. Черт знает, чем они уже успели его напичкать.

Тяжко вздохнув, Миша поднялся на ноги и снова побрел в темноте, спотыкаясь и матерясь. Он давно потерял счет времени, коридорам, в которые сворачивал, ступеням, нишам и закоулкам. И сам не понял, как так вышло, что перед глазами вдруг оказалась тяжелая темная дверь. Та самая, за которой бог знает сколько часов назад исчез Тагильцев. Миша обрадовался ей, как родной, рванулся вперед, толкнул. Дверь поначалу не поддалась, затем чуть приоткрылась, но дорогу Мише преградил очередной лысый хрен в оранжевом балахоне.

— А ну свали с дороги! — рявкнул на него Миша, изо всех сил толкнул монаха руками и проскочил мимо него в помещение.

Комната, в которой он оказался, была просторной, но на первый взгляд казалась маленькой из-за низкого потолка и стен, окрашенных темно-красным. Со стен на Мишу глянули уже знакомые замысловатые узоры, сквозь линии которых проступали странные лица и силуэты, химеры или саламандры, черт их разберет. По углам комнаты курились в жаровнях какие-то ароматные травы, от которых у измученного Грушина немедленно закружилась голова. Изваяния Будды вытаращились на него всевидящими огромными глазницами.

Однако любоваться местными красотами было некогда — посреди комнаты на циновке лежал Тагильцев. Его бескровное лицо было запрокинуто к потолку, из приоткрытого рта вырывалось сорванное дыхание. Чуть поодаль на приземистой табуреточке невозмутимо восседал лама Санакуш и перебирал сухо пощелкивающие каменные четки. У ног его терлась большая черная кошка.

— Ага, вот, значит, где ваше логово, шарлатаны! — заорал Миша. — Что, думали, не найду? Не на того напали!

Он кинулся к Александру и принялся трясти его за плечи.

— Саня, Саня, очнись! Ты что с ним сделал, гипнотизер хренов! — зыркнул он глазами на ламу. — Да ты же еле держишься. Чем он тут тебя обкурил?

Тагильцев, ухватившись за его плечо, с трудом встал на ноги, пошатнулся.

— Пошли отсюда! — поволок его к выходу Миша. — Это ж надо, сам же тебя сюда завез. Ну теперь ничего, теперь я просек, что за делишки они тут обделывают. Заманивают в свою секту, гипнотизируют, наркотой пичкают…

— Подожди, — с трудом пробормотал Тагильцев. Он обернулся к ламе.

Тот с легкой улыбкой смотрел на друзей.

— Возможно, ты сочтешь правильным прислушаться к словам своего спутника, — произнес он. — Если же нет… Приходи, и я помогу тебе. Но помни, о чем я тебя предупреждал.

— Он запомнит, он все запомнит, я уж постараюсь, — с угрозой в голосе заявил Грушин. — А что забудет, так я напомню. И ментам кое-что про ваши упражнения тут расскажу. Посмотрим, как вы тут запоете, когда к вам ОМОН явится. Он вам устроит маски-шоу, сучьи вы морды!

— Замолчи, — тихо попросил Александр. — Ты не понимаешь…

— Ишь, запудрили мозги мужику, — сокрушенно покачал головой Миша. — Ниче, Саня, ща примем на грудь, у тебя сразу вся эта хрень из башки повылезет. Пошли, пошли.

И, сграбастав обессиленного Тагильцева за плечи, поволок его в коридор.

* * *

За окном дышала холодом горная ночь. Александр, обессиленный, ничком лежал на тахте в домике Кары. Час назад сердобольная хозяйка принесла ему кружку алтайского чая, пообещав, что он поможет гостю восстановить силы. Этот местный чай был похож, скорее, на кашу или суп-пюре. Всезнающий Грушин объяснил, что делают его на основе особым образом прожаренной и измельченной ячменной крупы, а затем добавляют топленое масло и черный чай с молоком.

Звучало все это не слишком аппетитно, запах от густого напитка тоже шел тяжелый. Однако, сделав всего несколько глотков, Тагильцев и в самом деле почувствовал себя лучше. Дрожь, сотрясавшая тело, отступила, ноги и руки согрелись, к лицу прилила кровь. Все еще стоявшие перед его глазами страшные видения как будто поблекли. Дыхание стало ровным, и в голове снова прояснилось.

Миша Грушин не преминул воспользоваться тем, что состояние Александра улучшилось, и тут же разразился речью, обличающей засевших в монастыре хитроумных манипуляторов.

— Видал одного аферюгу, — Миша распалился не на шутку, тряс бородой и бешено жестикулировал. — Общину основал в деревне под Рязанью. Я, говорит, пророк Ярило… Или еще какое-то там Дурило, не помню. Ну тоже фокусы-шмокусы, предсказания будущего, трали-вали-пассатижи. Народ к нему пер как заведенный. Особенно, понимаешь, у кого жизнь не задалась — жена там ушла, муж-пропойца, дети-дебилы, начальник — падла африканская. Униженные и оскорбленные, на хрен. Он их всех типа благословлял и к себе принимал. Но не за так, а если пожертвуют бабло на благоустройство общины. Вкалывать заставлял, как цуциков, а жрать одну морковь. Типа не фига тут, голод помогает душе очиститься. А кто помер от такой жизни, тот, значит, нечистый был, грешник закоренелый, — и плакать не о чем.

— Миша, погоди, — попытался прервать его Тагильцев.

— Ты лежи, лежи, приходи в чувство, — успокаивал его Грушин. — Хрен знает, каким дерьмом тебя этот далай-лама обкурил.

В комнату сунул было нос шустрый сын Кары, но Миша прикрикнул на него:

— А ну геть отсюда, шкет!

«Местное население тут не помощник, — размышлял он про себя. — Сами-то, понятно, давно с катушек съехали под чутким руководством этого Сранакуша. Только масла в огонь подливать будут. А Саню спасать надо, по всему видно, ухайдакали мужика».

— Ну так вот, повязали потом экстрасенса этого долбаного. И знаешь, че оказалось? Он же, гад, домину себе в Швейцарии отгрохал — все на добровольные взносы своих приспешников. Вот оно как, а ты говоришь — мистика. Тьфу!

— Нет, он не аферист, — убежденно возразил Тагильцев. — Может быть, он человек подлый, жестокий — с этим я не спорю. Возможно, он лжет мне из каких-то своих побуждений. Но он действительно обладает сверхспособностями…

— Это с чего ты взял? — скептически скривился Миша. — Потому что он тебя обкурил чем-то и пару фокусов показал?

— Не только, — качнул головой Тагильцев. Он чуть приподнялся и посмотрел на Мишу покаянно. — Послушай, ты меня извини. Я с самого начала не был с тобой честен. Наплел что-то про кризис среднего возраста…

— Да ладно, — отмахнулся Миша. — Че думаешь, я купился, что ты на край света поперся решать какие-то там вопросы бытия? Как говорится, слепому ясно, что тут замешана любовь.

— Любовь… — горько пробормотал Тагильцев. — Мы вот все так часто про нее говорим, считаем себя очень знающими, опытными, циничными. А как прижмет, оказывается, что ни черта мы всю жизнь не понимали.

Он снова отхлебнул из миски со странным пахучим чаем и начал свой рассказ:

— Я, понимаешь, может, в детстве книжек каких начитался: рыцарство, романтика, все дела… Или мозги у меня набекрень были с самого рождения. Я не знаю. Но вот всегда казалось, что это все… — он неопределенно покрутил пальцами, — ну… несерьезно, что ли. Что вот когда встретится женщина, которая предназначена мне судьбой… глупо звучит, я знаю, но иначе не скажешь. Так вот, мне всегда казалось, что я это почувствую. Ну там колокол какой-то в голове ударит. И я все ждал, ждал… И ничего. Вот встречаюсь с какой-нибудь девушкой, вроде и нравится она мне. И я ей не противен, а… не щелкает. Понимаешь?

— Пф, очень даже! — заверил Миша, усмехнувшись в бороду. — Отлично тебя понимаю, брателло! Была как-то у меня одна зазноба… Ну ладно, это потом. Ты дальше рассказывай!

— На одной даже почти женился, — продолжал Александр. — Договорились уже почти, она платье заказала. А я смотрю на нее и понимаю, что у меня это платье больше эмоций вызывает, чем она.

— А че за баба-то? — заинтересовался Миша. — Известная?

— Не скажу, — отмахнулся Тагильцев. — Еще напишешь потом куда-нибудь.

— Обижаешь! — взревел Миша, гордо выпятив вперед живот. — Да я… Да чтоб про друга…

— Ну, не важно, актриса одна, — все-таки не раскололся Александр. — Какая теперь разница? Все равно все оказалось — не то. А как-то раз ехал вечером из области домой после встречи с важным клиентом. Смотрю, девчонка какая-то голосует на обочине. Ну я и решил ее подвезти — поздно уже было, дорога пригородная, до ближайшего поселка далеко. Притормозил, а она дверь приоткрыла, забралась на сиденье и говорит: «За все — сто долларов». А я так растерялся, не понял сначала. «За что, — спрашиваю, — сто долларов?» А она: «Ты что, идиот? Как это, за что?»

Миша всеми силами пытался сдержаться, но не устоял, закатился хриплым заливистым смехом.

— Ой, брат, не могу. Ну ты наивный чукотский юноша. Подожди, так это что, она и оказалась той, от которой у тебя щелкнуло?

Тагильцев нахмурился, сжал губы, отвернулся. И Миша, мысленно выругав себя за несдержанность, примирительно просопел:

— Сань, ну ладно тебе, слышь? Ну извини дурака. Сам понимаешь, история уж больно…

— Да понимаю я, — отмахнулся Александр. — Потому и не хотел тебе ничего говорить с самого начала. Но теперь что уж… — Немного помолчав, он продолжил: — Я, конечно, тут же хотел ударить по газам и уехать. Но она как вцепилась: Рафик, говорит, меня попишет, если пустая вернусь. Ну, сутенер ее, видимо. Я так взбесился — попал, блин, в ситуацию. Предложил просто денег ей дать, чтоб отвалила. А она говорит — слишком скоро вернусь, не получится. В общем, слово за слово, доехали мы до Москвы, хотел высадить ее на остановке и тут понял, что наличных у меня при себе нет. И снять негде уже, поздно. Так и получилось, что привез я ее к себе домой.

— Мда… — пробормотал Миша, про себя поражаясь, как это можно было купиться на такой дешевый развод.

Но вслух ничего говорить не стал, видно было, что для Александра эта история — может быть, самое важное, что было с ним в жизни.

— Я только в лифте ее как следует рассмотрел, — продолжал Тагильцев. — Изможденное худенькое лицо, бескровные губы, щербинка между передних зубов, светлые, тонкие, невесомые волосы. В ней была какая-то хрупкость, надломленность. Вся она похожа была на бабочку, жалкого летнего мотылька, с облетевшей пыльцой на истонченных крыльях. Глаза у нее светло-голубые, прозрачные, но зрачки, вероятно, так расширились в полумраке после яркого света, что взгляд казался черным, пугающим, манящим.

— Тут-то у тебя и щелкнуло, — вставил Миша.

— Не знаю… — отозвался Александр. — Не щелкнуло, а, знаешь, появилось какое-то смутное ощущение. Ну вроде дежавю. Будто бы я уже видел ее где-то. А может, просто жалко стало. Ну куда ее такую в ночь выгонять? Предложил, в общем, ей поесть и переночевать у меня. Она удивилась так. Говорит: «И что, ты меня за всю ночь не тронешь? Может, ты импотент?» А я отвечаю: «Я просто нормальный». А она: «Не-ет, нормальные — они другие. А ты… Хороший ты мужик, отзывчивый! На том и погоришь… Жалко!»

— Это она верно сказала, — фыркнул Миша. — Ну и че дальше-то было?

— Дальше… Дальше разговорились мы с ней, потом она спать ушла. Ну и утром… В общем, я ей предложил остаться у меня домработницей. Сам не знаю почему. Может, какие-то грехи перед богом отмаливал. Связи свои подключил, от Рафика этого ее отмазал. Думал, ну, дам ей отдышаться, освоиться, а там… Не вечно же мне с ней нянчиться. Но жизнь решила иначе. Через два дня она у меня аванс попросила — мол, вещи-то у Рафика остались, даже смены белья нет. Я дал, конечно. Вечером вернулся с работы, а она лежит на полу в гостиной, смотрит бессмысленно в потолок, улыбается еще так блаженно. А на руке — свежий укол.

— Пф, ну а чего ты ждал? — вклинился Грушин. — Подобрал плечевую на шоссе, так думал, она ангел небесный. Удивительно еще, что она тебя не обчистила. Ну, я так понимаю, ты и после этого ее не выставил?

— Не выставил, — отрицательно покачал головой Александр. — В больницу отвез хорошую, платную. За городом. Навещал каждый день. Она поначалу совсем бешеной была, чуть не бросалась на меня. А потом стала понемногу приходить в себя. Мы гуляли с ней по больничному саду, разговаривали. Я сам себе не желал признаваться, как влип. Что у меня аж сердце подскакивает, когда к ней прихожу, а она оборачивается на звук шагов, видит меня и улыбается. Знаешь, она оказалась совсем не глупа, удивительно умела подмечать какие-то вещи, чувствовать людей. Была искренней, порывистой, по-детски взбалмошной, суеверной. Как будто бы все то грубое, наносное, что было в ней раньше, теперь слетело, и она осталась такой, какой была когда-то в детстве — наивной, открытой, смотрящей на мир огромными удивляющимися всему глазами. Ну и… в общем, в один из вечеров я ее впервые поцеловал и…

— И понеслась… — не удержался Миша.

— И понеслась, — невесело усмехнулся Александр. — Я сам не понимал, что со мной творилось. Мне было наплевать на ее прошлое, на все разумные доводы. Казалось, только с ней моя жизнь обрела смысл. Она открывалась мне медленно, неохотно. Все-таки сильно ее жизнь помотала. Но постепенно между нами начало появляться такое хрупкое, тонкое доверие. После курса лечения я забрал ее из больницы домой. Так счастлив был, смешно даже. Думал, вот теперь начнется новая жизнь. А она взяла и закончилась — через три месяца. Мне пришлось срочно уехать в Питер на два дня, по работе. Когда я вернулся, Елена снова лежала на полу в гостиной, но на этот раз без сознания. На губах ее застыла пена, глаза закатились под лоб. Рядом валялся пустой шприц. Как довез ее до больницы, не помню. А там сказали… Сказали, что передозировка героином вызвала обширный инсульт. Врачи сделали все возможное — провели трепанацию черепа, вставили клапаны, откачали кровь, попавшую в черепную коробку… Анализы, МРТ… А она все равно в кому впала, ничего не помогло. Несколько месяцев ее так продержали, на аппаратах. А в тот день, когда я звонил тебе, главврач больницы сказал мне, что состоялся консилиум, и специалисты единогласно вынесли вердикт — поддерживать в Елене жизнь бесполезно, это только продлевает агонию.

— Вот оно что… — угрюмо покивал Миша.

Теперь становилось понятнее, что за черная туча опускалась тогда на лицо Тагильцева. Миша от всей этой истории даже как-то разволновался. Нет, сам-то он, конечно, не был восторженным романтиком, и все же от осознания того, что в мире все же существует любовь, такая, как в книжках, становилось как-то… теплее на душе.

— Значит, вот для чего ты сюда притащился. Думал, лама поможет твою Елену к жизни вернуть, раз медицина оказалась бессильна… — протянул Миша.

— Миш, я не сумасшедший, — горячо произнес Александр. — Я в жизни не обращался ко всяким бабкам, знахарям и прочим народным целителям. Но я должен был испробовать все возможности. Любые! Потому и приехал сюда…

— Эх, — вдруг вздохнул Миша. — Эх, Саня, вот слушаешь тебя, и… Блин, да что ж за жизнь-то такая паршивая? Жрешь, спишь, вкалываешь, ну, мутишь там с кем-то… А ведь бывает же такое, настоящее, как у тебя… Вот, знаешь, если б ты мне сразу рассказал, я с тобой и без денег поехал бы. Хрен с ними… Хотя не хрен, конечно: деньги, они не лишние, врать не буду. Но дело-то не в этом, дело в том, что никогда я еще такого не видел, чтоб вот так, на край света, из-за бабы… Э-ээх!

Он промокнул заслезившиеся глаза подолом футболки, а затем спросил:

— Ну так и что он тебе сказал-то, лама этот? Поможет он тебе?

— Он… — Тагильцев глухо закашлялся и, отдышавшись, продолжил. — Если вкратце, Миша, он объяснил мне, что мы с Леной уже встречались раньше, в других реальностях. Наши души созданы были друг для друга в каком-то… ну, высшем смысле, понимаешь? Но на ее душе лежит тяжкий грех — много-много сотен лет назад она совершила самоубийство. И потому ей не вырваться, если только…

— Если только что? — подался к нему Миша.

— Если только я сам не помогу ей. Он обещал провести надо мной один специальный обряд — опасный, тут редко кто на него соглашается. В процессе грани миров для меня размоются, и я получу возможность вывести душу Елены из темного царства. Если только… если только у меня хватит сил и упорства, чтобы это сделать.

— Ага, конечно, — возмутился Миша. — Ну вот что, друг мой любезный, это полный бред. Не знаю, как этот старик тебя убедил…

— Он меня не убеждал, — замотал головой Тагильцев. — Наоборот, отговаривал. Предлагал сделать так, чтобы я ее забыл. Но я отказался. Пойми, Миш, без нее и для меня жизни нет. Я сказал, что приду к нему один, и он пообещал, что поможет мне спуститься в темные миры. И там, если повезет, я смогу найти Елену. Если только… если только она сама согласится подняться наверх вместе со мной.

— Фигня какая, прости господи, — плюнул Миша. — Сань, ну ты умный мужик, сам посуди. Этот пень старый тебе голову задурил, опоил чем-то, обкурил. Ну какие темные царства? Да он шарлатан, который хочет тебя в свою секту заманить, вот и все.

— Нет, — покачал головой Александр. — Я видел, я сам видел. Он только помог мне переместиться в иной мир, а то, что там происходило, я видел собственными глазами.

— Угу, — скептически кивнул Миша. — Как в Москву вернемся, я тебе такой же фокус устрою. У меня кореш есть, он такую дрянь достать может, что хочешь увидишь. Мне самому приглючилось однажды, что я Одри Хепберн, гадом буду!

Александр едва слышно рассмеялся. «Ну слава те господи, вроде отходить начал, — подумал Миша. — Может, еще все не так грустно».

— Ты сам-то подумай, — усилил он атаку. — Чего они меня с тобой не пустили, а? Потому что ты для них — подходящая жертва, горе у тебя, депрессия, е-мое, нервное истощение, мать его. Тебя уболтать и напичкать херней — как два пальца. Другое дело я. У меня, брат, душевная организация, как у вон того стола. Дуб дубом, одним словом. Меня этими прибаутками не надуть. Вот они и сообразили, что лучше тебя одного окучивать, а меня подальше сплавить. Только дырку им от бублика, а не Шарапова. Думали, я там до седых яиц в их коридорах буду околачиваться — не вышло, на-кася!

Он сложил толстые, подернутые рыжими завитками пальцы в здоровенный кукиш и для наглядности сунул его чуть не в лицо растянувшемуся на тахте Тагильцеву.

— Короче, дело к ночи. Сваливать отсюда надо, Саня. И побыстрее, пока они еще чего не удумали, чтоб тебя окончательно добить. С Крюшоном нашим я уже поговорил, он хоть сейчас готов в дорогу. Давай по-быстрому собирать вещички и валить на хер.

— Я не поеду, — твердо ответил Александр, приподнялся и сел на тахте, сдавленно охнув от боли и сжав руками голову.

— Че, плющит? — сочувственно спросил Миша. — По всему видать, паленая у них наркота, раз отходняк такой дает. Саня, друг, ты не обижайся, но ты щас фигню несешь, не прочухался еще. Ты меня слушай, дядя Миша плохого не посоветует!

— Миша, остынь! — снова заговорил Тагильцев. — Я не поеду… Подожди! — Он остановил готового разразиться новой речью Грушина. — Я тебя прекрасно понимаю, месяц назад я и сам не поверил бы в то, что здесь происходит. Может быть, ты прав, а я в самом деле поехал крышей от всего этого… Но уехать сейчас я не могу. Я попытаюсь еще раз, последний. Понимаешь, жизнь Елены в руках у этого старика, а значит, перечить ему я не могу. Как бы я ни относился к нему, мне придется выполнить все, что он скажет.

— Угу, и загремишь насовсем, — скривился Миша.

— Может быть, и так, — решительно сказал Александр. — Я и сам не вполне понимаю, что мне предстоит. Но я видел такое, что заставило меня поверить в то, что я действительно могу ее спасти. Хотя бы попытаться.

— Ну, знаешь… — вскочил с места Грушин. — Ты как хочешь, а я отсюда валю. Я смотрю, если тут у таких серьезных чуваков, как ты, мозги плывут, мне тоже есть чего опасаться.

— Это ты верно решил, — кивнул Александр. — Я сам хотел тебя просить. Лама ясно мне сказал — я должен прийти к нему один, чтобы никто не ждал меня за порогом. Иначе он не сможет мне помочь. Так что уезжай, Миша!

— Э, нет, — заартачился Грушин. — Без тебя не поеду. Я, может, человек и не очень, но бросить тебя тут, этим волкам на съедение…

— Миша, я тебя прошу, очень прошу, — горячо заговорил Тагильцев. — Не оставайся здесь, не геройствуй. Мне действительно нужно сделать это одному. Я взрослый человек, это мое решение, и я несу за него ответственность. Уезжай, пожалуйста, не взваливай на меня еще и эту проблему — как тебя отсюда выгнать, — он снова бледно усмехнулся.

Миша уныло смотрел на Тагильцева. За эти дни он успел проникнуться к нему уважением и даже сочувствием. Все-таки такой путь вместе проделали, столько всего обговорили. Не закадычные друзья, конечно, но и не чужие, в общем, люди.

Эх, жалко мужика, в самом деле. Окрутили ведь, шарлатаны долбаные. Что вот делать теперь? Отсвечивать тут с ним вместе и смотреть, как они его и дальше разделывают? Слуга покорный. А может… Может, в самом деле рвануть в Москву, позвонить там куда следует, начать бучу в прессе — честных людей цинично обманывают, все такое… В конце концов, Тагильцев — человек известный, может, что и выгорит.

— Ты стопудово решил? — со вздохом спросил Миша. — Не передумаешь?

— Нет, — покачал головой Тагильцев. — Я останусь.

Он с трудом поднялся на ноги, присел на корточки, извлек из-под тахты дорожную сумку, отсчитал деньги.

— Вот, здесь все, что у меня есть с собой. В Москве свяжешься с моим секретарем, здесь телефон, на визитке. Она выплатит тебе остаток — не волнуйся, я ее предупредил заранее.

Грушин помял деньги в кулаке и сунул в задний карман джинсов. Как-то неловко было, что он бросает Тагильцева, пусть тот и сам на этом настаивает. С другой стороны, лучше было бы помочь запутавшемуся Тагильцеву из Москвы. Прессу привлечь, полицию, в конце концов. Это ж надо — известного адвоката незаконно удерживают в глуши, опаивая наркотой.

— Только… у меня к тебе будет просьба, — снова заговорил Александр. — Если тебе не сложно…

— Да чего уж там, валяй, — сделал широкий жест Грушин.

— Ты, пожалуйста, съезди в больницу. Я напишу тебе адрес. Узнай, как там… она, — с трудом произнес Александр. — Если там врачи снова будут что-то говорить про отключение аппаратов, ты дай им знать, что я скоро вернусь… Что заплачу еще столько же или больше. Только пусть все оставят как есть. Понял?

— Как не понять, — кивнул Миша.

Он быстро побросал вещи в рюкзак, огляделся в последний раз, проверяя, не забыл ли чего-нибудь, и снова подошел к Александру.

— Ладно, че там, давай прощаться, что ли?

Он конфузливо протянул Тагильцеву пятерню. Александр пожал ему руку, сказал искренне:

— Спасибо тебе! За то, что помог сюда добраться… И за то, что уговаривал уехать, тоже спасибо. Только я все-таки попытаюсь. И вот еще, помнишь, ты говорил, что материал хочешь о монастыре написать, на премию «Журналист года»? Я тебя прошу только, обо мне и о Елене не пиши там ничего.

— Не вопрос, конечно, — замахал руками Миша. — А хотя, вообще… если вдруг случится чудо и Елена твоя очнется… Это, знаешь, будет бомба.

— Что ж, когда очнется, мы с тобой и обсудим такую возможность, — улыбнулся Тагильцев.

— Ну, бывай, старик! — хлопнул его по плечу Миша. — А знаешь, я хоть и не лама-фудзияма, а вот будущее предсказывать тоже могу. И я прям вижу, что мы с тобой еще увидимся в Москве и загудим, как кони. Что, не веришь?

— Почему, верю, — рассмеялся Александр. — Ты, Миша, посерьезнее относился бы к своему дару предвидения. У тебя, я чувствую, большой потенциал.

* * *

Обратная дорога показалась Мише скучной, как пресс-конференция с министром образования. За окнами автомобиля мелькали те же горы, овраги, реки, деревья, поселки, что он уже видел, только теперь в обратном порядке. Поговорить было не с кем — он было попытался развести Ачая на разговор, однако тот лишь косился на него темным узким глазом и пожимал плечами.

Паек, выданный Тагильцевым ему в дорогу, Мишу не особенно интересовал, за исключением бутылки виски, к которой он все чаще прикладывался по мере пути. «Интересно, че там с Тагильцевым ща? — сонно думал он, откинувшись на спинку кожаного сиденья. — Поперся снова к этому… Как там его? …Кушу? И тот опять показывает ему свои психоделические мультики? Ничего, Саня, ничего, скоро он их родной полиции показывать будет», — на этой успокоительной мысли Мишины веки закрылись, и он, запрокинув рыжую голову, захрапел.

Ачай довез его до самого аэропорта. Миша вылез из машины, закинул на плечо сумку и потоптался перед своим безмолвным сопровождающим.

— Слышь, Кисель, ты за Саней-то вернись, будь человеком. Может, выпустят его все же эти молчаливые братья. Ну а не выпустят, так скоро все они оттуда двинут в воронках, со всеми удобствами, — хмыкнул он.

— Лама Санакуш — святой человек, он не врет, — неожиданно отозвался Ачай. — Он не станет удерживать твоего друга против его воли. Он поможет, если будет возможность.

— Ну да, ну да, — закивал Грушин. — Ты, я вижу, тоже из этих, просветленных. А с виду и не скажешь. Ладно, Ачай, бывай здоров.

Распрощавшись с алтайцем, он направился к зданию аэропорта.

Самолет приземлился в Москве хмурым осенним днем. За иллюминатором Миша увидел серое небо, сочившееся ледяной моросью, сгибавшиеся под порывами ветра деревья, бурую грязь там, где недавно еще росла трава. После красот Алтайского края этот город — сырой, мрачный, неприветливый — показался ему отвратительным.

«Это родина, сынок!» — сказал самому себе Миша и отвернулся от иллюминатора.

В аэропорту, едва получив багаж, он вдруг вспомнил что-то. Даже неосознанно, просто какое-то странное волнение поднялось внутри, и вдоль хребта побежали мурашки. Автоматы! Конечно, здесь же где-то есть игровой клуб. Правда, в прошлый раз он просадил в нем все деньги, но ведь это было тогда. Теперь ему повезет! Он только разок сыграет, по маленькой, а потом…

Дождавшись выдачи багажа, Миша закинул рюкзак за спину и бросился навстречу приключениям. Игровой клуб он отыскал почти сразу. Казалось, ноги сами запомнили маршрут с прошлого раза и несли его в заданном направлении.

Парень за кассой проводил Грушина равнодушным взглядом. Миша ринулся к автомату, полез уже было за кошельком и вдруг воровато оглянулся. Показалось или парень смотрел на него как-то странно? Вот он снова покосился на Мишу и пошел куда-то во внутренние помещения. Там у них наверняка охрана сидит.

Перед глазами неожиданно всплыла картина, которую он видел на Алтае, в буддистском монастыре. Как двое бравых охранников весело топчут ботинками несчастного поверженного Грушина, он же лишь стонет и плюется кровью.

«Да хренота это все! — сказал себе Миша. — Нанюхался там дряни какой-то, вот и привиделось». И все же… Все же снова покосился через плечо и вздрогнул, увидев, что парень из-за кассы вернулся вместе с охранником и разговаривает с ним о чем-то. Грушину показалось, что оба они поглядывают на него. Охранник лениво поигрывал резиновой дубинкой и постукивал по полу тяжелым башмаком. Миша на всякий случай глянул на его обувь — ботинки были огромными, с металлическими носами.

Внутри зрело какое-то противное нудное чувство. Миша убедился, что стоило ему приблизиться к автомату, как оно усиливалось, скручивало его в бараний рог. Вдоль позвоночника бежали мурашки, к горлу подкатывала тошнота, и хотелось бежать отсюда без оглядки. Грушин потоптался по помещению, помусолил в руках купюру, бросил тоскливый взгляд на автомат и, досадливо сплюнув под ноги, опрометью бросился вон из проклятого игрового клуба.

«Загипнотизировали, аферисты долбаные, — повторял он на бегу. — Заговорили! Это что же, я теперь никогда больше играть не смогу, а? Эх, вот же суки!»

На улице в лицо ему ударил ледяной ветер. Капли дождя тут же запутались в бороде. Что за отвратная погода? Быстрее домой, принять что-нибудь горячительного и… А что, может, позвонить гандболистке?

Она ж, наверное, остыла уже за эти дни, не пошлет сразу? Тем более когда узнает, как Миша сказочно разбогател. Кстати, не забыть бы еще обратиться к секретарю Тагильцева за остатком суммы.

О своих благородных намерениях донести в полицию на странные вещи, творящиеся в этом дурацком монастыре, он уже почти забыл. То есть не то чтобы забыл… Просто здесь, в Москве, все это казалось таким далеким, нереальным… В конце концов, ну что он скажет в участке? Что его друг, взрослый вменяемый человек, по собственной воле втерся в какую-то странную секту и проводит там время за просмотром галлюцинаций? Да его же просто на смех поднимут, спускать свою жизнь в толчок у нас вроде законом не запрещается.

В общем, Миша решил, что прямо вот так сразу в полицию не пойдет, сначала обдумает все как следует. Может, посоветуется со знающими людьми. А там, глядишь, Тагильцев и сам вернется, и все само собой устроится. По крайней мере, все, что от него требовалось, он выполнил и имеет теперь полное право на заслуженный отдых и растрату гонорара.

У здания аэропорта Миша сел в первое же подвернувшееся ему такси — даже торговаться не стал, решил вознаградить себя за то, что не спустил ни копейки в игровом клубе. Назвал водителю домашний адрес, откинул голову на спинку сиденья и вдруг как-то сразу провалился в сон — то ли перемена климата сказалась, то ли просто измотался за дорогу.

А во сне внезапно увидел… Александра. Только тут он был совсем не похож на того самого Саню, успешного адвоката с романтическими фантазиями, с которым Миша успел подружиться в путешествии. Нет, сейчас Саня был облачен в старинные рыцарские доспехи, восседал на вороном коне и вид имел серьезный и грозный. Миша хотел было хохотнуть, спросить: «Ты че это, брат, так вырядился? Оружейную палату грабанул?» Но понял вдруг, что не может произнести ни слова. Вообще наблюдает за происходящим откуда-то со стороны, сам оставаясь невидимым. «Киношку, значит, решили мне прокрутить? — отстраненно подумал Грушин. — Ну давайте, давайте. Поглядим, че там у нас сегодня в программе за историческая драма».

Вороной конь ржал и прядал ушами, почуяв родные земли. Сэр Александр приподнял забрало тяжелого шлема, чтобы лучше разглядеть открывающийся ему с вершины холма вид. Весна лишь недавно пробудила долину, украсила нежной зеленью, заткала цветами травяной ковер, расстилавшийся под копытами коня. Внизу, в овраге, пел свою песню освобожденный ото льда ручей, весело перепрыгивая с камня на камень. А в ветвях ему вторил звонкий голос лесной птицы. Облака, пушистые, словно клочья перины, скользили по синему небу. Синему, как глаза леди Елены.

Впереди на пригорке высился каменный замок, обнесенный высокой крепостной стеной, виднелись суровые высокие башни с узкими бойницами. Сэр Александр прищурился, стараясь разглядеть, не покажется ли в одной из них нежная женская рука, не помашет ли белым платком.

Но ничего видно не было. Должно быть, молодая супруга еще не знала о возвращении мужа. Он отбыл в поход давно, еще осенью, сразу же после свадьбы, и все эти месяцы доблестно сражался за своего короля против войск проклятого узурпатора короны. И все эти месяцы не переставал мечтать о том, как однажды вернется и обнимет прекрасную Елену.

Теперь же война была окончена, и Александр спешил домой в надежде наверстать упущенное. Любить истосковавшуюся по нему красавицу-жену больше жизни, заботиться о ней, воспитывать наследников, если Богу будет угодно им их подарить.

Сердце сурового, не знающего пощады воина трепетало в груди, словно у желторотого юнца. Не удивительно ли, что могучий сэр Александр был так нежно и преданно влюблен в свою жену? То-то посмеялся бы над ним бывший друг и сосед лорд Эдвард, переметнувшийся на сторону узурпатора, да обрушит небо гром и молнии на его бесчестную голову! Однако теперь, когда самозванец бежал, а все его бывшие пэры — из тех, кто остался в живых, — вынуждены были присягнуть законному королю, проявившему милосердие и даровавшему им жизнь и прощение, негоже было и ему, верному вассалу его величества, продолжать держать в сердце зло. Нет, теперь все это было неважно. Дома его ждал пир по случаю возвращения и красавица Елена, чьи волосы отливают бледным золотом, а глаза чисты и прозрачны, как это весеннее небо.

Приставив руку в металлической перчатке козырьком к глазам, Александр увидел стражника, дозором обходящего замок по верху крепостной стены. Вот и стражник заметил отряд, остановившийся на холме, и вгляделся, пытаясь понять, кто прибыл в замок — друзья или враги. Не удержавшись, Александр с поспешностью, не подобающей знатному лорду, поднял руку и помахал стражнику. Пусть поймет поскорее, что прибыл хозяин этих земель, и оповестит леди Елену.

Дав шпоры коню, сэр Александр поскакал через долину, туда, где ждал его домашний очаг и любовь самой прекрасной женщины на земле. Со скрежетом опустился через ров подъемный мост. Распахнулись могучие ворота замка, готовясь принять вернувшихся с кровавой битвы воинов. Александр въехал во двор. Из замка высыпала челядь. Все приветствовали хозяина, склонялись в поклонах. У ног коня жалась черная кошка.

— Брысь, проклятая нечисть! — прикрикнул на нее лорд.

Он все смотрел на двери замка, ожидая, когда же навстречу ему выбежит жена. Но секунды текли, а из дверей никто больше не выходил, да и вассалы опускали глаза, избегая его взгляда.

Сэр Александр заглянул в лицо старой Мэг, согбенной старухи, которая некогда вынянчила его самого и всех его младших братьев и сестер. Но что это? Почему глаза старой няньки были красны от слез, а иссохшие губы бормотали скорбные слова?

— Где леди Елена? — громовым голосом осведомился сэр Александр.

Никто не ответил. Рябой конюх принял у него поводья и попятился, опасаясь хозяйского гнева.

— Чума возьми всех вас, где моя жена? — закричал лорд и кинулся в дом.

Навстречу ему вышел капеллан замковой церкви, великий ученый муж Сан.

Дни и ночи просиживал он в подземельях замка, где сэр Александр позволил ему оборудовать лабораторию. Там капеллан изучал целебные свойства трав и растений, проводил таинственные опыты над металлами и изучал старинные полуистлевшие манускрипты. Люди поговаривали, что Сан давно уже продал душу Сатане, но сэр Александр лишь смеялся над темным мужичьем и продолжал одарять монаха своей благосклонностью.

— Добро пожаловать домой, сэр, — глухо сказал Сан, и глаза его, мудрые, глубоко посаженные, слегка раскосые, пристально посмотрели на хозяина замка.

— К чему мне твои любезные слова, старик! — гневно оборвал его Александр. — Отвечай, где твоя хозяйка, где Елена?

— Сэр Александр, — забормотал монах. — Мы ждали вас так долго. Леди Елена выплакала все глаза. Каждое утро она поднималась на крепостную стену замка и вглядывалась в даль в надежде увидеть всадников. Но никого не было на горизонте, и леди оставалось лишь плакать и молиться. Но несколько дней назад мы и в самом деле увидели небольшой отряд. Леди Елена, уверенная, что это приехали вы, целый и невредимый, благодаря вашей отваге и ее молитвам, облачилась в лучшее свое платье и выбежала к воротам, встречать вас. Но увы, предводителем отряда оказался наш сосед, лорд Эдвард, и он принес черные вести.

— Лорд Эдвард? — взревел Александр. — Этот подлый изменник, помилованный лишь благодаря нескончаемому милосердию нашего короля? И вы впустили его?

— Сэр, но ведь нам было неизвестно о том, что лорд Эдвард больше не друг вам, — потупившись, объяснил капеллан. — Напротив, леди Елена считала его вашим наперсником, и он не разуверил ее в этом. Лорд Эдвард, выражая глубокую скорбь, сообщил леди Елене, что вы, мой лорд, пали смертью храбрых в последней битве при водяной мельнице.

— Что-о? — слуги бросились врассыпную при трубном звуке голоса хозяина. — Этот вероломный пес посмел…

— Да, сэр, — кивнул капеллан. — Горю леди Елены не было границ. За один день она постарела на десять лет. Словно тень бродила она по покоям замка. Я пытался ободрить ее, я говорил ей, что души ваши снова встретятся в лучшем из миров — там, где не будет смерти и разлук. Это моя вина, сэр, я не смог убедить ее.

— Что… что произошло потом? — спросил Александр, и глаза его налились кровью. Кажется, он уже знал страшный ответ, который услышит сейчас.

— Дождавшись ночи и убедившись, что я удалился возносить молитвы за упокой вашей души, леди Елена поднялась на стену замка и бросилась вниз, — еле слышно ответил капеллан.

И замковый двор огласился яростным ревом сэра Александра. Он кричал не как тоскующий человек, но как смертельно раненное огромное животное. Ни мечи, ни стрелы не смогли сразить сэра Александра, но это удалось маленькой, хрупкой, нежной женщине, которая не дождалась его всего лишь сутки.

Потом капеллан проводил его в парадную залу замка, где покоилась еще не погребенная леди Елена. Тяжелые шаги лорда гулко отдавались под каменными сводами. Медленно вошел он в длинное помещение, освещенное сотнями свечей. Увидел впереди тяжелый дубовый стол, за которым надеялся пировать сегодня. Там, в окружении трепещущих желтых огоньков, лежала его жена. Проклятый капеллан соврал, Елена не постарела на десять лет. Наоборот, сейчас она казалась совсем девочкой. Лицо ее не пострадало от удара — щеки бледны, губы чуть приоткрыты. Золотистые ресницы спокойно опущены. Казалось, будто она просто уснула, измучившись в ожидании супруга.

Сэр Александр опустился на колени перед ее ложем и прижался щекой к ее ледяным, сложенным на груди рукам. Остановившийся за его плечом капеллан проговорил:

— Леди Елена свела счеты с жизнью, не послушавшись моих предостережений. Я не смог остановить ее, это моя тяжкая вина. Нет греха более сурового, и я вынужден с болью указать вам, что душа леди Елены не сможет обрести покоя.

— Уйди, старик, — глухо вымолвил сэр Александр, — оставь меня с ней.

Сан отвернулся и ушел. Шаги капеллана стихли за спиной убитого горем князя. Сэр Александр прижался губами к ледяному лбу жены. Мысленно он молил ее очнуться, но женщина оставалась недвижимой.

И ярость овладела сэром Александром. Судьба слишком сурова, за что она уготовила ему такое испытание? И он должен вынести его со смирением? Нет, не бывать этому! Его нежная леди не захотела жить без него, так неужели он спокойно перенесет ее кончину?

С горестным криком сэр Александр сшиб со стола свечи. Доски пола медленно занялись, залу окутал едкий дым. По половицам, по стенам побежали оранжевые жаркие змейки. Запылала тяжелая бархатная скатерть на столе. Пламя ревело и сыпало искрами. С грохотом обрушилась потолочная балка, придавив сэра Александра к полу. И наступило блаженное ничто.

Сэр Александр пришел в себя в постели. Подняв руку, обнаружил, что она обмотана пропитанными какой-то гадостью полосками ткани. Поморщился, уловив запах собственной горелой плоти. С трудом переведя взгляд, он увидел капеллана, сгорбившегося у его постели.

— Что со мной, старик? — произнес он обожженными губами. — Замок сгорел?

Капеллан, очнувшись от своих размышлений, пристально посмотрел на неожиданно вырвавшегося из забытья лорда.

— Нет, — покачал он головой. Его странные желтые глаза светились, как отблеск от пожарища. — Пожар потушен, пострадало лишь несколько помещений. Я не уберег вашу жену, но вас мне удалось вытащить из объятой пламенем залы. И вы не совершили того тягчайшего греха, который задумали. Вы живы, мой господин, и проживете долгую жизнь. Мои снадобья помогут вам излечиться от ожогов.

— На что мне моя жизнь? — с трудом прошептал Александр. — Я не хотел жить без своей жены, без леди Елены. Зачем ты вытащил меня, старик? Чтобы продлить мои муки?

— Земная жизнь — не единственное, что нам дано познать, — спокойно отвечал старик. — Ваши здешние страдания — ничто против мук души, осужденной на вечное проклятие за тяжкий поступок. Вы тоскуете по своей леди… Но подумайте о том, что, возможно, вам предстоит встретиться снова, в ином мире.

— Я не понимаю тебя, старик, — застонал искалеченный рыцарь.

— Все испытания наши предрешены, но мы не можем знать, что нам предстоит, — ответил Сан и посмотрел куда-то поверх головы Александра. — В нашей воле лишь стараться выходить из них как можно достойнее, не творить зла и стойко нести то, что нам назначено свыше. Елена — самоубийца, мой лорд. Всевышний не прощает этого греха. Но если на земле остался человек, который любит самоубийцу слишком сильно, так сильно, что не способен отпустить, возможно, душам их будет дарована возможность встретиться вновь, в другой жизни. Там, где они смогут исправить былые ошибки — или повторить их вновь, если не смогут преодолеть себя. Земная жизнь — это лишь миг, мы все здесь только гости. Но даже мудрейшие из мудрых не знают всех возможностей, которые заключены в нашей душе. И когда подойдет ваша очередь покинуть земной мир, вы можете быть помилованы. И тогда души обязательно встретятся, сэр. Ибо вы слишком сильно любили ее и хотели быть с ней.

Пламя свечи, стоявшей у изголовья сэра Александра, затрепетало, задрожало, словно от сквозняка. В спальне действительно потянуло холодом.

Михаил Грушин поморщился, чихнул, открыл глаза и увидел, что все еще сидит в такси, на заднем сиденье. А водитель, выбравшийся из салона и открывший заднюю дверь, трясет его за плечо.

— Просыпайся! Да просыпайся же, вот вырубился на мою голову. Приехали!

— А? Что? — заморгал Миша.

Он все никак не мог отойти от явившегося ему сна. Ничего подобного он никогда еще в жизни не видел. Не, слушайте, он ведь парень простой, без всякой этой метафизики. И сны ему снились всегда в высшей степени приземленные. Ну эротические иногда, не без этого, но чтоб такое…

Кино же целое, блин! Ты подумай… Рыцари-шмыцари… Леди Елена, прекрасная, как весеннее утро. И капеллан этот желтолицый. Кого-то он Мише напомнил, вот только кого…

Миша поерзал на сиденье и вдруг хлопнул себя по лбу.

— Лама же! Точно!

Только теперь ему ясно стало, что у капеллана Сана лицо было точь-в-точь как у настоятеля монастыря, такое же иссохшее, строгое, прорезанное морщинами. А лорд… В лорде-то он сразу узнал своего недавнего друга Саньку. Погодите-ка, что там Санька болтал про то, что они с Еленой якобы уже встречались в прошлой жизни? Вроде там она совершила тяжкий грех, и потому душа ее теперь осуждена на вечные муки. А он сможет спасти ее, только спустившись за ней в ад… Это что же получается? Это ему зачем-то продемонстрировали эту их первую встречу? А зачем?

— Больница! — внезапно вспомнив, заорал Миша. — Мне же в больницу надо!

— Это точно, — хмыкнул таксист. — Не повредит. Только это уж давай без меня, друг. Плати и вылезай, приехали.

Честно сказать, Мише очень хотелось выбраться из машины, завалиться домой, а там упасть в горячую ванну, отмыться от всей этой чертовой мути, а потом, может, действительно позвонить гандболистке. Еще несколько дней назад он бы, наверное, так и сделал, решив, что, в общем-то, его дело — сторона, он ни на какие такие подвиги и свершения не подписывался.

Но теперь что-то не позволяло ему этого сделать. Будто бы вся эта сумасшедшая поездка, все, что он увидел в монастыре, что услышал от Александра, все, что в конце концов привиделось ему сейчас в этой машине, что-то перевернуло у него внутри.

Ну ведь чем черт не шутит, а вдруг все это правда? Вдруг Саня с этой своей Ленкой действительно были предназначены друг другу судьбой? Ну мало ли, а? Ведь если сам он, Миша Грушин, простой парень, не верящий ни в бога, ни в черта, ни с чем таким не сталкивался, это ж не значит, что такого не бывает? Ну мало ли, чудо. Редчайшая вещь. А он сейчас попрется домой, тупо проспит все. А эту… Леди Елену там возьмут и отключат от аппаратов. И Санька, лорд Александр, приедет со своей «войны», а она мертва. Опять…

Да как же так-то?

— Брат, — горячо заговорил Миша, ухватив сердитого водителя за рукав. — Брат, как человека тебя прошу, довези, а? Я тебе заплачу, деньги есть!

Он полез в карман и вытащил пачку смятых купюр.

— Тьфу, блин, — выругался таксист. — Тебя не поймешь. Туда вези, сюда вези. — Он покосился на купюры в Мишиной руке и наконец решился. — Ну, черт с тобой. Поехали!

В палисаднике за забором больницы листья давно опали. Дорожки были чисто выметены, но стоило лишь случайно оступиться — и под ногами начинала чавкать раскисшая земля. С Мишей, конечно же, именно это и произошло — он нечаянно ступил в грязь и долго потом безуспешно пытался отскрести ботинок о край бордюра. Плюнув наконец, он так и пошел по ступеням клиники, оставляя за собой грязные следы.

В вестибюле, пытаясь впопыхах натянуть бахилы, он вымазал руки грязью, с промокшей бороды натекло на футболку. В общем, к тому моменту, как он добрался до девушки, сидящей за стойкой, настроение у него было вполне боевое.

— А кем вы приходитесь больной? — осведомилась у него девушка, высокомерно глядя на Грушина сквозь модные очки в пластиковой оправе. — Извините, но посторонним мы справок о состоянии здоровья больных не даем.

— Ок. А с завотделением я могу встретиться? — нашелся Миша.

— По какому вопросу? — неприветливо спросила девушка.

— А вот по какому! — Миша извлек из внутреннего кармана куртки удостоверение члена Союза журналистов. — Репортаж про вашу клинику хочу сделать. Какие вы тут все вежливые и доброжелательные…

Так или иначе после долгих препирательств, звонков по внутреннему телефону и убедительного Мишиного красноречия девушка наконец допустила его в святая святых.

Врач принял его в своем кабинете. Миша, покосившись на бейдж, постарался запомнить его имя — Сергей Антонович.

— Слушайте, я вижу, вы человек серьезный, занятой. Я вам пургу гнать не буду, сразу скажу — я от Сани Тагильцева, — начал он. — Мне, собственно, ничего не надо, он только просил меня узнать, как состояние больной, и передать вам, что… если есть какие-то сложности… короче, он согласен платить еще. Вы, главное, больную от аппаратов не отключайте. Не отключайте, а? — просительно протянул Миша.

— Сложности… — врач в задумчивости подергал себя за мочку уха. — А где, собственно говоря, он сам сейчас находится, Тагильцев?

— Он… как бы это объяснить… — замялся Миша. — Ну, скажем, в длительной командировке. А что такое?

— Сложности, милый вы мой, заключаются в том, что пациентка Асеева фактически уже мертва, мы поддерживаем работу ее организма искусственно. Александр Владимирович должен понимать, что, настаивая на продолжении наших манипуляций, он лишает возможности других больных, с куда более положительными прогнозами, получить своевременную помощь.

— Да как вы не понимаете! — перегнулся к нему через стол Миша. — Он же… Он любит ее, он в такие… дебри подался, чтобы ее с того света вытащить. А вы тут — манипуляции, прогнозы… Вы поймите, нельзя ее отключать! Ну нельзя!

В эту минуту внутренний телефон на столе у врача запищал. Сергей Антонович снял трубку, нахмурился и, бросив Михаилу: «Одну минуту!», почти выбежал из кабинета.

Грушин, помедлив немного, выскользнул из кабинета вслед за ним и поспешил за врачом по коридору. Черт знает почему, но ему показалось, что этот звонок имел отношение к Елене.

Сергей Антонович взбежал по лестнице, заспешил по коридору и свернул в палату. И Миша, нимало не сомневаясь, ринулся за ним.

В царившей в помещении суете никто не обратил внимания на застывшего в дверях Грушина. Один из хитроумных медицинских приборов у кровати протяжно гудел, по черному экрану его бежала ровная светло-зеленая полоса. Несколько человек в зеленых форменных костюмах сгрудились у постели больной. Сергей Антонович решительно отодвинул кого-то и протиснулся к самой постели. Без лишних слов он вытянул вперед руки, и медсестра натянула на него стерильные перчатки.

— Кислород, — скомандовал он. — Хорошо. Что с давлением? Пульса нет…

Миша не понимал и половины слов, которые до него доносились. Ясно было лишь, что происходит что-то очень плохое. Ему стало страшно, очень страшно, и как-то щемяще-тоскливо. Как будто что-то, о чем он не хотел знать, насильно проникло в его жизнь, встряхнуло и поставило перед фактом — вот она я, смотри, я существую! Этим чем-то была смерть.

Он вспомнил о Тагильцеве, который сейчас черт знает где испытывает эти мучительные операции, которые проводит над ним долбаный лама, якобы помогая ему спасти любимую. А она здесь, умирает, и ничем он не может ей помочь и даже не может быть в эти последние секунды рядом с ней. И он, Миша Грушин, вынужден будет сообщить ему, что ничего не вышло, что Елена умерла. Как в том проклятом сне: он вернется, а его возлюбленной уже нет. Мать твою, да что ж такое! Как же тошно на душе!

— Адреналин! — отрывисто выкрикнул Сергей Антонович. — Еще!

Кто-то осторожно сказал:

— Сергей Антонович, семь минут…

Тот несколько секунд смотрел перед собой, затем стянул со рта матерчатую маску и произнес:

— Все!

* * *

— Это все! — произнес Сергей Антонович и стянул с лица медицинскую маску.

Затем развернулся и двинулся к выходу из палаты. На ходу он окинул застывшего у двери Грушина коротким взглядом и произнес:

— Выйдите в коридор. Вам нельзя здесь находиться.

Впрочем, следить, последовал ли настырный визитер его указанию, врач не стал, а просто вышел из палаты. Оставшиеся у постели люди в форменных костюмах что-то еще проделали с приборами, видимо, отключили, и тоже начали по одному покидать помещение.

«Наверно, для мертвых у них тут особая бригада. Сейчас вызовут», — рассеянно подумал Грушин. Подбородок его так и прыгал вверх-вниз, губы тряслись. Он в смятении скомкал бороду в кулаке.

Ему мучительно жаль было умершую так нелепо, так рано девушку. И оставшегося где-то в дебрях Горного Алтая Тагильцева, который все еще верит дурящим ему голову проходимцам, не зная, что любимая его уже мертва. А может, он уже знает, может, лама этот чертов — проходимец он там или реальный духовидец — все же устроил ему это решительное испытание, а Александр его не выдержал, не смог.

И сам он, Миша Грушин, тоже оказался бесполезен. Сколько бы там ему чудес ни показывали, сколько бы видений в голове ни крутили. А не смог он заставить врачей вернуть Елену к жизни. Может, орать надо было, ногами топать, кидаться тут на всех, голосить:

— Если вы ее не вытащите, я тут всех вас урою!

А он просто стоял и смотрел, как леди Елена… Миша потряс головой — что-то совсем он уже крышей поехал. Не леди Елена, а вот эта самая Ленка Асеева, неплохая, наверное, девчонка, умирает. И ничего не сделал…

Ко всему прочему Мише стало решительно жалко себя. В конце концов, он не подписывался играть какую-то роль в этой драме, тратить свои эмоции, переживать. А главное, ради чего? Ради вшивых двадцати тысяч, четверть которых он в первый же вечер спустил в автоматы? Нет, ну, положим, не вшивых, но все равно… Или ради осознания, что приобщился к чему-то настоящему, чистому, высокодуховному? К чертовой матери, он и на фильмы-то с трагическим финалом никогда в кино не ходил, щадя свою тонкую душевную организацию. А тут его буквально заставили быть свидетелем чужих страданий. Миша сдавленно всхлипнул, сердясь на себя за неподобающую его виду и комплекции бабскую чувствительность.

Последний санитар вышел из палаты, окинув Грушина равнодушным взглядом, и он остался один, если не считать, конечно, мертвой девушки на кровати. Миша медленно приблизился к ней, затаив дыхание и прилагая колоссальные усилия, чтобы не зажмуриться.

До сих пор ему еще не доводилось видеть мертвых. То есть нет, доводилось, конечно, на всяких похоронах официальных лиц, на которые его отправляли от очередного издания, где он подвизался до поры до времени. Но там были чинные благообразные покойники — загримированные, наряженные в костюмы, все в цветах и траурных лентах. Они и на людей-то похожи не были — так, восковые фигуры мадам Тюссо. А эта женщина еще несколько минут назад была жива, сердце ее билось, и вдруг…

Он остановился в нескольких шагах от кровати, вглядываясь в белое неподвижное лицо, аккуратный, чуть вздернутый нос, опущенные золотые ресницы. Вот точно такой же он видел ее во сне, лежащей в гробу, установленном на дубовом столе в старом княжеском замке. Лена Асеева. Леди Елена. Елена Прекрасная…

Вдруг веки покойницы едва заметно затрепетали. Миша вздрогнул и попятился. «Это сокращения мышц, — твердил он себе. — Такое бывает, я читал. Мертвецы даже дергаться могут в первые минуты. Не дрейфь, че ты как первоклассница».

Веки Елены снова дрогнули и… поднялись. На Мишу уставились совершенно живые, голубые прозрачные глаза. Он сдавленно захрипел в ужасе и схватился за собственные щеки. В голове мелькнуло: «Коньяк в самолете… Паленый был, сто пудов. Метиловый спирт! Сейчас глюки, потом паралич мышц, смерть… Мамочка!»

Женщина несколько секунд смотрела на него, потом моргнула. Мише показалось, что в глазах ее что-то мелькнуло, какой-то проблеск узнавания. Как будто она пыталась припомнить, где видела его раньше. Ее бледные губы разомкнулись, обнажив ровные зубы — лишь между передними была небольшая щербинка, и слабый, но отчетливый голос произнес:

— Игровой клуб «Три семерки» — оседлай фортуну!

В первую секунду Миша не понимал, что произошло, лишь лихорадочно соображал, где он слышал эту фразу и что такое архиважное хотела этим сообщить ему покойница, что даже на время восстала из мертвых. Потом ему припомнился подпольный игровой клуб на окраине Москвы, где-то в Ясенево. «Три семерки» — точно, так он и назывался. Они еще над входом светились, и у средней все время перегорала лампочка на перекладине. А «Оседлай фортуну!» был их рекламный слоган.

«Ну точно!» Он хлопнул себя по лбу. Он же видел эту женщину. Там, у клуба, вечно ошивались жрицы продажной любви. Он еще хохмил обычно: кто ж это догадался поставить их здесь, народ-то из заведения вываливается без гроша в кармане. А она, значит, тоже видела, как он там околачивался, проигрывая последние штаны, и вот теперь узнала?

Он оборвал лихорадочный поток мыслей и шагнул к женщине на кровати. «Да погодите, она же умерла, доктор сказал… Так это что же — не умерла? Пришла в себя?»

Елена продолжала смотреть на него огромными глазами, но ничего больше не говорила.

— Э-эй, — осторожно позвал Миша. — Э-эй, ты меня слышишь? Я это… не знаю… моргни, что ли, если да.

Белые веки Асеевой медленно опустились и снова поднялись. И Миша, взревев, понесся в коридор звать кого-нибудь из персонала.

* * *

Через пару дней, когда уже окончательно стало ясно, что больная Асеева неожиданно пришла в себя и теперь стремительно идет на поправку, Миша снова беседовал с Сергеем Антоновичем в его светлом кабинете, под сенью разлапистой пальмы в кадке.

— Но я же сам видел! — навалившись животом на стол, допытывался он. — Вы сказали — все, и аппараты отключили. Это как понимать?

Врач скучным голосом начал что-то ему объяснять, сыпать научными терминами. Все это Миша слышал уже не один раз. Он вежливо выслушал эскулапа, следя за осенней мухой, с упорством идиота бившейся в стекло, за которым лил все тот же бесконечный дождь. И когда врач наконец замолчал, продолжил выспрашивать то, что его интересовало.

— Вы понимаете, в чем тут запарка, — доверительно наклонился он к Сергею Антоновичу. — Мне чисто для себя понять, как говорится. Не для протокола. Я же вам говорил про Саню… ну, что он слегка крышей поехал, когда вы ему сказали, что надежды нет. И что мы с ним рванули на Алтай, к этому ламе, который там над ним всякие фокусы проделывал, якобы для того, чтобы спасти эту его Елену. А я психанул и свалил оттуда, потому что считал, что все они там шарлатаны, в секту народ заманивают и бабло в карман себе кладут. А мне по дороге сон приснился. Не буду рассказывать, но, в общем, как-то проняло меня, и я после него сразу рванул к вам в больницу. И тут — елы-палы, девчонка-то ожила. Вот вы мне объясните, это что с точки зрения медицины такое? Лама этот самый, что ли, ее оживил, да? И произошло чудо? Но чудес же не бывает…

— Голубчик мой, — Сергей Антонович подергал себя за мочку уха. — Поверьте человеку, который сорок лет отдал медицине: бывает все! Человеческий организм — система настолько сложная, что мы и близко не можем утверждать, будто изучили ее досконально. Бывает, что лучшие светила медицины человека приговорят, а он уедет куда-нибудь в глушь, займется там сыроедением, и глядишь, через год абсолютно здоров. А другой наоборот, вместо того чтоб лечиться, пойдет по бабкам, экстрасенсам, святой водой начнет обтираться — и готов свежий покойник при вполне неплохих прогнозах. Как это объяснить? А никак! Одному повезло, другому — нет. Вот и весь сказ.

— Доктор, вы что-то темните, — неудовлетворенно поерзал на стуле Миша. — Вы мне прямо скажите, что мне теперь думать-то? Зря мы на Алтай мотались или все же не зря?

— А как хотите, так и думайте, дорогой мой, — устало бросил Сергей Антонович. — Хотите, считайте, что этот самый лама, или там Тагильцев с его помощью, спустился в преисподнюю и воскресил гражданку Асееву. А хотите, считайте, что организм у нее был молодой, сильный и справился там, где медицина оказалась бессильна. Я ведь вам говорил уже — возможности нашего тела еще до конца не изучены, и долго еще изучены не будут. Вот так, — он развел руками, давая надоедливому журналисту понять, что аудиенция окончена.

Миша, так и не решив для себя ничего, покивал, распрощался с врачом и пошел вверх по лестнице, к палате Елены.

Она сидела в постели, с книжкой. Подниматься врачи ей пока запрещали, и Миша по просьбе Елены притащил ей в больницу целую стопку книг, чтобы было не так скучно. Пришлось совершить налет на ближайший книжный магазин. Точно не зная литературных вкусов невесты Тагильцева, он для начала скупил все детективные новинки последнего месяца. Потом, правда, пришлось провести тщательный отбор — Грушин неожиданно сообразил, что истории, в которых встречаются проститутки, наркоманы и тяжело больные люди, вероятно, не лучший выбор в создавшейся ситуации. На всякий случай Миша отправил в помойку еще и те романы, в сюжете которых встречались закоренелые игроманы. Это уже для себя, чтобы не было искушения взять потом у Елены почитать. После произведенной селекции стопка книг заметно похудела, но все же несколько романов, удовлетворяющих его запросам, осталось.

Правда, судя по тому, что Елена сидела и, задумавшись, смотрела в окно, а книжка лишь бесцельно лежала у нее на коленях, он мог и не напрягаться так сильно. Ну да он же старался как лучше.

— Салют выздоравливающим! Наше вам с кисточкой! — громогласно поздоровался он.

Честно сказать, он все еще побаивался оставаться с Еленой наедине. Черт ее знает, вдруг опять впадет в транс, а второй серии восставших из ада он не выдержит. Именно поэтому Миша старался вести себя как можно громче, увереннее в себе. Пусть лучше эта Лена принимает его за громкого дурака, чем догадается о его страхах.

Она обернулась к нему. Лицо ее за эти несколько дней заметно порозовело, кожа больше не выглядела такой истонченной, хрупкой, словно папиросная бумага. Волосы понемногу отрастали, и голова была покрыта теперь коротким золотистым ежиком. «А че, вполне стильно, — решил про себя Миша. — Похожа на… Как там бишь звали эту инопланетную телку из фантастического фильма моего детства? Вот на нее!»

— Привет, — тихо поздоровалась Елена. — Саша не появлялся?

Ну вот, опять! Какого лешего вообще он оказался дуэньей при этой любящей парочке? Сначала одного успокаивай — очнется она, вот увидишь, все будет хорошо. Потом другую — солдат вернется, ты только жди. Он вообще для этой роли не годится!

— Объявится, куда он денется, — пробасил Грушин. — Оттуда знаешь сколько ехать? Да еще и на перекладных!

— Но он бы хоть позвонил… — вздохнула Елена.

— Мать моя, да откуда ж он позвонит? Ты вообще шаришь, какие там дебри? Еще скажи — емейл пришлет! Да если б до него можно было дозвониться, стали б мы время с тобой терять? Его, между прочим, не ты одна ждешь. Я вчера у секретарши его был, за деньгами заезжал, так там весь офис на ушах. Клиенты телефоны обрывают, орут, требуют. Всем нужен наш чудо-адвокат. А он себе в горах загорает, — Миша делано хохотнул.

По чесноку, его и самого беспокоило отсутствие Тагильцева. Что, если он там плюнул на все, обрил башку и подался в монахи? Или руки на себя наложил от неземной тоски. А че, у таких, слишком много думающих, это бывает. И, главное, никак же ему знать не дашь, что подруга его жива и здорова. Ну вот че делать? В ментовку заявлять о том, что человек пропал? Поначалу он так и собирался — пойти войной на чертовых монахов с ламой во главе, а теперь… Как ни крути, а девка-то очухалась. Так что, может, и не зря они небо коптят, людям-то помогают. За что ж их мусорам сдавать? Короче, с какой стороны ни посмотри, везде затык.

— Извини, я тебя, наверно, достала расспросами, — печально сказала Елена. — Мне просто… все это время, пока я без сознания была, сны такие странные снились… Даже не сны, не знаю, как объяснить. Видения?

— Да ну? — Миша, заинтересовавшись, придвинулся ближе к ее кровати. — Это какие же такие видения?

— Не знаю… — Елена отвела глаза. — Снилось, будто бы я в каком-то затерянном мире. И он огромный, этот мир, только законы в нем совсем не такие, как в нашем. Вот то я оказывалась у лесного озера, то, испугавшись, начинала бежать, прорываться через кусты и вдруг понимала, что нахожусь в больничной палате, а оттуда сразу попадала в какую-то прокопченную кухню в коммуналке. И мне там… очень плохо было, страшно. Я все ждала, что Саша придет за мной, поможет мне выбраться. Иногда даже видела его — нечетко и вдалеке, как сквозь воду. Звала, но он меня не слышал. А все кругом твердили мне, что он никогда за мной не придет, что я останусь там навсегда. А в самом конце я попала в какую-то странную комнату, где кишмя кишели разные существа — какие-то старухи, черти, уродливые создания. Все они хохотали, глумились надо мной, и я в страхе забилась в угол. И вот тогда неожиданно появился Саша. А я уже не могла его позвать, лишилась сил. И думала — все, конец. Сейчас эти совсем заморочат его, и он снова исчезнет, а меня ничто уже не спасет. Но в самый последний момент он как будто услышал что-то, вздрогнул, обернулся и пошел прямо ко мне, расталкивая всех на своем пути. Рванул меня с пола, обнял, подхватил на руки…

— И что? — напряженно спросил Миша, склонившись к Елене.

«Вот он, наверное, ад-то тот самый, в который чертов лама хотел отправить Санька за Еленой, — подумал он. — Только ее-то он как смог загипнотизировать? Эта его хрень на расстоянии тоже, что ли, работает?» Матерь Божья, так вот почему он играть не мог и сны такие странные в такси видел. Этот проклятый старик, выходит, и с другого края света за ним наблюдает…

Миша почему-то опасливо поднял глаза на вентиляционную решетку в потолке и украдкой показал ей кулак.

Елена посмотрела на свои бледные пальцы и покачала головой.

— И ничего. Я открыла глаза и увидела больничную палату — белые стены, жалюзи… и тебя.

— Пф, да уж, не лучшее зрелище после возвращения к жизни, — фыркнул Миша.

— И с тех пор мне все время кажется, — продолжала Елена. — Ну, понимаешь… Что я не по-настоящему очнулась. Что я все еще там, а это просто новый виток сна. Что Саша меня так и не нашел… и никогда уже не найдет, — всхлипнула она.

Миша неловко потоптался на месте. Черт, вот только этого ему не хватало — женских слез. Он их совершенно не мог переносить, просто на куски разваливался.

— Ну вот что, ты это, брось тут сырость разводить, — с напускной суровостью бросил он Елене. — Не знаю, что ты там себе напридумывала. Ты, может, и во сне, но мне можешь поверить на слово, я настоящий. Еще какой, — он неловко подергал себя за бороду. — А Саня приедет, все будет чики-поки, вот увидишь.

— Приедет? — подняла на него мокрые глаза Елена.

— Ха, а то! Он мне там, в горах, все уши прожужжал — Лена-Лена. Приедет, никуда не денется, — уверенно пробасил Миша, помялся, не зная, чем еще успокоить Елену, и наконец произнес: — А ты вот… Знаешь, в чем твоя беда? Ты слишком много думаешь! А это для здоровья вредно. Вот смотри на меня, башка — во! — он постучал согнутым пальцем по лбу. — Пустая, как барабан, а здоров — еще на ваших похоронах простужусь. Тьфу ты, извини! Ну я не то хотел сказать…

Елена невольно улыбнулась:

— Да я понимаю, Миша, не извиняйся.

— Ну ладно… Слушай, я на улицу выскочу покурить — и сразу вернусь. Идет? — пообещал он и с облегчением закрыл за собой дверь палаты.

Все-таки, как ни крути, не создан он для светских бесед с чудом избежавшими смерти девушками. «Простужусь на ваших похоронах» — надо ж так сказануть, во дебил!

Он вышел во двор клиники. Дождь перестал, и сквозь мокрые ветки деревьев проглянуло неяркое осеннее солнце. Слабые лучи его словно купались в лужах на дорожке, расцвечивая их тусклой радугой.

«Черт, надо выдумать какую-нибудь тему для разговора, понейтральнее, — туго соображал Миша. — А то опять как ляпну чего-нибудь. Вот наказание с этой бабой, а?»

Затягиваясь сигаретой, он увидел, как впереди разъехались в сторону автоматические ворота больницы, и во двор въехал «Гелендваген». Покрутился на парковке, затормозил, мотор затих. А потом дверь машины распахнулась, и на больничный двор ступил Александр Тагильцев собственной персоной.

— Мать твою! — Миша аж подавился дымом от собственной сигареты.

В два прыжка он одолел расстояние, отделявшее его от Александра, и со всего маху хлопнул недавнего друга по плечу.

— Санек! — заорал он. — Живой-здоровый! Ну надо же! Не доконали тебя эти экстрасексы?

— Ты здесь, — сдавленно выговорил Тагильцев.

Миша заметил, что лицо его напряжено до предела, подбородок отяжелел, на щеках играют желваки. «Да он же не знает ничего! — сообразил он вдруг. — Не знает, что Елена очнулась…»

— Она… жива? — с усилием спросил Тагильцев.

— Жива, жива! — широко осклабился Миша. — Ты чего же не позвонил? Хоть из Барнаула бы?

Тот помолчал немного и ответил:

— Боялся.

— А-а, — протянул Грушин. — Ну, это понятно. Но ты расслабься, все хорошо. Ты… иди к ней, в общем. Сам все увидишь.

По лицу Александра пробежала судорога, губы его слегка задрожали. Не говоря больше ни слова, он быстро пошел к зданию клиники.

— Саня! — смеясь, окликнул его Миша.

— Что? — он обернулся.

— А помнишь наш уговор? Ну, про статью… Что, если… я напишу про вашу историю, и это будет бомба? Ты как? Не берешь назад свои слова?

— Иди ты, Миша, — отмахнулся от него Тагильцев. — Да пиши все, что хочешь!

И, уже не останавливаясь, бегом помчался вперед. Миша, довольно ухмыляясь, докурил, выбросил бычок в урну и посмотрел на сияющие растопленным в дождевых каплях солнцем окна больницы. Наверное, Елена простит его, если он сегодня к ней уже не поднимется. У нее будут дела и поважнее, чем беседовать с неудачливым журналистом Грушиным. Хотя… Почему же неудачливым? У него уже заготовлен такой материл — и страсть, и отчаяние, и мистика, и чудо, и хеппи-энд.

Да еще и иллюстраций полный фотоаппарат. Эх, чем черт не шутит, может, и сбудется голубая мечта Мишани Грушина, а?

* * *

В большом зрительном зале негромко играла музыка. Многочисленные светильники под потолком еще ярко горели, освещая нарядных гостей, постепенно заполнявших помещение, но вот-вот должны были потухнуть, оставив освещенной лишь сцену. В зал входили, поводя обнаженными плечами, женщины в вечерних платьях, мужчины в костюмах. Все рассаживались по местам, негромко переговаривались между собой, шуршали программками. Сквозь музыку прорывались смех и обрывки разговоров. Сияли вспышками фотокорреспонденты. Из-за раскрытых дверей слышался звон бокалов и посуды — фуршет, предварявший церемонию награждения, продолжался.

Миша Грушин откровенно страдал. Этот долбаный смокинг! Он специально взял его в прокате, чтобы явиться на церемонию в должном виде. Сволочь прокатчик на все лады втирал ему, что это как раз его размер, просто смокинг немного сел после чистки. Но стоит поносить его минут десять, как он непременно расправится и будет сидеть как влитой. Ага, как же! Миша чувствовал себя так, будто его запихнули в смирительную рубашку и заставили расхаживать в ней по залу. Проклятый пиджачина не давал ему двигать руками и вот-вот грозил треснуть на спине.

С рубашкой дело обстояло не лучше. Накрахмаленный воротник нещадно впивался в шею. Не говоря уж об идиотском галстуке, в котором дышать было вообще невозможно. Вдобавок ко всему до начала церемонии Грушин от волнения успел осушить в буфете несколько бокалов шампанского и теперь больше всего на свете боялся икнуть и окончательно испортить свое реноме. Он и так-то смотрелся довольно нелепо среди всех этих лощеных мэтров — со своим пузом, бородой и рыжими вихрами, кое-как забранными в хвост.

Осторожно, щадя дышавший на ладан фрак, он опустился на свое место и покосился на девушку, уютно устроившуюся рядом. Гандболистка — впрочем, теперь-то он твердо усвоил, что зовут ее Маша, — напротив, чувствовала себя так естественно, словно всю жизнь только тем и занималась, что блистала на официальных церемониях. Маленькое черное платье сидело на ней не менее ловко, чем спортивная форма. Открытые мускулистые плечи были ослепительны. Волосы уложены в высокую элегантную прическу. Признаться, Миша и подумать не мог, что его подруга, обычно обходившаяся джинсами и бейсболкой, может выглядеть так респектабельно и светски. Довольная, она вертелась то вправо, то влево, расточала улыбки и ловила восхищенные взгляды.

— Слушай, — ткнула она Грушина в бок, — а если эта тусня для журналистов, кто ж там тогда щелкает фотиками и бормочет что-то в диктофоны?

— Это журналисты, которым в этом году не повезло, — объяснил Миша. — Не номинировали и официальное приглашение не прислали. Поэтому, можешь поверить человеку, который в этом кое-что понимает, они сейчас очень злы. Лучше не попадайся им, не то прочитаешь в завтрашней прессе, что на церемонии присутствовал рыжий толстяк Грушин со своей кривоногой носатой спутницей.

— Да ты что? Вот уроды! — возмутилась Маша.

Она тут же обернулась к одному из топтавшихся в стороне корреспондентов и скорчила страшную рожу в камеру.

— Смотри-ка, вон та парочка тебе машет! — снова дернула его Маша.

Миша обернулся в ту сторону, куда указывала его спутница, и увидел чету Тагильцевых. Елена, в свободном темно-синем платье, скрывавшем округлившийся живот, широко улыбнулась ему и помахала. Александр поднял над головой стиснутые в кулаки руки, как бы подбадривая: мы с тобой, Миша, мы в тебя верим! Грушин выпятил подбородок и важно кивнул, делая вид, что ни минуты не сомневается в том, кто будет триумфатором нынешнего вечера.

Наконец за кулисами взревел звонок, свет в зале начал гаснуть. Двери, ведущие в холл, медленно закрылись, все гости постепенно заняли свои места, и церемония началась.

Когда на сцену поднялись ведущие и принялись показательно перебивать и подкалывать друг друга, у Миши от волнения заболел живот. «Мать твою за ногу, какого черта я сюда приперся! — думал он, сжимая вспотевшими ладонями подлокотники кресла. — Никогда хорошо не жил, нечего и начинать. Михаил Грушин получит премию — это же абсурд! На хрен все это, пойду домой, пока не опозорился!»

Он завозился в кресле, намереваясь встать, но Маша вдруг сжала своей крепкой спортивной ладошкой его руку и прошептала:

— Не дрейфь, Грушин! Я в тебя верю!

И он, отдуваясь и безбожно потея, опустился обратно на свое место.

Началось награждение, объявили победителей в номинациях «Репортаж года», «Дебют года», «Театральный критик года» и прочих. Речи довольных победителей сменялись музыкальными номерами. Грушин и представить не мог, что, оказывается, так ненавидит современную российскую эстраду.

И вот наконец… Подошло время номинации «Журналист года». Ведущие со сцены снова принялись сыпать заплесневелыми шутками и заигрывать с публикой. Ботинки Грушина принялись жить своей жизнью — выплясывали под стулом какую-то бешеную прихрамывающую чечетку. «Да заткнитесь вы уже наконец! — пробормотал он. — Объявляйте победителя!»

Ведущая, перестав хихикать, открыла конверт.

— Итак, в номинации «Журналист года» награду получает…

Сердце Миши оторвалось от сосудов и ухнуло прямиком в живот.

— Михаил Грушин. За материал «Дорога в ад», опубликованный им в журнале «Очевидное и невероятное».

На укрепленном над сценой белом экране замелькали снимки, отснятые Мишей во время поездки на Алтай. Красно-оранжевая листва, бескрайние луга, таинственно застывшие в тишине суровые скалы с белыми снежными верхушками, серебристо мерцающие в ущельях реки и озера. Затем показалась забавная мордашка маленького сынишки Кары, дощатые дома поселка, компания хиппи, сидящая у костра, причудливое прилепившееся к скале здание монастыря, загадочные внутренние помещения, запутанные узоры, тускло-поблескивающие изваяния Будды, молчаливые монахи в оранжевых одеяниях. И наконец сам лама Санакуш в нарядном облачении.

Мишу словно придавило к креслу. Он так и не пошевелился, пока Машка не потрясла его за плечо:

— Эй, ты вообще на сцену выходить собираешься? А то сейчас статуэтку кому-нибудь другому отдадут, кто двигается поактивнее.

Тут уж Миша справился с собой, поднялся и на трясущихся ногах отправился за своей наградой. Подумать только, он ведь мечтал об этом с того самого момента, как решил поступать на журфак. И никогда по-настоящему не верил в то, что это произойдет. Считал, что его удел — внештатная работа в десятке разных изданий под псевдонимами, заказные статейки на горячие темы, неизвестность и вечная нищета. И вот он, Михаил Грушин — не Внемиров, не Финкельштейн, — собственной персоной шествует по сцене (Ох, только бы этот долбаный фрак не треснул!), все ему аплодируют, играет музыка и мелькают фотовспышки. Где-то он уже видел такое. Может, во сне?

Ведущая звонко расцеловала Мишу в обе щеки, а ее партнер вручил ему тяжелую статуэтку. Затем Мишу подтолкнули к микрофону. Откашлявшись, он обвел глазами зал. Увидел довольную физиономию Машки. Разглядел улыбавшегося Александра и приникшую к его плечу Елену.

— Я хотел бы сказать огромное спасибо своим друзьям, — хрипло начал Миша. — Без их помощи и поддержки, без их воли к жизни и веры в чудо даже в тот момент, когда, кажется, все безнадежно, мне не удалось бы сделать этот материал, который так высоко оценило достопочтенное жюри.

Он говорил еще что-то. Впрочем, это было уже не важно. В зале захлопали, одобрительно зашумели. Маленькая, наряженная в бальное платье девочка вынесла на сцену огромный букет и вручила его Мише. Он принялся спускаться вниз, рассеянно благодаря за поздравления, улыбаясь в камеры, отвечая на вопросы дотошных корреспондентов.

Ему с трудом удалось добраться до своего места. Машка сочно чмокнула его в нос:

— Ну ты, Грушин, гигант, поздравляю тебя! А оратор какой! Я прям не ожидала таких талантов. Пожалуй, делай-ка ты мне предложение побыстрее, я прямо мечтаю стать женой монстра отечественной журналистики.

Сквозь ряды кресел к нему пробрался Тагильцев и протянул руку:

— Поздравляю, Миша! Ну что, не будем останавливаться на достигнутом? В следующем году — Пулитцеровская премия?

Миша рассеянно кивал, улыбался во весь рот и не знал, куда пристроить свой заветный приз — тяжеленную статуэтку. Наконец Маша отобрала у него награду и принялась так и сяк вертеть в руках, приговаривая:

— А что изображено-то, а? Абстрактное искусство, что ли? Ничего не понимаю!

Миша развернул лежавший на коленях номер журнала, в котором и размещалась принесшая ему успех и славу статья.

Глянцевые страницы пестрели отпечатками отснятых им фотографий, под заголовком было выведено: «Текст — Михаил Грушин, фотографии автора».

Миша, глупо улыбаясь, уставился на страницу и прочитал первые строчки: «В наш просвещенный век мы видели уже столько объясненных наукой чудес, что перестали верить в то, что пока не находит объяснения у ученых. Однако порой жизнь преподносит нам уроки, показывает нечто сверхъестественное, оставляя на наше усмотрение, верить ли в то, что нам довелось увидеть собственными глазами, или попытаться объяснить это стечением обстоятельств.

Нечто подобное произошло и со мной. Чтобы убедиться в том, что чудеса действительно существуют, мне пришлось оставить ни во что не верящую Москву и отправиться в такие края, где чудом считается мобильный телефон, а путешествие в мир духов является вполне естественной вещью. Итак, как говорил классик: „Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!“»

Content

Ольга Покровская
ДЕНЬ ПОЛНОЛУНИЯ
(сборник)

День полнолуния Повесть

Флеш — рояль Рассказ

Цунами Рассказ

Где — то там, за горизонтом… Рассказ

Хочу быть с тобой Повесть