Ален де Боттон

Курс любви

Alain de Botton

The Course Of Love

Copyright © 2016 by Alain de Botton

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC.

© Мисюченко В., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Романтика

Безрассудная страсть

Гостиница на скалистом уступе, в получасе езды на восток от Малаги. Задумывалась она для гостей, приезжающих семьями, и без злого умысла обнажает (особенно во время приемов пищи) сложности во взаимоотношениях каждой из них. Рабиху Хану пятнадцать лет, он на отдыхе вместе со своим отцом и мачехой. Отношения между всеми тремя безрадостные, разговор то и дело смолкает. Прошло уже три года, как умерла мать Рабиха. Стол каждый день накрывают на террасе с видом на бассейн. Время от времени мачеха произносит какие-то фразы: критикует паэлью или жалуется на ветер, который слишком сильно дует с юга. Родом она из Глостершира и любит копаться в садике.

Брак начинается не с предложения руки и сердца и даже не с самой первой встречи. Он начинается гораздо раньше, когда рождается представление о любви, а более конкретно – мечта о родной душе.

В первый раз Рабих видит эту девочку на берегу, у кромки воды. Она примерно на год младше, каштановые волосы стрижены по-мальчишески коротко, оливковый загар на худеньких руках и ногах. На ней матроска в полоску, голубые шорты и пара лимонно-желтых шлепок. Ее правое запястье обвивает тонкая кожаная полоска. Она поднимает на него взгляд, растягивает губы в полуулыбку и меняет положение тела на шезлонге. Несколько последующих часов она изучающе всматривается в море, слушает свой плеер и – в перерывах – кусает ногти. Родители по обе стороны от нее: мать листает номер журнала Elle, а отец читает роман Лена Дейтона[1] на французском. Как позже выяснит Рабих, заглянув в гостевую книгу, она из Клермон-Феррана[2] и зовут ее Алис Сауре.

Никогда прежде не испытывал он ничего и отдаленно похожего на это. С самого начала чувство потрясает его целиком. Оно не зависит от слов: ими они так и не обменяются. Ощущение такое, словно он каким-то образом всегда знал ее, словно она держит в себе ответ на само его существование и в особенности на то, отчего у него в груди возникла беспорядочная боль. В последующие дни он наблюдает за ней со стороны: за завтраком – в белом платье с цветастой каймой, берет йогурт с персиком с раздаточного стола; на теннисном корте – с трогательной вежливостью извиняется на английском с очень сильным акцентом перед наставником за свой удар слева; еще во время (очевидно) одинокой прогулки по периметру площадки для гольфа с остановками, чтобы полюбоваться на кактусы и гибискусы.

Она может настигнуть стремительно: уверенность, что другое человеческое существо и есть твоя родная душа. Не нужны разговоры, мы можем даже не знать имени. Объективность не имеет права голоса. А что имеет, так это только интуиция: спонтанное чувство, которое и ценно тем, что обходит стороной все доводы рассудка.

Страстная влюбленность кристаллизуется, вбирая в себя целый ряд элементов: шлепанца, беззаботно свисающая с ноги; книжка в бумажной обложке («Сиддхартха» Германа Гессе), лежащая на полотенце рядом с кремом для загара; ярко очерченные брови; отстраненная манера отвечать на расспросы родителей и подпирать щеку ладонью, поедая маленькими порциями шоколадный мусс за ужином.

Инстинктивно он выуживает из таких вот деталей особенности Ее характера. Мысленно, глядя на вращающиеся под потолком деревянные лопасти вентилятора, Рабих пишет историю своей жизни с Ней. Она будет меланхолична и искушена городской жизнью. Она доверится ему и будет смеяться над лицемерием других. Порой Она будет нестерпимо желать вечеринок с подружками: признак личности чувственной и глубокой. Ее уделом было одиночество, и до сих пор Ей никогда не приходилось доверять кому-либо полностью. Они будут сидеть вдвоем на кровати, переплетая пальцы рук. Да, Она тоже даже представить себе не могла, что такая связь возможна между двумя людьми.

Но вот одним утром безо всякого предупреждения Она исчезает, и за Ее столом сидит какая-то голландская пара с двумя мальчишками. Она же с родителями покинула гостиницу на рассвете, торопясь успеть на рейс «Эйр Франс» домой, как объясняет управляющий.

Случившееся незначительно. Они никогда больше не встретятся. Он не сказал ни слова. А к его размышлениям Она осталась совершенно равнодушна. Но все же история начинается здесь, потому что (как бы ни переменилось многое в Рабихе за годы, насколько бы он ни повзрослел) его понимание любви на десятилетия сохранит в точности ту же формулу, которая равцвела в гостинице «Каса Эль-Сур» в то лето, когда ему шел шестнадцатый год. Он продолжит верить в возможность внезапного достижения полной взаимности и эмпатии между двумя людьми и в возможность окончательно завязать с одиночеством.

Он будет испытывать ту же горькую сладость влечения к другим утраченным родным душам, замеченным в автобусах, среди рядов с товарами в супермаркетах и в читальных залах библиотек. Совершенно то же чувство охватит его и в двадцать лет во время учебного семестра на Манхэттене по отношению к женщине, сидящей слева от него в идущей на север электричке «С»[3], и в двадцать пять лет в архитектурной конторе в Берлине, где он будет практиковаться, и в двадцать девять лет во время полета между Парижем и Лондоном после краткого разговора над Ла-Маншем с женщиной по имени Хлоя: чувство случайной встречи с давным-давно утраченной частью самого себя.

По мнению романтиков, мимолетного взгляда, брошенного на незнакомца, достаточно, чтобы понять – он или она представляют собой исчерпывающий ответ на невысказанные вопросы бытия.

Их пылкость может казаться банальной, даже курьезной, тем не менее такое почтение перед инстинктом отнюдь не малая планета в космологии отношений. Интуиция – солнце, вкруг которого вращаются современные идеалы любви.

Вера в романтическую любовь существовала, должно быть, всегда, но лишь в последние несколько столетий о ней стали судить как о чем-то большем, нежели болезни: только недавно поиск родной души был приравнен к постижению смысла жизни. Прежняя идеализация богов и духов была обращена на человеческих существ – жест, по видимости, щедрый, но тем не менее чреватый зловещими и ломкими последствиями. Непросто на протяжении всей жизни соответствовать совершенному образу, возникающему в воображении прохожего, незнакомца в офисе или в соседнем кресле самолета.

Понадобится много лет и постоянные опыты любви, прежде чем Рабиху удастся прийти к другим выводам, убедиться, именно то самое, что он прежде считал романтическим: озарение, внезапное вожделение, вера в родство душ, – только мешает учиться поддерживать отношения. Он поймет, что любовь способна выстоять только тогда, когда оказываешься неверен ее соблазнительным первоначальным порывам, и что ради жизнеспособности отношений необходимо отделаться от чувств, которые прежде всего и вовлекли в отношения. Ему предстоит познать, что любовь – это скорее мастерство, а не страсть.

Сакральное начало

Всякий раз один и тот же вопрос «Как вы двое познакомились?», задаваемый Рабиху и его жене на первых порах брака (и последующие несколько лет), обычно порождал игривую атмосферу, замещающую возбуждение. В таких случаях любая пара обычно обменивается взглядами (порой слегка застенчивыми, когда весь стол замирает в ожидании ответа), определяя, чей черед рассказывать. В зависимости от слушателей можно преподать историю остроумно или душевно. Ее можно свести к одной строчке или наболтать целую главу.

Началу уделяется неоправданно много внимания потому, что никто не предполагает, что это только один этап из многих. Для Романтиков начало отношений в концентрированном виде содержит в себе все необходимое для любви в целом. Именно поэтому существует столько любовных историй, в которых после встречи влюбленных, после первых пройденных испытаний рассказик обретает пару на сомнительное будущее или же убивает возлюбленных. Ведь то, что обычно мы называем любовью, – только начало любви.

Удивительно, замечают Рабих и его жена, насколько редко их спрашивают о том, что произошло с ними после встречи, словно интересоваться подлинной историей отношений – перешагивать за дозволенную черту любопытства. Никогда прилюдно не приходилось отвечать на единственный волнующий их вопрос: «Каково это быть женатыми так долго?»

Россказни об отношениях, которые без видимых драм и неистовств сохраняются десятилетиями (что увлекает и пугает одновременно), – исключения в ряду историй, где мы находим мужество рассказать о развитии любви.

Происходит это так, начало, привлекающее к себе слишком много внимания: Рабиху тридцать один год, он живет в городе, который едва знает или понимает. Раньше он жил в Лондоне, но недавно перебрался в Эдинбург. Его прежний работодатель – архитектурное бюро – избавился от половины штатных сотрудников, неожиданно упустив важный контракт. Переизбыток рабочей силы вынудил Рабиха закинуть сеть своих профессиональных поисков глубже, чем ему бы хотелось, что в конечном счете привело его к согласию работать на шотландскую студию дизайна городской среды, специализирующуюся на площадях и перекрестках. Он одинок уже несколько лет, с того момента, как отношения с графической дизайнершей потерпели неудачу. Рабих вступил в местный клуб здорового образа жизни и зарегистрировался на интернет-сайте знакомств. Он присутствовал на открытии галереи, выставляющей предметы кельтской культуры. Посещал одно за другим все мероприятия, мало-мальски имевшие отношение к его работе. Все напрасно. Несколько раз он ощущал интеллектуальную связь с женщиной, но никакой физической – или наоборот. Или, того хуже, мелькал лучик надежды, а следом звучало имя ее парня, обычно стоявшего в другом конце комнаты с выражением тюремного надзирателя на лице. И все же Рабих не сдавался. Он – Романтик. В конце концов после множества пустых суббот это произошло – почти так, как он был приучен (искусством главным образом) ожидать. Начинается круговое движение на дороге А720, идущей на юг от центра Эдинбурга, соединяющей трассу с замкнутым кварталом элитных домов, выходящих окнами на поле для гольфа и пруд, – поручение Рабих принимает не из интереса, его обязывает скромное положение в иерархии своей компании. Со стороны клиента контроль над исполнением изначально поручили одному из старших членов Городского совета, но за день до начала реализации проекта ответственного постигла тяжелая утрата и на его место выдвинули менее значимого коллегу. С Рабихом они обмениваются рукопожатием пасмурным утром в начале июня, чуть позже одиннадцати часов. На Кирстен Маклелланд флюоресцирующая куртка, каска и пара грубых резиновых сапог. Из того, что она произносит, Рабих Хан слышит не так-то много: не только из-за непрерывно грохочущих ударов стоящего поблизости гидрокомпрессора, но еще и потому, что, как ему предстоит убедиться, Кирстен частенько говорит довольно тихо, как принято в ее родном Инвернессе[4], где в течение разговора уходят от основной темы еще до того, как завершают предложения, словно на полпути собеседник высказал какое-то возражение и можно попросту переходить к обсуждению других, более значимых вещей. Несмотря на ее одеяние (или, говоря правду, в какой-то мере именно из-за него), Рабих сразу же замечает в Кирстен ряд черт как психологических, так и физических, которые ему импонируют. Например, невозмутимость, с какой она отвечает на покровительственное отношение полностью мужской строительной бригады из двенадцати человек; тщательность, с какой проверяет исполнение различных пунктов графика; ее уверенное безразличие к требованиям моды и ее индивидуальность, представленную легкой кривизной передних верхних зубов. Когда совещание со строителями заканчивается, клиент с контрагентом отходят в сторонку, присаживаются на скамью и вместе проходятся по контракту. Но уже через несколько минут начинает накрапывать, и, поскольку в строительной конторе помещения для работы с документами нет, Кирстен предлагает пройти до ближайшей улицы и отыскать кафе. По пути туда, укрывшись под ее зонтиком, они завязывают разговор о путешествиях. Кирстен сообщает Рабиху, что старается выбираться из города при первой же возможности. Не так давно, например, она отправилась на озеро Карриган, где, разбив палатку в нехоженом сосновом бору, вдали от людей и всего отвлекающего и безумного в городской жизни, ощутила необычайный покой и всеохватность бытия. Да, она отправилась туда одна, отвечает она: ему представляется, как под пологом палатки она расшнуровывает походные ботинки. Когда они доходят до улицы, то никакого кафе не видят, так что укрываются в «Тадж-Махале», унылом и безлюдном индийском ресторане, где заказывают чай и (по настоянию хозяина) тарелку лепешек-пападам. Подкрепившись, разбираются с документами, сходятся на том, что бетономешалку надо вызывать не раньше третьей недели, а завозить брусчатку еще через неделю. Рабих изучает Кирстен с тщательностью судмедэксперта, стараясь при этом не выходить за рамки благоразумия. Он замечает легкие веснушки на ее щеках; любопытное сочетание уверенности и сдержанности в мимике; густые до плеч темно-рыжие волосы, зачесанные на одну сторону; а еще привычку начинать фразу с отрывистого: «Тут такое дело…» Из их делового разговора ему тем не менее удается выудить и проклевывавшиеся время от времени более личные черты. На его вопрос о родителях Кирстен отвечает (с заметной неловкостью в голосе), что в Инвернессе ее воспитывала одна мать, отец же рано утратил интерес к семейной жизни.

– Совсем не идеальное начало, чтобы внушить мне веру в людей, – говорит она с насмешливой улыбкой (он замечает, что ее левый верхний передний зуб немного кривоват). – Может быть, именно поэтому мысль о «долгой и счастливой жизни» после свадьбы, честно говоря, меня никогда не занимала.

Ее слова едва ли обескураживают Рабиха, который напоминает себе одну мудрость: циники – это всего лишь идеалисты с необычайно высокими мерками. Через широкие окна «Тадж-Махала» ему видны быстро летящие облака и – вдалеке – солнце, неуверенно направляющее лучи на черные вулканические купола Пентландских холмов[5]. Он мог бы довольствоваться мыслью, что Кирстен вполне приятный человек, с которым можно потратить утро на исправление досадных промахов муниципального управления. Мог бы свести свое суждение к тому, какие глубины, вполне возможно, таят в себе ее критические оценки конторской жизни и шотландской политики. Мог бы примириться с тем, что вряд ли возможно мимоходом распознать ее душу за бледностью лица и изгибом шеи. Мог бы обойтись замечанием, что она, возможно, довольно интересна, но ему понадобится еще лет двадцать пять, чтобы узнать ее лучше. Вместо всего этого Рабих уверен: он отыскал ту, кто наделена самым выдающимся сочетанием внутренних и внешних качеств: умом и добротой, юмором и красотой, искренностью и отвагой, – ту, по которой он будет скучать, едва она выйдет из комнаты; ту, чьи пальцы (в данный момент чертящие зубочисткой слабые линии на скатерти) ему страстно хочется гладить и сжимать своими; ту, с кем ему хочется прожить остаток жизни. Ужасаясь возможности обидеть, не имея понятия о ее вкусах, сознавая риск неверно расценить намек, он проявляет о ней крайнюю заботу с деликатностью, на какую только был способен.

– Прошу прощения, вы предпочитаете сами держать зонтик? – спрашивает он, когда они пускаются в обратный путь на строительство объекта.

– О, если честно, мне все равно, – отвечает она.

– Я рад буду держать его для вас… если не возражаете, – настаивает он. – На самом деле, как вам угодно, – тут же одергивает себя. Как ни радостны открытия, он старается оградить Кирстен ото всех, кроме некоторых, сторон своего характера. На этом этапе лучше не показать истинную сущность.

Они встречаются через неделю. На пути все к тому же «Тадж-Махалу» для обсуждения отчета по бюджету и проделанной работе. Рабих спрашивает разрешения понести ее сумку с папками, в ответ она смеется и просит его не быть таким женофобом. Момент не кажется подходящим, чтобы открыться ей: он с не меньшей радостью поможет ей дом передвинуть… или станет выхаживать ее от малярии. К тому же факт, что Кирстен, по-видимому, не нуждается в особой помощи и во всем остальном, только усиливает энтузиазм Рабиха: слабость в конечном счете вызывает очарование только в сильных.

– Тут такое дело, половину моего отдела взяли и отпустили, вот я фактически сейчас и работаю за троих, – поясняет Кирстен, когда они усаживаются. – Вчера закончила не раньше десяти вечера, хотя, впрочем, это все потому, что у меня словно бзик такой – все держать под контролем.

Рабих боится сказать что-то не так и не может найти стоящую тему для разговора, но, как всем известно, молчание – свидетельство тупости, поэтому длинные паузы непозволительны. Кончается все долгим описанием того, как мосты распределяют нагрузку на свои опоры, за которым следует анализ соотношения тормозных скоростей шин на мокрой и сухой поверхностях. Его неуклюжесть, по крайней мере, признак искренности: мы не волнуемся, когда соблазняем не особо интересных нам людей. Куда ни кинь, всюду он ощущает слабость своих притязаний на внимание Кирстен. Представление о ее свободе и самостоятельности пугает его не меньше, чем восхищает. Он понимает, что у Кирстен нет особо веских причин дарить ему свою любовь. Он также понимает, что у него нет права просить ее быть с ним добрее, это исключено. Он сейчас находится только на периферии жизни Кирстен. Затем происходит ключевое испытание: выяснение, являются ли чувства взаимными, – предмет почти детской простоты и тем не менее способный вынести бесконечные семиотические исследования и детальные психологические гипотезы. Она похвалила его серый плащ. Позволила ему заплатить за их чай и лепешки-пападам. Ободряюще отнеслась к прозвучавшему в разговоре его признанию о желании вернуться в архитектуру. Однако при всем этом она, казалось, чувствовала себя неловко, даже слегка раздражена была при трех его попытках завести разговор о ее прошлых отношениях. Не поддалась она и на его намек заскочить в кино. Подобные сомнения распаляют желание. Как уже успел осознать Рабих, наиболее привлекательны не те люди, которые сразу же принимают его (он сомневается в их решениях), и не те, которые никогда не дадут ему ни единого шанса (он привыкает к их безразличию), а скорее те, кто по непостижимым причинам (видимо, из-за романтических интриг или природной осторожности, физического состояния или психологической подавленности, религиозной приверженности или политических разногласий) позволяют ему немного постоять на ветру. Томление оказывается (на свой собственный лад) изысканным. В конце концов Рабих находит в бумагах совета номер ее телефона и в одно субботнее утро шлет ей эсэмэс, сообщая, что, по его мнению, чуть позже вполне может быть солнечно. «Я знаю, – почти тут же приходит ответ. – Съездим в Ботанический? Кирс». Что они и проделали и уже спустя три часа любовались самыми необычайными в мире деревьями и растениями в Королевском ботаническом саду Эдинбурга. Вот они видят чилийскую орхидею, их поражает запутанность рододендрона, они останавливаются между елью из Швейцарии и громадным красным деревом из Канады, чьи похожие на пальмовые ветви шуршат под легким ветром, долетающим с моря. Рабих уже растратил всю энергию на выдумывание бессмысленных комментариев, типичных для таких мероприятий. И не из-за высокомерия или уверенности в собственном праве, а от нетерпеливого отчаяния он обрывает на половине фразы Кирстен, которая читает пояснительную табличку: «Альпийские деревья ни в коем случае нельзя путать с…», – берет в ладони ее лицо и нежно прижимает свои губы к ее губам, в ответ она закрывает глаза и крепко его обнимает. Жутковато позвякивает колокольчик фургона с мороженым на Инверлейс-Террас, галка горланит на ветке дерева, привезенного из Новой Зеландии, и никто не замечает двух людей, наполовину скрытых за чужеземными деревьями, в один из самых нежных и важных моментов в их жизни.

И все же мы настаиваем: ничто из этого пока еще не имеет отношение к истории любви.

Любовные истории начинаются не из страха, что наши пассии могут не захотеть увидеть нас снова, а начинаются, когда они решают, что у них нет никаких возражений видеть нас все время; когда у них есть все возможности убежать прочь, а они дарят торжественные клятвы, обещая поддерживать нас и быть в плену у нас всю жизнь.

Наше осознание любви захвачено и обмануто первыми сбивающими с толку волнующими чувствами. Мы позволяем своим любовным историям заканчиваться чересчур рано. Кажется, мы знаем слишком много про то, как любовь начинается, и непростительно мало про ее продолжение.

У ворот Ботанического сада Кирстен просит Рабиха звонить ей и признается (с улыбкой, в которой он вдруг угадывает, какой она могла выглядеть в десять лет), что на следующей неделе все вечера будет свободна. По пути к себе домой в Квотермайл[6] Рабих, пробираясь сквозь субботнюю толпу, взволнован так, что готов останавливать незнакомцев, чтобы поделиться с ними своим счастьем. Непонятно как, но он смог решить три главные проблемы, лежащие в основе романтической идеи любви: он нашел должную избранницу, открыл ей свое сердце, и ее сердце откликнулось.

Пока он еще, конечно же, никуда не продвинулся. Он и Кирстен поженятся, будут страдать, будут часто переживать из-за денег, сначала родится девочка, потом – мальчик, у одного из супругов вспыхнет роман на стороне, будут пассажи скуки, иногда они будут хотеть убить друг друга, а несколько раз – убить самих себя. Вот это реальная история любви.

Влюбленные

Кирстен предлагает поездку на пляж Портобелло в получасе езды на велосипеде вдоль залива Ферт-оф-Форт[7]. Рабих неуверенно чувствует себя на сиденье велосипеда, взятого напрокат в магазине возле Принсиз-стрит, известном Кирстен. У нее велосипед собственный, вишнево-красный, модель с двенадцатью передачами и усовершенствованными тормозами. Он изо всех сил старается не отставать. На полпути вниз по склону холма он переключается на другую передачу, но цепь не слушается, прыгает и недвижимо повисает. Досада и знакомый гнев расплескиваются в нем. Пешком добираться обратно до магазина – путь неблизкий. Однако Кирстен не намерена сдаваться.

– Взгляни на себя, – говорит она, – ты большой вспыльчивый дурачок, вот ты кто.

Она переворачивает его велосипед колесами вверх, крутит назад педали и налаживает задний переключатель передач. Скоро руки ее перепачканы маслом, полоска которого оказывается и на ее щеке.

Любовь – восхищение теми качествами возлюбленного, которые обещают исправить наши собственные слабости и перекосы. Любовь – это поиск завершенности.

Он влюблен в ее спокойствие, в ее веру, что все будет ок, в то, что нет у нее чувства гонимости, в отсутствие у нее фатализма – таковы достоинства его новой необычной подруги-шотландки, которая говорит с акцентом до того сильным, что ему приходится временами трижды переспрашивать. Любовь Рабиха – логичный ответ на качества, открытые в девушке, к которым он стремится. Он любит из чувства несовершенства – и из желания быть цельным. В этом он не одинок. Пусть в других областях, но и Кирстен тоже старается избавиться от недостатков. Она не выезжала за пределы Шотландии вплоть до окончания университета. Все ее родственники – выходцы из одной и той же малой части северной страны. Духом там не развернешься: краски серые, атмосфера провинциальная, ценится то, что требует самоотречения. От этого ее мощно тянет к тому, что имеет отношение к югу. Ей нужны свет, надежда, люди, задающие своим телам жизнь, исполненную страсти и чувства. Она боготворит солнце, ненавидя в то же время свою бледность и неудобства, какие несут ей солнечные лучи. У нее на стене висит плакат с изображением медины Феса[8]. Ее восхищает рассказанная Рабихом история его происхождения. Ей кажется занимательным, что его отец, инженер-строитель, ливанец, а мать, стюардесса, немка. Он рассказывает ей истории из своего детства, проведенного в Бейруте, Афинах и Барселоне, яркие и красивые, а время от времени и очень опасные. Он говорит на арабском, французском, немецком и испанском языках; у его ласк (игриво подаренных) обилие вкусов и оттенков. У него оливковая кожа – рядом с ее розовато-белой. Когда садится, он скрещивает длинные ноги, а его поразительно нежные руки знают, как приготовить ей макдус[9], табуле[10] и картофельный салат по-немецки. Он насыщает ее своим миром. Она тоже ищет любовь, чтобы восстановить свою гармонию и стать совершенной.

Любовь – это еще и о слабости, о том, как мы бываем тронуты грустью возлюбленных и их хрупкостью, особенно когда (как случается в начале влюбленности), к счастью, мы еще вне опасности быть за них в ответе. Наблюдение за возлюбленным подавленным и сломленным, в слезах и бессилии может успокоить нас – несмотря на все достоинства, они вовсе не идеальные и недосягаемые. Оказывается, они тоже могут иногда быть озадаченными и сбытыми с толку, и вот мы уже выступаем в качестве поддержки, и нам уже не так стыдно за собственные недостатки, и общие огорчения сближают нас.

Они отправляются на поезде в Инвернесс навестить мать Кирстен. Та настаивает, что приедет встретить их на вокзале, хоть это означает, что ей предстоит поездка в автобусе через весь город. Мать зовет Кирстен своей лапочкой и крепко обнимает ее на платформе, зажмурив заплаканные глаза. Она строго протягивает Рабиху руку и извиняется за погодные условия этого времени года: полтретьего дня, а уже почти темно. У матери такие же, как у дочери, живые глаза, впрочем, у нее есть особенность – взгляд до того непреклонный, что Рабиху становится не по себе, когда он направлен на него, к слову, постоянно и без всякого повода. Дом, узкое двухэтажное здание в череде своих собратьев по улице, расположен прямо напротив начальной школы, где мать Кирстен учительствует три десятка лет. В Инвернессе живут взрослые люди: ныне владеющие магазинами и лавками, составляющие договоры и берущие кровь на анализы, – которые помнят, как приобщились к началам арифметики и библейским сказаниям на коленях миссис Маклелланд. Еще отчетливее большинство из них помнят то, как доходчиво давала она понять, не только насколько сильно они ей нравятся, но и как им легко ее огорчить. Втроем они вместе ужинают в гостиной, смотрят по телевизору шоу с викториной. Рисунки, сделанные Кирстен еще в детском саду, развешаны по всей стене вдоль лестницы в аккуратных золоченых рамках. В коридоре фотография с ее крестин; на кухне – портрет ее, семилетней, в школьной форме, умненькое личико, улыбка с редкими зубами; а на книжной полке снимок ее одиннадцатилетней – худющая до костей, взъерошенная и бесстрашная в шортах и футболке на пляже. В ее спальне, более или менее не тронутой с тех пор, как она уехала в Абердин постигать в университете право и бухгалтерию, в гардеробе висят черные платья, полки забиты потрепанными школьными учебниками. Под обложкой «Мэнсфилд-парка»[11] рукой юной Кирстен написано: «Фанни Прайс: добродетель исключительной обыкновенности». В фотоальбоме под кроватью Кирстен снимок – она с отцом стоит перед фургоном с мороженым в Краден-Бэй. Ей шесть, и в ее жизни будет присутствовать отец еще целый год. Семейное предание повествует, что отец Кирстен однажды утром встал и ушел с одним маленьким чемоданчиком, пока его жена, с которой он прожил десять лет, давала уроки в школе. Единственное предоставленное им объяснение – листочек бумаги на столике в прихожей с нацарапанным: «Простите». Потом он бродил по Шотландии, берясь за поденную работу на фермах, поддерживая связь с Кирстен, только присылая ей ежегодные поздравительные открытки к календарным праздникам и подарок – ко дню рождения. Когда ей исполнилось двенадцать, в подарок был прислан жакет, годящийся разве что для девятилетней девочки. Кирстен отправила его обратно на адрес в деревушку Каммачмор вместе с запиской, в которой выражала отправителю свою искреннюю надежду на то, что он скоро помрет. С тех пор от отца ни слова не было. Уйди он к другой женщине, так попросту предал бы свои брачные клятвы. Но оставить жену с ребенком просто для того, чтобы вольно пожить, дольше побыть в компании с самим собой, не предоставляя никаких толковых объяснений своих мотивов, – это уже отказ куда более глубокий, более абстрактный и более разрушительный. Объясняя это, Кирстен лежит в объятиях Рабиха. Глаза у нее покраснели. Это еще одна сторона, которую он любит в ней: слабость очень самостоятельного и крепкого человека. Она, со своей стороны, чувствует то же самое в нем: и в его собственной жизни не меньше горестных обстоятельств, о каких можно было бы рассказать. Когда Рабиху было двенадцать лет, после детства, отмеченного сектантским насилием, блокпостами на дорогах и ночами, проведенными в бомбоубежищах, он со своими родителями покидает Бейрут и едет в Барселону. Но всего полгода спустя после прибытия туда и размещения в квартире у старых доков его мать начинает жаловаться на боль в области живота. Она наведалась к врачу и с неожиданностью, которая наносит непоправимый удар по вере ее сына в незыблемость практически всего, получила диагноз: прогрессирующий рак печени. Три месяца спустя она умерла. Года не прошло, как его отец вновь женился на сдержанной англичанке, с которой и живет по сей день, будучи пенсионером, в квартире в Кадисе. Кирстен с силой, которая ее поражает, хочет через десятилетия утешить того двенадцатилетнего мальчика, мысленно она все время возвращается к фотографии Рабиха с матерью, снятой за два года до ее смерти, на бетоне Бейрутского аэропорта на фоне лайнера «Люфтганзы». Мать Рабиха работала на рейсах самолетов в Азию и Америку, подавала еду богатым бизнесменам из первого класса, следила, чтобы ремни безопасности были пристегнуты, разливала напитки и улыбалась незнакомым людям, в то время как сын ждал ее дома. Рабих помнит, какое бурное возбуждение (едва не до тошноты) охватывало его в дни, когда она должна была возвратиться. Однажды она привезла ему из Японии несколько блокнотов, сделанных из волокон тутового дерева, а из Мехико – раскрашенную статуэтку ацтекского вождя. Говорили, что у нее была внешность киноактрисы – Роми Шнайдер[12]. Средоточием любви Кирстен является желание исцелить рану Рабиха от давно забытой, почти не упоминаемой утраты.

Любовь достигает своей высоты в такие моменты, когда оказывается, что наши возлюбленные понимают (куда яснее, чем другие, и, наверное, даже лучше, чем мы сами) все беспорядочное, сбивающее с толку, и постыдное, что прячется в нас. И то, что кто-то принимает, сочувствует и прощает нас, подпитывает наше желание доверять и давать любовь этому человеку. Любовь – это благодарная плата за понимание нашей беспокойной и запутанной души.

– Опять включил свой режим «раздраженно-оскорбленно-сдавленно-безмолвный», – ставит она диагноз однажды вечером, когда интернет-сайт по аренде машин, который использовал Рабих для заказа себе и четверым своим коллегам мини-фургона, завис в самый последний момент, оставив сомнения: верно ли было понято все, что ему требовалось, и прошла ли его оплата по карточке. – По мне, так ты должен прорычать, как-нибудь выругаться, а потом залезть в постель. Я б не возражала. Может, даже позвонила бы утром в эту арендную контору от твоего имени.

Ей как-то сразу удается разобраться в его неспособности выразить свой гнев. Она видит, как он превращает трудности в безмолвное отвращение к самому себе. Не стыдя его, она способна определить и назвать формы, какие порой обретает его безумие. С той же точностью улавливает она и его страх оказаться недостойным в глазах своего отца и – в более общем смысле – в глазах любого другого мужчины, наделенного властью. По пути в «Джордж-отель» на первую встречу с его отцом она прошептала Рабиху безо всяких предисловий: «Просто вообрази, будто его мнение обо мне не имеет никакого значения – или, если вдуматься, о тебе». И Рабих почувствовал себя, как тогда, когда возвращался с другом из самой темной чащи леса, и увидел, что злобные фигуры, некогда ужасавшие его, при свете дня на самом деле всего лишь валуны, которые отбрасывали причудливые тени.

Есть в начальном периоде отношений некий момент освобождения, возможность наконец-то раскрыть все то, что было всегда скрыто за рамками приличия. И нам хватает сил признаться, что на самом деле мы вовсе не здравомыслящие, достойные, устойчивые и нормальные, какими предстаем в обществе. Мы можем быть инфантильными, вздорными, дикими, мечтательными, быть оптимистичными, циничными, ранимыми и многоликими – и все это возлюбленный поймет и примет нас.

В одиннадцать ночи, уже поужинав, они отправляются снова перекусить, прихватив из «Лос-Аргентинос» на Престон-стрит обжаренные на огне ребрышки, которыми лакомятся при лунном свете на лавочке в парке Медоус. Они говорят друг с другом, забавно коверкая язык: она потерявшаяся туристка из Гамбурга, разыскивающая Музей современного искусства, он же мало чем может ей помочь, – ему, краболову из Абердина, непонятна ее необычная интонация. Они словно вернулись в детство. Они прыгают на кровати. По очереди катают друг друга на качелях. Они сплетничают. Побывав на какой-нибудь вечеринке, неизменно заканчивают тем, что отыскивают недостатки у всех гостей, их взаимная симпатия растет во время роста несимпатии к другим. Они восстают против проявлений лицемерия в повседневной жизни. Одно на двоих в них чувство отречения от всяческих тайн. Они должны нормально откликаться на имена, навязанные им остальным миром, использованные в официальных документах и в ходу у государственных бюрократов, но любовь вдохновляет их на создание прозвищ, которые более точно подходят соответствующим источникам их нежности. Кирстен таким образом становится Текл, что на шотландском просторечии означает «здо́ровская», и для Рабиха звучит озорно и наивно, ловко и решительно. Он же тем временем становится Сфуфом, по названию ливанского миндально-манного пирожного с анисом и куркумой, которым он угостил ее в кулинарии на Николсон-стрит – и которое своей сдержанной сладостью и левантийской экзотичностью идеально отвечало ее представлению о бейрутском мальчике с печальными глазами.

Секс и любовь

Для их второго (после поцелуя в Ботаническом саду) свидания Рабих предложил поужинать в тайском ресторанчике на Хау-стрит. Он приходит туда первым, его проводят к столику возле аквариума, плотно набитого омарами. Она опаздывает на несколько минут, одета очень буднично: старые джинсы и кроссовки, – никакой косметики, очки вместо контактных линз. Разговор начинается неловко. Рабиху кажется, что уже никак нельзя вернуться к той близости, достигнутой ими вместе в прошлый раз. Они словно бы вновь переместились в то время, когда были просто знакомыми. Завели разговор о его матери, об отце, о каких-то им обоим известных книгах и фильмах. Однако он не смеет коснуться ее рук, даром что она держит их в основном на коленях. Представляется естественным, что она могла бы и передумать. И все же, стоит им оказаться на улице, как напряжение спадает. «Не хочешь выпить травяного чаю у меня? – спрашивает она. – Тут недалеко». И они проходят несколько улиц до жилого квартала, поднимаются на последний этаж, где у нее крохотная, но все же прекрасная квартирка, откуда видно море и по всем стенам которой развешаны фотографии, сделанные Кирстен в разных местах Северо-Шотландского нагорья. Рабих успевает заметить в спальне на кровати громадную кучу беспорядочно сваленной одежды.

– Я перемерила почти все, что у меня есть, а потом подумала: «Да черт с ним, – доносится до него ее голос, – все едино!» – Кирстен на кухне заваривает чай. Он заходит туда, берет со стола банку и обращает внимание на то, как странно выглядит написанное слово «ромашка». – Все-то ты подмечаешь, – шутливо и тепло произносит она.

Сказанное воспринимается как своеобразное приглашение, так что он подходит и нежно целует ее. Поцелуй длится долго. Им слышно, как где-то рядом закипает чайник, потом стихает. Рабих гадает, как далеко он может зайти. Он гладит шею Кирстен, ее плечи. Осмеливается ласкающим движением пройтись по ее груди и понапрасну ждет ее реакции. Его правая рука проходит набегом по ее джинсам – очень легко – и оставляет след на бедрах. Он понимает, что сейчас, возможно, дошел до последних пределов допустимого на втором свидании. И все же рискует вновь отправить свою руку на разведку, на сей раз чуть более целеустремленно, ведя ею снизу по джинсам, в такт надавливая ей между ног. Так начинается один из самых эротичных моментов в жизни Рабиха, поскольку Кирстен, ощутив его руку, совсем-совсем слегка подается вперед ей навстречу, а потом еще чуть-чуть. Она открывает глаза и улыбается ему, а он в ответ – ей. «Вот тут», – произносит она, подводя его руку к одному весьма особенному месту рядом с нижней частью «молнии» ее джинсов. Ласка длится еще с минуту или около того, а потом Кирстен опускает руку, берет его за кисть, поднимает руку повыше и упирает ее в пуговицу у себя на поясе. Вместе они расстегивают ей джинсы, и она берет его за руку, дает нырнуть под эластичную ткань своих черных трусиков. Он ощущает тепло Кирстен, а секунду спустя и влажность – доказательство желания и возбуждения.

Страстное влечение поначалу может показаться просто физиологическим феноменом, результатом пробудившихся гормонов и раздраженных нервных окончаний. Но по правде дело тут не в чувствах, а в том, что тебя одобрят и ты наконец покончишь с одиночеством и стыдом.

Ее ширинка распахнута, лица у обоих горят. С точки зрения Рабиха, влечение, эта смесь утешения и возбуждения, накрывает еще и потому, что долгое время подавлялось: Кирстен почти не давала понять, что подобное и в самом деле у нее на уме. Она ведет его в спальню, сбрасывает кучу одежды на пол. На тумбочке у кровати лежит роман Жорж Санд, который она читает и о котором Рабих даже не слышал. Там же лежат и сережки, в рамке стоит фотография Кирстен в форме на фоне начальной школы с матерью.

– У меня не было шанса припрятать все мои тайны, – хмыкает она. – Только не отвлекайся на это.

В небе за окном почти полная луна, шторы открыты. Пока они лежат на кровати обнявшись, он гладит ее волосы и сжимает ее руку. Их улыбки дают понять, что они еще не полностью преодолели стыдливость. Он прерывает едва начавшиеся ласки и спрашивает, когда она впервые поняла, что ей этого хочется. И это не из мелочности и занудства, спрашивает, потому что раскрепощен и благодарен за то, что теперь желания, которые прежде могли показаться непристойными, хищными, свободно заявили о себе и были обоюдно приняты.

– Вообще-то довольно рано, мистер Хан, – говорит она. – Могу я еще чем-то вам помочь?

– Можете, честно говоря.

– Валяйте, интервьюируйте дальше.

– О-кей. Так когда именно вы впервые почувствовали… Что сможете… как вам сказать… ну, что тебе, наверное, надо будет…

– Заняться с тобой сексом?

– Что-то типа того.

– Теперь понимаю, о чем вы, – поддразнивает она. – По правде, это случилось в самый первый раз, когда мы шли к ресторану. Я заметила, как хорошо на тебе сидят джинсы, и не переставала думать об этом все время, пока ты развивал скучную тему про проект, который мы должны сделать… и потом позже, уже ночью, представляла себе, растянувшись на этой самой кровати, на которой мы лежим прямо сейчас, как оно будет добраться до твоего… Словом, о’кей, я тоже сейчас застесняюсь. Так что, может, все идет своим чередом.

То, что вполне приличные на вид люди способны таить в себе неприличные и откровенные фантазии, при этом внешне оставаясь якобы заинтересованными лишь в дружеском трепе, до сих пор поражает Рабиха как какой-то совершенно удивительный и глубоко восхитительный феномен, который немного успокаивает чувство вины по поводу его похотливости. То, что ночные фантазии Кирстен были о нем, в то время как с ним она вела себя сдержанно, и что она теперь так страстно и прямо в этом признается – делает этот день лучшим в жизни Рабиха.

При всех разговорах о сексуальном раскрепощении истина в том, что таинственность и доля стыдливости в половых отношениях остаются такими же, какими были всегда. Мы все еще, как правило, не в силах заявить, что мы хотим сделать, как и с кем. Стыд и подавление влечения – это не только то, что наши предки, застегнутые на все пуговицы религии, прятали в себе по причинам неясным и ненужным: такое отношение к сексу обречено остаться на века, – как раз это и наделяет силой те редкие моменты (их, возможно, набирается лишь несколько в течение всей жизни), когда незнакомый человек приглашает отбросить бдительность и признается, что хочет почти в точности того же, чего вы некогда тайком, мучаясь виной, жаждали сами.

К тому времени, когда они заканчивают, уже два часа ночи. Сова ухает где-то в темноте. Кирстен спит в объятиях Рабиха. Она выглядит доверчивой и умиротворенной, грациозно скользя в потоке сна, тогда как он стоит на берегу, всеми силами не желая окончания этого чудесного дня, вновь переживая ключевые события. Он видит, как слегка подрагивают ее губы, словно она читает самой себе книгу на каком-то неведомом языке ночи. Время от времени она, кажется, пробуждается на миг, удивленная и испуганная, зовет на помощь, восклицая: «Поезд!» – или с еще большей тревогой: «Уже завтра, его отправили!» Он успокаивает ее (у них вполне достаточно времени, чтобы добраться до вокзала; она завершила все необходимое для испытания), берет ее руку, словно родитель, готовящийся перевести ребенка через оживленную улицу. Нечто большее, чем простая застенчивость, не позволяет им называть содеянное «занятием любовью». У них не просто был секс: они превращали в физическую близость свои чувства – благодарности, нежности, признательности и покорности.

Мы называем такое эйфорией, кайфом, только, возможно, на самом деле мы имеем в виду восторг от наконец-то полученного позволения выпустить свои тайные «я» и от открытия – наши возлюбленные вовсе не пришли в ужас от того, какие мы, а предпочли ответить одним лишь поощрением и одобрением.

Стыд и привычка таиться во всем, что касается секса, появились у Рабиха, когда ему было двенадцать лет. До того были, конечно же, несколько случаев мелкой лжи и маленьких грешков: он украл монетки из отцовского кошелька; он просто притворялся, что ему нравится тетя Оттили, и как-то днем в ее душной, стесненной квартирке возле идущей в гору Корниш дороги он списал все домашнее задание по алгебре у своего блистательного одноклассника Мигеля. Но ни один из этих проступков не вызвал у него чувства изначального отвращения к себе.

Для своей матери он всегда был ласковым, вдумчивым мальчиком, которого она называла уменьшительным прозвищем Мышонок. Мышонок любил обниматься с ней под большим кашемировым покрывалом в гостиной, любил, когда ему гладили челку, убирая волосы с гладкого лба. Потом настал учебный год, когда Мышонок ни с того ни с сего только и мог думать, что о компании учившихся в их школе девочек на пару лет его старше – ростом футов в пять, а то и шесть[13], изъясняющиеся на испанском, они с заговорщицким видом ходили вместе на переменках, хором хихикая, будто укутываясь в жестокое, самонадеянное и манящее облако. По выходным он каждые несколько часов шмыгал дома в маленькую голубую туалетную комнатку и рисовал себе сцены, какие самому хотелось снова забыть в миг, когда он кончал. Пропасть пролегла между тем, кем он должен был быть для своей семьи, и тем, каким он был внутри. Болезненнее всего разрыв сказывался на отношениях с матерью. Усугубило его состояние и то, что начало его созревания почти в точности совпало с тем, когда у нее диагностировали рак. Глубоко в подсознании, в каком-то темном уголке, не подверженном логике, он боялся, что его приобщение к сексу помогло убить мать. В том возрасте и у Кирстен тоже все было не так прямо и совсем не просто, как сейчас. И для нее тоже представления о том, что значит быть хорошим человеком, носили гнетущий характер. В четырнадцать лет ей нравилось выгуливать собаку, по собственному почину помогать старым людям по дому, учить гораздо больше заданного на дом по географии про реки, но в то же время в одиночестве у себя в спальне лежать на полу с задранной юбкой, разглядывая себя в зеркале, и представлять, будто она устраивает представление для старшеклассника из школы. Во многом, как и Рабиху, ей хотелось испытывать такое, что, по-видимому, никак не вязалось с преобладающими, социально предписываемыми представлениями о нормальном. Эти давние истории о самопознании сблизили их и сделали начало отношений таким насыщающим. Между собой им больше незачем было прибегать к уверткам и хитростям. Хотя у них у обоих в прошлом было по нескольку связей, они находят друг друга крайне прогрессивными и заслуживающими доверия. Спальня Кирстен становится штаб-квартирой ночных исследований, во время которых они наконец-то в состоянии обнажить (без страха подвергнуться осуждению) много странного и невероятного, к чему подталкивало их влечение.

Подробные сведения о том, что нас возбуждает, могут показаться странными и нелогичными, однако при ближайшем рассмотрении видно, что они имеют отголоски черт, которые мы жаждем получать в других областях жизни: понимание, симпатию, доверие, единение, щедрость и доброту. За многими влечениями стоят символические разъяснения некоторых страхов, мучительных аллюзий в нашей острой необходимости в дружбе и понимании.

С их первого раза проходит три недели. Рабих запускает пальцы в волосы Кирстен. Она дает понять движением головы и легким вздохом, что ей хотелось, чтобы он продолжал и, возможно, жестче. Она хочет, чтобы ее любовник намотал ее волосы на кулак и притянул к себе, она хочет немного боли. Для Рабиха это опасное развитие событий. В него заложено уважение к женщине, вера в равенство полов, убежденность, что никто в отношениях не должен преобладать над другим. Но прямо сейчас его возлюбленную, по-видимому, мало интересует равенство, да и обычные правила гендерного равновесия тоже не очень-то заботят. Зато интересуют ее и некоторые сомнительные слова. Кирстен предлагает ему обходиться с нею так, будто она ему безразлична, и оба в восторге от этого именно потому, что это противоположно правде. Такие эпитеты, как «ублюдок», «сучка» и «дрянь», становятся их тайными словечками, скрепляющими их преданность и доверие друг к другу. В принуждении в постели (обычно возникает такая угроза) больше нет риска, можно рассчитывать силу, безопасно доставляя удовольствие любовнику. Неистовство Рабиха не выходит из-под контроля, даже когда Кирстен дает ему полную власть, покорность позволяет ей ощутить свою стойкость. Детьми они оба зачастую мерились силами со своими друзьями. Удары могли сходить за забаву. Кирстен крепко колошматила своих кузенов диванными подушками, а Рабих боролся со своими приятелями на траве плавательного клуба. Во взрослой жизни, впрочем, насилие любого вида запрещено: ни одному взрослому никак не полагается использовать силу против кого-то другого. И все же в рамках игр этой парочки возникало какое-то странное удовольствие получить (неслабый) тумак, самому или самой слегка вдарить или чтоб тебе вдарили. Они смогли быть грубыми и назойливыми, они могли дойти до грани дикарства. Внутри защитного круга своей любви ни она, ни он не ощущали никакой опасности оказаться избитым или обиженным. Кирстен – женщина суровая и властная. На работе она управляет целым отделом, зарабатывает больше, чем ее любовник, она уверена в себе, она – лидер. С младых ногтей она понимала, что должна сама о себе заботиться. Однако в постели с Рабихом она теперь обнаружила, что ей нравится брать на себя другую роль, для нее это форма побега от изнуряющей ответственности повседневной жизни. Право любовника говорить, что ей в точности делать, позволяет снять с нее ответственность и освободить от выбора. Раньше такое было ей не по душе, но только потому, что большинству лезущих в боссы парней доверять нельзя: не было в них заметно, как видно в Рабихе, истинного добра и полной ненасильственности от природы (она игриво зовет его Султан Хан). К независимости она стремилась интуитивно, потому что не было рядом ни одного оттоманского властителя, который был бы достаточно сильным, чтобы заслужить ее слабость. Рабиху, со своей стороны, всю взрослую жизнь приходилось держать собственное стремление сделаться боссом в жесткой узде, и все же в глубине души он имел представление о более суровой стороне своего нрава. Внутри себя он знал, что́ для других лучше всего и чего они по праву заслуживают. В реальном мире он может быть лишенным власти мелким служащим провинциального бюро дизайна городской среды, в котором сильно подавлено желание выражать то, что он на самом деле думает, но в постели с Кирстен он способен ощутить позыв отбросить в сторону привычную для себя сдержанность и добиться абсолютного послушания – в точности как Сулейман Великолепный[14], который, видимо, добивался того же у себя в гареме во дворце из мрамора и нефрита на берегах Босфора.

Игры в подчинение и доминирование, сценарии в обход всех правил, фетишистский интерес к определенным словам или частям тела – все дает возможность хорошенько разобраться в желаниях, которые не просто странные, бессмысленные и чуточку безумные. На них строятся краткие утопические интерлюдии, в которых мы можем (наедине с редким и настоящим другом) безопасно отрешиться от своих обычных средств защиты, разделяя и удовлетворяя свое стремление к предельной близости и обоюдному приятию. Именно это является подлинной, коренящейся в психологии причиной того, почему нас так возбуждают такие игры.

Они летят на выходные в Амстердам и на половине перелета, над Северным морем, сбегбют в туалет. Мысль позволить себе заняться этим в общественном месте ужасно их взволновала. Эта мысль разбудила в них внезапную, более рискованную, но потрясающую общую сексуальную сторону, которую они не должны показывать на людях. У них чувство, словно своими несдерживаемыми и пылкими поступками они бросают вызов ответственности, анонимности и сдержанности. Удовольствие острее оттого, что лишь тонкая дверца кабинки отделяет их от присутствия двухсот сорока ничего не подозревающих пассажиров. В туалете тесно, но Кирстен удается расстегнуть ширинку Рабиха и взять у него в рот. В прошлом она чаще всего отказывалась проделывать это с другими мужчинами, зато с ним этот акт становится фактом постоянного и убедительного развития отношений. Принять самый грязный, самый интимный, греховный орган своего любовника в самую открытую, самую достойную часть своего тела – значит символически освободить обоих от карающей дихотомии между нечистым и чистым, плохим и хорошим – во время полета сквозь леденящие слои атмосферы навстречу Схевенингену[15], на скорости четыреста километров в час, соединяя свои прежде разделенные и стыдливые «я».

Предложение

После Рождества, их первого совместного праздника, они возвращаются в дом матери Кирстен в Ивернессе. Миссис Маклелланд относится к Рабиху с материнским добросердечием (новые носки, книга о шотландских птицах, горячая грелка в его односпальную кровать) и, хотя это искусно скрывается, с постоянным любопытством. Ее расспросы у кухонной раковины после еды или на прогулке вокруг развалин собора Св. Эндрю вроде бы обыденны, но у Рабиха нет никаких иллюзий. Его расспрашивают. Она хочет понять: какая у него семья, какие увлечения, как пришла к концу его работа в Лондоне и каковы его обязанности в Эдинбурге. Его оценивают со всей тщательностью, возможной в век, когда родительские запреты непозволительны и когда настоятельно внушается, что отношения лучше всего складываются без вмешательства сторонних судей (ведь романтические союзы должны волновать только возлюбленных, исключая тех, кто, возможно – не так уж много лет назад, – каждый вечер купал одного из парочки в ванне, а по выходным возил в колясочке в Бугхт-парк бросать хлебушек голубям). То, что у миссис Маклелланд нет права голоса, не означает, что у нее нет вопросов. Ее интересует, не окажется ли Рабих бабником или транжирой, тряпкой или пьяницей, занудой или одним из тех, кто споры разрешает кулаками. Интересуется она потому, что лучше других знает: ни один человек не способен разрушить нас так, как тот, за кем мы замужем. В последний день приезда за обедом миссис Маклелланд сетует о том, как ей жалко, что после побега отца Кирстен не спела больше ни единой ноты, хотя у нее был чрезвычайно многообещающий голос и место в дискантовой группе хора. И это не просто рассказы о внешкольных занятиях дочери, так она в иносказательной форме (насколько позволяют правила) просит Рабиха не губить Кирстен жизнь. В канун Нового года влюбленные возвращаются на поезде в Эдинбург: четырехчасовая поездка через Нагорье со стареющим дизелем в упряжке. Кирстен, ветеран таких путешествий, догадалась захватить с собой одеяло, в которое они заворачиваются в пустом последнем вагоне. С далеких ферм поезд, должно быть, кажется светящейся линией не больше многоножки, ползущей по оконному стеклу черноты. Кирстен кажется озабоченной. «Нет, совсем ничего», – отвечает она на его вопрос, однако едва выговаривает это, как слеза наворачивается на глаза, за ней еще быстрее скатывается вторая и третья. «Все равно, это и вправду ничего», – стоит она на своем. Как же глупо она себя ведет! Вот дурочка! Она и не собиралась ставить любимого в неловкое положение: такое всем мужчинам ненавистно, у нее и намерения нет брать подобное в привычку. Важнее всего то, что к нему это не имеет никакого отношения. Это из-за мамы. Она плачет, потому что впервые в ее взрослой жизни чувствует себя по-настоящему счастливой – и это то самое женское счастье, какое ее собственная мать, с которой у них почти полное взаимопонимание, испытывала так редко. Миссис Маклелланд беспокоится, не доставил бы Рабих ее дочери печали – Кирстен плачет, чувствуя себя виновной в том счастье, какое помог обрести ее возлюбленный. Он крепко прижимает ее к себе. Сидят молча. Они знают друг друга уже немного больше шести месяцев. У него не было намерения заговаривать об этом сейчас. Однако, проехав деревню Килликранки, сразу после того, как наведался кондуктор, Рабих обращает лицо к Кирстен и спрашивает безо всяких преамбул, выйдет ли она за него замуж, добавляя, что не обязательно прямо сразу, а как только она сочтет это своевременным, и вовсе не обязательно при этом поднимать шум, вполне достаточно крохотной церемонии: они, ее мама и несколько друзей, – но, конечно же, можно и побольше, если ей этого захочется, главное, что он любит ее без оговорок и хочет (больше всего, чего ему хотелось прежде) быть с нею, пока он жив. Кирстен отворачивается и на какое-то время погружается в полное молчание. Такие моменты – не ее конек, признается она, не то чтоб они происходили часто или по правде вообще когда-либо происходили. И у нее нет заготовленной речи, его слова прозвучали громом среди ясного неба. Насколько это событие отличается от того, что обычно случается с нею. Насколько глубоки его доброта, безумие и мужество, чтобы завести речь о чем-то подобном сейчас. И помимо своего цинизма и твердого убеждения, что ее такие вещи не трогают, она не видела никаких других причин (раз уж он понял, чего хочет, и распознал, какое чудовище она), почему бы и не сказать от всего сердца с безмерным страхом и признательностью: да, да, да.

Это говорит о неопределенности в брачном вопросе, он может быть расценен как неромантичный и даже заставляет просить помолвленных объяснить, что конкретно заставило их принять узы. К тому же нам всегда интересно спросить, где и как было сделано предложение.

Не будет неуважительным по отношению к Рабиху предположение, что он на самом деле не знает, почему попросил любимую выйти за него, не знает в том смысле, что не располагает рационально обоснованной системой мотивов, которой может поделиться с сомневающимся или горячо интересующимся. Но вместо рационального у него – обилие чувств. Чувство, что никогда не позволит ей уйти, – ведь у нее широкий открытый лоб и верхняя губка так чуть-чуть нависает над нижней. Чувство, что он любит Кирстен за ее крадущуюся легкость, умение заставать врасплох, за ее находчивость, эти черты вдохновляют ласково ее называть крыска и кротик (к тому же ее необычная внешность заставляет его чувствовать себя умным, раз уж он находит ее привлекательной). Чувство, что ему нужно жениться на ней, потому что ее лицо становится таким прилежно сосредоточенным, когда она печет пирог из трески со шпинатом, потому что она так мила, когда застегивает свое коротенькое пальто с капюшоном, потому что она выказывает столько тонкого ума, когда копается в душах знакомых. По сути, нет ни одной серьезной мысли, доказывающей необходимость брака. Он никогда не читал книг про этот общественный институт, в последние десяток лет ни разу не провел больше десяти минут с малышом, никогда цинично не выпытывал секреты у какой-либо супружеской пары, тем более не вел сколько-нибудь глубоких разговоров с разведенными и не смог бы объяснить, отчего большинство браков распались, если не считать общий идиотизм и отсутствие воображения у людей, состоявших в этих браках.

На протяжении большей части писаной истории люди сочетались браком по логически объясняемым причинам: ее надел земли примыкал к его, у его семьи был процветающий зерновой бизнес, ее отец состоял в городском магистрате или был мировым судьей, имелся замок, который нужно было содержать, или обе родительские четы придерживались единого понимания какого-либо текста из Священного Писания. И из таких-то осмысленных браков и проистекали одиночество, насилие, измены, побои, жестокосердие и истошные вопли, слышные через двери детской комнаты.

Брак по расчету вовсе не был, с любой искренней точки зрения, осмысленным: часто он бывал целесообразным, деляческим, снобистским, носил характер эксплуатации и насилия. Вот почему пришедший ему на смену брак по велению сердца по большей части не нуждается в самоотчете. Имеет значение то, что двум людям отчаянно хочется, чтобы это произошло, их притягивает друг к другу всепобеждающий инстинкт, и сердцем своим они знают, что этот инстинкт не обманывает. У современного века, по всей видимости, хватает «причин», этих катализаторов беды, этих бухгалтерских требований. По сути, чем более опрометчивым кажется брак (возможно, прошло всего шесть недель, как они познакомились; у кого-то из них, а то и у обоих людей, состоящих в паре, нет работы, или оба едва-едва вышли из подросткового возраста), тем надежнее ему на самом деле, возможно, суждено стать, поскольку явная «бесшабашность» воспринимается как некий противовес всем ошибкам и трагедиям, гарантированным так называемыми разумными союзами былых времен. Авторитет инстинкта – это наследие коллективной болезненной реакции отторжения многовекового бессмысленного здравого смысла.

Он предлагает ей выйти за него, поскольку чувствует, что жениться – чрезвычайно опасно: если брак потерпит неудачу, то это погубит их жизни. Те голоса, которые намекают, что брак больше не необходимость, куда спокойнее просто совместно существовать – правы с точки зрения практической, допускает Рабих, но они упускают эмоциональную сторону, привлекательность опасности, обретение опыта, способного (всего при нескольких крутых поворотах сюжетной линии) привести к взаимному уничтожению. По мнению Рабиха, сама его готовность оставаться свободным будет разрушена во имя любви в качестве свидетельства его преданности. В практическом плане женитьба «не нужна», а значит, сама идея приобретает большую эмоциональную привлекательность. Возможно, для некоторых быть женатым – значит быть осторожным, консервативным и боязливым, стать же женатым – это совсем иное, более опрометчивая, а потому и более привлекательная романтическая авантюра. Брак для Рабиха как наивысшая точка на отчаянном пути к полной близости. Предложение руки и сердца – это дикое искушение закрыть глаза и прыгнуть с отвесного утеса, желая и веря, что твоя избранница окажется внизу и подхватит тебя.

Он делает предложение, потому что хочет сохранить, «заморозить» чувство, какое он и Кирстен испытывают друг к другу. Он надеется с помощью бракосочетания навсегда сохранить чувство эйфории. Вновь и вновь всплывает в памяти дрожь одного воспоминания, которую он хочет удержать. Клуб на крыше дома на Джордж-стрит. Субботний вечер. Они на танцевальной площадке, купающейся в быстрых сполохах пурпурного и желтого света, басовитый хип-хоп чередуется с зажигательными хорами стадионных гимнов. На ней кроссовки, черные бархатные шорты и черный шифоновый топ. Ему хочется слизнуть пот с ее висков и кружиться, держа ее на руках. Музыка и общение между танцующими обещает непременное прекращение всех страданий и разрушение барьеров. Они выходят на террасу, освещенную только рядом свечей, расставленных вдоль перил. Ночь ясная, и Вселенная снизошла познакомиться с ними. Кирстен указывает на Андромеду. Самолет кренится в вираже над эдинбургским замком, затем выпрямляется для захода на посадку в аэропорту. В тот момент он вне всякого сомнения, чувствует: вот она, женщина, рядом с которой он, хочет состариться. Есть у того эпизода, конечно же, довольно много аспектов, «заморозить» или сберечь которые брак ему не позволит: прозрачный простор огромной, наполненной звездами ночи; щедрое жизнелюбие дионисийского клуба; отсутствие ответственности; ожидавшее их праздное воскресенье (они проспят до полудня); ее оживленный настрой и его чувство признательности. Рабих не женится на чувстве, а следовательно, и не скрепит его клятвой навек. Он женится на живом существе, с кем – по очень особому, счастливому и скоротечному стечению обстоятельств – судьба даровала ему разделить чувство. Предложение, с одной стороны, говорит о том, к чему он бежит, но еще и, наверное, ничуть не меньше о том, от чего убегает. За несколько месяцев до знакомства с Кирстен он ужинал с семейной парой – старые друзья по университету в Саламанке. Они славно посидели, обменялись новостями. Когда все трое выходили из ресторана на Виктория-стрит, Марта поправила воротник на верблюжьем пальто Хуана и тщательно укутала ему шею бордово-красным шарфом, жест до того естественной и нежной заботы, что неожиданно Рабих ощутил (словно удар в живот) абсолютное одиночество, равнодушие мира к его существованию и судьбе. Холостая жизнь сделалась, понял он тогда, невыносимой. Он досыта наелся прогулками домой после бесцельных вечеринок в своем обществе, безмолвные воскресенья, сыт по горло отпусками, проведенными среди изнуренных пар, чьи дети лишали их всяких сил для разговора. Осознавал, что он не занимает особого места ни в чьем сердце. Он любит Кирстен глубоко, но почти так же сильно ненавидит мысли о возможности остаться одиноким.

В постыдной степени очарование брака сводится к тому, насколько неприятно каждому его участнику быть одному. В этом не обязательно видеть нашу вину как индивидов. Общество в целом, по-видимому, представляет одиночество как болезненное и гнетущее состояние. Как только заканчиваются вольные школьные и университетские денечки, становится обескураживающе тяжело найти компанию и душевное тепло: социальная жизнь принимается тягостно вращаться вокруг пар; не остается никого, кому можно спонтанно позвонить, предложить увидеться. В таком случае едва ли стоит удивляться, что, когда мы находим кого-либо хотя бы наполовину достойного для этих целей и для создания семьи, мы стараемся крепко в него вцепиться.

В былые времена, когда люди могли (в теории) вести половую жизнь только после вступления в брак, мудрые наблюдатели понимали, что кое у кого может возникнуть искушение жениться по негодным причинам, и потому доказывали, что всяческие табу вокруг добрачного секса должны быть сняты, чтобы помочь молодым сделать более спокойный, менее импульсивный выбор.

Однако, если то особое препятствие для благого суждения и было удалено, то другого вида голод, как представляется, занял его место. Тяга к компании, возможно, не менее сильна или безответственна в своих последствиях, нежели был когда-то половой мотив. Провести пятьдесят два воскресенья подряд в полном одиночестве – такое может обратить в хаос жизнь даже самого благоразумного человека. Одиночество способно вызвать бесполезную спешку в выборе потенциального супруга или супруги, подавить сомнения или двойственность чувств на их счет. Успех любых отношений должно определять не просто по тому, сколько счастлива пара от пребывания вместе, а по тому, насколько каждого из влюбленных тревожит перспектива оказаться вообще вне этих отношений.

Он делает Кирстен предложение с такой уверенностью и определенностью, поскольку считает себя на самом деле довольно прямодушным человеком, готовым к совместному проживанию: еще один коварный побочный результат очень долгой жизни в одиночку. Одиночество, как правило, приводит к созданию у человека ошибочного образа самого себя как абсолютно нормального. Склонность Рабиха одержимо наводить порядок, когда он ощущает внутри себя хаос, его привычка использовать работу, дабы оградить себя от собственных треволнений, трудность, с какой он выражает то, что у него на уме, когда ему тревожно, свою ярость, когда не может отыскать любимую футболку, – все эти странности тщательно укрыты до тех пор, пока рядом нет никого, кто видит его со стороны, не говоря уж о том, что создает беспорядок, требует сесть за стол и съесть свой обед, скептически отзывается о его привычке чистить телевизионный пульт или просит объяснить, с чего это он беснуется. В отсутствие свидетелей Рабих способен действовать под властью милостивой иллюзии, что он вполне может не оказаться особой обузой для того, кто рядом, – с подходящим человеком, конечно.

Через несколько столетий уровень самопознания, считающийся в нашем собственном веке необходимым для вступления в брак, возможно, сочтут озадачивающим, если не откровенно варварским. К тому времени шаблонный вопрос, не осуждающий, а проясняющий положение дел (а потому приемлемый даже на первом свидании), отвечать на который будет каждый человек, как ожидается, терпимо, добродушно и безо всякой обиды, сведется к нескольким простым словам: «Ну и в чем выражается твое безумие?»

Кирстен рассказывает Рабиху, что подростком была несчастной, чувствовала, что не в силах установить связь с другими людьми. Ей даже довелось пройти через стадию причинения вреда самой себе. Она расчесывала руки до крови – и лишь в этом находила утешение. Рабиха трогает ее признание, только дело идет еще дальше: беды Кирстен еще больше влекут его к ней. Она становится подходящим кандидатом в жены, поскольку он инстинктивно недоверчив к людям, у которых все всегда идет хорошо. Среди других, веселых и общительных, ему одиноко и неловко. Ему претят люди беспечные. В прошлом он называл определенных женщин, к которым ходил на свидания, «скучными», хотя любой другой мог бы великодушнее и точнее называть их «полезными». Считая, что рост и глубина личности достигаются прежде всего с помощью шишек и оплеух судьбы, Рабих хочет, чтобы его собственная печаль находила отклик в характере его суженой. Его, таким образом, с самого начала не слишком трогает, что временами Кирстен уходит в себя, что ее бывает трудно понять или что она склонна казаться чрезвычайно надменной и обиженной, когда у них случались размолвки. Он тешится смутным желанием помочь ей, не понимая, однако, что помощь может оказаться сущим испытанием для тех, кто больше всего в ней нуждается. Ее ущербные стороны он расценивает самым очевидным и самым лирическим способом – как возможность для себя сыграть полезную роль.

Мы уверены, что ищем в любви счастье, однако на самом деле нам нужны знакомая близость и участие. Мы стараемся – в рамках наших взрослых отношений – воссоздать те самые чувства, какие так хорошо познали в детстве, а они редко ограничивались лишь нежностью и заботой. Любовь, которую большинство из нас вкусили в раннем возрасте, приходила рука об руку с другими, более разрушительными чувствами: желанием помочь какому-либо отбившемуся от рук взрослому, ощущением, что ты лишен ласки одного из родителей или страшишься его или ее гнева, а то еще и отсутствием доверия к взрослым, чтобы высказать вслух наши более хитроумные детские желания.

Насколько же тогда логично, что мы, уже сами будучи взрослыми, позволяем себе отвергать определенных кандидатов не потому, что они «не те», а потому, что они чуточку «чересчур правильны» (в том смысле, что кажутся несколько излишне уравновешенными, зрелыми, понимающими и надежными), при том что у себя в душе мы признаем, что подобная правильность нам чужда и нами не заслужена. Мы гонимся за другими, более возбуждающими партнерами не из-за веры, что жизнь с ними будет более гармоничной, а из-за подсознательного чувства, что они будут обнадеживающе предсказуемы, разочаровывая нас.

Он предлагает ей выйти за него замуж, чтобы вырваться из власти мыслей о постоянных отношениях, слишком долго сковывающих его душу. Он изнурен мелодрамой ценой в семнадцать лет жизни и душевными порывами, ведущими в никуда. Ему тридцать два, и он рвется к иным испытаниям. Нет ничего ни циничного, ни бессердечного в том, что Рабих, пылая огромной любовью к Кирстен, в то же время надеется, что брак может окончательно положить конец болезненному владычеству любви над его жизнью.

Что до Кирстен, то достаточно сказать (ведь мы главным образом будем блуждать в разуме Рабиха), что нам не следует недооценивать привлекательности для той, кто часто и болезненно сомневался во многом, и не в последнюю очередь в себе самой, предложения выйти замуж от человека, явно доброго и интересного, который, по-видимому, недвусмысленно и решительно убежден, что она ему подходит.

Дождливым ноябрьским утром их сочетает браком чиновник в розовом зале регистрационной палаты Инвенесса в присутствии ее матери, его отца и мачехи и восьми их друзей. Они зачитывают предоставленный правительством Шотландии свод обязательств, обещая любить и заботиться друг о друге, быть терпеливыми и проявлять участие, будут доверять и прощать и останутся лучшими друзьями и верными спутниками по жизни до самой смерти. Не склонное к назидательности (или, вероятно, просто нечетко понимающее, как быть таковым) правительство не предлагает никаких детальных разборов супружеских обязательств, хотя и одарило молодоженов сведениями по поводу налоговых льгот, положенных тем, кто добавляет изоляционные работы к строительству своих первых домов. После церемонии участники свадебного торжества перешли в ресторан по соседству отобедать, а попозже вечером того же дня новоиспеченные муж и жена с удобством устроились в небольшой гостинице возле Сен-Жермена в Париже.

Супружество: обнадеживающая, щедрая, бесконечно добрая игра, за которую принимаются два человека, которые пока не знают, кто они или кем может оказаться избранник, сами связывающие себя на будущее, которого они не в силах представить и возможности познать которое они старательно избегают.

Отныне и во веки веков…

Недоразумения

В Городе Любви жена-шотландка и ее ближневосточный муж наведываются к мертвым на кладбище Пер-Лашез. Безуспешно ищут они косточки Жана де Брюноффа[16] и заканчивают тем, что съедают на пару крок-месье[17] на холмике над Эдит Пиаф. Вернувшись в номер, они стягивают с кровати, как выражается Кирстен, «уделанное» покрывало, расстилают полотенце и (на бумажных тарелках, пользуясь пластиковыми вилками) едят приготовленного лобстера из Бретани, который привлек их внимание в витрине закусочной на рю дю Шерше-Миди. Напротив их гостиницы модный детский бутик торгует втридорога вязаными жакетами и джинсовыми полукомбинезонами. Однажды днем, пока Рабих отмокает в ванне, Кирстен сбегбет туда и возвращается с Добби, маленьким пушистым чудищем с одним рогом и тремя намеренно несхожими глазами, которое (по прошествии шести лет) станет любимицей их дочери. По возвращении в Шотландию они принимаются за поиски квартиры. Рабих, как он утверждает шутя, женился на богатой женщине, что верно только в сравнении с его собственным финансовым состоянием. Она уже владелица маленькой квартирки, рабочий стаж у нее на четыре года больше, чем у него, и он не прерывался восемью месяцами безработицы. У него хватает денег, чтоб платить за некое подобие чулана для метел, замечает она (добрая). То, что им подходит, они находят на первом этаже дома на Мерчистон-авеню. Продавец – сухонькая престарелая вдова, год назад потерявшая мужа, два ее сына живут теперь в Канаде. Она сама недомогает. Семейными фотографиями времен, когда «мальчики были молодыми», заставлены темно-коричневые полки, которые Рабих сразу начинает приспосабливать под телевизор. Он отдирает обои и перекрашивает ярко-оранжевые кухонные шкафчики в более благородный цвет.

– Вы вдвоем немного напоминаете мне, какими мы с Эрни были в свое время, – говорит престарелая леди, а Кирстен отвечает:

– Благодарю, – и кладет руки на ее плечи.

Когда-то старушка была членом магистрата, ныне же у нее в позвоночнике растет неоперабельная опухоль, и хозяйка перебирается в приют для престарелых на другом конце города. Они договариваются о пристойной цене: старушка не выжимает молодую пару, как могла бы. Приходит день, и они подписывают договор, пока Кирстен устремляется в спальню сделать нужные замеры, престарелая леди удерживает ненадолго Рабиха поразительно сильной, хоть и костлявой рукой. «Будьте добры к ней, постарайтесь, – говорит она, – даже если вы будете считать, что она не права». Спустя полгода они узнают, что хозяйка скончалась. Они добрались до точки, где, строго говоря, их история (всегда легкая) должна бы и завершиться. Романтическое испытание осталось позади. С этой поры жизнь обретет ровный ритм, однообразный до такой степени, что им зачастую будет трудно установить время какого-либо конкретного события, такими похожими окажутся прожитые годы. Однако их история далеко не окончена: просто отныне (и вовеки веков) придется дольше выстаивать в потоке и пользоваться ситом с более мелкими ячейками, чтобы вылавливать интересные крупицы.

Однажды субботним утром, несколько недель спустя после переезда в новую квартиру, Рабих с Кирстен едут в ИКЕА на окраине города, чтобы купить кое-какие рюмки и стаканы. Полки со стеклом тянутся на два ряда, являя многообразие форм и стилей. На прошлых выходных в новом магазине на Куин-стрит они быстро нашли лампу, от которой оба пришли в восторг: с деревянным основанием и фарфоровым абажуром. Сейчас все будет легко. Вскоре после того, как Кирстен оказалась в закоулках отдела домашней посуды, она решила, что надо купить набор в «сказочном» стиле: маленькие сужающиеся книзу стаканчики с двумя пятнышками (переливающимися синим и пурпурным) по бокам, а потом сразу домой. Одно из качеств, какое больше всего ее муж обожает в ней, это ее решительность. Однако Рабиху быстро становится очевидным: если что и стоит покупать, так только более крупные стаканы, неукрашенные, с прямыми стенками, в стиле «божественная простота», которые действительно сочетаются с кухонным столом.

Романтика – это философия интуитивного согласия. Когда есть подлинная любовь, нет необходимости натужно выражать что-либо в речи или письменно. Когда двое подходят друг другу, просто существует – наконец-то! – чудесное взаимное чувство, что оба они видят мир в точности одинаково.

– На самом деле тебе понравятся эти. Вот увидишь, как только мы приедем домой, распакуем и поставим рядом с тарелками. Они просто… красивее, – говорит Кирстен, которая умеет быть твердой, когда нужно. Простые стаканы вызывают у нее ассоциации со школьными столовыми и тюрьмами.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, только не могу не думать, что эти будут выглядеть чище и свежее, – отвечает Рабих, которого раздражает все вычурное.

– Ну, мы же не можем стоять тут и целый день спорить, – урезонивает его Кирстен, натягивая рукава джемпера на пальцы.

– Определенно нет, – соглашается Рабих.

– Так давай попросту сойдемся на «сказочных», и дело с концом, – ворчит Кирстен.

– Похоже, продолжать спорить безумие, но я искренне считаю, что, если поддамся, нас ждет катастрофа.

– Ну, тут дело такое, я права, нутром чую.

– Аналогично, – парирует Рабих.

Оба в равной степени понимают: было бы пустой тратой времени стоять у полок в ИКЕА и ссориться по поводу такой мелочи, как выбор стаканов (когда жизнь так коротка и ее подлинные проявления так значительны), все более раздражаясь и вызывая растущий интерес у других покупателей, они продолжают стоять у полок магазина и долго спорят о стаканах. После двадцати минут препирательств с взаимными обвинениями друг друга в глупости они оставляют надежды на покупку и направляются к парковке. По пути к авто Кирстен бросает на ходу, что намерена весь остаток дней пить из собственной пригоршни. На всем обратном пути домой они, не разговаривая, смотрят прямо перед собой, молчание в машине лишь изредка нарушается щелканьем приборных указателей. Добби, путешествующий с ними, сидит обескураженный на заднем сиденье. Они серьезные люди. Кирстен в настоящее время работает над проектом под названием «Методы материально-технического снабжения предприятий сферы услуг городских районов», с которой в следующем месяце отправится в Данди для презентации перед аудиторией местных государственных служащих. Рабих меж тем уже автор тезисов о «Тектонике пространства в работах Кристофера Александера»[18]. И все же между ними возникает поразительное количество недоразумений. К примеру, какая температура идеальна для спальни? Кирстен убеждена, что ей необходимо много свежего воздуха, чтоб на следующий день голова была ясной и сил хватало. Для нее пусть лучше в комнате будет холодновато (если что, она лишний джемпер наденет или пижаму утепленную), чем душно. Окно должно всегда оставаться открытым. Однако детство Рабих провел в Бейруте, где зимы были суровыми и к злым порывам ветра относились очень серьезно (даже во время войны в его семье заботились об отсутствии сквозняков). Он чувствует себя безопасно, уютно и вообще роскошно, когда ставни опущены, шторы плотно задернуты и оконные стекла изнутри запотели. Или что сказать еще об одном пункте разногласий: за сколько следует выходить вместе из дома поужинать в ресторане (по особому поводу)? Кирстен считает: лучше все делать заранее. Например, заказано на восемь, до «Оригано» примерно три мили, обычно добираться совсем недолго, но… что, если будет пробка на круговой развязке, как было в прошлый раз (когда они отправились повидаться с Джеймсом и Майри)?.. В любом случае ничего страшного, если они приедут чуть пораньше. Можно будет выпить в соседнем баре или даже прогуляться в парке: времени до назначенного срока будет полно. Так что лучше заказать такси и отправиться в ресторан в семь. А Рабих считает: заказано на восемь, значит, мы можем приехать в ресторан в восемь пятнадцать или восемь двадцать. У меня на работе пять длинных электронных писем, с которыми надо разобраться, и мне не до веселья, если голова работой забита. К тому времени дороги все равно будут свободны, а такси всегда приезжают рано. Машину надо заказывать на восемь. Или вот еще: какой стратегии лучше всего придерживаться, рассказывая что-то на вполне шикарном приеме в Музее Шотландии, куда их пригласил клиент, на которого Рабиху нужно произвести впечатление? Рабих уверен, что тут действуют три правила: во-первых, определиться на месте; затем познакомить основных участников и обозначить их проблемы, прежде чем кратко и откровенно высказаться самому (после чего вежливость требует уступить очередь кому-либо другому – в идеале руководителю компании, который терпеливо ждет в сторонке). Кирстен, напротив, придерживается мнения, что привлекательнее начинать рассказ откуда-то с середины, а потом возвращаться к началу. Таким образом, по ее ощущению, аудитория полнее улавливает причины поступков действующих лиц. Детали придают местный колорит. Не каждый хочет бросаться вскачь сломя голову. А потом, если первый рассказ, по-видимому, воспринят хорошо, почему бы не протащить второй? Если бы их слушателей (стоящих рядом со стендом гигантского стегозавра, чьи кости были найдены в карьере около Глазго в конце девятнадцатого века) попросили высказать свое мнение, те, наверное, не выразили бы особых возражений против обоих подходов и подтвердили: оба могли бы отлично сработать. Зато сами Кирстен и Рабих, раздраженно возобновившие спор по пути к фойе, различия воспринимают куда более критически и придают им более личный характер. Думают каждый про себя: как они могут понимать что-либо – мир, самих себя, своего партнера, – если они всегда на разных полюсах, всегда такие упертые? Однако что и в самом деле добавляет огня, так это новая мысль, возникающая всякий раз, когда скачет напряжение: как можно выносить это всю жизнь?

Мы допускаем сложности в различных областях, касающихся жизни: международной торговле, иммиграции, онкологии, а потому готовимся к появлению разногласий и терпеливо ждем разрешения… Но вот дело доходит до отношений – и мы склонны положиться на презумпцию свободы, которая, в свою очередь, разжигает в нас стойкое отвращение к затяжным переговорам. Нам привычно думать, что странно в самом деле посвящать два дня саммиту по уходу за ванной комнатой, и уж само собой абсурдно нанимать профессионального посредника, чтобы помочь нам определить время, когда следует выйти из дома на званый ужин.

«Я женился на сумасшедшей», – думает он, испытывая одновременно страх и жалость к себе, пока их такси на скорости мчится по пустынным окраинным улицам. Его супруга (не менее обеспокоенная) сидит, забившись в угол подальше от него, насколько только позволяет заднее сиденье такси. В воображении Рабиха нет места для такого вида супружеского раздора, в какой он в настоящее время оказался втянут. Он теоретически подготовлен к несогласию, диалогу и компромиссу, но не к такому идиотизму. Никогда он не читал и не слышал о таких бурных перепалках по столь пустяковому поводу. Мысль, что Кирстен будет капризничать и отстраняться от него, возможно, до второго блюда, лишь добавляла волнения. Он глянул на невозмутимого шофера: афганец, судя по пластиковому флажку на приборной панели. Что должен он подумать о такой перебранке между двумя людьми, не знающими ни бедности, ни племенного геноцида, с какими ему приходится сражаться? Рабих, в его собственных глазах, человек очень добрый, которому, к сожалению, не доставало испытания для доказательства своей доброты. Ему было бы намного легче отдать кровь раненому ребенку в Бадахшане[19] или принести воду семейству в Кандагаре[20], чем, склонившись, шепнуть «прости» своей жене.

У каждого свое видение гармонии. Разом будут выставлены дураками те, кто слишком обращает внимание на хруст, с каким возлюбленный ест хлопья, или на то, сколько времени после даты выхода в свет нужно хранить журналы. Нетрудно обидеть человека, привыкшего складывать тарелки в определенном порядке или точно знающего, насколько быстро надо возвращать сливочное масло в холодильник после завтрака. Когда трения, будящие в нас дьявола, лишены лоска, мы оказываемся в милости у тех, кто вполне мог бы назвать наши заботы мелочными и странными. И тут мы можем вовсе сорваться и усомниться в том, что наши недовольства вообще стоит спокойно разъяснять нашим раздраженным собеседникам.

В действительности в браке Рабиха и Кирстен перепалки из-за «ничего» редки. Мелочи – это на самом деле большие проблемы, которым в свое время не уделили необходимого внимания. Ежедневные споры супругов – это болтающиеся нити, которые держатся на основательных различиях в их личностях.

Изучай Рабих повнимательнее свои желания и разочарования, он мог бы (в том, что касается температуры воздуха) объяснить, укрывшись пуховым одеялом: «Когда ты говоришь, что хочешь окно оставить открытым посреди зимы, это пугает и огорчает меня – скорее эмоционально, нежели физически. Мне так кажется, что речь идет о будущем, в котором будет растоптано все, что мне дорого. Это напоминает мне о своего рода садистском стоицизме и неунывающей отваге в тебе, от чего я, как правило, бегу. На каком-то подсознательном уровне я испытываю боязнь, что на самом деле тебе хочется вовсе не свежего воздуха, а выпихнуть меня в это окно, как ты умеешь, – очаровательно, но грубо, чувственно, пугающе». И будь Кирстен подобным образом внимательна в анализе своей позиции по поводу пунктуальности, она могла бы обратиться с собственной трогательной речью к Рабиху (и шоферу-афганцу) по пути в ресторан: «Моя настойчивость в том, чтобы выходить раньше из дома, это просто проявление страха. В хаотичном мире, полном неожиданностей, этот способ помогает мне прогнать тревогу и ощущение невыразимого ужаса. Мне необходимо быть на месте вовремя точно так же, как некоторым необходима власть, чтобы чувствовать себя в безопасности. Может быть, в этом мало смысла, но мне это важно еще и по той причине, что все детство я прожила в ожидании отца, который так и не вернулся. И это мой единственный, пусть и слегка безумный, способ оставаться в своем уме». Если бы их потребности были выражены словесно и каждый из супругов осознал бы источник страхов другого, могли быть найдены компромиссы. Рабих бы согласился отправиться в «Оригано» вскоре после шести тридцати, а Кристен могла бы установить кондиционер в спальне.

Результат отсутствия терпения в обсуждениях – гнев, вызванный мы уже и не помним чем. Есть ворчун, который желает, чтоб это было сделано сейчас же, и кого нельзя беспокоить просьбами объяснить почему. И есть ворчунья, которая больше не намерена разъяснять, что ее упорство имеет обоснованное объяснение или, напротив, иррациональное и, возможно, даже связано с простительными изъянами характера.

Обе стороны лишь ждут и надеются, что недоразумения (такие надоедливые для обоих) попросту прекратятся сами собой.

Так уж случается, что в разгар очередного разлада из-за окна и температуры в спальне подруга Кирстен, Ханна, звонит из Польши, где живет со своим супругом, и спрашивает, как «оно» (под чем она имеет в виду брак, уже годовалый) идет. Муж Кирстен надел пальто и шерстяную шапку, чтобы до предела обозначить силу своего возражения против требований жены свежего воздуха, он сидит, съежившись от детской жалости к себе, в углу комнаты, укутавшись еще и в пуховое одеяло. Только что Кирстен назвала его (и не в первый раз) надутой бабой. «Просто отлично, – отвечает подруге Кирстен. Как ни современна открытость в отношениях, все ж стыдно признаться, что ты – несмотря на такое обилие возможностей подумать и попробовать – поддалась порыву и вышла не за того. – Я тут с Рабихом, проводим тихий вечерок дома, зачитываемся». В действительности ни в сознании Рабиха, ни у Кирстен нет полной ясности того, как обстоят между ними дела в данное время. Их жизнь состоит из постоянной смены настроений. За одни только выходные они могут смениться от фобии до обожания, от желания до скуки, от безразличия до экстаза, от раздражения до нежности. Остановить этот круговорот в какой-то момент, чтобы поделиться с третьей стороной, – это риск сдаться и потом всю жизнь прибегать к таким признаниям сгоряча, которые чаще всего лишь минутная импульсивная реакция. Но в нужных ушах удрученные воспоминания всегда преобладают над счастливыми. До тех пор пока Кирстен с Рабихом уверены, что свидетелей их противоборств не существует, они свободны от обязанности решать, насколько хорошо или насколько плохо идут меж ними дела.

Нормальные сложные отношения остаются темой, которой странным образом и напрасно пренебрегают. Крайности – вот что раз за разом оказывается в свете софитов: всецело счастливые браки или убийственные катастрофы, – а потому трудно понять, что нам делать с такими явлениями, как гнев, полуночные угрозы развода, угрюмое молчание, захлопнутые двери и ежедневные случаи безрассудства и жестокости (и насколько одиноко мы должны их ощущать).

В идеале искусство должно давать ответы, которые не дают люди. Возможно, это даже одна из основных задач литературы: рассказывать нам о том, о чем чопорное общество молчит. Насущными следует считать те книги, которые удивляют – как это автор смог так много узнать о нашей жизни.

Однако слишком часто реалистичный взгляд на прочные отношения сдается под молчанием, общественным или художественным. Тогда мы воображаем, что все обстоит куда хуже для нас, нежели для других пар. Мы не только несчастны, мы еще и неверно понимаем, насколько причудливо и редко может быть выражено наше несчастье. Кончается тем, что мы верим, будто наши препирательства скорее указывают на сделанную нами какую-то странную и основательную ошибку, нежели свидетельствуют, что наш брак в основном протекает в полном соответствии с планом.

Непрестанная горечь умаляется двумя надежными целительными средствами. Первое – это плохая память. Трудно к четырем часам дня четверга помнить, чем в точности был вызван гнев в такси накануне. Рабих знает, что это как-то связано со слегка высокомерным тоном Кирстен в сочетании с тем легкомыслием и неблагодарностью, с какими она ответила на его замечание о раннем уходе с работы безо всяких основательных причин, однако контуры прегрешения успели утратить четкость, размылись благодаря лучам солнца, пробивающимся сквозь шторы в шесть часов утра, бормотанию радио про лыжные курорты, полному почтовому ящику, шуткам за ланчем, приготовлениями к конференции и назначенной на два часа встречей по поводу дизайна сайта, которые в совокупности залатали все прорехи между ними так же, как то сделали бы зрелые, прямые обсуждения. Второе целительное средство более абстрактно: трудно очень долго пребывать в гневе, учитывая, как велика, оказывается, вселенная. Через несколько часов после перепалки в ИКЕА, где-то около полудня, Рабих с Кирстен отправляются в давно задуманный поход по холмам Ламмермур[21] к юго-востоку от Эдинбурга. В начале пути они молчаливы и сердиты, но постепенно природа высвобождает их обоих из пут общего негодования – не посредством своей симпатии, но благодаря безупречному безразличию. Протянувшиеся в неоглядную даль, образованные в результате сжатия осадочных пород в Ордовикском и Силурийском периодах (где-то за пятьсот миллионов лет до основания ИКЕА), мощные холмы дают понять, что спор, который в последнее время казался мужу и жене таким значительным, на деле не занимает такого места в космическом миропорядке и становится пшиком на фоне бесконечности времени, свидетельством которой является окружающий пейзаж. Облака плывут за горизонт, не останавливаясь, чтобы приглядеться к израненному чувству гордости путешественников. Ничто и никого, кажется, их спор не заботит: ни семейство обычных песочников, стайками кружащих впереди, ни кроншнепа, ни бекаса, ни золотистую ржанку, ни лугового конька. Ни жимолость, ни наперстянок, ни колокольчики, ни трех овец возле Феллклейского леса, которые с важной сосредоточенностью щиплют клевер на редкой полоске травы. Большую часть дня ощущавшие себя уязвленными друг другом Рабих с Кирстен теперь высвобождены от чувства собственной ничтожности масштабом пейзажа, в котором протекает их жизнь. Они уже более охотно готовы высмеять свою собственную незначительность, когда на нее указывают силы, несравненно мощные и впечатляющие. Неоглядный горизонт и древние холмы оказались целительными, и к тому времени, когда пара добралась до кафе в деревне Данс, оба даже забыли, что вызывало в них бешенство друг к другу. Двумя чашками чая позже они договорились поехать обратно в магазин ИКЕА, где в конце концов выбрали то, что оба с успехом терпели до конца жизни: двенадцать стаканчиков для виски в стиле Svalka.

Обиды

Довольно длительное время все чувствуют себя лишними рядом с ними. Им не хочется видеть никого из друзей, бывших отрадой и надеждой каждого до того, как они встретились. Однако чувство вины и любопытство постепенно пробудили в них лучшие чувства. На деле это означает: они стали чаще видеться с друзьями Кирстен, поскольку у Рабиха приятели были рассеяны по всему свету. Группа однокашников Кирстен по Абердинскому университету по пятницам собиралась в баре «Арка». Далековато от их квартиры, практически через весь город, зато там имелось огромное разнообразие виски и живого разливного пива – хотя в тот вечер, когда Кирстен уговорила Рабиха наведаться в бар, ее супруг довольствовался газированной водой. И не в силу особенностей своей религии, как пришлось ему разъяснять (пять раз), просто у него не было настроения пить.

– «Муж и жена», обалдеть! – восклицает Кэтрин, в голосе которой улавливается насмешка. Она против браков и лучше относится к тем, кто подтверждает ее предубеждение. Конечно, фраза «муж и жена» все еще звучит странновато и для Рабиха с Кирстен. И они тоже зачастую заключают эти титулы в ироничные кавычки, дабы облегчить их громоздкость и неуместность, поскольку не чувствуют в себе ничего похожего на тех людей, каких склонны ассоциировать с этими словами, рождающими представление о более старших, более устроенных в жизни и более жалких, чем себя считают сами молодожены. «Миссис Хан пришла!» – с удовольствием восклицает Кирстен, приходя домой, играючи относясь к понятию, в которое по-прежнему лишь отдаленно верится каждому из супругов.

– Так, Рабих, ты где работаешь? – спрашивает Мюррей, который неприветлив, бородат, работает в нефтяной отрасли и одно время в университете был воздыхателем Кирстен.

– В архитектурной фирме, – сообщил ему Рабих и отчетливо ощутил себя девочкой, как то случалось с ним порой в присутствии более властных мужчин. – Мы занимаемся проектированием городских площадей и районированием пространства.

– Погодь, старик, – прерывает Мюррей, – ты меня уже усыпил.

– Он архитектор, – поясняет Кирстен. – Еще он занимается домами и офисами. И, будем надеяться, сделает больше, когда экономика вновь наберется силенок.

– Понимаю: пересиживаем рецессию в темных уголках королевства, не так ли? Прежде чем снова выйти под яркий свет рампы и возвести очередную великую пирамиду Гизы? – Мюррей посмеивается (может, громче, чем следует) над собственной шуткой, в которой нет ничего забавного. Но не это задело Рабиха, скорее то, как повела себя Кирстен: нежит в руке остатки пива, головку склоняет к старому университетскому приятелю и от души вместе с ним хохочет, как будто и в самом деле было сказано нечто остроумное.

По пути домой Рабих молчит, а потом заявляет, что устал, отвечает известным «ничего», когда его спрашивают, что случилось, уже в квартире, где все еще пахнет свежей краской, устремляется в каморку с диван-кроватью и с силой захлопывает за собой дверь.

– Ой, да хватит уже! – восклицает она, повышая голос, чтоб ее было слышно. – Скажи по крайней мере, что происходит.

На что он отвечает:

– Да пошла ты! Оставь меня в покое! – Именно так порой звучит страх.

Кирстен заваривает себе чай, потом идет в спальню, настойчиво убеждая себя (не совсем правдиво), что понятия не имеет, с чего это ее молодой муж (который и вправду являл собой странное зрелище в баре «Арка») мог так расстроиться.

Суть обиды обычно составляет горькая микстура из сильного раздражения и столь же сильного желания не общаться по поводу его причин. Надувшимся отчаянно необходимо понимание других, и в то же время они ничего не делают, чтобы получить его. Сама необходимость объяснять становится стержнем обиды: если партнеру требуется разъяснение, то он или она явно тебя не стоит. Мы должны добавить: тем, на кого обращены чувства надувшихся, повезло, это означает, что они уважают вас и настолько верят вам и считают, что вы должны понимать их невысказанную боль. Это один из самых странных даров любви.

В конце концов она встает с постели и стучится в дверь каморки. Ее мама всегда говорила, что никогда не стоит ложиться спать в ссоре с мужем. Кирстен все еще уверяет себя, что ничего не понимает.

– Дорогой, ты ведешь себя, как двухлетний ребенок. Я на твоей стороне, ты помнишь? Объясни по крайней мере, что не так.

И внутри узенькой комнатушки, забитой книгами об архитектуре, малыш-переросток поворачивается на диван-кровати и уже ни о чем не может думать, кроме как о том, что он не уступит, – об этом и еще почему-то о том, до чего странно выглядят тисненные серебром слова на переплете книги на ближайшей полке: МИС ВАН ДЕР РОЭ[22]. Положение, в каком Рабих находится, непривычное. В былых отношениях он всегда упорно старался быть тем, кто беспокоится меньше, однако душевная энергия и твердость Кирстен обрекли его на другую роль. Теперь его черед лежать без сна и переживать. Почему все ее друзья ненавидят его? Что она в них находит? Почему не пришла ему на помощь и не защитила его?

Такие обиды платят дань прекрасному опасному идеалу, который формируется в самом раннем детстве: обещание безусловного понимания. В утробе матери нам никогда не приходилось объяснять. Любая прихоть исполнялась. Все необходимое для нашего комфорта мгновенно предоставлялось. Кое-что из этой идиллии продолжалось в первые годы нашей жизни. Нам незачем было знать о своих нуждах: большие добрые люди думали за нас. Они понимали, что стоит за нашими слезами, невнятным лепетом, смятением, они находили объяснения беспокойства, которое мы были не способны выразить словами.

Возможно, поэтому, ведя совместную жизнь, даже самые красноречивые из нас, взрослых, могут инстинктивно предпочесть не озвучивать всего, что волнует, когда наши партнеры рискуют не понять нас как следует. Только обмен мыслями может восприниматься как верный знак, что наш партнер именно тот человек, которому можно довериться. Только когда нам нет необходимости объяснять, мы способны ощущать, что нас действительно понимают.

Когда Рабих понимает, что дольше не может это выносить, он на цыпочках шагает в спальню и садится на кровать с ее стороны. Он хочет разбудить ее, но останавливается, когда видит ее спокойное, светлое, доброе лицо. Губы ее слегка раскрыты, ему слышен едва различимый звук ее дыхания, в долетающем с улицы свете видны тоненькие волоски на ее руках. На следующее утро прохладно, но солнечно. Кирстен встает раньше Рабиха и варит два яйца (по одному на каждого), ставит на стол вместе с корзиночкой аккуратно вырезанных из хлеба солдатиков. Она смотрит в окно на иву в садике и ощущает признательность за то надежное, скромное, повседневное, что ее окружает. Когда Рабих заходит на кухню, смущенный и растрепанный, они начинают завтракать в молчании, а заканчивают, улыбаясь друг другу. В обед он посылает ей сообщение: «Я псих. Прости меня». И хотя она торопится на заседание совета, отвечает коротенько: «Было бы оч. скучно, если б ты не бесился. И одиноко». Причина обиды опять не упоминается.

Вот бы нам научиться сохранять способность смеяться (самым нежным образом), когда мы становимся мишенью направленной на нас злости. Нам стоило бы признать трогательный парадокс. Нытик может быть ростом в шесть футов и один дюйм[23] и заниматься важным взрослым делом на работе, однако подлинным посылом такого поведения служит мучительный возврат к прошлому: «В глубине души я остаюсь ребенком, и в данный момент нужно, чтобы ты была мне родительницей. Мне нужно, чтобы ты верно догадалась, что воистину меня гложет, как то делали люди, когда я был младенцем, когда мои представления о любви только-только складывались».

Мы оказали бы нашим обиженным любимым величайшую из возможных услуг, если бы были способны относиться к их приступам гнева, как к детским. Мы до того свыклись с представлением, что снисходительная опека делает нас моложе, что забываем – опека еще и временами величайшее счастье для тех, кто, заглядывая под нашу взрослую оболочку, стремится привлечь (и простить) скрывающегося под ней расстроенного, рассерженного, безмолвного ребенка.

Секс и самоконтроль

Они сидят в кафе Brioshi, куда иногда заглядывают субботним утром, заказывают омлет, узнают о событиях, произошедших за неделю, и читают газеты. Сегодня Кирстен рассказывает Рабиху о дилемме, стоящей перед ее подругой Шоной, бойфренда которой, Аласдара, неожиданно перевели по работе в Сингапур. Так, следовать ли ей за ним туда, гадает Шона (с Аласдаром они вместе два года), или оставаться зубным хирургом в Инвернессе, где она только что получила повышение? В любом случае ей предстоит весьма непростое решение. Однако экзегеза Кирстен продвигается довольно медленно, так что Рабих успевает проглядывать новостные статьи в «Дейли Рекорд». С недавних пор в судебных округах населенных пунктов с самыми лирическими названиями происходило что-то странное и жуткое: нештатный учитель истории отрубил своей жене голову древним мечом в доме близ Локгелли, а в Оштермутчи полиция разыскивает пятидесятичетырехлетнего мужчину, который является отцом ребенка своей шестнадцатилетней дочери.

– Мистер Хан, если вы не перестанете считать, что все, что я вам рассказываю просто фоновый шум, от которого можно просто отмахнуться, обещаю: случившееся с несчастной женщиной в Локгелли покажется вам днем в Диснейленде, – говорит Кирстен и больно тычет ему в ребра тупой стороной ножа.

Но не только случай инцеста в Файфе[24] и проблемы Шоны занимают Рабиха. Кое-что еще привлекает его внимание. Анжело и Мария владеют этим кафе тридцать лет. Отец Анжело родом из Сицилии, во время Второй мировой войны содержался под стражей на Оркнейских островах. У владельцев кафе есть двадцатиоднолетняя дочь, Антонелла, недавно окончившая (с отличием) Северо-Восточный Шотландский колледж в Абердине, где она постигала премудрости содержания ресторанов и гостеприимства. В ожидании, когда подвернется что-либо поинтереснее, она помогает родителям в кафе, мечется между кухней и залом, разносит по четыре заказа на одном подносе, бесконечно предупреждает всех и вся, что тарелки очень горячие, грациозно пробирается между столиками. Она высокая, крепко сложена, добродушная – и исключительно красивая. Легко вступает с посетителями в разговоры о погоде, а с некоторыми из постоянных, помнящих ее еще девочкой, и о самых последних событиях в ее жизни. В данный момент она одинока, сообщает она паре подвижных пожилых леди за столиком напротив, прибавив, что она поистине о том не жалеет, – и отвечает на вопрос быстрым «нет»: она никогда не пробовала обращаться к этим страницам в Интернете насчет свиданий и знакомств, «такое» не для нее. На шее она носит поразительно большое распятие. Пока Рабих наблюдает за ней, его мозг перестает выполнять привычные функции и принимается рисовать в воображении целую серию бесстыдных картинок (просто фантазии): узкая лестница за кофейной стойкой, ведущая в квартиру наверху; маленькая комнатка Антонеллы, заставленная все еще не распакованными после колледжа коробками; поток утреннего света, подхватывающий ее угольно-черные волосы и приносящий утешение ее бледной коже; ее одежда беспорядочной кучей свалена у кресла, а сама Антонелла лежит на постели, широко раскинув свои длинные подтянутые ноги, совершенно голая, если не считать распятия.

Здесь, на Западе, христианству мы обязаны мнением, что секс должен быть только по любви. Религия настаивает, что два человека, испытывающих любовь друг к другу, должны сохранять свои тела (и взгляды очей своих) исключительно друг для друга. Тешиться плотскими мыслями о незнакомых людях – значит отвергать истинный дух любви и предавать Господа и собственно все человечество.

Подобные рецепты, одновременно трогательные и запретительные, не испарились полностью с падением когда-то утверждавшей их веры. Отрезанные от своего откровенно теистического обоснования, они, как представляется, были впитаны романтической идеологией, ставящей принцип половой верности на такое же престижное место, что и любовь. И в светском мире моногамия объявлена необходимостью и венцом чувственной преданности и добродетели. Наш век отчаянно поддерживал необходимую для зарождения христианства позицию: истинная любовь должна сопровождаться идущей от всего сердца половой верностью.

Рабих с Кирстен направляются домой, вышагивая неспешно, рука об руку, временами останавливаясь, оглядывая витрины. День обещает быть изумительно теплым, море кажется бирюзовым, почти тропическим. Первой идет в душ Кирстен, а когда они возвращаются в постель, чувствуют, что после долгой и напряженной недели заслуживают того, чтобы себя побаловать. Они обожают придумывать всякие истории во время половой близости. Кто-то один делает подачу, потом другой принимает, идет вперед и пасует обратно для дальнейшей обработки. Сценарии, случается, доходят до крайностей.

– Уроки кончились, и класс пустой, – начинает как-то Кирстен. – Ты попросил меня задержаться, чтоб мы могли пробежаться по моему сочинению. Я стесняюсь и легко краснею – наследие моего строгого католического воспитания…

Рабих добавляет детали:

– Я учитель географии, специализирующийся на ледниках. Руки у меня трясутся. Я трогаю твое левое колено, едва осмеливаясь верить в такое…

До сих пор они сочиняют истории вдвоем, живописуя затерявшегося альпиниста и находчивую женщину-врача, их друзей Майка и Бел, летчицу и ее сдержанного, но любопытного пассажира. Поэтому нет ничего необычного в том, что сегодня утром Рабих изобразил в воображении официантку, распятие и кожаный ремень.

Хотя слухи о том с трудом пробиваются в респектабельные круги, существует альтернатива христианско-романтическому догмату о вечной неделимости секса и любви. С позиции распутников, отрицается какая-либо врожденная или логическая связь между любовью к кому-то и непременной сексуальной верностью. Эти развратники исходят из того, что может быть вполне естественно и даже полезно для партнеров время от времени вступать в половые отношения с чужаками, к кому они не испытывают романтических чувств, но к кому они тем не менее ощущают сильное влечение. Секс не должен быть всегда связан с любовью. Порою он может – утверждает эта философия – быть чисто физическим (и даже физкультурным) упражнением, не имеющим существенной эмоциональной значимости. Вот и приходят к выводу последователи этой теории: абсурд, что человек должен вступать в половую связь лишь с тем, кого любит, как и абсурдно требовать, чтобы человек играл в настольный теннис или бегал трусцой только с одним партнером.

В нынешнем веке это по-прежнему остается мнением меньшинства.

Рабих выстраивает сценку:

– Итак, мы в небольшом прибрежном городке в Италии, может быть, в Римини. Едим мороженое, может быть, фисташковое. И тут ты замечаешь застенчивую официантку, по-настоящему дружелюбную и проявляющую о посетителях заботу естественно, одновременно по-матерински и восхитительно девственно наивно.

– Ты имеешь в виду Антонеллу.

– Не обязательно.

– Рабих Хан, заткнись! – глумится Кирстен.

– О’кей, пусть тогда – Антонелла. И вот мы предлагаем Антонелле, когда у нее закончится смена, прийти к нам в гостиницу выпить граппы. Она польщена, но несколько смущена. Понимаешь, у нее есть ухажер, Марко, механик в местных автомастерских, который очень ревнивый, но необыкновенно слабый любовник. Есть кое-какие штучки, которые ей давным-давно хотелось попробовать, но он наотрез отказывается. Штучки же у нее из головы не выходят, и, в частности, потому она принимает наше необычное предложение.

Кирстен молчит.

– Теперь мы в гостинице, в номере, где стоит большая кровать со старомодной бронзовой передней спинкой. У Антонеллы такая нежная кожа. Над верхней губой крупинки влаги. Ты слизываешь их, а потом твоя рука мягко движется вниз по ее телу. – Рабих продолжает: – На ней рабочий фартук, от которого ты помогаешь ей избавиться. Ты находишь ее миленькой, но к тому же тебе хочется воспользоваться ею. Вот тут и появляется ремень. Ты стягиваешь с нее бюстгальтер… он черный или, нет, может быть, серый… и наклоняешься, чтобы прихватить губами ее затвердевший сосок.

Кирстен по-прежнему ничего не говорит.

– Ты склоняешься и просовываешь руку в ее очень уж кружевные итальянские трусики, – продолжает он. – Вдруг тебя охватывает желание лизнуть ее между ног, и ты ставишь ее на четвереньки и принимаешься гладить ее сзади.

Теперь уже молчание привычного соавтора Рабиха по сочинению историй становится угнетающим.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– В полном, вот только… не знаю… как-то странно, что ты думаешь об Антонелле так – немного извращенно, если честно. Она такая милая. Я знаю ее с тех пор, когда она в среднюю школу ходила, а теперь родители так гордятся ее аттестатом с отличием. Мне не нравится мужчина, который сидит там, исходя не только слюной при виде двух женщин, вылизывающих друг друга. Сфуф, откровенно, это воспринимается, как какое-то глупое порно. Что же касается анального секса, то, если честно…

– Извини, ты права, это глупо, – перебивает Рабих, внезапно чувствуя себя совершенным безумцем. – Забудем, что я вообще что-то говорил. Мы не должны допустить, чтобы нечто подобное встало между нами и кафе Brioshi.

Романтика не только повысила авторитет моногамных половых отношений, заодно представила сексуальный интерес к другим людям неизменно глупым и недобрым. Благодаря романтическим идеям было переосмыслено значение влечения к кому-то, кроме вашего постоянного партнера. Любая заинтересованность в плотской любви вне брака теперь воспринимается как угроза и – зачастую – как нечто близкое эмоциональной катастрофе.

В фантазии Рабиха это была легкая и приятная сделка. Они с Кирстен поговорили бы с Антонеллой в кафе, все трое почувствовали бы напряжение и позыв, затем очень быстро возвратились бы на Мерчистон-авеню. Антонелла с Кирстен повозились бы какое-то время, а он смотрел бы на это из кресла, потом он занял бы место Кирстен и занялся сексом с Антонеллой. От этой картины веяло теплом, возбуждением, она не имела никакого отношения к браку и любви Рабиха к Кирстен. После он проводил бы Антонеллу обратно в кафе, и никто бы из них больше никогда не упоминал об этом эпизоде. Не было бы никакой мелодрамы, никаких собственнических претензий, никакой вины. На Рождество они вполне могли бы купить Антонелле кекс и прислать открытку в знак благодарности за тройничок.

Несмотря на либеральную атмосферу нашего времени, было бы наивно полагать, что различие между «странным» и «нормальным» стерлось. Оно держится так же прочно, как и всегда, поджидая случая устрашить и призвать обратно к порядку тех, кто поставит под сомнение дозволенные пределы любви и секса. Ныне можно посчитать «нормальным» обрезанные шорты, открытые пупки, вступление в брак с существом любого пола и просмотр небольшой порции порно для забавы. Однако «нормальным» необходимо верить, что истинная любовь должна быть моногамной и что желания должны сосредотачиваться исключительно на возлюбленном. Спорить с этим основополагающим принципом – рисковать быть нареченным (публично или лично) самым тягостным, едким и позорным из эпитетов: извращенец.

Рабих прочно занимает место в категории людей, не умеющих общаться. При том он обладает некоторыми твердыми убеждениями и давно уже выяснил, что путь их выражения полон препятствий и запретов. Когда его босс, Юэн, объявляет о новой корпоративной стратегии, сосредоточенной больше на нефтяном секторе и меньше на контрактах с местными властями, Рабах не просит (как мог бы сделать кто-то другой) о встрече и получасовом совещании в конференц-зале на последнем этаже с видом на Калтон-Хилл для разъяснения, почему такая смена политики может оказаться не только ошибочной, но и, возможно, опасной. Вместо этого он по большей части молчит, отделываясь лишь несколькими афористическими высказываниями и воображая, что другие по какому-то волшебству сообразят, каково его мнение. Точно так же, поняв, что Гемма, новоиспеченная сотрудница, которую взяли ему в помощницы, дабы снять с него часть нагрузки, множество измерений провела неверно, Рабих, внутренне расстроенный, так и не стал выносить это на обсуждение, а попросту сделал всю работу сам, оставив молодую женщину в недоумении: почему дел, которые надо выполнить на новом месте, так мало? Он не таится, контролируя или уходя в себя по злому умыслу, он просто с бесполезной легкостью машет рукой на других людей и на свое умение хоть в чем-то убедить их. Остаток дня после посещения кафе Brioshi и обсуждения унизительного эпизода между Рабихом и Кирстен отношения несколько напряжены, что часто случается после прерванного секса. Где-то глубоко в своем сознании Рабих ощущает разочарование и раздражение и не знает, что с этим делать. В конце концов не дело попусту дуться, когда твой партнер не впадает в раж от мысли о сексе втроем с недавней выпускницей, которая умело обращается с тарелкой омлета и прелестно выглядит в переднике.

Легкими в общении людей делает, по существу, способность отрешиться от самых сомнительных или проблематичных свойств своего характера. Они способны рассматривать собственный гнев, сексуальность и неприемлемые, нелепые или неактуальные суждения, не теряя при этом уверенности или не впадая в отвращение к себе. Они говорят ясно, поскольку сумели выработать бесценное чувство собственной годности. Они вполне довольны собой, верят, что чего-то стоят и способны вызвать симпатию в других.

Как и дети, общительные люди должны быть благословенны наряду с сиделками, которые любят своих подопечных, не требуя, чтобы те во всем до последнего были совершенны. Такие родители способны сжиться с мыслью, что их чада могут порой (во всяком случае, на какое-то время) быть странными, буйными, сердитыми, противными, эксцентричными или грустными и все же заслуживать любви. Такие родители создают бесценный неиссякаемый источник, из которого дети в конечном счете могут черпать силы и мужество для признаний и откровенных бесед во взрослой жизни.

Отец Рабиха был неразговорчив и суров. От жизни в крайней бедности и сельскохозяйственных работ в маленькой деревушке около Баалбека[25], его отделяло одно поколение: он первым в семье вырвался, поступил в университет, хотя и продолжал хранить наследие давних предков – был крайне осторожен с людьми, наделенными властью. Высказываться и самому выражать свое мнение – не в обычае семейства Ханов. Обучение общению со стороны матери Рабиха было не более воодушевляющим. Любила она его бешено, но он был ей нужен не любой и не всякий. Когда бы она ни возвращалась из рейсов в суетную атмосферу Бейрута и своего замужества, сын видел усталые круги вокруг ее глаз и чувствовал, что не должен добавлять ей неприятностей. Больше всего на свете ему хотелось успокоить ее, дать ей повод для смеха. Какие бы беспокойства его ни терзали, он их тщательно скрывал. Его делом было помогать ей держаться невредимой. Он не мог позволить себе поделиться с матерью многими сложными, но правдивыми чувствами. Так что Рабих вырос с пониманием, что любовь – награда за хорошее поведение, а не за откровенность. Уже взрослый и уже муж, он понятия не имел, как сделать нечто гармоничное из не самых лучших своих качеств. Вовсе не высокомерие и не чувство, что жена права не имеет знать, кто он такой на самом деле, делают его таким замкнутым и нерешительным, скорее чистый ужас перед тем, что его склонность презирать самого себя будет раздута до невыносимой степени от присутствия свидетеля. Будь Рабих менее боязлив, он, возможно, нашел бы способ поведать Кирстен о своих желаниях, как любой естествоиспытатель делится с коллегой какой-либо внове найденной, непривычно выглядящей особью, которую оба они стремятся понять. Однако он инстинктивно чувствует, что в нем много такого, чем мудрее было не делиться ни с кем. Он слишком зависим от любви Кирстен, чтобы расписать ей всю топографию мест, куда его постоянно заносит либидо. Так что жена никогда не узнает про женщину в справочной железнодорожного вокзала Уэверли, которой каждый день любовался ее муж, или о его любопытстве в отношении ее подруги Рэйчел на праздновании ее дня рождения, или о платье в магазине на Гановер-стрит, от которого он пришел в возбуждение, или о его мыслях по поводу чулок, или о некоторых лицах, которые (незвано-непрошено) временами всплывают в памяти, когда он с ней в постели. Первый неистовый период сексуальных приключений и полнейшей честности миновал. Теперь для Рабиха важнее оставаться привлекательным для Кирстен, нежели честно делиться своими внутренними переживаниями.

Хорошие слушатели не менее редки или важны, чем хорошие ораторы. И здесь тоже ключом является доверие и способность не утратить нить беседы, не согнуться под грузом информации, которая может бросить вызов некоторым устоявшимся суждениям. Хорошие слушатели не впадают в суету из-за хаоса, который другие могут на время сотворить в своем сознании: прежде они уже попадали в такое положение и знают, что в конечном счете все встанет на свои места.

Вина лежит не на одном Рабихе. У Кирстен такие выражения, как «ненормальный» и «извращенец», сидят на кончике языка, она мало делает, чтобы создать доверительную атмосферу. Опять-таки пользуется она этими выражениями не из злобы или презрения, а скорее из страха, что, молчаливо поддерживая фантазии Рабиха, она может кончить тем, что придаст им большую позволительность и тем подорвет их любовь. Вместо этого она могла бы (будучи в ином настроении) чем-то вроде следующего ответить на сценарий своего мужа: «Природа этой фантазии незнакома и честно отвратительна мне, но тем не менее мне было бы интересно послушать о ней. Потому как для меня важнее собственного комфорта ладить с тем, кто ты есть. Человек, думающий сейчас об Антонелле, это тот самый человек, за кого я вышла замуж в Инвернессе, и тот самый маленький мальчик, который смотрит с фотографии на комоде. Это его я люблю, о нем отказываюсь думать дурно, как бы сильно ни тревожили меня его мысли. Ты мой самый лучший друг, и я хочу знать и привыкнуть к тому, что у тебя в мыслях, в какие бы странные стороны они ни метались. Я ни за что не сумею сделать все или быть всем, чем тебе захочется, и у тебя не получится, но мне хочется думать, что мы сможем стать теми, кто смело рассказывает друг другу, кто мы есть на самом деле. Альтернатива тут – молчание и ложь, которые настоящие враги любви». Или, напротив, могла бы сознаться в уязвимости, что все время стояла за ее поведением: «Мне жаль, что я не могу быть всем для тебя. Хочу, чтоб не было у тебя таких потребностей вне меня. Конечно же, на самом деле я не считаю твои фантазии об Антонелле отвратительными, я просто хочу, чтобы никогда не было нужды воображать кого-то еще. Понимаю, что это безумие, только больше всего я хочу быть способной самой удовлетворять твои желания». Так случилось, что Рабих не говорил и Кирстен не слушала. Вместо этого они пошли в кино и провели замечательный вечер вместе. Однако в двигательном отсеке их отношений зажегся предупредительный сигнал.

Именно, когда мы мало слышим от своего партнера пугающего, шокирующего, омерзительного, нам и надо начать беспокоиться. Это может оказаться вернейшим признаком, что нам вежливо лгут или отгораживают от своего воображения из-за доброты или из-за трогательного страха потерять нашу любовь. Это может означать, что мы вопреки самим себе закрываем уши для сведений, которые не оправдывают наших надежд и вообще могут поставить их под угрозу.

Рабих смиряется, что его частично недопонимают, – и (бессознательно) винит свою жену за неприятие тех сторон его натуры, разъяснить которые ему недостает мужества. Кирстен, со своей стороны, решает никогда не расспрашивать своего мужа, что на самом деле творится в его сексуальном сознании, и предпочитает вообще об этом не думать. Что до фантазий Рабиха о девушке с волосами цвета вороного крыла, то ее имя еще долго не возникает в разговорах, пока однажды Кирстен не возвращается из кафе Brioshi, где пила кофе, с новостями. Антонелла отправилась на север, получив место главного администратора в небольшой роскошной гостинице в Аргилле на западном побережье, и сильно влюбилась там в одну из экономок, молодую датчанку, с которой (к немалому первоначальному удивлению, а потом в конце концов, и к радости ее родителей) она намерена через несколько месяцев вступить в брак, устроив шикарную свадьбу в Апельдоорне. Сведения эти Рабих воспринимает, почти убедительно изображая полное безразличие. Он предпочел любовь своему либидо.

Проекция

Браку их уже два года, а работа у Рабиха все еще ненадежная, он зависит от нерегулярного притока заказов и внезапных перемен в настроении клиентов. Так что он ощущает особую радость, когда в начале января фирма выигрывает крупный и долгосрочный контракт по ту сторону шотландской границы с Англией, в Саут-Шилдс[26], находящемся в бедственном положении городке в получасе езды на поезде от Эдинбурга. Задача состоит в перепланировке пристани и заброшенной мешанины промышленных построек в парк и музей, который станет пристанищем местной мореходной достопримечательности «Тайн», второй по древности спасательной шлюпки в Британии. Юэн спрашивает Рабиха, не возглавит ли он этот проект – явное поощрение, зато такое, которое к тому же означает, что в течение полугода ему придется проводить три ночи в месяц вдали от Кирстен. Бюджет скудный, так что он устраивает себе базу в саут-шилдсской гостинице «Премьер», скромном по цене за аренду заведении, вклинившемся между женской тюрьмой и товарным складом. По вечерам он ужинает в одиночестве в гостиничном ресторанчике «Тэйбарнз», где висящие в ряд копченые окорока покрываются испариной в свете ламп. Во второй его приезд местные чиновники увиливали от точных ответов на вопросы. Необходимость принимать серьезные решения бросала всех в неописуемый ужас, и все винили в проволочках разнородные непонятные предписания: чудо еще, что они столько-то успели сделать. Жилка на шее Рабиха начинает биться. Чуть позже девяти, вышагивая в одних носках по нейлоновому ковру, он звонит Кирстен из своего красно-коричневого с пурпуром номера.

– Текл, – приветствует он ее. – Еще один день тупоумных встреч с идиотами из совета, которые устраивают бучу на пустом месте. Я так сильно по тебе скучаю. Дорого бы отдал сейчас, чтобы обнять тебя.

Пауза (он на слух ощущает все разделяющие их мили), потом она отвечает бесцветным голосом, что он должен включить свое имя в страховку автомобиля до первого марта, прибавляет, что их сосед тоже хочет поговорить с ними по поводу стока, того, что со стороны садика… Перебивая, Рабих повторяет (ласково, но твердо), как он скучает по ней и жалеет, что они не вместе. В Эдинбурге Кирстен, свернувшись калачиком в уголке («его» уголке) дивана, натянув на себя его джемпер, держит на коленях миску с тунцом и кусок поджаренного хлеба. Она вновь умолкает, но потом отвечает Рабиху всего лишь отрывистым: «Да», – звучащим сухо, по-деловому. Жаль, что он не видит, с каким трудом она сдерживает слезы. Это не первый случай.

Нечто похожее по степени отчужденности случилось в прошлый раз, когда он был здесь, а еще раз, когда он был в Дании на конференции. Тогда он упрекнул ее в странном тоне разговора по телефону. Теперь он был просто обижен. Он всего лишь разумно обратился за теплотой, и вдруг они, кажется, оказались в тупике. Он смотрит на тюремные окошки напротив. Стоит ему уехать, как она пытается протянуть между ними еще большее расстояние, чем оно и без того пролегает по земле или воде. Он жалеет, что не может найти способ достичь ее, и раздумывает, что могло бы вызвать в ней такую отдаленность и недоступность. Кирстен и сама не уверена. Она смотрит глазами, полными слез, на кору старого, пережившего много непогод дерева прямо под окном, с особой сосредоточенностью думая о папке, которую надо будет завтра не забыть взять с собой на работу.

Конструкция выглядит примерно так: явно обыкновенная ситуация или замечание вызывает у кого-то из пары реакцию, которая не кажется адекватной, поскольку непривычно наполнена досадой или возмущением, раздражением или холодом, паникой или встречными обвинениями. Тот, на кого все это обрушивается, озадачен: в конце концов он всего лишь просил попрощаться по-человечески, подумаешь, оставил тарелку-другую немытыми в раковине, подколол супругу или опоздал на несколько минут. Откуда ж тогда необычная и какая-то чрезмерно бурная реакция?

В таком поведении мало смысла, когда кто-то пытается понять его, исходя из имеющихся фактов. Это как если бы какой-то эпизод внезапно был бы взят из другого сценария и актеры вдруг начали играть других героев. Ответственность несет переборщивший, как говорят психологи, за «проекцию» эмоции из прошлого на кого-то в настоящем – на того, кто, наверное, не совсем того заслуживает.

Странно, но наше сознание не всегда хорошо распознает, в каком времени оно находится. Оно уносится от реалий слишком легко, как жертва ограбления, которая держит револьвер под подушкой и пробуждается от любого шороха.

Еще хуже для возлюбленных, остающихся поблизости, то, что людям проецирующим не так-то легко понять, зачем они это делают, не говоря уж о том, чтобы спокойно объяснить, что им надо: они просто чувствуют, что их реакция полностью соответствует случаю. Партнер же, с другой стороны, может прийти к иному менее лестному выводу: он явно странный – и, возможно, даже слегка безумный.

Отец Кирстен бросил ее, когда ей было семь. Он ушел из дома без предупреждения или объяснения причин. В тот самый день, прежде чем уйти, он изображает верблюда, играя на полу гостиной, и носит ее на спине вокруг дивана и кресел. Перед сном он читает ей из книги немецких народных сказок всякие истории про одиноких детей и злобных мачех, про чудеса и утраты. Говорит ей, что в книжке только такие сказки. И потом он исчезает. Отреагировать можно было бы по-разному. Реакция Кирстен – бесчувствие. Другой она позволить не может. Все вокруг: учителя, две ее тетки, психолог, с которым они встречаются время от времени, – твердят, что она держится молодцом. Учеба в школе и вправду пошла лучше. Но внутри себя она совсем не была молодцом: чтобы плакать, нужны хоть какие-то силы, уверенность в том, что в конце концов удастся слезы остановить. Она не может позволить себе чувствовать даже легкую печаль. Стоит чуть расслабиться, Кирстен распадется на кусочки и никогда не узнает, как собрать себя заново. Предотвращая беду, она до бесчувствия прижигает свои раны – насколько у нее, у семилетней, хватает умения. Но время бежит. Прошло много лет, она уже может любить (на свой собственный лад), но вот чего она на самом деле позволить себе не может, так это ужасно скучать по кому бы то ни было, даже по тому, кто в паре часов езды и точно возвратится домой через несколько дней поездом в восемнадцать часов двадцать две минуты. Только, конечно же, она не может объяснить и даже понять свое поведение. Дома оно не вызывает радости. В идеале ей бы иметь у себя в услужении ангела-хранителя, могущего волшебством приостановить действие, как только Рабих станет раздражаться, с тем чтобы умыкнуть мужа из его бюджетной гостиницы и перенести его по воздуху, сквозь плотные облака нижних слоев атмосферы в Инвернесс времен четвертьвековой давности, где он мог бы увидеть через окно маленького домика узкую спаленку, в которой маленькая девочка в пижаме с медведями сидит за своим столом и с методичной аккуратностью закрашивает квадратики на большом листе бумаги, стараясь сохранить здравомыслие, ибо душа ее пуста от печали, слишком непомерной, чтобы ее признать. Имей Рабих возможность увидеть эту картину стоического долготерпения Кирстен, сочувствие пришло б к нему само собой. Он уяснил бы трогательные причины ее сдержанности и незамедлительно подавил бы собственную обиду настолько, что обратился бы к ней с нежными уверениями и симпатией. Увы, нет никакого ангела на крыльях и, следовательно, никакого волнующего чувствительного рассказа, затеянного, чтобы осветить прошлое Кирстен. Только ее непритворная реакция – вот что достается Рабиху для того, чтобы попытаться извлечь из нее смысл – вызов, разжигающий в нем предсказуемо нестерпимое искушение осудить жену и обидеться.

Мы слишком часто действуем по сценарию, созданному на основе давних-давних бед, о каких мы осознанно почти забыли. Следуя значению, которое мы не в силах раскрыть тем, от кого во многом зависим, мы ведем себя в соответствии с архаичной логикой, которая уже подвела нас. Мы можем всеми силами стараться понять, в каком из периодов нашей жизни мы пребываем на самом деле, с кем мы в действительности имеем дело и какого рода поведения человек, находящийся рядом с нами, по справедливости заслуживает. Мы способны слегка хитрить, чтобы оставаться рядом.

Рабих не так уж сильно отличается от своей жены. Он тоже постоянно воспринимает настоящее через призму прошлого и подвержен устаревшим и эксцентричным импульсам, которые не способен объяснить ни себе, ни Кирстен. Что значит, к примеру, прийти домой из конторы в Эдинбурге и обнаружить большую кучу одежды в коридоре, которую Кирстен собиралась сдать в чистку, но потом забыла и говорит, что наведается туда в ближайшие дни? Для Рабиха есть только один ответ, скорый и главный: это начало хаоса, боится он, а еще Кирстен могла и нарочно все это устроить, чтобы ранить его и заставить понервничать. Не в силах последовать совету жены и оставить кучу до завтра, он сам относит одежду в чистку (время семь часов вечера), а потом, вернувшись, полчаса тратит на шумную уборку квартиры, обращая особое внимание на грязь в ящике с ножами.

«Этот хаос» для Рабиха отнюдь не мелочь. Его подсознание очень быстро проводит связь между разбросанными вещами в настоящем и очень важным «беспорядком» в его прошлом вроде уродливого остова отеля «Интерконтинентал Финикия», который он некогда видел из своей спальни; разбомбленного американского посольства, мимо которого он шагал каждое утро; кровожадных граффити, которые запросто появлялись на стене их школы; полуночной ругани отца с матерью, которую он слышал. С полной ясностью сегодня он все еще видит черный контур судна с беженцами-киприотами, которое темной январской ночью наконец-то увозит их из города. Квартира, как они узнали позже, была разграблена, и теперь в нее заселились боевики-друзы[27] с семьями (его комната, говорили, служила складом боеприпасов). В его теперешней истерии многое из той давней истории. В настоящем Рабих, может, и живет в одном из самых безопасных и тихих уголков на земном шаре с женой, которая добра и предана ему, однако в его сознании Бейрут, война и жесточайшие черты человеческой натуры остаются вечными угрозами просто в силу особенностей его восприятия, всегда готового придать особую негативную окраску куче белья или беспорядку в ящике со столовыми ножами.

Когда наше сознание проецирует, мы теряем способность наделять людей и вещи правом сомневаться, мы быстро и беспокойно доходим до наихудших заключений, некогда предписанных нам прошлым.

К сожалению, признать, что нас, возможно, манят смятения прошлого, заставляя толковать то, что происходит ныне, кажется упрощенным и в немалой степени унизительным: нам же наверняка известна разница между нашим партнером и ввергающим в разочарование родителем, между короткой отлучкой мужа и постоянным отсутствием отца, между каким-то грязным бельем и гражданской войной?

Репатриация эмоций – одна из самых деликатных и необходимых задач любви. Принимать риски проекции – значит ставить сочувствие и понимание превыше раздражения и осуждения. Два человека способны понять, что внезапные вспышки беспокойства или враждебности, возможно, не всегда связаны непосредственно с возлюбленным и потому не должны всегда сталкиваться с яростью или ущемленной гордостью партнера. Колкости и порицание могут уступить место сочувствию.

Пока Рабих был в Англии, Кирстен вернулась к некоторым привычкам, к которым пристрастилась, живя одна. Она пьет пиво, принимая ванну, и ест хлопья из чашки прямо в постели. Однако довольно скоро взаимное желание супругов расставляет все по местам. Примирение начинается, как часто бывает, с незамысловатой шутки, которая указывает на скрываемое беспокойство.

– Прошу прощения, что перебил вас, миссис Хан, но мне думается, когда-то я жил здесь, – говорит Рабих.

– Определенно нет. Вы, должно быть, ищете 34-А, а это 34-Б, видите ли…

– Мне кажется, когда-то мы были женаты. Помните? Вот и ребенок наш, Добби, вон там, в углу. Он очень молчалив. В свою маму пошел.

– Извини, Рабих, – говорит Кирстен, становясь серьезной. – Я слегка сатанею, когда ты уезжаешь. Я словно пытаюсь наказать тебя за то, что ты меня оставляешь, это глупо, поскольку ты всего лишь стараешься выкупить закладную. Прости меня. Иногда я слегка сумасбродна.

Слова Кирстен сразу действуют как целительный бальзам. Рабих переполнен любовью к своей жене, которая плохо умеет выражать чувства и совсем не безупречна. Ее признание – это лучший подарок по случаю его возвращения домой, каким она могла бы одарить мужа, и величайшая гарантия крепости их любви. Ни ему, ни ей не надо быть совершенными, размышляет он, им только нужно иногда делиться друг с другом объяснениями, без которых порой бывает трудно.

Чтобы иметь крепкие отношения, не требуется быть постоянно благоразумными: нужно просто позволить себе в некоторых вещах быть немного сумасшедшими.

Всеобщее порицание

На третью годовщину свадьбы Рабих преподносит Кирстен в подарок поездку на выходные в Прагу. Они останавливаются в маленькой гостинице около собора Святых Кирилла и Мефодия, фотографируются на Карловом мосту, говорят о жизни по возвращении домой, удивляются, как быстро летят годы, и посещают Штернбергский дворец[28], чтобы посмотреть на раннюю европейскую живопись. Там Кирстен задерживается перед небольшой картиной шестнадцатого века: Богородица с Младенцем.

– До чего же ужасно то, что случилось с ее обожаемым малышом в конце… как можно перенести такое? – задумчиво спрашивает она.

То, как она умеет как бы по-новому пропускать через себя мысли даже о давно известных фактах, подумал Рабих, вдохновляет. Картина для нее – не предмет ученого анализа, нет, она прообраз самой горькой родительской трагедии и в этом качестве вызывает ее сочувствие не менее живо или спонтанно, чем она выразила бы его кому-то, чей сын только что погиб на мотоцикле в автокатастрофе на шоссе к Форт-Уильяму. Кирстен очень хочется сходить в Пражский зоопарк. Давным-давно каждый из них не проводил столько времени рядом с животными, за исключением, возможно, мимолетной ласки к какой-нибудь случайной кошке или собаке. Первое, о чем они подумали, это до чего же странно выглядят все обитатели: верблюд, скажем, с выгнутой подковообразной шеей, с двумя поросшими мехом пирамидами на спине, с ресницами, словно обильно накрашенными тушью, с рядом торчащих желтых зубов. Бесплатная брошюра снабжает их фактами: верблюды способны десять дней передвигаться по пустыне без питья, их горбы наполнены не водой, как считает расхожая мудрость, а жиром, ресницы их предназначены для защиты глаз во время песчаных бурь, а их печень и почки вбирают каждую каплю влаги из пищи, какой питаются эти животные, отчего верблюжий навоз сухой и плотный. Все животные различаются, поскольку развивались, чтобы благоденствовать в очень конкретной окружающей среде, сообщает далее брошюра. Вот отчего у малагасийской прыгающей крысы такие большие уши и сильные задние лапы, а у амазонского краснохвостого сома по хребту тянется маскирующая пятнистая полоса цвета песка.

– Конечно, – вмешивается Кирстен, – только эта приспособляемость не очень-то помогает, когда твоим новым местом обитания на самом деле является Пражский зоопарк, где ты живешь, будто в бетонном номере отеля, где пищу подают три раза в день через лаз и где нет никаких развлечений, кроме туристов. Ты просто становишься жирнее и вспыльчивее, как этот несчастный миляга-меланхолик, орангутанг, созданный для жизни в лесах Борнео, а вовсе не для содержания тут.

– Но, наверное, в этом плане люди ничем не отличаются от животных, – вставляет Рабих, несколько опешивший от того, что примат вызывает такое большое сочувствие у жены. – Мы тоже наделены инстинктами, которые были бы полезны на равнинах Африки, но здесь и сейчас от них нет пользы, только неприятности.

– Что за инстинкты?

– Чрезмерная настороженность к ночным звукам, которая сейчас попросту лишает нас сна, стоит только в какой-нибудь машине сработать сигнализации. Или страсть к поеданию сладкого, от которой мы лишь толстеем. Или едва ли не вынужденное желание рассматривать ножки незнакомок на улицах Праги, что раздражает и обижает наших спутниц…

– Мистер Хан! Как не совестно прибегать к Дарвину, чтобы вызвать во мне жалость к вам за то, что у вас нет семи жен и вам не дали еще одного мороженого…

Поздним воскресным вечером, измотанные, они наконец-то приземляются в Эдинбургском аэропорту. Чемодан Кирстен сходит с транспортера второй. Рабиху такой удачи не выпадает, так что они ждут, сидя на лавочке у зашторенного буфетного ларька. Стоит необычное для этого времени года тепло, и Кирстен от нечего делать гадает, какой будет погода завтра. Рабих достает телефон и уточняет: плюс семнадцать градусов и весь день солнечно – замечательно. Тут же он замечает свой чемодан на транспортере, идет забирает его и ставит на тележку. Перед самой полуночью они садятся в автобус, идущий в центр города. Вокруг такие же уставшие, как и они, пассажиры, задумчивые или дремлющие. Неожиданно вспомнив, что надо послать эсэмэску коллеге, Рабих лезет в правый карман пиджака за телефоном, потом ищет в левом кармане, потом встает с кресла и проверяет карманы брюк.

– Ты не брала мой телефон? – взволнованно спрашивает он у Кирстен. Та спит и, вздрогнув, просыпается.

– Конечно же, нет, дорогой. Зачем мне брать твой телефон?

Он протискивается мимо нее, дотягивается до багажной полки, достает свою сумку и роется в ее внешнем отделении. Безрадостная действительность постепенно становится очевидна: телефон пропал, а с ним и способ общения со всем миром.

– Его, должно быть, украли где-то на проверке багажа, – замечает Кирстен. – Или, возможно, ты где-нибудь его оставил. Бедняжка! Можем завтра прямо с утра позвонить в аэропорт и выяснить, не нашел ли его кто. Впрочем, все равно страховка его оплатит. Еще удивительно, как это такого ни с одним из нас не случалось прежде. – Но Рабих не желает видеть в этом ничего удивительного. – Можешь пользоваться моим телефоном, если хочешь, – беспечально добавляет Кирстен.

Рабих в бешенстве. Это начало административного кошмара. Теперь оператор за оператором заставят его часами ждать, потом придется заняться бумажной волокитой и заполнять всякие бланки. Довольно странно, впрочем, что бешенство его направлено не только на потерю: часть его к тому же, по-видимому, добирается и до жены. В конце концов она же первая упомянула о погоде, что в свой черед понудило его свериться с прогнозом, не будь этого, телефон вполне мог бы преспокойно находиться у него. Спокойное и сочувственное поведение Кирстен лишь подчеркивает, насколько она беззаботна и удачлива в сравнении с ним. Когда автобус подъезжает к мосту Ватерлоо, Рабих мысленно связывает произошедшее единой логикой: все боли, волнения и трудности, все до самой мелочи – это ее вина. Она во всем виновата, в том числе и в головной боли, которая прямо сейчас клещами стискивает ему виски. Он отворачивается от жены и бормочет:

– Я все время знал, что незачем нам было отправляться в эту бредовую ненужную поездку – довольно печальное и несправедливое завершение празднования важной годовщины.

Не всякий согласится (или посочувствует этому) с только что сделанной увязкой Рабиха. Кирстен никогда не вызывалась быть хранительницей мобильного телефона своего мужа и вовсе не несет ответственности за все стороны жизни этого взрослого примата. А вот для Рабиха это имеет самый серьезный смысл. Не в первый уже раз все в каком-то смысле – дело рук его жены.

Из всех предположений, касающихся любви, самым неразумным, незрелым, досадным, но тем не менее распространенным является то, что возлюбленный не просто точка сосредоточения наших эмоций, но и (что все же очень странно) ответственный за все, что с нами происходит. В этом предположении и заключается своеобразная и болезненная привилегия любви.

С годами также виной Кирстен становится то, что Рабих поскользнулся на снегу, что потерял ключи, что поезд на Глазго застрял, что Рабиха оштрафовали за превышение скорости, что фирменный ярлычок на его новой рубашке натирает шею, что стиральная машина не сливает воду, как надо, что он не занимается архитектурой на том уровне, о каком мечтал, что у новых соседей музыка по вечерам играет слишком громко и что в их доме теперь едва ли бывает очень весело. И, стоит подчеркнуть, собственный перечень Кирстен в этой же самой категории не короче и не разумнее: это все из-за Рабиха она недостаточно видится со своей матерью, из-за Рабиха на колготках стрелки, из-за Рабиха ее подруга Джина никогда ей не звонит, из-за него Кирстен все время чувствует себя усталой, из-за него куда-то запропастились кусачки для ногтей и из-за него в их доме теперь едва ли бывает очень весело…

Весь мир несчетными способами огорчает, расстраивает, разочаровывает и обижает нас на каждом шагу. Он задерживает нас, отвергает наши творческие устремления, обходит нас в продвижении по службе, жалует идиотов и в щепки разносит наши заветные желания на своих унылых, безжалостных берегах. И мы не в силах пожаловаться на это. Очень трудно подтрунивать над теми, кого по-хорошему следовало бы винить, и очень опасно жаловаться на что-то, даже если нам это «что-то» известно наверняка (как бы нас не уволили или на смех не подняли).

Есть лишь один человек, кому мы можем представить наш каталог обид, один человек, способный воспринять весь накопившийся в нас гнев на несправедливости и несовершенства жизни. Конечно же, верх абсурда винить их. Винить возлюбленных – значит не понимать законов, которыми руководствуется любовь. Поскольку нам не дано вопить на силы, причастные к нашим бедам, мы сердито обрушиваемся на тех, кто, на наш взгляд, лучше всех вытерпит обвинения в своей адрес. Мы выплескиваем злость на самых добрых, отзывчивых, преданных людей вокруг, на тех, кто менее всего желает причинить нам вред, на тех, кто точно останется рядом, как бы безжалостны мы ни были.

Обвинения, которые мы швыряем в любимых, никакого конкретного смысла не имеют. Таких несправедливых слов мы не выскажем никому другому на земле. Но наши дикие укоры являются извращенным доказательством близости и доверия, признаком любви и (на свой лад) проявлением верности. Да, мы можем сказать что-либо разумное и вежливое любому незнакомцу, но лишь в присутствии возлюбленного мы всем сердцем верим, что можем позволить себе быть экстравагантными и безгранично неразумными.

Через несколько недель после их возвращения из Праги возникает новая и куда более серьезная проблема. Босс Рабиха, Юэн, созывает собрание. После вполне приличных последних восьми месяцев источник работ опять иссякает, доверительно сообщает он. Не все нынешние сотрудники фирмы смогут остаться на борту, если только вскоре не объявится какой-нибудь потрясающий проект. Позже в коридоре Юэн отводит Рабиха в сторону. «Вы, конечно же, поймете, – говорит он. – В этом не будет ничего личного. Вы хороший человек, Рабих!» Люди, собирающиеся тебя уволить, должны на самом деле обладать достоинством и мужеством, но они еще и хотят вам нравиться, размышляет Рабих. Угроза безработицы ввергает его в уныние и тревогу. Попытки отыскать другую работу в этом городе обернутся адом – уже проходили. Наверное, ему придется переехать, а тогда что делать Кирстен? Ему грозит провал в исполнении самой основной обязанности мужа. Каким же сумасшествием было тогда, все эти годы назад, думать, что он мог бы выбрать карьеру, которая сочетала бы финансовую стабильность и творческое удовлетворение. То было смесью и дерзости, как всегда давал понять его отец. Сегодня он возвращается домой пешком, и ноги сами приводят его к римско-католическому собору Св. Марии. Он никогда не заходил внутрь (фасад собора всегда казался готически мрачным и неприветливым), но в состоянии, когда ты встревожен и охвачен паникой, случается всякое. Рабих решает взглянуть на внутреннее убранство и оказывается в нише нефа перед большим изображением Девы Марии, взирающей на него сверху вниз печальными и добрыми глазами. Что-то в ее сочувственном выражении трогает его, словно она знает немного об Юэне Фрэнке и нехватке работы и хочет подбодрить Рабиха своей непоколебимой верой в него. Он чувствует наворачивающиеся на глаза слезы от контраста между меняющими фактами своей взрослой жизни и добротой и нежностью выражения лица этой женщины. Она все понимает и не осуждает. Он сильно удивляется, когда, бросив взгляд на часы, понимает, что стоит на одном месте уже четверть часа. Это сродни безумию, признает он, для атеиста мусульманского происхождения оказаться у освещенного свечами подножия портрета чуждого божества, которому он хочет поднести свои слезы и смущение. Все ж выбор у него невелик, немного людей в него верят. Главное бремя ответственности упало на его жену, и это означает – просить придется у простого смертного неканонизированного. Дома Кирстен приготовила салат из молодых кабачков, базилика и феты по его же рецепту. Ей хочется знать все подробности о проблемах с работой. Когда Юэн сообщил им это? Какими словами выразил? Как отнеслись к этому другие? Состоится ли вскоре еще одно собрание? Рабих начинает отвечать, а потом взрывается:

– Почему тебя заботят эти второстепенные факты? Есть то, что есть: большой бардак.

Он швыряет салфетку и принимается мерить шагами комнату. Кирстен нужен последовательный (удар за ударом) отчет, поскольку так она справляется с волнением: внимательно разбирается в фактах и приводит их в порядок. Она не хочет напрямую выдавать, до какой степени она обеспокоена. Ее стиль – быть сдержанной и сосредоточиться на организационной стороне дела. Рабиху хочется завопить и разбить что-нибудь. Он рассматривает свою прекрасную, добрую жену, для которой он стал постоянным бременем. По меньшей мере восемь раз в год у них происходят сцены, немного похожие на эту, когда в мире случаются бедствия и Рабих приносит их обратно к домашнему очагу и грязной кучей вываливает перед Кирстен. Она подходит к нему, когда он останавливается у камина, берет его руку в свои и произносит тепло и искренне:

– Все будет о’кей. – Что, как оба они понимают, не обязательно правда.

Мы предъявляем нашим партнерам такие требования и становимся столь неразумны, поскольку в нас есть вера, что тот, кто понимает наш мрак внутри, чье присутствие разрешает столько наших неприятностей, должны еще и быть способны исправлять все плохое в нашей жизни. Мы переоцениваем способности возлюбленных, возводим их в культ (отголоски прошлого снова) и благоговеем, как маленькие дети, перед чудодейственными способностями родителей.

Шестилетнему Рабиху его мама казалась едва ли не богиней: она могла найти плюшевого мишку, когда тот терялся, всегда делала так, чтобы в холодильнике стояло его любимое шоколадное молоко, она каждое утро приносила ему свежую одежду, ложилась с ним в постель и объясняла, почему так громко кричал его отец, она знала, как удерживать землю наклоненной по правильной оси… И Рабих, и Кирстен научились убеждать встревоженные детские «я», сокрытые под взрослой одеждой. Вот почему они любят друг друга. Но вместе с тем в них жива также неосознанно унаследованная малость того опасного, несправедливого, прекрасно наивного доверия, каким малые дети наделяют своих родителей. Что-то примитивное во взрослых Рабихе и Кирстен требует: возлюбленный обязан держать под контролем куда больший мир, чем под силу любому другому человеческому существу. Вот что вызывает такой гнев и неудовлетворенность, когда беды все-таки приходят. Кирстен заключает Рабиха в объятия.

– Если б только я смогла что-то сделать, я бы сделала, – говорит она, и Рабих глядит на нее печально и ласково, сознавая, может, в первый раз, что испытываемое им внутреннее одиночество остается совершенно непроницаемым для любви. Он не сердится на нее: он паникует и убит новостью. Для того чтобы стать мужем получше, осознает он, ему придется научиться возлагать чуть меньше неверных, неоправданных надежд на женщину, которая его любит. Он должен научиться самостоятельно (где это возможно) решать проблемы.

Учение и обучение

Работу Рабих сохранил, но стабильность все никак не наступает. Друзья переженились, у них стали появляться дети, и жизнь Рабиха и Кирстен еще больше концентрируется вокруг других пар. Есть с полдюжины таких, с кем они регулярно по очереди видятся по выходным, обычно у кого-то дома за ужином или за обедом (вместе с малышами). На этих встречах хватает тепла и дружеского общения, но это на поверхности, а под гладью все сравнивают друг друга и хвастаются. То и дело возникают разговоры с намеками о месте работы, путешествиях, планах на ремонт и, конечно, о первых подвигах детей. Рабих хочет казаться дерзким и толстокожим, кто бы ни пытался соперничать с ними и каков бы ни был счет. Он откровенно признается Кирстен, что они пара не самого высокого статуса, но тут же добавляет, что это не имеет ни малейшего значения: им следует радоваться тому, что у них есть. Они живут не в сплетничающей деревушке и могут делать, что хотят. И вот почти в час ночи в субботу, когда они на кухне моют посуду, Кирстен делится с ним новостями: мол, за пудингом узнала, что Клэр со своим мужем, Кристофером, собираются снять на все лето домик в Греции: виллу с собственным бассейном и садом с чем-то вроде частной оливковой рощи. Клэр будет там все время, а муж – наездами. Это вроде бы из какого-то запредельного мира, говорит она, но стоит, должно быть, чертову уйму денег, даже представить трудно, если честно, удивительно, сколько в наше время способен зарабатывать хирург. Рабиха ее слова задевают за живое. Почему его жену это волнует? Почему она не довольствуется своим отпуском (небольшой сельский домик на Западных островах)? Как им при их-то зарплатах можно позволить хоть что-то близкое к съемной вилле? Она уже не в первый раз заговаривает на эту тему. С неделю назад было что-то такое про новое пальто, от которого она, к сожалению, должна была отказаться, потом восторженный отчет о выходных в Риме, куда Джеймс пригласил Майри, и – всего лишь вчера – исполненное благоговения сообщение о двух друзьях, отправляющих своих детей в частную школу. Рабиху стало бы значительно легче, если бы она отказалась продолжать в том же духе. Он хочет, чтобы в ней самой заговорила гордость, без его указок, и она ценила бы нематериальные блага их совместной жизни. Он хочет, чтобы она дорожила тем, что у нее есть, а не страдала по тому, чего нет. Но, поскольку ему давно пора ложиться спать, а затронутая тема взрывоопасна (при том что у него собственных волнений полным-полно), его слова облекаются в менее богатую нюансами и менее убедительную форму, нежели ему, возможно, хотелось бы:

– Что ж, дорогая, извини, что я не проматывающий большие деньги хирург с виллой. – Он слышит сарказм в своем голосе и сразу понимает, к чему это приведет, но уже не может остановиться: – Какой стыд, что ты торчишь здесь, в этой трущобе, со мной:

– С чего ты на меня набрасываешься? К тому же уже слишком поздно, – резко отвечает Кирстен. – Я просто говорила, что они собираются на отдых, идиот… и сразу… невесть с чего… посреди ночи ты – щелк – и на меня с нападками, будто только и ждал этого. Я еще помню времена, когда ты не относился так критически к тому, что я говорила.

– Я не отношусь критически, я просто люблю тебя.

Сам по себе принцип пытаться учить чему-либо любимых воспринимается как покровительственный, неуместный и попросту злобный. Если бы мы действительно любили кого-то, то и речи не могло бы быть о необходимости изменить возлюбленного. Романтическая идея ясна: истинная любовь – абсолютное принятие партнера. Именно эта основополагающая благожелательность и делает такими волнующими первые месяцы любви. В начале отношений к нашим слабостям относятся с великодушием. Наша застенчивость, неловкость и смятение скорее умиляют (как то и было, когда мы были детьми), нежели вызывают сарказм или протест, самые коварные наши черты рассматриваются исключительно с пониманием.

Из этого вытекает прекрасное, сложное и безрассудное убеждение: быть по-настоящему любимыми – значит всегда получать одобрение всего, что есть в нас.

Брак наделяет Рабиха и Кирстен возможностью детально изучать характеры друг друга. Еще никогда в их взрослой жизни не было столько времени на изучение своего поведения в столь тесной среде обитания и с такими сложными переменными: глубокая ночь, внезапное утро; подавленность и паника из-за потери работы; разочарование из-за друзей; гнев из-за потерянных вещей. И вот, набравшись знаний, они загораются амбициозными замыслами в отношении возможностей друг друга. Случается, они уверены, что можно развить способности возлюбленного (коих нет), только указав на них. Они лучше знают, что не так и как это можно исправить. На их отношениях (тайком, но все же взаимно) установлена программа совершенствования. Рабих искренне хочет изменить жену, которую он любит. Избранная им тактика уже привычна: обозвать Кирстен меркантильной, наорать на нее, а попозже громко хлопнуть дверями.

– Тебя, видно, волнует, сколько зарабатывают наши друзья и как мало есть у нас, – горько упрекает он Кирстен, которая к тому времени, стоя у раковины, чистит зубы. – Тебя послушать, так будто живешь ты в лачуге, а из одежды у тебя одни только звериные шкуры. Я не хочу, чтобы ты больше так переживала из-за денег. Ты стала отвратительно меркантильной.

Рабих проводит свой «урок» в таком бешенстве (двери захлопываются действительно очень громко) не оттого, что он чудовище (хотя было бы неудивительно, если бы безучастный свидетель в тот момент увидел картину и пришел к такому выводу), а потому, что чувствует себя и напуганным и бесполезным: напуганным – оттого, что его жена, лучший на свете друг, видимо, не в состоянии постичь главного о деньгах, а бесполезным – оттого, что он не может предоставить Кирстен то, чего она, как теперь выясняется, очень и очень хочет (и вполне справедливо, уверен он глубоко в душе). Ему крайне необходимо, чтобы его жена видела все с его точки зрения, он уже утратил способность что-то ей показывать.

Мы знаем, что при обучении результат дают только забота и поразительное терпение: мы никогда не должны повышать голос, нам приходится быть чуткими, мы должны делать перерывы между уроками, чтобы каждый запомнился, и нам необходимо иметь в запасе с десяток похвал тому, кому делаем замечание (очень тактично, конечно). Но прежде всего – мы должны сохранять спокойствие.

И все же лучшей гарантией спокойствия учителя является безразличие к успехам и провалам своих уроков. Невозмутимый учитель, естественно, желает, чтобы все шло хорошо, но, если какой-либо болван заваливает, скажем, тригонометрию – это, по сути, беда ученика. Самообладание под контролем, поскольку отдельные ученики не очень-то сказываются на жизни учителей: они не контролируют их и не влияют на чувство удовлетворения. Способность сдерживать заботу – необходимый аспект спокойной и успешной педагогики.

Только спокойствие – это как раз то, чего нет в классе любви. Здесь просто слишком многое поставлено на карту. Здесь «ученик» – отнюдь не посредственная обязанность, а обязательство на всю жизнь. Провал разрушит все сущее.

Неудивительно, что мы можем быть истеричными и произносим неуклюжие, поспешные речи, из-за этого кажется, что мы и вовсе не имеем права давать совет. И также неудивительно, что в итоге мы достигаем прямо противоположной цели, поскольку унижения, гнев и угрозы редко влияют на чье-либо развитие. Немногие из нас становятся более разумны или более проницательны в отношении собственного характера после того, как на нашем чувстве собственного достоинства оставили зарубку или ущемили гордость, или наше «я» подверглось целой череде колких оскорблений. Мы скорее просто уходим в защиту и становимся уязвимы, сталкиваясь с высказываниями, которые воспринимаем как бессмысленные нападки, нежели задумываемся о своих промахах.

Овладей Рабих кое-какими более удачными методами обучения, его уроки могли бы дать другие плоды. Для начала он бы позаботился о том, чтобы они с Кирстен отправились прямо в постель и хорошенько отдохнули, прежде чем вступать в любой спор. На следующее утро он мог бы предложить прогуляться, возможно, в парк короля Георга V, купив по дороге кофе и булочек, чтобы перекусить на лавочке. Глядя на громадины дубов, он мог бы поблагодарить Кирстен за ужин и еще за пару каких-нибудь свершений, возможно, за ее умение разбираться в политике ее конторы или за доброе отношение к нему (позавчера она сходила за него на почту). Потом, вместо того чтобы осуждать ее, он обратился бы к своим чувствам.

– Текл, выяснилось, что я здорово начинаю ревновать к некоторым из наших знакомых, – начал бы он. – Не стань я архитектором, мы могли бы позволить себе летнюю виллу, и я бы ее всячески обожал. Я обожаю солнце и Средиземноморье. Мечтаю о прохладных известняковых полах, аромате жасмина и тимьяна в саду. Я так жалею, что подвел нас обоих. – Потом, словно врач, баюкающий пациента, прежде чем вонзить в него иглу: – А вот что еще мне хотелось бы сказать. Возможно, это урок нам обоим: в действительности мы очень счастливы во многом другом, о чем должны или по крайней мере можем стараться не забывать. Нам повезло друг с другом, мы любим свою работу и знаем, как весело провести летний отпуск на насквозь промокших от дождя Внешних Гебридах[29] в домике фермера-арендатора, где слегка попахивает овечьим навозом. Что до меня, то, пока я с тобой, вполне откровенно, с радостью жил бы на этой лавочке.

Но дело не только в Рабихе, из него-то вышел бы ужасный учитель. Кирстен тоже не отличница. На протяжении их совместной жизни им обоим полностью не удались обе задачи: и учить, и учиться. При первом же намеке на педагогический тон собеседник решает, что подвергается нападкам, что, в свою очередь, побуждает его оградить свой слух от указаний и отбиваться от них язвительно и агрессивно, что приводит к еще большей раздражительности и упадку сил у «учителя».

– Рабих, за всю мою жизнь никто никогда не говорил мне, что я меркантильна, – отвечает Кирстен (в постели, еще больше изнуренная), глубоко обиженная предположением, будто она сравнивает себя с подругами и завидует им. – Только на днях мама в разговоре по телефону заметила, что ей не попадались такие скромные и аккуратные в обращении с деньгами люди, как я.

– Но это не совсем то. Мы знаем, что она говорит так только потому, что любит тебя, в ее глазах ты не можешь сделать абсолютно ничего неподобающего.

– Ты говоришь так, будто это беда! Почему же ты не в силах закрыть глаза на мои недостатки, если любишь меня?

– Потому что я люблю тебя по-другому.

– Это как же?

– Так, что это вызывает во мне желание помочь тебе справиться с определенного рода ошибками.

– Так это означает, что ты намерен быть моим мучителем!

Он понимает, что разогнался и потерял управление.

– На самом деле я люблю тебя. Так сильно люблю… – говорит он.

– Так сильно, что все время хочешь изменить меня? Рабих, мне жаль, но я не понимаю…

Грубые уроки позволяют ученикам искать утешение в мысли, что их учитель попросту безумец или злодей, а следовательно, сами они, по логике, лучше и должны быть вне критики. Услышав неразумно суровый приговор, мы вполне способны (также в утешение себе) почувствовать, что наш возлюбленный никак не может быть подлецом, и – в чем-то малом – наверное, даже прав.

Из сентиментальности мы противопоставляем претензии возлюбленных ободряющему тону наших друзей и родственников, которые никогда не предъявляли и отдаленно схожих требований.

Есть и иные способы смотреть на любовь. Древние греки в своей философии предложили полезно немодную перспективу отношений между любовью и поучениями. На их взгляд, любовь прежде всего была для обеих сторон чувством обожания другого человеческого существа. Любовь вспыхивала между оказавшимися лицом к лицу носителями разных добродетелей.

Из этого следовало, что чем сильнее и глубже любовь, тем сильнее желание учить и в свой черед учиться тому, как стать еще добродетельнее: как быть менее сердитыми и менее неумолимыми, более пытливыми или более отважными. Искренне любящие люди ни за что не могли удовлетвориться принятием друг друга такими, каковы они есть: это стало бы ленивым и трусливым предательством всего смысла отношений. Всегда есть что-то, что можно улучшить в нас самих и чему можно обучить других.

Но взгляд на отношения через древнегреческие «очки» (когда возлюбленные указывают на недостатки партнеров) нельзя рассматривать как отхождение от основных принципов любви: помогать своим партнерам становиться лучшей версией самих себя.

В более развитом мире, более близком к греческому идеалу любви, мы бы, наверное, знали, как быть чуть менее неуклюжими, перепуганными и напористыми, когда хотим указать партнеру на что-либо, а также, как быть менее воинственными и чувствительными, когда получаем ответную реакцию. Принцип взаимного обучения в рамках отношений утратил бы таким образом часть своих обидных оттенков. В ответственных руках мы бы приняли оба намерения: учить и учиться, привлекая внимание к недостаткам других и позволяя критиковать самих себя, – и в конечном счете, возможно, были бы верны истинному замыслу любви.

Рабиху никогда не удается держать себя в руках, доказывая свою точку зрения. Потребуется много времени и еще много лет стараний, прежде чем супруги как следует овладеют искусством учить и учиться. Но обвинения Кирстен в меркантильности затмило одно, пожалуй, сейсмическое событие. На пятом году их брака Кирстен улучила в высшей степени благоприятный момент на рынке недвижимости и продала их квартиру, приобретя в ипотеку (по очень выгодной цене) светлый и удобный дом в двух улицах от квартиры, на Ньюбэтл-Террас. Маневр выявил все ее умения переговорщика и финансового воротилы. Рабих, следя за Кирстен, которая сверяла поздно вечером различные ставки и рано утром строго спорила по телефону с агентами по недвижимости, пришел к выводу, что ему исключительно повезло жениться на женщине, которая так грамотно обращается с деньгами. По ходу дела он также осознал еще кое-что. Возможно, Кирстен не зря волнует то, как идут финансовые дела у других людей, и, это приводит их семью к определенному уровню материального комфорта. На это можно бы смотреть как на слабость но, если это и слабость (а Рабих даже не уверен, что это так), то она тесно связана с силой. Цена, какую должен платить Рабих за зависимость от финансового таланта жены, – это необходимость выносить еще и определенные связанные с ним недостатки. Те же добродетели, что делают ее великим переговорщиком и экспертом в области финансов, могут сделать ее (обычно это случается, когда муж ощущает беспокойство по поводу своей карьеры) с ума сводящим и неприятным собеседником при обсуждении достижений их знакомых. Как бы она себя ни вела, она остается верна своему стремлению к стабильности, нежеланию игнорировать материальные критерии успеха и пониманию того, какую цену и за что надо платить. Одни и те же качества служат причиной успеха и предчувствием ненадежности статусного положения. В редких беспокойствах по поводу богатства своих друзей Кирстен (теперь Рабих это понимает) откровенно выказывает как бы слабость своих сильных качеств. Забегая вперед: когда они переедут в свой новый дом, Рабих приложит усилия и никогда больше не станет упускать из виду этих сильных качеств жены, даже тогда, когда слабости особенно очевидны.

Дети

Уроки любви

Поскольку супруги всегда представляли себе, что настанет день, когда у них появятся дети, то на четвертом году брака решили перестать препятствовать этой возможности. Спустя семь месяцев рядом с раковиной в ванной они получили радостный знак в виде двух полосок на пластинке – что показалось им не совсем подходящим средством для оповещения прибытия в мир нового представителя рода человеческого, существа, которое, возможно, будет жить и через девяносто пять лет после знаменательного дня и которое рано или поздно станет называть двух людей, в эту минуту стоящих в нижнем белье, такими невероятными словами: «мама» и «папа». В течение долгих месяцев «странной войны»[30] они гадали, что в точности им следует делать. Знакомые с трудностями собственной жизни, они считают, что для них это шанс с самого начала подготовить все правильно, до мелочей. Воскресное приложение рекомендует больше картофельной кожуры и изюма, селедку и масло из грецких орехов – и Кирстен предается этому страстно, стремясь избавиться хотя бы от части страха, который охватывает ее из-за невозможности управлять всем, что происходит внутри ее. На совещании или в автобусе, на вечеринке или за стиркой ее не отпускает мысль, что всего в нескольких миллиметрах от ее пупочной впадины образуются клапаны, сращиваются нейроны и ДНК определяет, какая форма будет у подбородка и какие черты предков по крупицам создадут личность. Неудивительно, что она рано ложится спать. Никогда в своей жизни она не испытывала такого беспокойства. Рабих частенько покровительственно кладет ей руку на живот. То, что внутри, намного талантливее, чем они. Вместе они знают, как составлять бюджеты, рассчитывать движение транспорта, создавать дизайны полов, а тот, что внутри, знает, как создать себя, свой череп и кровеносную систему, что будет действовать почти целый век без передышки. В последние недели они завидуют этому незнакомцу за его возможность полного единения с ними, возможно, в последний раз. Им представляется, как в грядущей жизни, возможно, в номере какого-либо зарубежного отеля после долгого перелета их ребенок будет стараться заглушить шум кондиционера из-за особенностей организма, биоритмы которого нарушил перелет нескольких часовых поясов на лайнере, свернувшись в позе эмбриона, дабы обрести покой давно утраченной материнской утробы. Когда наконец после семичасовых мучительных испытаний на свет появляется малышка, ее называют Эстер (в честь одной из прабабушек по материнской линии) и Катрин (в честь матери Рабиха). Новоиспеченные родители не могут на нее наглядеться. Она кажется совершенством во всем, красивейшим созданием, смотрящим на них, родителей, громаднейшими глазами, которые кажутся им бесконечно мудрыми, – как будто свою прежнюю жизнь Эстер потратила на то, чтобы вобрать в себя целиком всю мудрость мира. Этот широкий лоб, эти миниатюрные точеные пальчики и эти ножки, такие же нежные, как отяжелевшие веки матери, позже, во время долгих бессонных ночей, сыграют немалую роль в усмирении родительских нервов, когда вопли малышки проверяли на прочность родительский рассудок. Новорожденную сразу же начинает раздражать планета, на которую ее забросило. Больничные стены тошнотворно зеленые; санитарка держит ее неуклюже, а врач тычет своей пытливой лопаточкой; из соседних палат доносятся истошные крики и громкое хлопанье дверей; ей то слишком жарко, то чересчур холодно – и в изнеможении и хаосе ранних утренних часов ей, кажется, не остается другого выбора, как только рыдать, не прекращая. Плач впивается в сердца ее обезумевших родителей, которые ни в одном словаре не в силах отыскать значений ее яростных требований. Громадные ручищи гладят ее по головке, и чьи-то голоса неумолчно бормочут что-то, в чем она никак не улавливает смысла. Лампы на потолке испускают жестокий белый свет, от которого ее не защищают тоненькие, как бумага, слабенькие веки. Задача ухватиться за сосок сродни попытке утопающего спасти жизнь, вцепившись в буй посреди бушующего в океане шторма. Малышка, мягко выражаясь, чуточку не в себе. После титанической борьбы она в конце концов засыпает снаружи своего былого дома, сердце ее, кинутой безо всяких разгадок, разбито, однако несколько успокаивает вздымающееся и опускающееся знакомое дыхание. Никогда не доводилось супругам заботиться о ком-либо столь напряженно и самозабвенно. Появление в их семье малышки преобразует их понимание любви. Супруги осознают, как прежде они мало понимали, что действительно поставлено на карту.

Зрелость – это признание того, что романтическая любовь составляет, по-видимому, лишь узкий и, наверное, склоняющийся к вульгарности аспект эмоциональной жизни, тот, что главным образом сосредоточен скорее на желании быть любимым, нежели любить.

Дети в конечном итоге могут стать нежданными учителями людей, которым они предлагают (из-за своей зависимости, эгоизма и уязвимости) передовое образование в новом типе любви, таком, в котором никогда ревниво не требуют или никогда капризно не сожалеют о взаимности и в котором возможно преодоление себя ради другого.

Наутро после родов сестры выпроваживают новую семью без руководств или советов, не считая брошюрку о коликах и еще одну – о прививках. Любой домашний прибор снабжают более подробными инструкциями, чем младенцев: общество придерживается трогательной веры, что знания о жизни передаются из поколения в поколение.

Дети учат нас, что любовь в ее чистейшем виде – это служение. Мир привык жить в страхе перед всем негативным, скрытым и явным. Индивидуалистическая культура самоудовлетворения не способна легко уравнять удовлетворенность со служением по чьему бы то ни было призыву. Когда-то мы любили других в обмен на то, что они могут сделать для нас, за их способность развлекать, очаровывать или утешать. Дети же определенно ни на что из этого не способны. Для них (как порой заключают с волнением дети чуть постарше) отсутствие «достоинств» у взрослых и есть их главное достоинство. Они учат нас отдавать, ничего не ожидая взамен, просто потому, что им отчаянно нужна наша помощь, и мы в состоянии оказать ее. Нас обучают любить, основываясь не на обожании силы, а на сочувствии к слабости, уязвимости. Поскольку всегда есть искушение придать чрезмерное значение автономии и независимости, эти беспомощные создания призваны напомнить нам, что никто в конечном счете не «сам себя сделал»: все мы в большом долгу перед кем-либо. Мы осознаем, что наша жизнь буквально зависит от способности другого человека любить и наоборот.

Учимся мы и тому, что быть в услужении у другого не унизительно, а совсем напротив, ведь это высвобождает нас от утомительной обязанности заботиться о своих собственных извращенных ненасытных натурах. Мы учимся утешению и привилегии быть наделенными чем-то более важным, для чего стоит жить, нежели мы сами.

Они утирают ей попку раз за разом – и дивятся, отчего никогда на самом деле ясно не понимали, что это и есть то, что один человек должен делать для другого. Они подогревают ей бутылочки посреди ночи, их охватывает облегчение, если она спит больше часа кряду, они волнуются, спорят о времени ее срыгивания. Обо всем об этом позже она забудет, а они будут не в состоянии или не пожелают ей напоминать. Признательность придет к ним потом, когда у дочки накопится достаточно внутренней уверенности, чтобы проделать то же самое для кого-то другого. Сейчас же ее беспомощность вызывает восхищение. Всему надо учиться: как обхватить чашку пальцами, как проглотить кусочек банана, как перенести руку через коврик, чтобы ухватить ключ. Ничто не дается легко. Можно все утро укладывать в штабель кирпичики и разваливать их, барабанить вилкой по столу, бросать камешки в лужу, тащить с полки книгу об архитектуре индуистского храма, пробовать, каков на вкус мамин палец. Но родителям все в новинку лишь один раз – первый. Ни Кирстен, ни Рабих прежде не знали такого смешения любви и скуки. Когда-то в основе их дружбы с другими людьми лежали общие интересы. Однако Эстер для них (и это спутало все карты) одновременно и самый скучный человек на свете, и самый любимый. Редко любовь и психологическая совместимость расходятся настолько далеко – и все же это не имеет ни малейшего значения. Вероятно, все, что подчеркивает наличие «чего-то общего» с другими, преувеличивается: у Рабиха с Кирстен новое понимание, как на самом деле мало требуется, чтобы завязать узы с другим человеческим существом. Любой, кому мы безотлагательно нужны, заслуживает (по подлинной книге любви) того, чтобы быть нашим другом. Литература подолгу не задерживается на игровой комнате и на детской, и, вероятно, на то есть веская причина. В старинных романах кормилицы быстренько уносят младенцев прочь, чтобы действие могло продолжиться. В гостиной на Ньюбэтл-Террас месяцами ничего особого не происходит. Час за часом проходят впустую, но, сказать по правде, в них есть все. Эстер забудет эти подробности напрочь, когда в ней наконец после долгой ночи раннего детства пробудится сознание. Однако живое напоминание этих часов будет основой ее беззаботности в мире и доверия к нему. Начало детства Эстер сохранится не столько в событиях, сколько на чувственных воспоминаниях: о том, как она прижималась к чьей-то груди, об определенных наклонах лучей света в то или иное время дня, о запахах, сортах печенья, фактуре ковра, об отдаленном, неясном, утешающем звуке голосов ее родителей в машине во время долгих поздних поездок и о фундаментальном ощущении, что у нее есть право на существование и весомые основания продолжать надеяться.

Ребенок учит взрослых и еще кое-чему: подлинная любовь должна непрерывно стараться максимально позитивно трактовать поведение ребенка, особенно то, которое (в любое время) можно принять за непослушание.

Родителям приходится догадываться, что на самом деле означает плач, пинок, горе или гнев. И что отличает родительскую программу трактовки (от происходящего в обычных взрослых отношениях), так это – милосердие. Родители знают: пусть их дети и испытывают неприятности или боль, в природе своей они хорошие. Как только обнаруживается реальная причина, терзающая малыша, их статус в глазах родителей восстанавливается: о, эта реакция так естественна! Когда дети плачут, мы не обвиняем их в неподобающем поведении или в жалости к себе – мы выясняем, что их огорчило. Когда они кусаются, мы знаем, что они, должно быть, испуганы или возмущены. Мы понимаем, как коварно могут сказываться на состоянии малыша чувство голода, переменчивый желудочно-кишечный тракт или нехватка сна.

Насколько же мы были бы добры, если бы сумели перенести хотя бы частичку этого инстинкта в отношения со взрослыми людьми, если бы и в них мы могли заглядывать за пелену раздражительности и озлобленности и распознавать страх, смятение и изнеможение, которые почти неизменно там присутствуют. Вот это бы и значило взирать на род человеческий с любовью.

Первое Рождество Эстер проводит с бабушкой. Она проплакала в поезде большую часть пути до Инвернесса. Ее мать с отцом бледны и истерзаны ко времени, когда они добираются до дома с террасами. Дома что-то вызывает у Эстер боль, но она никак не поймет, что и где. Родители подозревают, что ей слишком жарко. Убирают одеяло, потом ее вновь им кутают. На ум приходит новая мысль: возможно, это жажда, или, наверное, солнце, или звуки телевизора, или мыло, каким ее мыли, или какая-нибудь аллергия на простыни. Больше всего впечатляет, что ни разу не предполагается, будто это просто раздражение или горечь: ребенок всегда (в глубине души) хороший. Родителям просто не удается понять, в чем корень беды, несмотря на то что перепробованы уже и молоко, и массаж спинки, и присыпка, и ласки, и менее тугой воротничок, усаживание, укладывание, мытье и хождение вверх-вниз по лестнице. Под конец бедняжку вырывает пугающим количеством сластей из бананов и коричневого риса – прямо на ее новое льняное платьице, ее первый рождественский подарок, на котором бабушка вышила «Эстер», – после чего она сразу же засыпает. Не в последний раз, зато при бесконечно большем участии всех вокруг ее отчаянно не понимают.

Как родители мы узнаем о любви еще одно: насколько велика власть над людьми, зависящими от нас, и, следовательно, каковы наши обязанности в том, чтобы осторожно обходиться с теми, кто попал под нашу опеку и милость. Мы узнаем о нежданной власти причинить боль, не желая того, внушать страх эксцентричностью или непредсказуемостью, беспокойством или мимолетным раздражением. Мы должны приучать себя быть такими, какими нужны другим, а не какими могут повелевать нам быть наши собственные непосредственные рефлексы. Варвар должен бережно держать хрустальный кубок, иначе он может рассыпаться в его мясистом кулаке, как сухой осенний лист.

Рабиху, когда он сидит рано по утрам в выходные с Эстер, пока Кирстен отсыпается, нравятся игры, в которых он изображает различных животных. Не сразу до него доходит, до чего страшным он может казаться. Раньше и в голову не брал, какой он огромный, какими странными и грозными могут быть его взгляды, насколько враждебно способен звучать его голос. Притворный лев (на четвереньках на ковре), к ужасу своему, обнаруживает, что его маленькая подружка по игре криком зовет на помощь маму и отказывается успокаиваться, несмотря на папины уверения, что гадкий старый лев уже убежал, а добрый папа вернулся. Он ей не нужен ни в каком виде, нужна только ласковая и заботливая мама (той приходится вставать с постели, как по тревоге, а потому она не очень-то признательна Рабиху). Он осознает, насколько осторожен должен быть, когда знакомит дочку с разными сторонами окружающего мира. Не должно существовать никаких привидений: само слово наделено силой внушать ужас. И никаких шуток про драконов, особенно после наступления темноты. Имеет значение, как именно он впервые разъясняет ей, что такое полиция, и различные политические партии, и отношения между христианами и мусульманами… Он понимает, что никогда не увидит никого в столь беспечном состоянии, в каком имел возможность узнавать дочку (он был свидетелем ее героической борьбы за то, чтобы перевернуться со спинки на животик, и того, как она написала первое слово), и что его священный долг – никогда не использовать против дочери ее слабости. Циник по натуре, он знакомит дочь с миром с упором на добро: да, считает Рабих, политики стараются изо всех сил; ученые в данный момент работают над исцелением болезней – и на это время было бы очень правильно выключить радио. В более захудалых соседних районах города, по которым они проезжают, он чувствует себя апологетом-чиновником, устраивающим турне какому-нибудь важному лицу из-за границы. Надписи и рисунки на стенах скоро закрасят, те фигуры в капюшонах орут, потому что радуются, деревья в это время года прекрасны… В компании своей маленькой пассажирки ему наверняка стыдно за своих сверстников-взрослых. Что же до его собственной натуры, то и она смягчилась и стала проще.

Дома он «папа», человек, не переживающий из-за карьеры или финансовых забот, любитель мороженого, бестолковое существо, ничего так не любящее, как кружить в воздухе свою визжащую дочку и, подняв, усадить ее себе на плечи. Он слишком сильно любит Эстер, чтобы посметь навязать ей свою взрослую беспокойную действительность. Любить дочь – означает изо всех сил стремиться набраться мужества не быть во всем собой. Мир, таким образом, обретает (в ранние годы Эстер) подобие стабильности, которую, как ощутит она позже, он, должно быть, впоследствии утратил, хотя на деле, если мир и имел ее когда-либо, так только в решительно и благоразумно отредактированном ее родителями виде. Прочность и чувство долговечности этого мира – иллюзия, поверить в которую способны лишь те, кто еще не понимает, насколько случайной может быть жизнь и как постоянны перемены и крушения. Для Эстер, например, здание на Ньюбэтл-Террас просто и естественно «дом» со всеми вечными ассоциациями, вызываемыми этим словом, а не вполне обычное строение, выбранное родителями в качестве жилища по соображениям выгоды. Степень непредвиденного достигает апогея в случае с существованием самой Эстер. Если бы жизнь у Кирстен и Рабиха разворачивалась хоть чуточку по-иному, созвездие физических черт и свойств характера, которые сейчас, по видимости, так неотделимо и необходимо слились воедино в их дочери, могли бы принадлежать совсем другим существам, гипотетическим людям, которые навеки останутся замороженными, как несбывшиеся возможности, – разрозненный генетический потенциал, так и не приведенный в действие, потому что кто-то отменил встречу за ужином, уже имел ухажера или чересчур стеснялся попросить номер телефона. Ковер в комнате Эстер – бежевое шерстяное пространство, на котором девочка часами просиживает, вырезая из бумаги фигурки животных, и с которого в солнечные дни через окно смотрит в небо, – потеряет для нее давнее ощущение поверхности, на которой она впервые училась ползать и особый запах и фактуру которой она будет помнить до конца своих дней. А вот в пространстве существования ее родителей ковру едва ли предназначалась роль стойкого тотема домашнего быта: на деле его заказали всего за несколько недель до рождения Эстер, немного поспешно, на центральной улице возле автобусной остановки у ненадежного местного торговца, который вскоре после этого прикрыл лавочку. Частично убеждение в сносности бытия только рожденного человека вытекает из неспособности понять хрупкую природу всего сущего.

Окруженный любовью ребенок – это сложный случай. Родительская любовь по природе своей призвана скрывать усилия, затраченные на ее создание. Она ограждает ребенка от сложностей и горестей родителя – и от осведомленности, каким множеством других интересов, друзей и забот пожертвовали родители во имя любви. С бесконечной щедростью она помещает маленькую личность на время в самый центр мироздания, чтобы наделить ее силой для того дня, когда он или она с тягостным удивлением постигнут истинную меру и жуткое одиночество мира взрослых.

В обычный эдинбургский вечер, когда Рабих с Кирстен наконец-то уложили Эстер, когда слюнявчик у нее под подбородком хорошо отглажен и она сама уютно устроилась в своей кроватке, когда молчит радионяня в спальне, эти двое бесконечно терпеливых и добрых родителей удаляются в гостиную, садятся перед телевизором или берут нечитаные воскресные журналы и предаются такому занятию, какое, наверное, потрясло бы малышку, если бы она каким-то чудом смогла наблюдать и постигать происходящее. Ведь вместо ласкового, снисходительного языка, на каком Рабих с Кирстен в течение многих часов общались с ребенком, теперь часто звучат лишь горечь, мстительность и придирчивость. Усилие любви изнуряет их. У них не осталось ничего, чем можно было бы одарить друг друга. Уставший «ребенок» внутри каждого из них в ярости, что на него так долго не обращали внимания, и разрывается на части.

Неудивительно, что мы, будучи взрослыми, когда начинаем завязывать отношения впервые, преданно ищем тех, кто способен дать нам всеобъемлющую, бескорыстную любовь, какую мы, возможно, получали в детстве. Не менее закономерно и то, что мы почувствуем разочарование и в конечном счете чрезмерную горечь от кажущейся трудности обнаружить именно такую потому, что люди понимают, чем нам помочь, реже, чем следовало бы. Мы можем впадать в гнев и обвинять других за их неспособность интуитивно постичь наши нужды, мы можем лихорадочно скакать от одних отношений к другим, можем целиком весь противоположный пол винить за поверхностность восприятия – до того самого дня, пока не покончим со своими донкихотскими поисками и не придем к подобию зрелой беспристрастности, осознав, что единственный способ избавиться от нашего стремления к абсолютной любви – это перестать ее требовать и не замечать многочисленные приметы ее отсутствия на каждом углу, а вместо этого начать одаривать любовью (возможно, и маленького человека), никак не обращая внимания на скаредную ревность, подсчитывающую шансы, что отданную любовь когда-нибудь возвратят.

Прелесть

Через три года после появления Эстер рождается Уильям. С самого начала у него прилипчивый обаятельный нрав. Его родители навсегда останутся при своем мнении: всего лишь через несколько часов по выходе из утробы он подмигнул им из роддомовской люльки. Когда ему исполнилось четыре года, на свете билось очень мало сердец, которые он оставил совсем равнодушными. Есть какая-то прелесть в вопросах, какие он задает, в играх, которые он затевает, и в повторяемых им предложениях руки и сердца собственной сестре.

Прелесть детства – наивная часть доброты, которая стоит с противоположной стороны от взрослого опыта, полного самоотречения, страданий, правил.

Мы вешаем ярлычок «прелесть» на то, как открыто дети выражают надежду, доверие, непосредственность, удивление и простоту – качества, которые сурово третируются в жизни взрослых. Прелесть поведения детей напоминает нам, сколь многим приходится жертвовать на пути к зрелости. Прелестное составляет существенную часть нас самих – в изгнании.

Рабих скучает по детям особенно сильно, когда он на работе. В вечно напряженной обстановке сама мысль об их доверчивости и незащищенности щемит душу. Его сердце разрывается, когда он вспоминает, что есть на свете (не слишком далеко от офиса) место, где знают, как по-настоящему заботиться друг о друге, где слезы и смятение способны вызвать глубокую озабоченность, не говоря уж о меню обеда.

Не случайно, что детская прелесть легко распознается и ценится в данный момент истории. Общество становится чувствительным к качествам, которых у него не хватает. Мир, требующий высокого самообладания, цинизма и рационализма, мир небезопасный и состязательный, именно в периоде детства справедливо видит добродетели, способные уравновесить качества, от которых безжалостно и бесповоротно приходится отказываться в обмен на ключи от царства взрослых.

Уильяма радуют вещи, любоваться которыми забывают окружающие его взрослые: муравейники, воздушные шарики, фломастеры сочных цветов, улитки, ушная сера, рев самолета на взлете, ныряние под воду в ванне… Он ярый поклонник целого класса простых вещей, которые успели (несправедливо) стать скучными для взрослых. Подобно великому артисту, он мастерски возрождает у своей аудитории понимание так называемых мелочей жизни. Особенно ему по душе, к примеру, прыжки на кровати. Надо, объясняет он, разбег начинать из коридора и прыгать на кровать, укрытую громадной кучей обычных и диванных подушек. Крайне важно правильно держать руки в воздухе, когда бежишь к цели. Когда старые люди, как мама и папа, начинают разбегаться, они обычно сдерживаются и держат руки по бокам вниз, а то еще и выкидывают такую нерешительную штуку: стискивают кулаки и держат их у груди. И то и другое умаляет удовольствие. Потом есть много важных вопросов, которые надо задать в течение дня: «Для чего пыль?», «Если обрить детеныша гориллы, будет он похож на человеческого малыша?», «Когда я наконец перестану быть ребенком?» Вызвать любопытство может что угодно, если ты не достиг еще той удушающей стадии предположительного знания. Уильяма не тревожит, что он кажется ненормальным, ведь в его воображении еще (слава богу) нет такой категории. Его чувства по-прежнему не знают удержу. Его не пугает – в данное время – унижение. Ему неведомы понятия респектабельности, даровитости или мужественности – этих гибельных усмирителей таланта и полета духа. Раннее детство Уильяма похоже на лабораторию для изучения того, что случилось бы с человечеством в целом, если бы не было такого действия, как осмеяние. Иногда, под настроение, ему нравится носить мамины туфли на высоком каблуке и ее бюстгальтер и требовать, чтобы к нему обращались как к леди Уильям. Его восхищают волосы его одноклассника Арджуна, и однажды вечером с большим воодушевлением он признается Кирстен, как сильно ему хочется их погладить. Арджуна было бы очень приятно иметь в мужьях, добавляет он. Его рисунки добавляют ему прелести. В частности, их неуемный оптимизм. Солнце всегда сияет в небе, люди улыбаются. Нет никаких попыток заглядывать под поверхность и обнаруживать компромиссы и увертки. По мнению родителей, нет совершенно ничего банального в таком воодушевлении: надежда – это достижение, и их маленький мальчик ее явный поборник. Есть очарование в его полном безразличии к тому, чтобы картины выглядели «правильными». Позже, когда в школе начнутся уроки живописи, его научат правилам рисования и посоветуют поточнее обращать внимание на то, что у него перед глазами. Пока же ему незачем беспокоиться, как ветка соединяется со стволом или как выглядят у людей руки и ноги. Он радостно не обращает внимания на подлинные и зачастую скучные факты Вселенной. Его интересует только то, что он чувствует, и то, что в данный конкретный момент кажется забавой: он напоминает родителям, что возможна и хорошая сторона в несдерживаемом эгоизме.

Даже страхи Уильяма и Эстер милы, поскольку их так легко унять и они так не связаны с тем, что действительно страшит в этом мире. Их пугают волки и чудовища, малярия и акулы. Детям, конечно же, нужно пугаться: просто у них в сознании нет верных объектов – пока. Им не сообщают о подлинных ужасах, ожидающих их во взрослой жизни: эксплуатации, обмане, крушении карьеры, зависти, одиночестве и смерти. Детские тревоги – это предчувствие истинных взрослых страхов, но когда им придется с ними столкнуться, то мир не станет их утешать или по-родительски обнимать. Эстер все время приходит в спальню Рабиха и Кирстен около двух часов ночи, неся с собой Добби и жалуясь на плохие сны про драконов. Она ложится между ними, закинув по ручонке на каждого родителя и касаясь ногами их ног. Ее беспомощность внушает им ощущение силы. Спокойствие дочери целиком в их власти. Они убьют глупого дракона, осмелившегося здесь появиться. Они следят за тем, как она вновь засыпает, слегка подрагивая веками и прижав к себе Добби. Сами родители еще какое-то время не спят, взволнованные, поскольку знают: их маленькая девочка непременно вырастет, покинет их, будет страдать, будет отвергнута, и сердце ее будет разбито. Одна в большом мире, она будет тосковать по утешению, но окажется не досягаемой для них. Объявятся в конце концов и настоящие драконы, а мама и папа будут не в силах прогнать их.

Не только дети ведут себя по-детски. Взрослые тоже временами бывают игривыми, глупыми, капризными, ранимыми, истеричными, перепуганными, несчастными, ищущими утешения и прощения.

Мы хорошо привыкли видеть прелесть и хрупкость в детях и соответственно приходить им на помощь и утешать. Рядом с ними мы знаем, как отрешиться от худшего в нас: принуждения, мстительности и ярости. Мы способны отказаться от своих ожиданий и требовать немного меньше, чем обычно: мы медленнее впадаем в гнев и чуть больше осведомлены о неосуществленных возможностях. Мы с готовностью обращаемся с детьми с той мерой доброты, какую до странности не желаем выказывать нашим сверстникам.

Чудесно жить в мире, где так много людей проявляют заботу о детях. Было бы еще лучше, если бы мы жили в мире, где проявляют чуть больше внимания к детям, страдающим внутри нас.

Пределы любви

Первая заповедь Рабиха с Кирстен в отношении к Эстер и Уильяму (и она стоит бесконечно выше любой другой) – это быть добрыми, поскольку повсюду они видят примеры, что происходит, когда выросшим детям недоставало любви: срывы и огорчения, позор и пагубные страсти, хронические провалы уверенности в себе и неспособность создать крепкие отношения. По мнению Рабиха и Кирстен, когда родители отдалены или деспотичны, ненадежны и отпугивают, дети не смогут воспринимать жизнь во всей полноте. Никому не дано стать до того сильным, чтобы потягаться с жизнью, считают они, если он ни разу не был обласкан беспредельным и непомерным пониманием взрослых. Как раз поэтому они и стремятся отвечать на каждый вопрос с лаской и чувствительностью, делать дни запоминающимися, читать вечерами длинные истории, вставать с рассветом поиграть, вести себя спокойно, когда дети делают ошибки, прощать им озорство, позволять оставлять свои игрушки на ночь разбросанными по ковру гостиной. Их вера в силу родительской доброты достигает пика в самые первые годы жизни Эстер и Уильяма, особенно тогда, когда те наконец-то засыпали в своих кроватках, беззащитные перед всем миром, когда их дыхание становилось легким и ровным, а их точеные пальчики сжимались, прихватывая любимые одеяла. Однако ко времени, когда каждому исполнялось пять лет, видится уже более сложная и беспокойная действительность: Рабих с Кирстен, к своему удивлению, ставят под сомнение пределы доброты. Однажды в дождливые февральские выходные Рабих покупает Уильяму оранжевый вертолет с дистанционным управлением. Отец с сыном отыскали его в Интернете несколькими неделями раньше и с тех пор только и говорили об этой игрушке. Итак Рабих накопил денег, хотя и не было надвигающегося дня рождения или достойных подарка отметок в школе. Все равно игрушка наверняка доставит им много часов удовольствия. Однако всего через шесть минут после запуска, когда под командой Рабиха вертолет парит над обеденным столом, с рулевым управлением что-то случается, игрушка врезается в холодильник, а задний винт разлетается на куски. Вина определенно лежит на производителях игрушки, но, как ни печально, их на кухне нет, так что сразу же (и не в первый раз) объектом жгучей досады ребенка стал Рабих.

– Что ты наделал? – вопит Уильям, чья прелесть куда-то испаряется.

– Ничего, – отвечает Рабих. – Эта штука сама взбесилась.

– Нет! Не она, а ты что-то натворил. И должен сейчас же это исправить!

– Конечно, я бы с удовольствием. Но это сложно. Придется в понедельник наведаться в магазин.

– Папа! – Слово вырывается, как вопль.

– Миленький, я понимаю, ты, должно быть, огорчен, но…

– Это ты виноват!

Хлещут слезы, а еще через мгновение Уильям пытается пинком ударить неумелого пилота по голени. Конечно же, поведение мальчика отвратительно и немного удивительно (намерения папы были такими хорошими!), однако в данном случае, как и в немалом числе других, оно все же видится еще и как искаженное проявление уважения к Рабиху как к отцу. Позволяющий вести себя столь капризно ребенок должен чувствовать, что он в безопасности рядом с кем-то еще. Прежде чем ребенок способен вспыхнуть гневом, нужно, чтобы атмосфера вокруг него была благожелательной. Сам Рабих в юности никогда не позволял себе такого со своим отцом, но ведь и не чувствовал он себя никогда, чтобы тот так любил его. Все уверения, которые высказывались им и Кирстен много лет: «Я всегда буду на твоей стороне», «Ты можешь говорить нам обо всем, что чувствуешь», – сработали блестяще, они поощряли Уильяма и его сестру на прямое и сильное выражение своих невзгод и разочарований перед двумя любящими взрослыми, которые заранее дали понять, что они способны воспринять и воспримут этот пыл. Будучи свидетелями гнева детей, Рабих с Кирстен получают возможность заметить, как много сдержанности и терпения выработали они в самих себе за эти годы, сами не до конца это сознавая. Их несколько более уравновешенные темпераменты – это наследие десятилетий мелких и более крупных разочарований: в их мыслительных процессах русла терпения были проложены, как ущелья потоком воды, множеством неудач и несчастий. Рабих не вспыхивает гневом, когда случайно делает помарку на листе бумаге, на котором пишет, среди прочего и потому, что в прошлом терял работу и видел, как умирала его мать.

Исполнение роли хорошего родителя привносит с собой одно большое и очень мудреное требование: быть постоянным носителем глубоко прискорбных вестей. Хороший родитель должен быть защитником целого ряда долгосрочных интересов ребенка, которые ему или ей по самой природе совершенно невозможно представить, не говоря уж о том, чтобы с легким сердцем на них согласиться. Из любви родители сами должны собраться с духом, чтобы говорить о чистке зубов, уборке комнат, времени, когда пора спать, благородстве, а также о допустимых пределах сидения за компьютером. Из любви они должны принять обличие зануд с ненавистной и доводящей до бешенства привычкой оповещать о неприятных фактах бытия как раз тогда, когда веселье по-настоящему только начинается.

И как результат этих невидимых, тайных деяний любви, если все пошло гладко, хороший родитель в итоге должен стать объектом сильного возмущения и негодования.

Как ни трудны, возможно, просьбы, Рабих с Кирстен произносят их твердо, но нежно: «Еще только пять минут поиграть, а потом игра окончена, о’кей?», «Принцессе Э пора принять ванну», «Как то, должно быть, ни досадно для вас, но мы не бьем тех, кто не согласен с нами, помните?» Им хочется уговаривать, прельщать и, самое главное, никогда не навязывать вывод силой или с помощью основного психологического оружия, в арсенале которого напоминания о том, кто старше, больше и богаче, а следовательно, и распоряжается пультом управления и ноутбуком.

«Потому что я твоя мать», «Потому что твой отец так сказал»: было время, когда одни только эти родственные титулы приводили к послушанию. Однако значения этих слов были преобразованы нашей эрой доброты, так что мать и отец ныне просто «люди, которые сделают мне приятно» или «люди, чьим советам я могу следовать, если (и только если) увижу смысл в том, что они говорят».

К сожалению, есть ситуации, в которых лесть больше не срабатывает. К примеру, когда Эстер принимается дразнить Уильяма из-за его тела и мягкое материнское предостережение пропускается мимо ушей. Пенис мальчика становится «гадкой сосиской», как то и дело кричит Эстер дома, а потом, еще менее вежливо, нашептывает ту же метафору группе своих подружек в школе. Ее родители пытаются тактично разъяснить, что ее насмешки уязвляют мальчика и смахивают на глумление и издевательство и вполне могут осложнить его отношения с женщинами, когда он станет старше. Только их слова, конечно же, пустой звук для его сестры. Она отвечает, что они ничего не понимают, что у Уильяма на самом деле между ног висит гадкая сосиска, и именно поэтому в школе все так смеются. Не вина их дочери, что в девять лет она еще не принимает во внимание природу тревоги (и – где-то в сторонке – легких смешков) своих родителей. Однако со стороны Эстер это все-таки дерзость, получив от родителей твердое распоряжение перестать дразниться, обвинять их во вмешательстве в ее жизнь и написать слова «Губители веселья» на клочках бумаги, которые затем она разбрасывает, словно хлебные крошки, вокруг дома.

Спор кончается состязанием в крике между Рабихом и этой разгневанной маленькой личностью, которая где-то в недрах своего мозга попросту лишена тех самых нейронных связей, позволивших бы ей осознать, что в данном случае ставится на карту.

– Потому что я так говорю, – возглашает Рабих. – Потому что тебе девять лет, а я намного старше и знаю кое-что, чего ты не знаешь… и я не намерен стоять тут целый день и спорить с тобой об этом.

– Так нечестно! Тогда я просто буду кричать и кричать, – грозит Эстер.

– Ничего подобного вы себе не позволите, юная леди. Вы отправитесь в свою комнату и останетесь там до тех пор, пока не будете готовы снова спуститься, присоединиться к семье за ужином и вести себя цивилизованно, показав мне, что вы обучены хорошим манерам.

Если честно, делать выговоры Рабих не привык: он, с рождения настойчиво стремящийся избегать любых столкновений, все-таки был вынужден сделать столь лишенный любви выговор своей крошке, той, кого он любит сверх меры.

Мечта родителей в том, чтобы сберечь ребенку время: помочь ему разом обрести способность проникать в суть вещей и явлений, способность, для развития которой требуется трудоемкий и долгий опыт. Но прогрессу рода человеческого на каждом повороте препятствует присущее человеку от рождения сопротивление поспешным выводам. Нас сдерживает врожденный интерес вновь изучить все главы полного каталога проявлений идиотизма нашего вида – и попусту растратить добрую часть жизни на самостоятельные поиски того, что другие, нам подобные, затратив много средств и перенеся много мучений, уже открыли и нанесли на карту.

Романтические идеи традиционно с подозрением относились к правилам в воспитании детей, считая их фальшивыми, лицемерными украшательствами, которыми без необходимости драпируют естественную добродетель детей. Однако после более близкого знакомства с некоторыми реальными (из плоти и крови) юношами и девушками мы вполне способны постепенно передумать и прийти к мнению, что правила поведения, принятые в социуме, – это, по правде, неоспоримая защита от вездесущей опасности скатиться обратно к варварству. Выученные манеры не должны становиться орудием холодности и садизма, всего лишь способом научить нас держать животные замашки запертыми внутри, с тем чтобы семейный ужин не скатывался неизменно к анархии.

Порой Рабих раздумывает, куда на самом деле заводит их весь титанический родительский труд – на что пошли часы, которые они тратили, чтобы забрать детей из школы, разговаривать с ними, задабривая и взывая к их разуму. Начал он с постулата, надеясь (наивно и себялюбиво), что они с Кирстен взращивали более совершенные образцы самих себя. Понадобилось время, чтобы он понял, что вместо этого он помогал вырастить двух людей, родившихся для того, чтобы стать испытанием для своих родителей, личностей, которые станут навлекать на отца неоднократно неудовлетворенность собой, частые вспышки гнева и насильственное, тревожащее и временами прекрасное расширение его интересов далеко за рамки чего угодно имевшегося в его воображении: в дотоле враждебные сферы катания на коньках, сериальных комедий по телевизору, розовых платьев, космических исследований и фанатов «Хартс» в Шотландской премьер-лиге[31]. У школы, где учатся дети (исполненное благих намерений небольшое учебное заведение неподалеку от дома), Рабих, стоя в сторонке, наблюдает, как другие родители высаживают из машин своих драгоценных чад, и размышляет о том, что жизнь все-таки не способна вознаградить масштабно все надежды, которые одно поколение возлагает на худенькие плечи другого. Для вручения славных судеб своим подопечным родителям не достает совсем чуть-чуть, а ловушек вокруг детей слишком много, и в них слишком легко попасть, даже если в будущем, возможно, им светит золотая звезда или овация за отлично исполненную (при полном зале) декламацию поэмы о во́ронах. Временами защитная вуаль родительской сентиментальности спадает, и Рабих видит, что отдал очень значительный кусок лучших дней своей жизни паре человеческих созданий, которые, не будь они его собственными детьми, почти наверняка поразили бы его основательной обыкновенностью – до того ординарных на деле, что, случись ему повстречать их лет через тридцать в каком-нибудь пабе, он вполне мог бы предпочесть даже не заговаривать с ними. Такое озарение непереносимо.

Как бы скромно ни отпирались родители, как бы ни преуменьшали свои честолюбивые замыслы перед незнакомцами, иметь ребенка – значит (по крайней мере вначале) пойти на штурм, попытаться создать не просто еще одно среднее человеческое существо, а образец, наделенный необычайными качествами и достоинствами. Заурядность, хотя и статистическая норма, ни за что не может стать изначальной целью: просто чересчур уж велики жертвы, принесенные для приведения ребенка ко взрослости.

Субботний день. Уильям играет на улице с приятелем в футбол. Эстер осталась дома, чтобы собрать электронную схему, которую ей подарили на день рождения несколько месяцев назад. Она заручилась помощью Рабиха, и вместе они разбираются в инструкции по сборке, подключают лампы и моторчики к проводке, радуясь всякий раз, когда вся система начинает жужжать, действуя. Рабиху нравится убеждать дочь, что из нее выйдет большой инженер-электрик. В своем воображении он не совсем представляет дочь взрослой женщиной, которой удастся стать одновременно целиком практичной и все же еще и лирически чуткой (такие женщины ему нравятся). Эстер обожает внимание. Она ждет тех редких случаев, когда Уильяма нет дома и отец принадлежит ей одной. Рабих зовет ее Совершенство, она сидит у него на коленях и, когда он небрит целый день, жалуется на его кожу – такая странная и шершавая. Он зачесывает ей волосы назад и покрывает ее чело поцелуями. Кирстен следит за ними, сидя в другом конце комнаты. Однажды, когда Эстер было четыре года, она с великой серьезностью сказала обоим родителям: «Хочу, чтоб мама умерла и я могла бы выйти замуж за папу». Кирстен понимает. Ей самой понравилось бы иметь такого надежного отца, с кем можно обниматься и схемы собирать, – и чтоб никто их не беспокоил. Она вполне понимает, каким чарующим и обаятельным способен быть Рабих для десятилетки. Он с радостью садится на пол и играет с куклами Эстер, он берет ее на скалолазание, покупает ей платья, ездит с ней на велосипеде и рассказывает ей о блестящих инженерах, которые строили туннели и мосты в Шотландии. Тем не менее их отношения заставляют Кирстен немного беспокоиться за будущее дочери. Она думает, как другим мужчинам удастся стать вровень с таким образцом нежности и сконцентрированного внимания – и не кончит ли Бести тем, что отвергнет ряд кандидатов, основываясь на одном только факте, что те и близко не подходят, чтобы предложить ей тот же вид дружбы, какой она когда-то наслаждалась со своим отцом. И все же, что больше всего гложет Кирстен, так это как нежен Рабих с дочерью. Ей из первых рук известно, что доброта, которую он выказывает их дочери, исходит от него только в роли отца, но не мужа. Сколько раз она на себе испытывала, как резко меняется его тон, стоит только им двоим оказаться вне пределов слышимости для детей. Неосознанно он внедряет в сознание Эстер образ того, как мужчина мог бы в идеале вести себя с женщиной – невзирая на то, что этот идеал никоим образом не отражает истину, не показывает сущность самого Рабиха. Так что, возможно, Эстер в своей более поздней жизни спросит мужчину, который поведет себя эгоистично, расстроится или поступит сурово, почему он не способен больше походить на ее отца, мало понимая, что на самом деле тот поразительно похож на Рабиха, только не на тот его образец, какой ей всегда доводилось видеть. В данном случае, наверное, полезно, что доброта имеет свои границы, а этой паре родителей, несмотря на все усилия, все же удается (как и всем родителям) постоянно и глубоко досаждать своим детям. Явная холодность, страх и грубость оказываются лишь первыми из множества разнообразных средств добиться отчужденности. Другая вполне действенная стратегия, позволяющая отвадить ребенка от вас, – сочетание чрезмерной опеки, излишней вовлеченности в его жизнь и объятий – этакое трио невротических манер поведения, с которыми Рабих и Кирстен знакомы не понаслышке. Рабих, мальчик из Бейрута, трясется за Эстер с Уильямом всякий раз, когда они переходят улицу, стремится к той степени близости, которая способна раздражать, излишне часто расспрашивает их, как прошел у них день, все время хочет укутать детей в еще один слой одежды и представляет себе, что они более хрупки, нежели это есть на самом деле: как раз, в частности, поэтому Эстер не раз грубит ему: «Оставь меня в покое!» – и не без основания. Более того, совсем не так-то легко быть ребенком Кирстен, ведь это влечет за собой кучу дополнительных проверок правописания, уговоры играть на нескольких музыкальных инструментах и беспрестанные напоминания есть только здоровую пищу – совсем неудивительный набор приоритетов от той, кто был единственной выпускницей школы (из всего класса), поступившей в университет, и кто ныне одна из меньшинства, не живущих на социальные пособия. Под настроение Рабих способен пожалеть детей за то, что тем приходится иметь дело с такими родителями. Он способен понять их жалобы на ту пяту, под какой они с Кирстен держали детей, и их возмущение властью, равно как и преимуществом родителей в тридцать с лишком лет, и жужжанием их голосов на кухне каждое утро. У него хватало бед, чтобы сопоставить с самим собой, так что ему почти ничего не стоило перескочить на сочувствие двум юным созданиям, у кого с ним, возможно, есть один-два предмета для споров. Раздражение детей к тому же (и он это понимает) играет свою собственную важную роль: именно оно гарантирует, что настанет день, когда дети покинут дом.

Если бы родительской доброты было достаточно, род человеческий зачах бы и со временем вымер. Выживание вида держится на том, что детям в конечном счете надоедает опека и они устремляются в мир, вооруженные надеждами отыскать более радующие источники любви и волнения.

В моменты благодушия, когда вся семья забирается на большую кровать и царит настроение терпимости и доброго веселья, Рабих осознает: когда-нибудь, в не слишком отдаленном будущем, все это кончится в соответствии с велением природы, введенным в действие самыми естественными средствами: приступами гнева и ярости юности. Продолжение семей в поколениях зависит от того, что рано или поздно молодые потеряют терпение в отношениях со своими старшими. Стало бы трагедией, если бы они вчетвером все так же лежали бы, переплетясь руками и ногами, еще двадцать пять лет. Эстер с Уильямом в конечном счете придется относиться к своим родителям, как к смешным, скучным и старомодным, чтобы развить в себе позыв уехать из этого дома. Их дочь с недавних пор взяла на себя руководящую роль в сопротивлении правлению родителей. Приближаясь к своему одиннадцатилетию, она принялась протестовать против того, как одевается отец, как он говорит с акцентом и как готовит, стала закатывать глаза на мамины замечания о необходимости читать хорошую литературу и ее глупую привычку держать половинки лимона в холодильнике вместо того, чтобы спокойно выбрасывать неиспользованные части плода. Чем выше ростом и сильнее становится Эстер, тем больше ее раздражают поведение и привычки родителей. Уильям все еще слишком мал, чтобы взирать столь едко. В этом отношении природа мягка с детьми, делает их чувствительными к полному арсеналу недостатков своих предков только в таком возрасте, когда они достаточно выросли, чтобы упорхнуть от них. Чтобы дети все-таки нашли свой самостоятельный путь в жизни, Рабих с Кирстен понимают: нельзя становиться излишне строгими, сдержанными или устрашающими. Они понимают, как легко детям впасть в раздражение от мамы или папы, которых трудно понять, которые кажутся страшными или которых вообще не бывает рядом. Такие родители могут надавить на своих отпрысков, добиться их согласия строже, чем это когда-нибудь удастся родителям отзывчивым и стойким. У Рабиха с Кирстен нет желания становиться какими-то эгоистичными, беспечными фигурами, с которыми ребенок может стать мучеником на всю жизнь, а потому они стараются быть естественными, доступными и даже – иногда – театрально бесшабашными. Им хочется быть никак не устрашающими, чтобы Эстер и Уильям смогли, когда придет время, пристроить их пристойно на одной стороне и идти дальше своей жизнью. Принимать детей как само собой разумеющееся, отпускать – в этом и заключается (безоговорочно чувствуют они) наилучший из возможных показателей качества их родительской любви.

Секс и родительский долг

– Давай сегодня ночь будет только нашей. Как считаешь? – говорит Кирстен, накладывая макияж в ванной, прежде чем отправиться вниз на кухню готовить детям завтрак.

– По рукам, – отвечает с улыбкой Рабих, добавляя: – Запишу в ежедневник.

Он не шутит. Ночь пятницы – любимое время в его расписании, и так уже с некоторых пор. По пути на работу он думает о темных влажных волосах Кирстен, прекрасно оттеняющих ее бледную кожу, когда она выходит из душа. Пользуясь минутой, оценивает как невероятную удачу в своей судьбе, что такая элегантная, решительная шотландка согласилась пройти всю жизнь рядом с ним. День оказывается довольно напряженным, и домой он добирается только к семи часам. Его уже сильно влечет к Кирстен, но приходится быть дипломатичным. Не может быть никакой спешки и, конечно же, никаких требований. Он намерен попробовать рассказать ей с особенной честностью о том, какие страсти бушуют у него внутри каждый день. Намерение смутное, но он надежды не теряет. Вся семья на кухне, где разворачивается возбужденный спор о фруктах. И дочь, и сын напрочь отказываются есть любые фрукты и ягоды, несмотря на то что Кирстен специально выходила купить черники и разложила ягоды на тарелке в виде улыбающегося лица. Уильям обвиняет мать в убогости, Эстер вопит, что от одного запаха ее тошнит. Рабих пытается пошутить, мол, соскучился по дурдому, треплет Уильяму шевелюру и спрашивает, не пора ли подняться наверх и послушать всякие истории. Рабих с Кирстен поочередно читают детям по вечерам, и сегодня ее очередь. В детской она прижимает их к себе с обеих сторон и начинает рассказ, переведенный с немецкого, о кролике, которого в лесу преследуют охотники. Видя, как крепко дети обнимают мать, Рабих вспоминает, как когда-то и он так сидел со своей матерью. Уильяму нравится играть с волосами Кирстен: он толкает прядки вперед, совсем как Рабих когда-то. Когда рассказ окончен, дети хотят еще, а потому мама поет им старинную шотландскую колыбельную «Возлюбленный горец», в которой рассказывается о трагической судьбе молодой вдовы, чей муж был схвачен и казнен у нее на глазах ее же собственным кланом. Рабих сидит на ступеньке, взволнованный, слушая голос Кирстен. Он чувствует себя польщенным: на его глазах жена превратилась в исключительно сведущую мать. Ей же – в данный момент – больше всего хотелось бы пива. Рабих идет и ложится в их постель. Полчаса спустя он слышит, как Кирстен заходит в ванную. Когда выходит, на ней домашний халат из шотландки, который она носит с пятнадцати лет и который вовсе не снимала, когда дети были очень маленькими. Он начинает прикидывать, как можно было бы начать ласки, как вдруг она сообщает о телефонном звонке: днем ей звонила из Соединенных Штатов подруга, которую она знала студенткой в Абердине. У матери бедняжки диагностирован рак пищевода – приговор врачей явился громом среди ясного неба. Рабих (не в первый раз) осознает, какая Кирстен хорошая подруга и как глубоко она вникает в нужды других людей. Затем Кирстен сообщает, что давно думает об университетском образовании детей. До этого пока что далеко, но в том-то и все дело. Теперь самое время откладывать кое-что, не помногу (в средствах они стеснены), но достаточно, чтобы в итоге скопилась подходящая сумма денег. Рабих покашливает, прочищая горло, и где-то внутри начинает понемногу терять терпение.

Мы могли бы вообразить, что страх и опасность сближения с кем-либо появляются всего один раз, в начале отношений, и что беспокойств никак не может быть после того, как два человека открыто высказали приверженность друг другу, вступили в брак, оформили совместную закладную, купили дом, завели нескольких детей и внесли друг друга в свои завещания.

И все же покорение расстояния и обретение заверений, что мы все еще нужны друг другу, отнюдь не формальные упражнения, исполняемые однажды: их необходимо повторять всякий раз, когда происходит разрыв, день врозь, период занятости, работа по вечерам, ведь любой перерыв властен вновь поднять вопрос, тянет ли нас друг к другу по-прежнему.

Вот почему жаль, что так трудно найти непозорный и в то же время выигрышный способ признаться, насколько сильна в нас потребность в новом заверении. Даже после многих лет, прожитых вместе, остается барьер – нам страшно попросить доказательств существования взаимного желания. Но с годами возникает ужасное дополнительное осложнение: теперь мы допускаем, что подобное беспокойство не может существовать законно. Отсюда и искушение сделать вид, будто новое заверение – последнее, что у нас на уме. Мы вполне способны даже, как ни странно, вступить в связь на стороне, совершить акт предательства, лишь бы не произносить вслух вопрос: ты меня любишь? Измена – слишком часто просто-напросто наша попытка спасти свое лицо и статус, претворившись, что по-настоящему любимый нам не нужен. Это тяжкое свидетельство внешнего безразличия, которое мы сохраняем для того лица, которое воистину нас заботит (и кому мы это безразличие тайком адресуем). Мы впадаем в ужас от мысли, что наши истинные потребности будут обнаружены и что наша половина ненароком причинит нам боль.

Мы никогда не насытимся потребностью в любовных признаниях. Это проклятие! Причем ведут себя так не только люди неадекватные и слабые. Как раз наоборот! Отсутствие безопасности может быть даже особым признаком благополучия. Это означает, что мы не позволяем себе принимать других людей на веру, что мы остаемся вполне реалистами, чтобы понять: все способно доподлинно обернуться скверно и мы должны быть осмотрительны.

Становится очень поздно. У детей завтра с раннего утра занятия по плаванию. Рабих ждет, пока Кирстен закончит размышлять, в каком вузе в конечном итоге могли бы учиться Эстер с Уильямом, потом берет жену за руку. Он дает ей немного полежать недвижимо в его ладони, потом пожимает ее, и они принимаются целоваться. Он разводит и начинает гладить ее бедра. Лаская жену, скользит взглядом по тумбочке у кровати, на которую Кирстен поставила поздравление от Уильяма. «С Днем рожденя Мамочка», – написано на нем, а рядом нарисовано в высшей степени добродушное и улыбающееся солнышко. Перед глазами Рабиха встает шаловливое лицо Уильяма, а еще Кирстен, которая катает его на закорках по кухне (только на прошлой неделе она так делала), когда он после школы нарядился чародеем. Одной половине Рабиха очень сильно хочется преуспеть в соблазнении жены, ведь он желает этого так долго; зато другая половина не столь уверена, подходящее ли у него сейчас настроение, причины чего ему в точности понять трудно.

Хорошо известен тезис: люди, которые привлекают нас во взрослом возрасте, обладают несомненным сходством с людьми, которых мы больше всего любили в детстве. Возможно, нам импонирует в них определенное чувство юмора или особая выразительность, темперамент или эмоциональное расположение.

Все же есть одно, чем мы хотим заниматься с нашими взрослыми любимыми, что прежде было недоступно с нашими обнадеживающими ранними опекунами: мы стремимся к половой близости с теми самыми индивидами, кто в ключевом смысле напоминает нам о тех, о половой жизни с кем мы когда-то и не помышляли. Из этого следует, что успешные взаимоотношения (и половые прежде всего) зависят от умения отрешиться от чересчур живых ассоциаций между нашими возлюбленными и их теневыми родительскими архетипами. Нам необходимо (ненадолго) убедиться, что наши сексуальные чувства не путаются у нас безнадежно с чувствами к тем, кого мы нежно любим.

Только задача делается еще замысловатее с момента появления детей и напрямую взывает именно к родительским качествам наших партнеров. Мы вполне можем знать на сознательном уровне, что наши половинки, конечно же, не сексуально запретные родители, что они те же самые лица, какими были всегда, и что когда-то (в начальные месяцы отношений) мы вытворяли с ними всякое забавное и грешное. И все же это представление попадает под все большую нагрузку по мере того, как половые «я» партнеров все больше скрываются под масками воспитывающих личностей, какие они обязаны носить целый день, примером чего служат те целомудренные и веселые обращения (к которым время от времени, возможно забывшись, прибегаем и мы сами): «мам» или «пап».

Когда-то Рабих неистово хотел знать, как выглядят груди его будущей жены. Он помнит, как украдкой бросал взгляды на округлости, скрытые черной майкой, которую надела Кирстен, когда они впервые встретились. Позже, изучая ее формы под белой футболкой, которая намекала на их обворожительно скромные размеры. Потом, прижимаясь к ним (совсем чуть-чуть, слегка) во время самого первого поцелуя в Ботаническом саду. И наконец, у нее на старой кухне, кружа по ним языком. В первое время его одержимость ими была постоянной. По его желанию она оставалась в бюстгальтере во время любовных утех, а он поочередно то поднимал его вверх, то стаскивал вниз, словно жаждал сохранять в наивысшей точке необыкновенный контраст между ее одетым и обнаженным «я». Он готов был просить ее брать груди в ладони и ласкать их в его отсутствие. Ему хотелось поместить между ними свой пенис, как будто просто рук было недостаточно и требовался более определенный указатель обладания и возможности, помечающий некогда запретную область. И все же теперь, спустя несколько лет, Кирстен и Рабих лежат рядом на супружеском ложе, а вожделения между ними примерно столько же, сколько между высохшими бабкой с дедом, ловящих загар на балтийском нудистском пляже.

Возбуждение, по-видимому, в конце концов очень мало связано с наготой: оно черпает силу от возможности обрести позволение на обладание кем-то глубоко желаемым, когда-то запретным, а ныне все же каким-то чудом доступным и податливым. Оно – выражение признательного удивления на грани неверия в то, что в мире изоляции и разобщения вот оно все тут: и запястья, и бедра, и мочки ушей, и шея у затылка – нам во владение! Это удивительнейшее положение нам хочется проверять и проверять, наверное, через каждые несколько часов, и всякий раз оказывается более радостно трогательным, полным новых обретений и открытий, все меньше скрываемых одеждами, – до того одиноки мы были и до того независимыми и отдаленными казались наши любимые. Сексуальное желание движимо желанием установить близость – и следовательно, возможно только при наличии прежде существующего чувства расстояния, попытаться покрыть которое составляет бесконечно особое удовольствие и облегчение.

Между Рабихом и Кирстен расстояние очень маленькое. Законный статус определяет их как партнеров на всю жизнь; у них есть спальня три на четыре метра на двоих, куда они удаляются каждый вечер; будучи разделены в течение дня, они постоянно переговариваются по телефону; они друг для друга автоматически предполагаемые спутники на каждые выходные; они заранее знают (и почти в любое время дня и ночи), что в точности делает другой или другая. В их объединенном существовании больше не очень-то многое можно определить, как отчетливо «другое», – и таким образом мало что осталось в эротике для попыток «покрыть». В конце многих дней у Кирстен нет даже желания, чтобы Рабих касался ее, не потому, что она больше не испытывает к нему любви, а потому, что не чувствует, что в ней осталось достаточно, чтобы рискнуть отдать больше другому человеку. Нужна некоторая мера автономии, прежде чем процесс раздевания кем-либо другим станет восприниматься как наслаждение. Однако она ответила на слишком много вопросов, втиснула слишком много маленьких ножек в слишком много туфелек, слишком много раз просила и уговаривала… Прикосновение Рабиха она воспринимает как очередное препятствие на пути к давно откладываемому общению со своим заброшенным внутренним миром. Ей хочется прильнуть тесно и тихонько к самой себе, а не еще больше рассеивать свою личность в ответ на новые и новые требования. Любое заигрывание грозит порвать осеннюю паутинку ее личного бытия. До тех пор пока она не обрела достаточной возможности вновь самой разобраться в собственных мыслях, она не способна даже начать находить удовольствие в даровании самой себя другому.

Мы можем к тому же чувствовать себя неловко и почти невыносимо уязвимыми, напрашиваясь на секс с партнером, от кого мы уже самыми разными способами глубоко зависимы. Такая близость грозит зайти слишком далеко, если учесть, какие бурные споры вызывают такие вопросы, как: что делать с финансами, нагоняями в школе, куда отправиться на выходные и какой стул покупать, а еще просьбы к партнеру милостиво относиться к нашим сексуальным потребностям (попросить надеть тот или иной предмет одежды или принять участие в темном действе, какого мы жаждем, или принять особую позу в постели).

Возможно, мы не желаем оказаться низложенными до роли просителя или сжигать драгоценный эмоциональный капитал во имя некоего фетиша. Возможно, мы предпочитаем не доверяться фантазиям, которые, как нам известно, способны выставить нас нелепыми или испорченными в глазах тех, для кого во всем остальном мы сохраняем сбалансированность и авторитет, как того требуют ежедневные переговоры и разрешение безвыходных ситуаций супружеской жизни. Вместо этого мы вполне способны прийти к выводу, что куда безопаснее подумать о ком-то совершенно незнакомом.

Неделей раньше днем Кирстен как-то оказалась дома одна. Она наверху в спальне. По телевизору идет передача о североморском рыболовном флоте, стоянка которого на северо-западе, в поселке Кинлохберви[32]. Мы знакомимся с рыбаками, слышим, как они используют новые гидролокаторы, и узнаем о тревожном падении популяции рыбы. По крайней мере, еще полно вокруг сельди, да и с треской в этом году тоже неплохо. Рыбак по имени Клайд – капитан на судне под названием «Лох-Даван». Каждую неделю он отправляется в открытое море, зачастую решаясь дойти до самой Исландии или крайней точки Гренландии. Он грубоват и надменен, резкая линия подбородка и сердитый нетерпеливый взгляд. Дети не вернутся от друзей еще по меньшей мере час, но Кирстен тем не менее встает с кровати и плотно закрывает дверь спальни, прежде чем снять брюки и вновь улечься на кровать. Сейчас она на «Лох-Даван», помещена в узкую каюту рядом с мостиком. Дует злой ветер, раскачивая судно, как игрушку, но сквозь его рев она различает стук в дверь каюты. Это Клайд: должно быть, случилось что-то на мостике. Но, оказывается, дело в другом. Он срывает с нее штормовку и, не говоря ни слова, припирает к стенке каюты. Щетина его бороды жжет ей кожу. Он (важно иметь это в виду) едва грамотен, чрезвычайно груб, почти допотопен и совершенно бесполезен для нее, как и она для него. В мыслях секс воспринимается грубым, упорным, бессмысленным – и куда более волнующим, нежели вечерняя любовная утеха с тем, к кому она хранит глубокую любовь.

Лейтмотив того, что в мастурбационных фантазиях любимый уходит на второй план, уступая случайному незнакомцу, это логическая составляющая романтической идеологии. Однако на практике, возможно, требуется именно бесстрастное разделение любви и секса для коррекции и облегчения бремени интимных отношений. Незнакомца мы осознанно используем в своих целях, а значит, пренебрегаем его возможными обидами, эмоциональной уязвимостью и любыми другими обязательствами, которые у нас в действительности могут быть перед партнером, о котором мы привыкли постоянно тревожиться. Мы вольны быть как угодно эксцентричны и эгоистичны безо всякого страха перед осуждением или последствиями. Все эмоции чудесным образом загнаны в угол, нет ни малейшего желания быть понятыми, а потому еще и никакого риска быть непонятыми и, следовательно, испытать горечь или разочарование. Мы вольны наконец ощущать желание, и нам не нужно при этом тащить с собою в постель всю остальную нашу изнуряюще запутанную жизнь.

Кирстен не одинока в предпочтении отделить кое-какие крохи своей сексуальности от остальной жизни. Рабих постоянно делает то же самое. Ныне ночью, проверяя, спит ли жена, он шепчет ее имя и надеется, что та не ответит. Потом, удостоверившись в безопасности, уходит на цыпочках, теша себя мыслью, что мог бы – все же – стать хорошим убийцей, спускается по лестнице, минует комнаты детей (видит, как его сын свернулся калачиком в обнимку с Джеффри, своим любимым медвежонком) и направляется в небольшое подсобное помещение рядом с кухней, где прокладывает курс в любимые уголки Интернета. Уже почти полночь. Тут тоже все намного проще, чем с супругой. Никакой нужды гадать, в настроении ли другое лицо: просто тычешь пальцем в имя, где надо, в Интернете и исходишь из того, что на другом конце провода все уже готовы потешиться. Ему также незачем беспокоиться – в этой среде – о собственной нормальности. Там он не тот человек в его физической оболочке, которому завтра предстоит тренировочная пробежка, потом – беседы на работе, а позже – быть хозяином на ужине с несколькими адвокатами, воспитательницей детского сада и своей женой. Тут незачем быть добрым к другим или заботиться о них. Ему незачем даже принадлежать к своему полу. Можно попробовать, каково оно быть стеснительной и поразительно доверчивой лесбиянкой из Глазго, делающей первые робкие шаги навстречу сексуальному пробуждению. А потом, когда дело сделано, можно отключить компьютер и вернуть себе то самое обличие, под которым так много людей: его дети, его супруга, его коллеги – уверены, что находится он.

Под одним углом зрения может показаться жалким предаваться состряпанным фантазиям – вместо того чтобы постараться построить жизнь, в которой мечтания способны надежно претворяться в действительность. Однако зачастую фантазии – это лучшее, что мы можем извлечь из наших многочисленных и противоречивых желаний: они позволяют нам обитать в одной фантазии, не разрушая при этом остальных. Фантазирование оберегает тех, кто нам дорог, от полной безответственности и устрашающей странности наших порывов. Это на свой собственный лад достижение, символ цивилизации – а еще и акт доброты.

Воображаемые случаи на траулере и в Интернете не показатель того, что Рабих с Кирстен перестали любить друг друга. Это признаки того, что супруги настолько вовлечены в жизнь друг друга, что порой у них не остается внутренней свободы предаваться утехам любви без чувства неловкости или сдерживающего чувства ответственности.

Престижность стирки

Они пара современная, а потому распределяют домашние обязанности по сложной схеме. Рабих занят на работе пять дней в неделю, но рано приходит домой днем в пятницу, чтобы присмотреть за детьми, что также его обязанность по утрам в субботу и днем по воскресеньям. Он устраивает семейное купание в ванной по пятницам и готовит ужин четыре вечера в неделю. Она покупает продукты и предметы домашнего обихода, а он заботится о мусорных баках, машине и садике.

Четверг, восьмой час вечера. С утра Рабих участвовал в четырех совещаниях, разбирался с недобросовестным поставщиком тротуарной плитки, устранил (он надеется) недоразумение с налоговыми скидками и старался привлечь нового финансового директора к выступлению на конференции клиента, что могло бы сильно сказаться на работе в третьем квартале (или, наоборот, могло бы вылиться в небольшую неразбериху). Ему пришлось по полчаса отстоять в проходе переполненного рейсового автобуса, добираясь до работы и обратно, а теперь еще и шагать пешком от остановки под дождем. Он думает, как здорово будет добраться наконец до дома, налить себе бокал вина, почитать детям главу из «Великолепной пятерки»[33], поцеловать их на сон грядущий и сесть поужинать за каким-нибудь цивилизованным разговором со своим самым благожелательным союзником и другом, своей супругой. Он уже на грани срыва и склонен (оправданно) жалеть себя. Кирстен меж тем почти целый день провела дома. Отвезя детей в школу (в машине произошла жестокая разборка из-за пенала для карандашей), она убрала после завтрака, застелила постели, сделала три телефонных звонка по работе (ее коллегам, похоже, трудно запомнить, что по четвергам и пятницам ее не бывает в конторе), убрала две ванных комнаты, пропылесосила весь дом и навела порядок в летней одежде каждого члена семьи. Она вызвала сантехника осмотреть все краны, забрала белье, сданное в чистку, отвезла стул на замену обивки, записала Уильяма на осмотр к стоматологу, забрала детей из школы, собрала им (щедро) перекусить, ухитрилась уговорить их сесть за домашние задания, приготовила ужин, приготовила ванну и отчистила пол в гостиной от чернильных пятен. Сейчас она думает, как будет здорово, когда Рабих придет домой и возьмет все в свои руки, а она сможет налить себе бокал вина, почитать детям главу из «Великолепной пятерки», поцеловать их на сон грядущий и сесть поужинать за каким-нибудь цивилизованным разговором со своим самым благожелательным союзником и другом, своим супругом. Она на грани срыва и склонна (оправданно) жалеть себя. Когда они наконец-то оказываются в постели, читают, Кирстен не хочет накликать беду, но кое-что в мыслях не дает ей покоя.

– Не забудешь завтра погладить пододеяльники? – спрашивает она, не отрывая глаз от книги.

У него передергивается живот. Он старательно сохраняет терпение.

– Завтра пятница, – напоминает он. – Я думал, ты могла бы сделать это в пятницу.

Теперь она поднимает глаза. Взгляд ее холоден.

– Попалась, попалась, – произносит она. – Дела домашние – моя забота. Извини, что спросила. – И вновь возвращается к своей книге.

Эти раздражающие перебранки способны изматывать больше, чем открытый гнев.

Он размышляет так. Теперь я зарабатываю две трети наших доходов, возможно, даже больше, в зависимости от того, как выводится общий итог, но, кажется, я еще и во всем другом делаю больше, чем мне по справедливости положено. Мне дают почувствовать, будто моя работа это ничто, это мое хобби. На деле моя работа редко приносит мне самому удовлетворение и неизменно – напряжение. Я свои обязанности знаю: в прошлые выходные водил детей на плавание, а только что загрузил посудомойку. Глубоко в душе я хочу, чтоб меня кормили и оберегали. Я в бешенстве.

И она размышляет. Все, похоже, уверены, что мои два дня дома – это сплошной праздник и мне просто повезло: у меня есть личное время для отдыха. Только нашей семье и пяти минут не продержаться без всего того, что я незаметно делаю. Все на мне. Очень хочется передохнуть, но стоит мне заикнуться о какой-нибудь рутинной работе, которую я хочу кому-то передать, как мне дают понять, что я несправедлива, так что в конце концов, похоже, легче промолчать. Опять что-то со светом не в порядке, и завтра мне придется гоняться за электриком. Глубоко в душе я хочу, чтоб меня кормили и оберегали. Я в бешенстве.

Ждать абсолютного равенства – вполне в духе времени. Равенство означает, положа руку на сердце, равенство страданий. Однако не так-то легко измерить и распределить скорбь, чтобы каждому досталась равная доля: страдание переживается каждым по-своему, и всегда есть искушение прийти к искреннему, хотя и состязательному убеждению, что, по правде, его или ее жизнь на самом деле более мерзкая, – в том, что партнер, по-видимому, не расположен ни признать этого, ни каким-то образом возместить. Требуется сверхчеловеческая мудрость, чтобы избежать успокоительного вывода, будто у тебя жизнь тяжелее.

Кирстен проводит на работе достаточно часов в неделю и зарабатывает достаточно денег, чтобы не чувствовать склонности быть чрезмерно признательной Рабиху только за его чуть-чуть большую зарплату. В то же время Рабих взял на себя достаточно обязанностей по дому и достаточно вечеров вынужден был отбиваться от них, чтобы не ощущать в себе чрезмерной признательности к Кирстен за ее большую занятость с детьми. У обоих оказалось по солидной доле важнейших задач другого, чтобы не быть расположенными к признательности в чистом виде.

Трудности современных родителей частично можно свалить на то, как распределяются обязанности между ними, и «престижности» каждого. Пары не только всякий час находятся в осаде требований быта, они еще и склонны считать, что эти требования унизительны, банальны и не значимы, а потому скорее всего скупятся на выражения сочувствия или похвалы друг другу (или самим себе) только за то, что их приходится терпеть. Слово «престиж» звучит совершенно неподобающе, если применяется к доставке ребенка в школу и из школы и стирке, поскольку нас губительно обучили считать «престиж» – естественная принадлежность чего угодно иного: высокой политики или научных исследований, кино или моды – но только не домашних дел. Но если добраться до сути, то мы поймем, что непрестижных видов деятельности не бывает. Престижно делать все, что наиболее благородно или существенно в жизни.

Психологически люди, видимо, не готовы допустить, чтобы славу нашего вида составляли не только запуски спутников, основание корпораций и производство чудодейственно тонких полупроводников, но еще и способность (даже если она широко распространена среди миллиардов людей) накормить с ложечки йогуртом малышей, отыскать пропавшие носки, вычистить туалет, прекратить истерику и вытереть со столов все застывшее и заскорузлое. В этом тоже есть переживания, заслуживающие не осуждения или саркастического осмеяния, а степени очарования, так, чтобы переживания эти переносились с бо́льшим сочувствием и силой духа.

Рабих и Кирстен страдают еще и потому, что им очень редко приходится видеть свои баталии сочувственно отраженными в доступном им искусстве (кино, например), которое, напротив, стремится преуменьшить и представить легкомысленной забавой те беды, с какими они сталкиваются. Им нельзя восхищаться своей доблестью в попытках выучить ребенка иностранному языку, который корчится в нетерпеливой ярости; в вечном застегивании пальто и вечном бдении, чтоб шапку надел; в пристойном ведении домашнего хозяйства; в сдерживании и преодолении настроения отчаяния и в помощи каждодневно вытягивать их скромное, но сложное домашнее предприятие. Им никогда не получить признания извне или не нажить большие деньги, умрут они в безвестности и безо всяких лавров от живущих вокруг, и все же надежный порядок и продолжение цивилизации зависит (пусть в крохотной, но важной мере) от их тихих незаметных трудов. Будь у Рабиха с Кирстен возможность читать о самих себе как о персонажах какого-нибудь романа, возможно, они бы (если автор наделен хоть небольшим талантом) пережили краткий, но полезный всплеск жалости к своему не такому уж и нестоящему положению и тогда, наверное, научились бы умерять напряженность, возникающую в такие вечера, когда, коль скоро дети уже в постели, вдруг всплывает явно обескураживающая и, по правде грандиозная тема: кому гладить белье?

Измена

Изменщик

Рабих приглашен в Берлин выступить с сообщением об общественном городском пространстве на конференции по возрождению городов. В Лондоне он пересаживается с самолета на самолет и в воздухе над Германией листает подвернувшиеся под руку журналы. Внизу Пруссия раскинулась обширной равниной, припорошенной ноябрьским снежком. Конференция проходит на востоке города, в конференц-центре, к которому примыкает гостиница. Его номер (на двенадцатом этаже) строг и выбелен, как больничная палата, из окон видны канал и ряд земельных наделов. Вечером (а он наступает рано) ему видны электростанция и вереница опор, уходящая вдаль в направлении польской границы. На приветственной встрече в большом зале он, не знающий никого из присутствующих, делает вид, будто ожидает коллегу. Едва вернувшись к себе в номер, звонит домой. Дети только что помылись.

– Мне нравится, когда ты уезжаешь, – говорит Эстер. – Мамочка разрешает нам смотреть кино и есть пиццу. – Рабих не сводит глаз с одномоторного самолетика, что кружит высоко над замерзшими полями вдалеке от гостиничной автостоянки. Сквозь речь Эстер пробивается пение Уильяма, который всячески желает показать, насколько ему без разницы какой-то там отец. В телефоне голоса детей звучат еще моложе. Сын и дочь сильно удивились бы («жесть, пап!»), если бы узнали, как сильно Рабих тоскует по ним.

Он ест сэндвич, смотря по телевизору новости, в которых одна за другой мелькают трагедии – беспощадно одинаковые и непривлекательные.

На рассвете следующего дня он репетирует свою речь перед зеркалом в ванной. Само событие происходит в одиннадцать часов в главном зале. Мысли свои он излагает страстно и с глубоким знанием дела. Ведь это дело его жизни – отстаивать ценности хорошо спланированного общего городского пространства, способного сплотить жителей. Позже несколько участников обсуждения подошли поздравить его с выступлением.

В обед он сидит за столом с участниками конференции со всего света. Не сразу, но постепенно он привык к этой атмосфере космополитизма. Завязывается разговор, враждебный по отношению к Америке. Пакистанец, работающий в Катаре, рассказывает о воздействии американских законов зонирования на кольцевые транспортные развязки; голландец убеждает в безразличии части национальных элит к общему благу; финский участник сравнивает зависимость граждан от ископаемых видов топлива с приверженностью наркоманов к опиуму. В конце стола сидит женщина, склонив голову набок, она позволяет сухой отрешенной улыбке играть на своих губах.

– Я привыкла к нападкам и даже не пытаюсь защищать мою страну, находясь за границей, – вступает она наконец в разговор. – Разумеется, я точно так же разочарована в Америке, как и остальные из вас, однако все равно храню ей глубокую преданность, совершенно как, возможно, к какой-нибудь выжившей из ума тетке-алкоголичке, за которую горой встану, услышав, как чужие люди судачат у нее за спиной.

Лорен живет в Лос-Анджелесе и работает в Калифорнийском университете, где исследует последствия иммиграции в долине Сан-Бернардино. У нее каштановые волосы до плеч, серо-зеленые глаза, и ей тридцать один год. Рабих старается не смотреть на нее уж слишком пристально.

У нее тот тип красоты, что, казалось бы, не способен вызвать интерес Рабиха в нынешних его обстоятельствах. До продолжения конференции остается еще час, и Рабих решает прогуляться на свежем воздухе в некоем подобии скверика. Домой он вылетает завтра рано утром, а когда вернется в Эдинбург, у него на столе будет лежать новый проект. Темное, на заказ шитое платье Лорен ничем не привлекало к себе внимания, и все же Рабих запомнил его во всех подробностях. И множество браслетов, позвякивающих у нее на левой руке, поразили его: он разглядел под ними, на внутренней стороне запястья, татуировку: невольное, безрадостное напоминание о разрыве поколений между ними. Позже днем в коридоре, ведущем к лифтам, он просматривает какие-то брошюры, а она проходит мимо. Он неловко улыбается, уже сожалея, что никогда не узнает ее, что ее внутренняя сущность (символ которой – свисающая с плеча пурпурная холщовая сумка) навсегда останется ему неведомой, что ему дано писать себе только одну жизнь. Она, однако, заявляет, что голодна и предлагает ему выпить с нею чаю в отделанном деревом баре рядом с бизнес-центром на втором этаже. Она там завтракала утром. Они сидят на длинной обитой кожей скамье у камина. За спиной Лорен цветет белая орхидея. Больше расспрашивает он и кое-что узнает: о ее квартире на Венис-Бич, предыдущей работе в университете в Аризоне, о ее семье, живущей в Альбукерке, о ее любви к фильмам Дэвида Линча, ее участии в организации жилого сообщества, о ее иудаизме и ее забойном ужасе перед немецкими чиновниками, который распространяется и на чопорного бармена с бычьей шеей (ему бы в комедиях сниматься), которого она прозвала Эйхманом[34]. Внимание Рабиха металось между подробностями, о каких она сообщала, и тем, что являла собой. Она разом и сама по себе, и воплощение всех тех женщин, кем он всегда восхищался, но приучился – со дня свадьбы – не любопытничать на их счет.

Глаза ее морщинятся от смеха при взгляде на бармена. «Уксус нипочем не обратить в повидло, Mein Herr![35]» – поет она вполголоса, и Рабих собственного голоса лишается от ее очарования. Он снова чувствует себя пятнадцатилетним, а она – Алис Сауре. Позавчера она прилетела во Франкфурт и доехала сюда на поезде, рассказывает ему она: в европейских поездах ей так хорошо думается. Рабих сознает: там, дома, должно быть, близится время купания детей. Как просто было бы взорвать свою жизнь, просто передвинув руку на десять сантиметров левее. «Расскажите мне о себе», – просит Лорен. Ну что ж, учился он в Лондоне, потом переехал в Эдинбург; работа скучать не дает, хотя он любит попутешествовать, когда может; да, пасмурная погода ему не очень по душе, но, наверное, она полезна для дисциплины: приучаешься не слишком беспокоиться, в каком состоянии небо. Рассказ редактируется неожиданно легко. «Что ты делал сегодня, папочка?» – слышит он вопрос своих детей. Папочка держал речь перед полным залом людей, потом немного почитал книжку и пораньше лег спать, чтобы успеть завтра на первый же самолет домой, чтобы увидеть свою дорогую девочку и любимого мальчика – которые в данный момент как бы и не существовали вовсе.

– Прощального ужина мне не вынести, – говорит она в семь часов, после того, как Эйхман опять подходит, чтобы спросить, не желают ли они еще коктейль. Так что из бара они выходят вместе. У него рука дрожит, когда он жмет кнопку лифта. Спрашивает, на какой ей нужно этаж, и становится напротив в прозрачной кабине едущего вверх лифта. Все вокруг укуталось в туман.

Прямота соблазнителя средних лет редко связана с уверенностью или высокомерием, скорее она вид нетерпимого отчаяния, рожденного печальным осознанием приближения смерти.

В основном ее номер почти не отличается от его, однако он поражен тем, насколько иной кажется в нем обстановка. Пурпурное платье висит на стене, на телевизоре лежит каталог из Нового музея[36], на письменном столе открытый ноутбук, около зеркала две открытки с живописными портретами Гете и – на тумбочке у кровати – ее телефон, подключенный к гостиничной стереосистеме. Она спрашивает, слышал ли он какую-то певицу, и достает свой альбом: аранжировка скудная, всего одно фортепиано и ударные, играющие будто во вместительном, заполненном эхо соборе, а потом прорывается сильный женский голос, западающий в память, необычайно глубокий, а затем вдруг высокий и хрупкий.

– Это место мне особенно нравится, – говорит она и на мгновение закрывает глаза. Он недвижимо стоит около кровати, а певица повторяет слова, всякий раз октавой выше, словно плач, рвущийся прямо из его сердца. От такой музыки он держался подальше после того, как родились дети. Нет ничего хорошего впадать в такое забытье, когда рамки его жизни требуют решительности и бесстрастия. Он подходит к ней, берет ее лицо в ладони и прижимается губами к ее губам. Она крепко прижимает его к себе и снова закрывает глаза. «Я отдам тебе все…» – поет голос. Во многом все происходит так, как, ему помнится, было прежде, этот первый промежуток времени с какой-нибудь новенькой. Если б он мог собрать воедино время всех подобных сцен за все свое прошлое, получилось бы не более получаса, и все же именно эти мгновения во многих смыслах были прекраснейшими в его жизни. У него такое чувство, что ему дарован доступ к такому себе самому, о каком он давно думал как о мертвом.

Каким же опасностям подвергаются те трогательно неуверенные в себе мужчины, которые, колеблются в оценке собственной привлекательности и вынуждены то и дело выяснять, желанны ли они другим!

Она гасит свет. Между ними прячется множество различий: ее язык более любознателен и нетерпелив, спина у нее выгибается, стоит только ему прильнуть к ее животу, ноги у нее более подтянуты, а бедра – темнее. Что остановило бы его сейчас? Мысль о том, что все это неправильно, унеслась далеко-далеко, как звонок будильника, доносящийся сквозь глубокий сон. После они лежат недвижимо, дыхание их понемногу успокаивается само собой. Занавески распахнуты, открывают вид на ярко освещенную электростанцию в тумане.

– Твоя жена – какая она? – спрашивает Лорен, улыбаясь. По ее тону невозможно ни о чем судить или понять, как отвечать. Его с Кирстен сложности слишком отчетливо воспринимаются как принадлежащие им обоим на пару, даже если теперь они притянули на свою орбиту новый, более безвинный спутник.

– Она… милая. – Он запинается.

Лорен сохраняет непроницаемое выражение лица, однако не настаивает. Он утыкается ей в плечо; где-то за стеной слышно, как идет вниз кабина лифта. Он не в силах утверждать, что ему дома скучно. И он вовсе не лишен уважения к жене, даже желание обладать ею в нем отнюдь не пропало. Нет, правда о его положении более причудлива и более унизительна. Он любит женщину, которой, как слишком часто кажется, вообще не нужна любовь. Она борец, до того умелый и сильный, что не так-то много сыщется возможностей, когда она позволит опекать себя. Он любит женщину, противоречиво относящуюся к любому человеку, собравшемуся ей помочь, которой, по-видимому, спокойнее всего, когда она чувствует разочарование со стороны тех, кому сама же себя вверила. Такое впечатление, что на секс с Лорен Рабих пошел вот по какой причине: в последнее время им с женой стало чрезвычайно трудно обнять друг друга, – и этот факт вызывает у него где-то внутри (без особой справедливости) по-настоящему сильную боль.

Завязать любовную связь из-за равнодушия к супруге – редкость. Обычно приходится сохранять довольно сильную привязанность к партнерам, чтобы решиться изменить им.

– Думаю, тебе она бы понравилась, – добавляет он наконец.

– Даже не сомневаюсь, – спокойно отвечает она.

Теперь вид у нее озорной. Они заказывают ужин в номер. Ей хочется пасту с лимоном и щепоткой пармезана заодно: кажется, она привычна с точностью разъяснять подобные требования людям, которым предстоит исполнять ее заказ. Рабих, легко пугающийся всего, что связано с обслуживанием, восхищен ее уверенностью в своих правах. Звонит телефон, и она разговаривает с коллегой из Лос-Анджелеса, где все еще утро. Наверное, это даже больше, чем собственно секс, – возможная на его волне близость, вот что притягивает его. Причуда века: обычно начало дружбы с кем-либо легче всего положить, попросив его раздеться. Они доброжелательны и тактичны в отношении друг друга. Никто из них не воспользуется шансом подвести другого. Они оба способны выглядеть людьми знающими, щедрыми, надежными и внушающими доверие – как то свойственно незнакомым. Она смеется над его шутками. Уверяет, что перед его акцентом невозможно устоять. Слова порождают в нем легкое ощущение одиночества от осознания, насколько же легко понравиться кому-то, кто понятия не имеет, кто он такой. Они проговорят до полуночи, потом целомудренно заснут – каждый на своей стороне кровати. Утром они вместе отправляются в аэропорт и выпивают по чашке кофе в зале регистрации.

– Оставайся на связи, насколько только сможешь. – Она улыбается. – Ты хороший парень.

Они крепко обнимаются: выражение чистой симпатии, присущей только людям, у кого нет в отношении друг друга никаких дальнейших планов. Отсутствие у них времени – привилегия. Под ее эгидой каждый может навечно оставаться волнующим в глазах другого. Рабих чувствует, как слезы подступают к глазам, и пытается взять себя в руки, вперив взгляд в рекламу часов, какие носит пилот истребителя. Скоро между ними пролягут океан и континент: он волен отбросить все свои чаяния на продолжение. Обоих до боли охватывает желание близости, а еще – желание остаться защищенными от ее последствий. Им никогда не придется сожалеть: они могут продолжать ценить друг друга, как способны только те, у кого нет будущего.

Измены – Pro

Он добирается до дома в субботу вскоре после полудня. К его удивлению, в мире, похоже, ничего не изменилось: все идет, как и всегда. Никто не пялится на него ни в аэропорте, ни в автобусе. Эдинбург неизменен. Ключ от входной двери по-прежнему подходит. Кирстен в кабинете, помогает Уильяму с домашним заданием. Эта образованная, умная женщина, у которой диплом с отличием Абердинского университета, которая состоит в шотландском отделении Королевского института лицензированных земельных инспекторов и ежедневно ворочает бюджетами на миллионы фунтов, сидит на полу, как велено ей мальчишкой семи с половиной лет. Он, который крутит и вертит ею, как никто другой во вселенной, и в данный момент нетерпеливо понукает ее раскрасить каких-то лучников на своей изобразительной версии битвы на поле Флоддене[37]. У Рабиха есть подарки для всех (купленные по другую сторону паспортного контроля). Он говорит Кирстен, что может заняться детьми, приготовить ужин и устроить купание: он уверен, что она, должно быть, в изнеможении. Нечистая совесть – мотивация вести себя немного заботливее. Рабих с Кирстен отправляются в постель рано. Она уже век для него первый порт захода за любыми новостями, какими бы пустячными или печальными они ни были. Как же странно ему должно казаться единолично владеть сведениями, разом такими существенными и все же так глубоко прячущимися по обычным принципам боязни разоблачения.

Было бы почти естественно начать рассказ о командировке с того, как забавно случилось, что они с Лорен столкнулись друг с другом возле лифтов (поскольку ему как раз в то время предстояло выступать на конференции), и как трогательно было, когда – после их любовных утех – она, запинаясь, описывала болезнь и смерть бабушки, к которой была необычайно привязана все свое детство. Избрав тот же легкий, перескакивающий с темы на тему подход, каким они судачили о людях, с кем встречались на приемах, или о содержании фильмов, которые вместе смотрели, супруги могли бы разобраться в том, как томительно и грустно было Рабиху прощаться с Лорен в берлинском аэропорту Тегель и как взбудоражила и (немного) испугала его ее эсэмэска, полученная по приземлении. Никто так не подходил для обсуждения подобных тем, как его прозорливая, дотошная, забавная и наблюдательная жена. А значит, стоило труда постоянно напоминать себе, насколько он близок к развязыванию трагедии. За Эстер, очевидно, завтра утром зайдут друзья-приятели покататься на крытом лыжном склоне. Вот тут их историю мог бы ждать решительный конец, и начались бы безумие и погром. Из дома надо будет выйти в девять и пробыть в спорткомплексе до без четверти десять. Всего-то и понадобится, знает он, одна фраза, чтобы подвести черту под всем, что устоялось и связалось в его нынешней жизни: у него в мозгу сидит описание событий всего-то слов из шести, способное взорвать дом родной до небес. Дочери понадобятся перчатки, они где-то на чердаке в ящике, помеченном: «Зимняя одежда». Он дивится умению своего мозга не дать выскользнуть ни малейшему намеку на хранящуюся в нем взрывчатку. И все равно его так и тянет удостовериться в зеркале ванной, не лезет ли из него чего. Он понимает (ведь представление это вбито в него обществом с ранних лет): то, что он сделал, плохо. Очень плохо, если правду сказать. Он, выражаясь языком желтой прессы, мразь, изменник, обманщик и предатель. Тем не менее он еще и замечает, что точная природа содеянного зла ему, по сути, не совсем ясна. Да, некоторое беспокойство он ощущает, но по причинам вторичным, как предостережение, то есть поскольку хочется, чтоб не только завтра все прошло хорошо, но еще и дни и годы после. В глубине души, впрочем, Рабих не находит в себе самом убежденности, что произошедшее в номере берлинской гостиницы и в самом деле плохо само по себе и в самом себе. Или это, раздумывает он, просто внутреннее оправдание изменника?

Если смотреть сквозь романтические очки, то большего предательства попросту быть не может. Даже для тех, кто готов оправдать едва ли не любое иное поведение, адюльтер остается согрешением сейсмическим, отталкивающим своим осквернением целого ряда самых священных принципов любви. Какие же могут быть аргументы в пользу него?

Первый: человек не может утверждать, будто любит другого (и соответственно как-то ценит совместную с ним жизнь), а потом отрешается от этого и вступает в половую связь с кем-либо еще. Если уж такому несчастью и суждено случиться, то это прежде всего может значить одно: никакой любви не было.

Кирстен уснула. Он отводит прядку волос с ее лба. Вспоминает, как по-иному отзывались на ласку уши Лорен и ее живот – даже через одежду. К тому времени, когда они сидели в баре, складывалось впечатление, что что-то между ними должно произойти: это превратилось в уверенность, как только она спросила, часто ли он ездит на такие конференции, а он сказал, что эта для него уже стала очень необычной, – и она ответила нежной улыбкой. Ее прямота была средоточием ее очарования. «Это мило», – она повернулась и произнесла, когда они были в постели, словно попробовала какое-то незнакомое блюдо в ресторане. Однако у разума много разделов и блестящая способность создавать системы защиты. В иной области, совершенно иной галактике, остается неприкосновенной его любовь к соленым шуткам Кирстен на встречах, поразительная сокровищница стихов, которые она хранила в памяти (Кольридж и Бернс), ее привычка сочетать черные юбки и колготки с кроссовками, ее умение устранить засор в раковине и ее знание того, что и как действует под капотом машины (все это вещи, в каких женщины, брошенные отцами в юном возрасте, по-видимому, особенно сильны). На всей земле нет человека, с кем он охотнее поужинал бы, чем со своей женой, а она еще и лучший его друг. Что, впрочем, никак не помешало ему, возможно, погубить ей жизнь.

Второй аргумент: адюльтер не просто какой-то там старинный вид неверности. Прегрешение, связанное с наготой тел, фундаментально иного порядка, утверждает весь свет: оно является предательством катастрофического и несоизмеримого толка, неразборчивые половые связи суть не нечто плохое, это то наихудшее, что один человек способен сделать тому, кого он или она утверждает, что любит.

Это (явно) совсем не то, на что много лет назад согласилась Кирстен Маклелланд в том розовом зале регистрационной палаты Инвернесса. Опять-таки за время их брака несколько раз происходило такое, чего Рабих Хан тоже никак не ожидал, вроде упорных возражений жены против его желания вернуться к архитектуре, поскольку ей не хотелось, чтобы их доход оказался урезанным даже на несколько месяцев; того, что она оторвала его от многих друзей, потому что считала их «скучными»; ее привычки шутить в компаниях на его счет; обвинений, что он обязан служить ей опорой, когда у нее на работе что-то не ладилось, а еще изматывающих волнений, охватывающих ее по всякому поводу в разговорах о воспитании детей… Это истории, которые он рассказывает самому себе, направления мыслей, которые проще, чем размышления, а смог ли бы он вернуться к своей карьере архитектора, или, может, и впрямь не все его друзья на самом деле так занимательны, какими казались, когда ему было двадцать два. И все же Рабих ставит под сомнение, должны ли те полчаса столь решительно повернуть моральные выкладки против него, должно ли это само по себе стать поводом, чтобы пламенно его проклинать. Есть предательства – пусть и без такой способности вызывать открытое возмущение, но в равной мере пагубного (хоть и менее видимого) толка – в ее привычках не слушать, не уметь прощать, возводить напраслину и в ее обычных недооценках, и в ее периодах безразличия. Увеличивать список желания у него нет, но он не уверен, что на основе такого единственного, по общему признанию глубоко ранящего поступка, как измена жене, его следует так уж легко и определенно записывать в злодеи целиком всей пьесы.

Третий аргумент: приверженность моногамии – это замечательное последствие любви, вытекающее из глубоко укоренившегося великодушия и сокровенной заинтересованности в процветании и благоденствии другого. Требование моногамии является убедительным признаком того, что один партнер принимает интересы другого близко к сердцу.

По новому мышлению Рабиха представляется, что нет ни доброты, ни такта в настоятельной просьбе к супругу отправляться одному к себе в комнату смотреть передачи Си-эн-эн и, усевшись на краешке кровати, съесть очередной сэндвич, когда у него, может, всего-то и осталось, что еще несколько десятилетий жизни на планете, все более растрепанное здоровье, в лучшем случае прерывистый перечень побед у противоположного пола да еще молодая женщина из Калифорнии, стоящая перед ним и искренне желающая ради него сбросить с себя платье. Если любовь определять как подлинную заботу о благополучии другого человека, тогда она должна наверняка сочетаться с позволением зачастую затурканному и вполне запуганному мужу выйти из лифта на восемнадцатом этаже с тем, чтобы насладиться десятью минутами возвращающих к молодости дерзких ласк плоти почти незнакомой ему женщины. Иначе может показаться, что мы имеем дело вовсе не с настоящей любовью, а скорее с закоснелым и лицемерным собственничеством, желанием осчастливливать своих партнеров, если – и только если! – это счастье исходит от нас самих. Уже за полночь, а Рабих только-только входит в колею, зная, что возможны и возражения, которые, однако, он легко отметает, обретая по ходу куда как хрупкое ощущение собственной праведности.

Четвертый аргумент: моногамия – это естественное состояние любви. Человек здравый способен желать любить лишь одного другого человека. Моногамия – это показатель эмоционального здоровья.

Ну, разве это не инфантильный идеализм, рассуждает Рабих, желать отыскать все только в одном другом существе – в том, кто и лучший друг, и любовница, с кем у вас на двоих и дети, и автомобиль, кто к тому же еще и деловой партнер? Сколько же в этом понятии поводов для разочарования и сожаления, из-за которых регулярно распадаются миллионы во всем остальном совершенно добротных браков! Что может быть более естественного, чем время от времени ощущать желание кого-то другого? Как способен кто-то, кому суждено расти в гедонистических, раскрепощенных кругах, познавать пот и восторг ночных клубов и летних парков, слушать музыку, полную томления и вожделения, и потом, сразу после подписания какой-то бумажки, отказаться от всякого стороннего сексуального интереса не во имя некоего особого бога или высшей заповеди, а просто ради неизведанного предположения, что такое должно считаться очень плохим? Нет ли тут чего-либо по-настоящему «плохого» в самом человеке, в неспособности противостоять искушению, в неспособности осознать, насколько краткий всем нам отпущен срок, и потому с каким жадным любопытством хочется нам постигать неповторимую плотскую индивидуальность более чем одного из наших современников? Морализировать против адюльтера – значит отрицать соответствие природе целого ряда высокочувствительных точек на теле (Рабих думает о лопатках Лорен), которые на свой собственный лад так же достойны почитания, как и более приемлемые достопримечательности, такие как последние такты песни «Эй, Иуда»[38] или резные своды дворца Альгамбра[39]. Разве отрицание возможности супружеских измен не равнозначно неверности богатству самой жизни? Поставить равенство с ног на голову: не рациональнее бы доверять всякому, кто на самом деле (в определенных обстоятельствах) не очень-то заинтересован быть неверным?

Измены – Contra

Эсэмэски – поначалу – любезность в чистом виде. Благополучно ли он добрался обратно? Как она перенесла перелет через несколько часовых поясов? Затронуты в них были и некоторые профессиональные темы: получил ли он бюллетень по итогам конференции? Знакома ли она с работами урбанистки Джен Гель? Потом как-то ночью в одиннадцать часов он улавливает вибрацию мобильника и отправляется в ванную. Из Лос-Анджелеса она сообщила, что, как выясняется, ей трудно забыть его член. Он тут же удаляет сообщение, вынимает из телефона сим-карту и прячет ее в мешок для купальных принадлежностей, засовывает телефон под спортивный костюм и возвращается в постель. Кирстен тянется к нему, раскрыв объятия. На следующий день, вернув телефон в рабочее состояние, он шлет Лорен ответное сообщение из угла для стирки под лестницей: «Спасибо за необыкновенную чудесную изобильную ночь. Никогда о ней не пожалею. У меня в мыслях твое влагалище». По ряду причин последнее предложение он удалил перед самой отправкой. Что до «никогда не пожалею», то в окружении сохнущих полотенец это начинает восприниматься несколько сложнее. В следующую субботу в магазине игрушек в центре города, куда они пошли с Уильямом купить модель шлюпки, приходит эсэмэска с приложением. Рядом с полкой, полной малых парусов, он читает: «Я люблю твое имя, Рабих Хан. Каждый раз, когда произношу его вслух самой себе, оно доставляет мне удовольствие. И оно же ввергает меня в печаль, поскольку напоминает, сколько напрасного времени потратила я на мужчин, у которых нет твоей искренней и страстной натуры и которые не были способны понять во мне то, что мне было необходимо. Надеюсь, тебе понравится прилагаемая моя фотография в моих любимых домашних туфлях-оксфордках и носочках. Это я подлинная, та, какую ты – и я трепещу при одной мысли об этом – видел и, может, вскоре опять увидишь». Уильям тянет его за пиджак. В голосе его смятение: шлюпка, которая целый месяц была предметом его вожделений, сто́ит куда больше, чем он себе представлял. Рабих чувствует, что бледнеет. На автопортрете она стоит в ванной лицом к зеркалу во весь рост, склонив голову набок, из одежды на ней нет ничего, кроме зашнурованных туфель и пары желто-черных гольфов до колен. Он предлагает Уильяму купить игрушечный авианосец. Сообщение остается безответным все выходные. Не было ни времени, ни возможности вернуться к нему до самого вечера понедельника, когда Кирстен уходит в своей книжный клуб. Когда Рабих заходит в раздел сообщений, чтобы ответить, то видит, что Лорен опередила его. «Понимаю, ты в сложном положении, – гласит ее послание, – и я ни за что не сделала бы ничего, что подвергло бы тебя опасности… просто в ту ночь я почувствовала себя такой ранимой и глупенькой. Обычно я не рассылаю свои фото нагишом мужчинам, которых едва знаю. Немного обидно стало, что ты не ответил. Прости за то, что сказала об этом: я знаю, что у меня на такое не было никаких прав. Просто никак не могу перестать думать о твоем добром милом лице. Ты славный человек, Рабих. Не позволяй никому говорить о тебе иное. Меня влечет к тебе больше, чем следовало бы. Вот и сейчас: хочу ощущать тебя в себе».

Для мужчины же с милым лицом дела становятся еще более запутанными. Наверное, не случайно Рабих все больше и больше сознает добродетель своей жены. Замечает, как нелегко ей почти со всем, что она делает. Каждый вечер она часами помогает детям выполнять домашние задания; она помнит, когда у них контрольные на орфографию; репетирует с ними их роли в школьных пьесах и ставит заплатки им на брюки. Она опекает сироту с изуродованной губой в Малави[40]. У Рабиха на внутренней стороне щеки образуется язва, и его жена (безо всяких просьб) покупает целительный гель и привозит его ему на работу. Она замечательно справляется с тем, чтобы выглядеть намного отзывчивее, чем он, что вызывает в нем и чрезвычайную благодарность ей, и – на ином уровне – совершенную ярость. Ее великодушие, кажется, выставляет напоказ его несоответствие и с каждым днем делается менее выносимым. Рабих выбит из колеи. Он грубит Кирстен в присутствии детей. Он еле ногами ворочает, занимаясь мусором и бельем. Он жалеет, что она в ответ не устраивает ему хоть каких-нибудь гадостей, с тем чтобы ее мнение о нем казалось более соответствующим его чувству собственной значимости. Однажды поздним вечером, уже после того, как они улеглись в постель, а Кирстен что-то говорила про ежегодный техосмотр автомобиля, душевное расстройство Рабиха достигает пика.

– О, шины я перемонтировала… очевидно, делать это нужно где-то каждые полгода, – говорит она, даже не отрываясь от чтения.

– Кирстен, зачем тебе вообще этим заниматься?

– Ну так, смысл, может, и есть. Если этого не сделать, пользоваться авто опасно, так механик сказал.

– Знаешь, ты меня пугаешь.

– Пугаю?

– Тем, что ты такая… такая организованная, так все планируешь, такая чертовски благоразумная во всем.

– Благоразумная?

– Тут все кругом глубоко разумно, рационально, разработано, вымуштровано… как будто на все составлено расписание от нынешнего дня до времени, когда мы умрем.

– Я не понимаю, – говорит Кирстен. На ее лице выражение чистого недоумения. – «Вымуштровано»? Я ездила наладить машину – и сразу я злодейка в каком-то антибуржуазном изложении, какое ты мысленно прокручиваешь?

– Да, ты права. Ты всегда права. Просто диву даюсь, откуда в тебе талант такой дать мне почувствовать, что я безумец, ужасный. Я только сказал, что все тут кругом очень хорошо упорядочено.

– Мне казалось, тебе нравится порядок.

– Мне тоже так казалось.

– «Казалось», в прошедшем времени?

– Упорядоченность вполне способна начать казаться омертвелой. Даже надоедливой. – Рабих уже не в силах сдерживаться. Он решается высказать самое худшее, попробовать разнести отношения вдрызг, чтобы убедиться, настоящие ли они и стоят ли доверия.

– Ты как-то совсем неприятно говоришь об этом. И мне не кажется, что порядок надоедливо. Мне жаль, что этого нет.

– Есть. Мне уже надоедает. И тебе тоже уже надоедает – на тот случай, если ты не заметила.

Кирстен смотрит прямо перед собой, глаза ее расширены больше обычного. Она поднимается с кровати с молчаливым достоинством (ее палец по-прежнему на том месте книги, где она читала) и выходит из комнаты. Рабих слышит, как она спускается по лестнице, а затем захлопывает за собою дверь гостиной.

– Откуда в тебе этот талант заставить меня чувствовать себя чертовски виноватым за все, что я делаю? – кричит он ей вслед. – Святая Кирстен… – И он топает ногой по полу с достаточной силой, чтобы ненадолго разбудить свою дочь в комнате внизу.

После двадцатиминутных раздумий Рабих следует за Кирстен вниз. Она сидит в кресле возле лампы, накинув на плечи одеяло. Когда он входит, она не поднимает глаз. Он садится на диван и роняет голову на руки. За дверью рядом, на кухне, холодильник звучно дрогнул, когда термостат запустил мотор.

– Ты думаешь, все это для меня забава, так? – произносит она в конце концов, все еще не глядя на него. – Швырнуть прочь лучшие годы моей карьеры для того, чтобы управляться с двумя постоянно изматывающими, сводящими с ума, прелестными детьми и ну до того интересным, до сумасшествия, мужем? Ты что, думаешь, об этом я мечтала, когда в пятнадцать лет читала эту чертову «Женщину-евнуха» Жермен Грир?[41] А ты знаешь, какой чепухой приходится забивать себе голову каждый день недели просто для того, чтобы этот дом жил своей жизнью? А ты тем временем только на то и способен, что приютить в душе некое таинственное чувство обиды на то, что я якобы помешала тебе показать себя во всей красе в качестве архитектора, когда правда в том, что ты трясешься из-за денег куда больше, чем я, вот только находишь полезным меня обвинять в собственной осмотрительности. Потому как оно всегда гораздо легче, если вина на мне. Я тебя прошу об одном и только об одном – относиться ко мне с уважением. Мне все равно, где ты витаешь в своих мечтаниях или где можешь проснуться, отправляясь туда ли, сюда ли, но я не потерплю, если в обращении со мной ты будешь невежлив. Думаешь, ты один-единственный, кому время от времени все это надоедает? Позволь сообщить тебе, что я тоже от этого не в восторге. На тот случай, если тебе такое не приходило в голову: временами и я бываю немного недовольной… и уж я точно не желаю, чтобы ты муштровал меня, – ничуть не больше, чем тебе хочется, чтоб я с тобой поступала так же.

Рабих уставился на нее, пораженный ее последними словами.

– «Муштровать»? – повторяет он. – Странный выбор слова.

– Ты употребил его первым.

– Ничего подобного.

– Употребил, употребил! Там, в спальне. Заявил, что все здесь разумно и вымуштровано.

– Уверен, я этого не говорил. – И, помолчав, спрашивает: – Ты сделала что-то, за что мне следовало бы тебя муштровать?

Сердцебиение их отношений, не знавшее сбоев с того дня в Ботаническом саду, кажется, замерло.

– Ну да. Я трахаюсь со всеми мужиками в бригаде, со всеми до последнего. Рада, что ты наконец-то спросил. Думала, никогда не решишься. Они-то по крайней мере знают, как быть со мной вежливыми.

– У тебя любовная связь?

– Не будь глупцом. Я время от времени обедаю с ними.

– Со всеми сразу?

– Нет, господин полицейский инспектор, я предпочитаю по одному за раз.

Рабих наваливается на стол, покрытый тетрадками с домашними заданиями детей. Кирстен бросается к кладовке, на двери которой висит большое семейное фото – они вчетвером на памятном радостном отдыхе в Нормандии.

– С кем ты вместе обедаешь?

– Какая разница? Хорошо: с Беном Макгвайром, например, еще в Данди. Он спокойный, любит совершать прогулки и, похоже, не считает таким уж ужасным недостатком то, что я благоразумна. Во всяком случае, возвращаясь к более важному, как мне разъяснить это доходчивее? Приятное не надоедает, быть приятным – не скучно. Это грандиозное достижение, такое, какое изо дня в день не удается девяносто девяти процентам человечества. Если приятное это скучно, тогда я обожаю скучать. Я хочу, чтобы ты никогда больше не смел орать на меня при детях, как ты вчера себе позволил. Мне не нравятся мужчины, которые орут. В этом нет никакой прелести. Мне думалось, что тебя как раз и отличало от других то, что ты не орал.

Кирстен встает и идет налить себе воды в стакан. Бен Макгвайр. Имя знакомое. Она упоминала его раньше. Как-то она на полдня ездила в Данди… когда это было? Там было какое-то совместное заседание совета, утверждала она. Как посмел этот малый, Макгвайр, пригласить его жену на обед? Он что, совсем рехнулся? И даже не спросил у Рабиха позволения, которого тот, понятное дело, никогда бы не дал.

Он тут же приступает к следствию:

– Кирстен, было ли у тебя что-то с Беном Макгвайром? Или дал он как-то иначе понять, что хотел бы как-то сделать что-то тебе… или мне следовало бы сказать – с тобой?

– Не обращайся ко мне таким жутким адвокатским тоном, Рабих. Уж не думаешь ли ты, что я говорила бы с тобой вот так, если б мне было что скрывать? Я не настолько нарцистична, чтоб только оттого, что кто-то находит меня привлекательной, тут же броситься раздеваться. Но, если кто-то и на самом деле считает, что я вполне потрясная, если замечает, что я сделала прическу или любуется тем, как я одета, я этого тоже ему в вину не поставлю. Удивительно, но я не девственница. В наше время их среди женщин моего возраста очень немного. Наверное, пришло даже время тебе примириться с тем, что твоя мать не была той Мадонной, какой жила в твоем воображении. Чем, по-твоему, она занималась вечерами, летая по всему миру, – читала избранные страницы из гедеоновской Библии[42] в гостиничном номере? Как бы то ни было, но ее же ради надеюсь, было это чудесно и любовники обожали ее – и я рада, что ей хватало приличия никогда не втягивать тебя во все это. Благослови ее Господь. Вот разве что она передала тебе – не по своей вине – предубежденное представление о женщинах. Да, у женщин и впрямь есть свои собственные потребности, и иногда, даже если у них есть любимые мужья и они хорошие матери, им бывает по нраву, если кто-то новый и незнакомый замечает их и отчаянно их желает. Что вовсе не означает, что их перестают занимать повседневные заботы и они уже не думают, какой бы вкусный и полезный завтрак положить детям в школьный ранец. Порою кажется, будто ты уверен, что ты тут один-единственный, у кого есть внутренний мир. Только все твои очень утонченные чувствования в конце оказываются заурядными – безо всяких признаков гения. Таково супружество, и такому мы, мы оба, дали обязательство на всю жизнь – с открытыми глазами. Я настроена быть верной этому, насколько смогу, и, надеюсь, ты тоже будешь.

С тем она и умолкает. На разделочном столе, возле которого стоит Кирстен, лежит большой пакет муки, принесенный из кладовой: на следующий день она собиралась вместе с детьми печь торт. На некоторое время она замирает, не сводя глаз с муки.

– А что до твоего укора, будто я никогда не делаю ничего безумного… – Рабих не успевает и слова сказать, как пакет летит через всю комнату и бьется о стену с такой силой, что взрывается белым облаком, которому понадобится удивительно много времени, чтобы осесть на обеденном столе и стульях. – Ну, глупый, зловредный недотепа, это для тебя достаточно безумно? Наверное, пока ты будешь прибираться тут, у тебя будет время припомнить, сколько забавного в домашней работе. И пожалуйста, больше никогда, никогда не называй меня скучной.

Она идет вверх по лестнице, а Рабих опускается на колени с совочком и щеткой. Мука повсюду: почти целый рулон бумажных полотенец (осторожно увлажненных) уходит на то, чтобы убрать большую ее часть со стола, со стульев и из щелей между плитками, и даже тогда он понимает: следы, напоминающие об этом событии, будут заметны еще не одну неделю. Прибираясь, он припоминает также (чего давненько не делал), что у него была веская причина жениться именно на этой женщине. А потому особенно болезненно воспринимается мысль (ошибочная), что он мог уступить ее коллеге-инспектору из совета Данди, – и, что еще хуже, как раз тогда, когда у него у самого земля плывет из-под ног и нет никакого морального права пускаться во все тяжкие. Да, он знает: он ведет себя глупо, но мысли все равно толпой скапливаются. Как долго длится измена? Сколько раз они встречались? Где занимались этим? В машине? Придется утром тщательно ее осмотреть. Его затошнило. Она по самой природе своей до того скрытна и сдержанна, что вполне могла бы вести целую вторую жизнь, рассуждает он, а он бы и понятия не имел. Не стал бы же он перехватывать сообщения ее электронной почты или прослушивать ее телефон. А она вообще-то состоит в книжном клубе? А когда в прошлом месяце говорила, что мать навещала, не ездила ли она на самом деле на выходные с любовником? А как быть с «кофе», который она иногда ходит пить по субботам? Может, есть какой-нибудь датчик, который он мог бы ей в пальто сунуть. Он сразу совсем вышел из себя, перепугался донельзя. Его жена вот-вот от него уйдет, а не то намерена остаться, зато вечно обращаться с ним холодно и сердито. Он до того затосковал по их прежней жизни, когда все, что им только было известно (ему удалось убедить себя в этом), это спокойствие, преданность и постоянство. Ему, как младенцу, хотелось очутиться в ее баюкающих объятиях и повернуть стрелки часов вспять. Он рассчитывал провести тихий вечерок, а теперь всему настал конец.

Быть человеком зрелым, говорят нам, – значит одолевать собственничество. Ревность – это для детей. Человек зрелый знает: никто никому не собственник. Этому учили нас мудрецы с самых первых наших дней. Дай Джеку поиграть с твоей пожарной машиной: она не перестанет быть твоей, когда придет его черед. Перестань бросаться на пол и в гневе колошматить по ковру кулачками. Твоя малышка-сестра, возможно, и папина любимица, но ведь и ты тоже папин любимец. Любовь не пирожное: если ты делишься любовью с одним человеком, это не значит, что меньше остается для кого-то еще. Любовь знай себе растет всякий раз, когда в семье новый ребенок.

Позже доводы обретают еще больше смысла вокруг секса. Зачем плохо думать о партнерах, оставляющих вас на часок, чтобы пойти потереться ограниченной частью своего тела о такую же часть тела других людей, незнакомых? В конце концов вы же не стали бы гневаться, если бы они сыграли в шахматы с кем-то, кого вы не знаете, или присоединились к группе медитирующих, где ведут интимные разговоры о личной жизни при свечах, не так ли?

Рабих не в силах перестать терзаться вопросами: где была Кирстен в прошлый четверг, когда он звонил ей и не получил ответа? Кого она старается поразить своими новыми черными туфлями? Почему, когда он дает запрос «Бен Макгвайр» поисковику ее ноутбука (который тайком прихватил с собой в ванную), все, что тот выдает в ответ, лишь скучный обмен сообщениями по работе между ним и Кирстен? Как и с помощью чего еще они общаются? Установили скрытые почтовые ящики в Интернете? Или по скайпу? Или по какому-нибудь новому шифрованному сервису? И самый важный и идиотский вопрос: каков Бен в постели?

Идиотизм ревности делает ее соблазнительной мишенью для тех, кому не дает покоя дух морализаторства. Им бы поберечь дыхание. Как нравоучительны и просто глупы ни были бы нападки на ревность, от них не отмахнешься: нам следует признать, что мы попросту не в силах сохранять здравомыслие, услышав, что та или тот, кого мы любим и на кого полагаемся, касался губами или – более того! – даже рукою до кого-то другого. В этом нет смысла, конечно же, – и мигом возвращает нас вспять к зачастую трезвым и верным мыслям, которые, возможно, приходили в нашу голову, когда нам случалось в прошлом предать кого-то. Но тут мы не подвластны разуму. Быть мудрым – значит признавать: случается, когда для мудрости попросту нет места.

Он сознательно старается дышать медленнее. Кажется, будто он сердит, но в душе он просто объят ужасом. Он пробует прием, о котором когда-то услышал как о почерпнутом из журнала: «Представим, что Кирстен действительно позволила себе кое-что с Беном, то что она могла бы этим поступком продемонстрировать? Что я хотел «сказать» тем, что был с Лорен? Хотел ли я бросить Кирстен? Решительно – нет. Так же и она, когда была с Беном, то тоже не хотела убегать. Наверное, просто чувствовала невнимание к себе и свою ранимость и захотела утвердиться в своей сексуальности – в том, о чем она уже рассказала мне как о своей потребности и как о том, что мне тоже нужно. Что бы она ни натворила, это, видимо, было не хуже того, что случилось в Берлине, что само по себе отнюдь не было так уж плохо. Простить ее – означало бы примириться с теми же самыми порывами, какие были и у меня, и понять, что они были не больше врагами нашего брака и нашей любви оттого, что были ее, а не моими». Звучит очень логично и возвышенно. И все же нет в этом ни малейшей разницы. Он принимается учиться «быть хорошим», только не в нормальном, а в эдаком вторичном смысле: слушая проповедь или покорно следуя общественным правилам от безысходности или от пассивного, трусливого почитания традиции. Он становится более приятным человеком, каким его делает самое надежное и действенное средство из всех возможных: он получает шанс исследовать долгосрочные последствия плохого поведения изнутри.

До тех пор пока мы бессознательно пользуемся благом преданности других, самообладание в случае адюльтера дается нам легко. Постоянное неведение предательства создает неважные предпосылки для того, чтобы хранить верность. Вхождение в состав подлинно более верных супругов требует от нас болезненно пережить какие-либо по-настоящему прививочные случаи, когда мы временно предаемся безмерной панике, чувствуем, будто над нами совершено насилие, будто мы на грани краха. Только тогда запрет на предательство наших «вторых половин» обращается из успокоительной банальности в постоянно четкий моральный императив.

Заклятые желания

Прежде всего Рабих стремится к надежности. Воскресные вечера зимой часто становятся особенно уютными, когда все они вчетвером, усевшись вокруг стола, поедают приготовленные Кирстен макароны: Уильям хихикая, Эстер распевая. За окном темно. Рабих лакомится своим любимым немецким хлебом «памперникелем» [43]. После этого следуют игра в «Монополию», битва подушками, затем ванна, сказка и время спать для детей. Кирстен с Рабихом тоже забираются на кровать посмотреть фильм по телевизору, они держатся за руки под пуховым одеялом, как делали и вначале, хотя теперь остальное сводится к почти стеснительному чмоканию в губы, и уже через десять минут оба спят, безмятежные и закутанные.

Но Рабиха еще манят приключения. Половина седьмого в те редкие, идеальные летние вечера в Эдинбурге, когда улицы пропахли выхлопными газами дизелей, кофе, жареной едой, горячим асфальтом и сексом. Тротуары загружены людьми в бумазейных рубахах и кофтах и болтающихся на бедрах джинсах. Всяк человек разумный торопится домой, но для любителей побродить да поторчать на улице вечер обещает тепло, интрижку и озорство. Мимо проходит молодой человек в футболке в обтяжку (наверное, студент или турист), рассылая мгновенные заговорщицкие улыбочки – и в тот же миг все кажется доступным. В ближайшие часы люди заполнят бары и танцплощадки, примутся кричать, чтоб их было слышно сквозь трясущуюся от громкости музыку, и, подбодренные алкоголем и адреналином, окончат ночь, сплетясь в объятиях с незнакомыми в темных уголках. Рабиха ждут дома, где ему через пятнадцать минут предстоит купание детей.

Нашим романтическим жизням судьбой суждено быть печальными и незавершенными, поскольку мы существа, движимые двумя важнейшими желаниями, мощно направленными в противоположные стороны. И все же еще хуже этого противоречия наш утопический отказ мириться с расхождением, наша наивная надежда на возможность как-то отыскать даровую синхронизацию: так, чтобы развратник мог жить ради приключений, избегая одиночества и хаоса. Или так, чтобы состоящие в браке романтики могли соединять секс с нежностью и страсть с привычкой.

Лорен шлет Рабиху эсэмэску с просьбой, нельзя ли им как-нибудь поговорить по телефону. Ей хотелось бы опять услышать его: слов сообщений просто недостаточно. Следует десятидневное ожидание, пока у Кирстен не окажется какой-то запланированный повод быть вечером вне дома. Дети занимают все его время почти постоянно, а потом из-за слабости сигнала подключения к Интернету приходится на время разговора удалиться на кухню. Он уже не раз успевает проверить, что ни у Эстер, ни у Уильяма нет нужды воды попить, однако все равно раз в несколько минут оглядывается на дверь – на всякий случай. Программой звуковой видеосвязи он никогда не пользовался, потому на ее отладку понадобилось время. Теперь две женщины по-разному надеялись на него. Еще несколько минут и три введенных пароля – и вдруг Лорен здесь, будто все время поджидала его в компьютере.

– Я скучаю по тебе, – сразу выпаливает она. В Южной Калифорнии стоит солнечное утро. Лорен сидит у себя на кухне-гостиной, одетая в простую голубую полосатую майку. Она только что вымыла голову. Взгляд у нее игривый и живой. – Я кофе варю. Тебе налить? – спрашивает она.

– А как же! И еще тосты поджарь.

– Я вроде помню, ты любишь с маслом? Сейчас изобразим. – Экран на мгновение замигал. Вот так будут осуществляться любовные связи, когда мы колонизуем Марс, думает Рабих.

Страстная влюбленность – не галлюцинация. То, каким образом этим занята голова, может и вправду указывать на человека самоуверенного, противоречивого и чувствительного. Страстно влюбленные люди и в самом деле могут судить о нраве и уме по глазам тех, кого они полюбили, а по губам – о таящейся в них нежности. Ошибка безумной страсти более утонченна и состоит в неспособности иметь в виду основную истину человеческой натуры: во всяком человеке, не только в наших нынешних партнерах, чьи множественные неудачи нам так хорошо известны, а в любом человеке обнаружится нечто основательно и раздражающе плохое, стоит нам провести с ними побольше времени, нечто до того плохое, что способно превратить первоначальные восторженные чувства в насмешку.

Единственно, кто все еще способен поразить нас своей нормальностью, это те, кого мы еще не успели узнать очень хорошо. Лучшее лекарство от любви – разглядеть милых получше.

Когда изображение возвращается, Рабих получает возможность разобрать в дальнем углу что-то вроде сушилки, на которой висят несколько пар носков.

– Слушай, а где у этой штуки клавиша «протяни руку и коснись любимого»? – гадает Лорен вслух.

Он крепко вляпался, она держит его на крючке. Ей всего-то и потребуется заглянуть в сообщения его жены на сайте Эдинбургского совета и послать ей хотя бы строчку.

– У меня с этим порядок, – отвечает он.

На мгновение в голове мелькает мысль о возможном будущем с Лорен. Он воображает себе жизнь с нею в Лос-Анджелесе, в той квартире после развода. Они предадутся утехам любви на диване, он станет баюкать ее в объятиях, они не будут спать допоздна, делясь друг с другом своими слабостями и стремлениями, и поедут в фешенебельный пригород Малибу полакомиться креветками в известной ей маленькой забегаловке возле океана. Но ведь им еще понадобится и белье вывешивать, интересно, кто бы предохранители менял и на кухню бежал, когда на плите убегает молоко. Еще и потому, что она ему очень-очень нравится, он, если честно, и не желает заглядывать дальше. Самого себя знает достаточно хорошо, чтобы сознавать, насколько несчастной он в конечном счете ее сделает. В свете всего, что ему известно про себя и про путь, какой проделывает любовь, он понимает: самое доброе, что он в силах сделать для той, кто ему по-настоящему нравится, это быстренько уйти с ее дороги.

Супружество: глубоко своеобразное и в высшей степени недоброе состояние, чтобы обрекать на него тех, по ком, как сам утверждаешь, душа болит.

– Я скучаю по тебе, – говорит она опять.

– Я тоже. А еще я внимательно разглядываю белье вон там, у тебя за плечом. Очень миленько.

– Ты пошляк и извращенец!

Следовать дальше этой любовной истории (логическому следствию его воодушевления) – не выльется ли это действительно в самое эгоистичное и беззаботное, что он мог бы устроить Лорен, не говоря уж о жене. Быть по-настоящему великодушным, осознает он, означает обожать, увидеть все через позыв к постоянству и уйти прочь.

– Я тут собрался сказать тебе кое-что… – начинает Рабих. Пока он говорит, одолевая собственные сомнения, она терпеливо сносит его запинания и то, что сама называет склонностью к «ближневосточному услащению», бросает не без юмора, мол, уволена как его любовница, однако остается обходительной, благопристойной, понимающей и более всего – доброй.

– Таких, как ты, на земле немного, – заключает он совершенно искренне.

В Берлине им руководила внезапная надежда обойти некоторые недостатки своего брака новым, но сдерживаемым набегом на чью-то еще жизнь. Но, как он видит это сейчас, подобная надежда могла быть всего лишь сентиментальной трескучей фразой, да к тому же и видом жестокости, от которой всем вовлеченным суждено претерпеть потери и боль. Никак невозможно было покончить с делом, опрятно урегулировав его так, чтобы обошлось без жертв. Приключение и безопасность несовместимы, он понимает. Брак и дети убивают эротическую непосредственность в отношениях, а любовная связь убивает брак. Человек не в силах быть одновременно распутником и состоящим в браке романтиком, как бы неотразимы ни были обе парадигмы. В любом случае он не преуменьшает наличие потерь. Распрощаться с Лорен – означает защитить брак, но еще это означает и собственный отказ от насущного источника нежности и бурного восторга. Правильно этого не воспримет ни изменщик, ни верный супруг. Решения просто нет. Он сидит на кухне в слезах, убиваясь, как давно уже не делал много лет: рыдая по тому, что утратил, на что навлек опасность, рыдая оттого, что любой выбор мучительно наказуем. Ему только-только хватило времени взять себя в руки в промежуток между тем, когда ключ повернулся в замочной скважине и когда Кирстен зашла на кухню. Последующие недели окажутся заполнены смешением облегчения и печали. Жена спросит его пару раз, не случилось ли чего, и во второй раз он огромным усилием воли так повел себя, что больше ей спрашивать не пришлось.

Меланхолия, конечно же, не расстройство, нуждающееся в лечении. Это разновидность разумной печали, которая появляется, когда мы нос к носу сталкиваемся с определенностью, что разочарование с самого начала было вписано в сценарий.

Нас специально не отбирали. Брак с любым, даже с самым подходящим из живущих, сводится к тому, чтобы определить, какому виду страданий мы, вероятнее всего, принесем себя в жертву.

В некоем идеальном мире брачные клятвы будут полностью переписаны. У алтаря пара будет говорить так: «Мы соглашаемся не поддаваться панике, когда через сколько-то лет совершаемое нами сегодня покажется наихудшим из решений в жизни. Все же мы обязуемся и не оглядываться по сторонам, поскольку соглашаемся, что и тогда не будет более подходящих вариантов. Всякий человек всегда невозможен. Мы – вид, страдающий сумасшествием».

После того как собравшиеся торжественно повторят последнюю фразу, пара продолжит: «Мы приложим усилия хранить верность. В то же время мы уверены, что полный запрет переспать с кем-то еще – есть одна из трагедий бытия. Мы приносим извинения, что наша обоюдная ревность сделала это странное, но здравое и не могущее быть предметом сделки ограничение весьма необходимым. Мы обязуемся сделать друг друга единоличными наперсниками своих горестей, а не разбрасываться ими, ведя жизнь сексуально озабоченных донжуанов. Мы изучили различные варианты несчастья и избрали для себя привязанность друг к другу».

Супруги, которым изменили, больше не будут свободны яростно жаловаться, мол, ожидали, что их партнеры будут получать удовлетворение от них одних. Вместо этого они смогут более едко и праведно крикнуть: «Я надеялась/надеялся, что ты сохранишь верность тому особенному виду компромисса и несчастья, какой представляет собой наш тяжким трудом давшийся брак».

После такого любовная интрижка станет не предательством интимных радостей, а взаимным обещанием сносить разочарования брака с отвагой и стоической выдержкой.

Тайны

Ни одни отношения не могут начаться без обещания беззаветной близости. Однако для того, чтобы отношения развивались, также невозможно вообразить, что партнеры со временем не выучиваются держать великое множество своих мыслей при себе.

Нас настолько потрясает честность между двумя людьми, что мы забываем о достоинствах вежливости: не обязательно выставлять перед теми, кто нам дорог, все пагубные стороны нашей натуры.

Подавление, мера строгости и немного привычки к самоцензуре свойственны любви точно так же, как и способность откровенного признания. Человек, для кого тайны непереносимы, кто во имя «честности» делится сведениями, столь ранящими другого, что их не забыть никогда, такой человек не друг любви. И если мы подозреваем (а подозревать мы должны постоянно, если наши отношения чего-то стоят), что наш партнер тоже лжет (по поводу того, о чем она думает, как она расценивает нашу работу и где она была вчера вечером…), тогда мы поступили бы хорошо, не став действовать как бдительный и непреклонный инквизитор. Возможно, добрее, мудрее и ближе к истинному духу любви будет сделать вид, что мы попросту ничего не заметили.

У Рабиха выбора нет, кроме как лгать вечно о том, что случилось в Берлине. Приходится, поскольку он знает, что правдивый рассказ породил бы еще больший строй фальши: глубоко ошибочное убеждение, будто он больше не любит Кирстен, а то еще и то, что он человек, кому нельзя доверять ни в чем в жизни. Правда рискует извратить отношения куда больше, нежели неправда. В результате любовной связи Рабих принимает иной взгляд на цель брака. Более молодым он видел ее в освящении особого подбора чувств: нежности, желания, восторженности, томления страсти. Однако теперь он понимает, что брак к тому же (и точно так же важно) – это система, которая призвана от года к году держаться прочно без учета каждой преходящей перемены в чувствах его участников. У брака свое обоснование, более стабильное и долговечное, чем чувства: первоначальный акт о приверженности, невосприимчивый к более поздним пересмотрам, и особенно – дети, этот класс существ, изначально и по складу своему не заинтересованных в ежедневных удовольствиях тех, кто их создал.

На протяжении большей части известной нам истории люди состояли в браке из стремления удовлетворить ожидания общества, иметь кое-какое имущество для защиты, а также из-за желания сохранять единство своих семей. Затем постепенно утвердился иной, весьма отличный стандарт: пары должны оставаться вместе только до тех пор, пока между ними остаются определенные чувства – чувства подлинного воодушевления, желания и удовлетворения. При этом новом романтическом стандарте супруги получали оправдание за связи на стороне, если рутина заедала до смерти, если дети действовали им на нервы, если секс больше не привлекал или если кто-то из них в последнее время чувствовал себя немного несчастным.

Чем больше Рабих понимает, насколько хаотичны и бесцельны его чувства, тем больше в нем симпатии к представлению о браке как о системе. На конференции он, может, и выследил привлекательную женщину, хотел ради нее бросить все, – только для того, чтобы спустя два дня осознать, что предпочел бы умереть, чем остаться без Кирстен. Или затяжными дождливыми выходными он, может, и жалел, что дети еще не выросли и не оставили его до скончания времен, чтобы он мог в тиши и покое почитать свой журнал, – а уже через день, в конторе, у него сердце сжималось от горя, потому как совещание грозило затянуться, он припозднится домой и не успеет уложить детей спать. В ходе таких юрких, как ртуть, метаний он осознавал значение искусства дипломатии, приучал себя к тому, что совсем не обязательно всегда высказывать то, что думаешь, и делать то, что хочешь, чтобы послужить стратегическим целям. Рабих держит в уме противоречивые, сентиментальные, гормональные силы, которые постоянно тянут в сотню безумных и неубедительных сторон. Дать волю хотя бы одной из них значило бы лишиться всякой возможности вести вразумительную жизнь. Он знает: ему никогда не справиться с крупными проектами, если он не сможет, хотя бы какое-то время, оставаться внутренне неудовлетворенным и внешне недостоверным – пусть только в отношении таких преходящих ощущений, как желание отделаться от своих детей или покончить со своим браком после одной ночи с архитектором-американкой с исключительно влекущими серо-зелеными глазами. Для Рабиха такие желания ложатся слишком тяжким грузом на его душу, чтобы позволить им быть путеводными звездами, по которым всегда должна выверяться его жизнь. У него хаотичная химическая натура, жутко нуждающаяся в основательных принципах, которым он мог бы следовать во время кратких проблесков разума. Он имеет представление о чувстве признательности за то, что порой внешние обстоятельства будут расходиться с тем, что творится у него в сердце. Наверное, это знак того, что он на верном пути.

За пределами романтики

Теория привязанности

С возрастом у обоих появляется ощущение новой осведомленности о собственной незрелости и в то же время чувство, что едва ли такое присуще им одним. Наверняка где-то есть другие, способные понять их лучше, чем они сами себя понимают. В шутку говорится о лечении с течением лет. Поначалу насмешничали на счет дисциплины: лечение у психотерапевтов, мол, дело очень немногих безумцев, у кого много времени и денег; все лекари сами сумасшедшие; попавшим в беду следовало бы попросту побольше беседовать с друзьями; «посещать такого-то» по поводу расстройств это для Манхэттена, а не графства Лотиан[44]. Однако с каждым крупным спором между ними эти бодрящие клише, казалось, убеждали все меньше и меньше, и однажды, когда Рабих в ответ на расспросы Кирстен о счете кредитной карточки в бешенстве опрокинул кресло, сломав одну из ручек, они оба сразу же, не говоря ни слова, поняли: нужно записываться к врачу. Найти подходящего психотерапевта трудно, гораздо труднее, чем отыскать, скажем, умелого парикмахера, оказывающего услуги, наверное, менее претендующие на внимание человечества. Расспрашивать знакомых в ожидании рекомендации – дело коварное, поскольку люди склонны саму просьбу расценить как признак того, что брак в беде, а не воспринять ее как свидетельство его крепости и возможного долголетия. Как и большинство из того, что призвано по существу помогать курсу любви, обращение к консультанту кажется делом сугубо неромантическим. В конце концов, поискав в Интернете, они находят единственного практикующего семейного психолога, приемная которого находится в центре города, чей простенький сайт в Интернете сообщает о компетентности в «разрешении проблем пар». Фраза выглядит ободряющей: их конкретный случай не изолированный феномен, а всего лишь частица того, что происходит внутри хорошо изученной группы людей с общими для всех тревогами. Приемная расположилась на четвертом этаже мрачного доходного дома конца девятнадцатого века. Но внутри помещения тепло и приветливо, полно книг, газет и живописных пейзажей. Врач-консультант, миссис Фейербейрн, щеголяет в простом темно-голубом врачебном халате, на голове у нее большая, вся в тугих завитках шапка седых волос, обрамляющих скромное лицо с привлекательным выражением искренности. Когда она садится в кабинете, ноги ее оказываются подняты довольно высоко над полом. Рабих позже недобро заметит, что «хоббит», по-видимому, вряд ли набралась большого непосредственного опыта в страстях, спецом которых себя выставляет. Рабих замечает большую коробку салфеток на маленьком столике между ним и Кирстен – и чувствует, как все в нем против их причастности. У него нет никакого желания принять приглашение прилюдно поведать свои печали стопке салфеток. Пока миссис Фейербейрн записывает номера их телефонов, он, почти прерывая сеанс, заявляет, что их приход сюда был, по сути, ошибкой, вполне мелодраматически слишком близко приняли к сердцу несколько возникших между ними споров, а если разобраться, то их отношения – совершенно то, что надо, и, если откровенно, временами очень хорошие. Ему хочется вырваться из этого помещения в нормальный мир, в кафе на углу, где они с Кирстен съели бы по сэндвичу с тунцом, выпили бы по стакану бузинного тоника – и дальше жили бы себе поживали обычной жизнью, из которой так нелепо изъяли себя по собственной воле из-за неуместного чувства несоответствия.

– Позвольте мне для начала разъяснить вам кое-что, – говорит врач, тщательно выговаривая каждое слово с акцентом эдинбургской элиты. – У нас пятьдесят минут, за ходом которых можно следить по часам над камином. Возможно, в данный момент вы испытываете легкую тревогу. Было бы необычно, если бы ее не было. Вы, возможно, полагаете, что я либо знаю о вас все, либо что я никак не могу хоть что-то знать про вас. Ни то ни другое неверно. Мы познаем что-то вместе. Должна внести поздравительную нотку за ваш приход сюда. Это требует кое-какой смелости, я понимаю. Просто согласившись быть здесь, вы сделали один из громаднейших шагов, каким могут шагнуть двое, стараясь остаться вместе. – За спиной врача полка с основными трудами по ее специальности: «Эго и его защитные механизмы», «Дом там, откуда мы начинаем», «Боязнь раздельной жизни», «Эхо любви в психотерапии пар» и «Мы сами и другие в теории объектных отношений». Сама врач уже наполовину написала книгу (свою первую) под названием «Надежная и тревожная привязанность в брачных отношениях», которая будет напечатана в небольшой лондонской типографии. – Расскажите, что натолкнуло вас на мысль, что вам, возможно, нужно прийти и поговорить со мной? – произносит она более проникновенным голосом.

Познакомились они семнадцать лет назад, объясняет Кирстен. У них двое детей. Оба они, Кирстен и Рабих, когда были маленькими, потеряли одного из родителей. Жизнь у каждого из них занятая, приносящая удовлетворение, и – временами – жуткая. Они вступают в споры, которые ей ненавистны. Ее муж чересчур часто представляется ей не тем мужчиной, в какого она влюбилась. Он сердится на нее, хлопает дверями. Оскорбительно обзывает ее. Миссис Фейербейрн отрывает взгляд от своих записей и обращает к ним лицо, хранящее невозмутимое выражение, которое им еще предстоит хорошо узнать. Все это правда, признает Рабих, только в Кирстен появилась холодность, и время от времени она презрительно молчит, что вгоняет его в отчаяние, и, похоже, делается это специально, чтобы ввести его в бешенство. Жена в ответ на их тревоги (и его, и ее собственные) погружается в молчание и обдает его холодом. Зачастую он сомневается, любит ли она его вообще.

Теория привязанности, созданная психологом Джоном Боулби[45] и его коллегами в Англии в пятидесятых годах двадцатого века, прослеживает источники напряженностей и конфликтов в отношениях до самого раннего опыта родительской заботы. Треть населения Западной Европы и Северной Америки, по подсчетам, прошла через ту или иную форму раннего родительского разочарования, в результате чего были приведены в действие примитивные защитные механизмы (с тем чтобы держать под контролем страхи невыносимой тревоги), а способности к доверию и интимным отношениям нарушены. В своем великом труде «Боязнь раздельной жизни» (1959) Боулби утверждает, что те, кто был разочарован в раннем возрасте в своей семье, обычно, когда вырастают, сталкиваются с трудностями или неопределенностями в построении личных отношениий. Как правило, у них развиваются два вида реакции на трудности в паре: во-первых, склонность к робкому, прилипчивому и властному поведению (это Боулби называет паттерном «тревожной привязанности») и, во-вторых, склонность к защитному отступательному маневру, которую он называет «уклоняющейся привязанностью». Встревоженный человек предрасположен к постоянным проверкам своего партнера, к взрывным приступам ревности, к тому, чтобы большую долю совместной жизни сожалеть, что их отношения не становятся «ближе». Уклоняющийся человек со своей стороны станет говорить о необходимости «пространства», прекрасно себя чувствует в компании с самим собой и находит требования сексуальной интимности в чем-то обескураживающими. До семидесяти процентов пациентов, обращающихся к психотерапевту, подвержены либо тревожному, либо уклоняющемуся типу поведения. Очень часто в парах один из партнеров «уклоняющийся», а другой «тревожный», у каждого свой набор реакций, которые лишь осложняют отношения, сталкивая их в спираль убывающего доверия.

Д-р Джоанна Фейербейрн. «Надежная и тревожная привязанность в брачных отношениях с точки зрения объектных отношений»

(«Карнак букс», Лондон, готовится к выходу в свет)

Следует смиренно признать, что сами по себе они друг друга не поймут. Их присутствие в кабинете психотерапевта означает, что они отказались от попыток интуитивно догадываться, что творится внутри так называемых «родных душ». Романтические мечты капитулируют, на замену им – в течение многих месяцев – приходят мелочные проверки каких-то с виду незначимых моментов домашней жизни, хотя, по мнению миссис Фейербейрн, никаких «малозначительных» моментов не существует: недоброе замечание, мимолетное нетерпение и ранящая бесцеремонность – это сырье ее профессии. Миссис Фейербейрн помогает извлекать взрыватели из «бомб». Может показаться глупым потратить пятьдесят минут (и семьдесят пять фунтов стерлингов) на то, как Рабих реагирует, когда Кирстен во второй раз кричит ему снизу спуститься и накрыть стол, или каким образом реагирует Кирстен на неутешительные результаты Эстер в изучении географии… Но это «питомники» для таких проблем, которые, если оставить их без внимания, разовьются в вид катастроф, обычно находящихся в фокусе внимания общества: домашнее насилие, распад семей, вмешательство социальных служб, судебные постановления… Все начинается с мелких унижений и разочарований.

Сегодня Рабих продолжил спор, затеянный вчера вечером. О работе и деньгах: есть опасность, что в его фирме в скором времени заморозят или сократят зарплату, из-за чего могут возникнуть трудности с выплатами по ипотеке. Кирстен внешне отнеслась к этому почти равнодушно. Почему, стоит столкнуться с чем-то таким серьезным, его жена реагирует на это так неободряюще? Разве не может она найти какие-то, какие угодно, слова о готовности помочь? Да расслышала ли она все как следует? Почему она так часто отвечает мужу загадочным «Хмм» именно тогда, когда ему больше всего нужна ее поддержка? Поэтому-то он и кричит на нее, ругается, а потом бросается прочь. Выход не идеальный, но она подвела его всерьез.

Признаком тревожно привязанного лица является нетерпимость к неоднозначным ситуациям и резкая реакция на них – наподобие молчания, проволочки или уклончивого замечания. Они быстро принимаются отрицательно – как оскорбительные или злобные нападки. Ведь тревожно привязанные любое пренебрежительное, бездумно брошенное слово или надзор могут переживать как жгучую угрозу, грозящую перерасти в предвестницу разрыва отношений. Более объективные объяснения выскальзывают из рук. В душе у тревожно привязанных людей зачастую такое чувство, будто они сражаются за свою жизнь, хотя обычно и не в силах объяснить свою моральную неустойчивость в отношении окружающих, а те, как можно понять, вешают на них ярлык неуживчивых, раздражительных или безжалостных.

Надо же такую глупость ляпнуть, протестует Кирстен. Опять он преувеличивает, как и во многом другом, от того, какой сильный дождь льет, до того, какая ужасная еда в ресторане… вроде того раза, когда они в Португалию поехали, так он еще через месяцы только про то и говорил, какой «вшивой» была гостиница, будто на ней свет клином сошелся, когда даже дети считали, что она была отличной. Ее реакция, добавляет она, конечно же, не оправдывает то, как он реагирует. Стоило ли с топотом бежать из комнаты? Что это за взрослый с таким нравом? Она, не скрывая, предлагает миссис Фейербейрн поддержать ее как разумную в паре и – как сестре по полу – вместе с нею подивиться глупости и мелодраматизму мужчин. Увы, миссис Фейербейрн не нравится, когда ее заставляют встать на чью-то сторону. В этом часть ее таланта. Ее не заботит ничто из того, что «правильно». Ей нужно разобраться в чувствах каждой из сторон, а потом увериться, что каждая сторона отнесется к этому с симпатией.

– Что вы чувствуете к Кирстен в таких случаях, когда не очень-то разговорчива? – спрашивает она Рабиха. Вопрос абсурдный, считает тот, раздражение прошлого вечера начинает оживать в нем.

– Чувствую точно так, как вы бы ожидали: что она ужасна.

– «Ужасна»? Только потому, что я сказала не в точности то, что ему хотелось услышать, я «ужасна»? – вмешивается Кирстен.

– Кирстен, минуточку, пожалуйста, – предостерегает миссис Фейербейрн. – Мне нужно чуть больше времени, чтобы выяснить, что испытывает Рабих в такие моменты. Когда вы считаете, что Кирстен вас подводит, что это для вас?

Рабих уже больше не пускает в ход тормоза разума, и с его языка слетает то, что было на уме:

– Напуган. Брошен. Беспомощен. – Теперь повисает тишина, как часто случается, когда кто-то из них говорит что-то значительное. – Чувствую, что я одинок. Что ничего не значу. Что ей наплевать на меня. – Он умолкает. На глазах его (довольно неожиданно, наверное) слезы.

– Судя по сказанному, это тяжело, – произносит миссис Фейербейрн ровно, но заинтересованно.

– А мне он напуганным не кажется, – замечает Кирстен. – Муж, который орет и матерится на свою жену, едва ли главный кандидат на то, чтоб считаться бедненьким напуганным барашком.

Однако миссис Фейербейрн уже крепко ухватила проблему своими терапевтическими щипчиками и выпускать ее не собирается. Это уже шаблон, или, на языке психологов, паттерн: в тех случаях, когда Рабих нуждается в поддержке, он сталкивается с отстраненностью и холодностью Кирстен. Он пугается, выходит из себя и видит, что Кирстен отстраняется еще больше. Страх и злость нарастают – расстояние тоже. Кирстен считает его заносчивым и забиякой. Собственная история научила ее, что у мужчин есть склонность к властолюбивому поведению и что роль женщин в том, чтобы противиться ему, пользуясь неприступностью и формальным отношением. Способность прощать пока в картах не значится. Но внутри у Рабиха силы нет совсем, он попросту молотит из последних усилий разума, слабый и униженный признаками ее явного равнодушия. А потому прискорбно (на грани трагического), что, реагируя на свои уязвленные слабые места, он избирает способ полной их маскировки и, по-видимому, гарантированно отчуждает ту самую, чьего утешения сам так сильно жаждет. Однако теперь раз в неделю, днем по средам, есть возможность разорвать порочный круг. Миссис Фейербейрн защищает Кирстен от раздражительности Рабиха, а Рабиха – от равнодушия Кирстен, каждому из супругов предлагается заглянуть за лежащую на поверхности пагубу другого и увидеть за ней несчастного испуганного ребенка.

– Кирстен, вы считаете, что крик и порой ругательства – это поступки мужчины, который ощущает себя сильным? – решается на вопрос миссис Фейербейрн в один из редких для нее моментов откровенности, когда, по ее мнению, клиенты способны проявить понимание. Она знает, как надо ступать очень мягко. У книг на полке, возможно, довольно тяжеловесная поступь названий, зато в течение сеанса миниатюрная врач-консультант порхает, как балерина. Трудности в отношениях этой пары распространяются и на секс. Когда Кирстен устала или расстроена, Рабих быстро (слишком уж быстро) впадает в отчаяние. Его разум цепко держится за убедительную болтовню об отвращении, какое он вызывает. Одним из важнейших аспектов чувства омерзения к себе, появившегося задолго до Кирстен, является неспособность объясниться перед другими, хотя и сопровождается оно показной горечью перед теми, кто его вызывает. Незавершенный вечер таким образом обычно становится неявным поводом для язвительных или уязвленных высказываний Рабиха на следующий день, что только подольет масла в огонь усилий (таких же бессловесных) Кирстен отстраниться. Побыв несколько дней замкнутым, Рабих, сытый этим по горло, обзовет Кирстен холодной ведьмой, на что та ответит, что подозревала, что ему, должно быть, расстраивать ее доставляет удовольствие, раз он так часто это делает. Она прячется в печальное, но до странного утешительное и знакомое местечко у себя в голове, где затаивается, когда другие обижают ее (а они склонны к такому), и находит утешение в книгах и музыке. Она специалист по самозащите и обороне: обучалась этому большую часть своей жизни.

Для стиля «уклоняющейся привязанности» характерно сильное желание избежать конфликта и не очень раскрываться перед другим, когда не удовлетворены эмоциональные потребности. Лица «уклоняющиеся» быстро допускают, что другие готовы к нападкам на них и что урезонить их невозможно. Надо просто сбежать, поднять разводной мост и затаиться. К сожалению, «уклоняющиеся» партнеры не могут нормально объяснить свой боязливый и оборонительный паттерн в отношении своего партнера, так что причины их сдержанного и отсутствующего поведения остаются туманными, их легко по ошибке принять за отсутствие заботы и участия, когда на деле верно как раз противоположное: «уклоняющийся» партнер заботится в самом деле очень глубоко, просто дело в том, что состояние любви стало ощущаться как слишком рискованное.

Миссис Фейербейрн, никогда не навязывающая выводов, тем не менее, выражаясь фигурально, держит зеркало, в котором Кирстен может начать видеть то, как она воздействует на других. Врач помогает Кирстен получить представление о ее склонности исчезать и реагировать на стресс молчанием, побуждает ее обдумать, как такие стратегии могут повлиять на людей, которые зависят от нее. Во многом, как и Рабих, Кирстен привыкла выражать свои разочарования таким способом, который гарантированно не вызывает симпатии у тех, в чьей любви она больше всего нуждается. Напрямую Рабих никогда о ночи с Лорен не заговаривает. Понимает: важнее всего понять, почему это произошло, нежели признаться в этом, да так, что могли бы сорваться с поводка такие сдерживаемые опасности, что навеки разрушили бы доверие между ним и Кирстен. Он раздумывает между сеансами у миссис Фейербейрн, из-за чего это он сделался так явно небрежен и безразличен к причинению боли своей жене, и находит всего одно правдоподобное объяснение: он, по-видимому, вытерпел столько боли в отношениях с нею, что дошел до того, что перестал заботиться, не слишком ли жестокую рану нанес он Кирстен. С Лорен он спал не от страстного желания, а от злости, той злости, что не признает собственного существования, – угрюмой, задавленной гордой ярости. Объяснение Кирстен (так, чтобы она смогла понять), что он чувствовал себя разочарованным, будет основой спасения их брака. В самом средоточии их борений находится проблема доверия – добродетели, которая легко не дается никому из них. Они подранки, ведь еще детьми им приходилось справляться с неподобающими возрасту разочарованиями, а позже они выросли в надежно защищенных взрослых, чувствующих неловкость от всякого эмоционального раздевания. Они спецы в атакующей стратегии и строительстве крепостей, и все-таки они (как привыкшие к боям воины, плохо вживающиеся в гражданскую жизнь после заключения мира) не терпят треволнений, которые чувствуют, отказываясь от собственной настороженности и признавая свои слабости и огорчения. Рабих, тревожась, нападает, Кирстен, уклоняясь, отступает. Эти два человека очень и очень нужны друг другу и тем не менее одновременно приходят в ужас от того, что могут проговориться, насколько сильно взаимозависимы. Ни один не терпит свою рану так долго, что готов правдиво в том признаться, или прочувствовать это, или объяснить это тому, кто рану нанес. Нужны запасы доверия, которых у них нет, чтобы хранить веру в того, кто наносит обиды. Нужно достаточно доверять другому, чтобы дать ясно понять, что на самом деле нет никакой «злости» или «холодности», а есть (и всегда!) вместо этого нечто куда более основательное, трогательное и заслуживающее привязанности – боль. Они не могут предложить друг другу самый романтически необходимый из даров – руководство по своим собственным слабостям.

Вопросник, первоначально составленный Хазаном и Шейвером[46] (1987), широко использовался для определения стилей привязанности. Для того чтобы удостовериться, с каким типом мы имеем дело, респондентов попросили сообщить, какое из трех последующих утверждений они могут больше всего отнести к себе:

1. «Я хочу эмоционально близких отношений, но часто сталкиваюсь с тем, что другие люди разочаровывают или ведут себя жалко без особых причин. Меня тревожит, что мне причинят боль, если я позволю себе близость с другими. Я не против того, чтобы проводить время в компании с самим собой». (Уклоняющаяся привязанность.)

2. «Я хочу эмоциональной интимности с другими, но часто сталкиваюсь с их нежеланием становиться настолько близкими, насколько мне хотелось бы. Меня тревожит, что другие не ценят меня настолько, насколько я ценю их. Это способно вызвать во мне чувство большого огорчения и раздражения». (Тревожная привязанность.)

3. «Мне относительно легко стать эмоционально близким с другими. Я удобно себя чувствую, будучи зависим от других или когда они зависят от меня. Меня не тревожит, если я остаюсь в одиночестве или другие не принимают меня». (Надежная привязанность.)

Сами по себе ярлыки, разумеется, лишены привлекательности. Довольно чувствительный удар по собственному «я» – вынужденно представить себя не неким персонажем с характером, имеющим бесконечное число оттенков, которые любой романист с трудом уловил бы на восьмистах страницах, а довольно обыкновенным типом, который легко укладывается в параметры нескольких абзацев в учебном пособии по психоаналитике. Термины «уклоняющаяся» и «тревожная» личности вряд ли типичны для повести о любви, зато, если воспринимать значение «романтическое» как «способствующее развитию любви», то они оказываются важнее самых сентиментальных слов, на которые когда-либо наталкивались Кирстен с Рабихом, ведь они дали им возможность постичь паттерны, что вели разрушительную работу в отношениях между ними каждый день их супружеской жизни.

Они пришли к уважительной оценке необычного психотерапевтического дипломатического обходного канала передачи сведений, который сделал для них возможным новый способ ведения разговора, прибежища, где они еженедельно могли признаваться в том, что охвачены яростью или печалью, под благожелательным надзором арбитра, который гарантированно сдерживает реакцию другого достаточно долго, чтобы обеспечить необходимую меру понимания и, наверное, сочувствия. Тысячелетия спотыкающихся шагов к цивилизации наконец-то привели к собранию, в котором два человека могли досконально обсудить, насколько ненавистен был один из них другому в таких вопросах, как накрыть на стол, или сказать что-то на вечеринке, или организовать выходные, причем без позволения ни одной из сторон уходить, кипя от негодования, или изрыгать ругань. Психотерапия, заключают Кирстен с Рабихом, в некотором смысле величайшее изобретение века. Разговоры, которые они ведут в присутствии миссис Фейербейрн, начинают приобретать окраску их бесед друг с другом дома. Они начинают перенимать доброжелательный, рассудительный тон консультанта. «А что Джоанна (имя, которое они никогда не употребляют в ее присутствии) скажет?» – этот вопрос становится ритуальным, игровым между ними – во многом схоже с тем, как католики, возможно, хоть раз попытались представить реакцию Иисуса на уготованные жизнью испытания. «Если ты и дальше будешь раздражаться на меня, я кончу тем, что стану «уклоняющейся», – урезонивает Кирстен Рабиха в ответ на его ведущую в тупик выходку. Они по-прежнему шутят про психотерапию, но уже не на ее счет. И поэтому жаль, что благие озарения по поводу предлагаемого в кабинете консультанта не проливают свет в потемках общей культуры. Их разговоры – своего рода маленькая лаборатория взросления в мире, ослепленном представлением о любви как об инстинкте или чувстве, недоступном изучению. То, что кабинет миссис Фейербейрн приткнулся где-то в выси ступенек доходного дома, выглядит как символ природы ее профессии. Она поборница истины, с какой теперь близко знакомы Рабих с Кирстен, только они знают: как то ни прискорбно, но эта истина скорее всего пропадет в окружающем шуме, истина о том, что любовь – это умение, а не одно лишь исступление.

Зрелость

Всю зиму Рабих работает над проектами для гимназии. Он десяток раз встречается с членами местного образовательного органа, отвечающими за ввод здания в эксплуатацию. По задумке архитектора, оно должно стать исключительным: с системой световых люков, от которых внутри будет ярко даже в самые пасмурные дни. Выражаясь профессиональным языком, здание могло бы стать началом существенного продвижения в карьере архитектора. А потом, уже весной, ему позвонят, и кто-то тем напористым тоном, к какому прибегают люди, чувствующие себя настолько виноватыми, что бросаются в атаку, резко сообщает: проект отклонен – и было решено согласиться с иным практическим воплощением, предложенным специалистами с бо́льшим опытом. Вот тогда-то и началась бессонница.

Бессонница может, если продолжается неделями, стать адом. Однако в малых дозах: ночка тут, ночка там – она не требует лечения. Может даже и пользой обернуться – помочь разрешить кое-какие основные невзгоды души. Важнейшие озарения, которые нам нужно передать самим себе, зачастую приходят только ночью, как звон колоколов церкви большого города, которым приходится дожидаться темноты, чтобы их стало слышно.

Днем долг обязывает его быть почтительным к другим. В одиночку, у себя в норе-кабинетике, после полуночи, он может вернуться к более значительному, более личному долгу. Происходящее в его мыслях, без сомнения, показалось бы жутью Кирстен, Эстер и Уильяму. Им нужно, чтобы он вел себя определенным образом, и он не хочет подводить их или пугать странностью своего восприятия: у семьи есть право на пользу от его предсказуемости. Но сейчас его внимание отдается другим внутренним требованиям. Бессонница – это месть его разума за все хитроумные мысли, которых он тщательно избегал в дневное время.

Обычная жизнь вознаграждает практический, не обращенный внутрь себя взгляд. Слишком мало времени и слишком много страха для чего-то еще. Мы позволяем себе руководствоваться инстинктом самосохранения: гоним себя вперед, отвечаем ударом на удар, когда бьют, перекладываем вину на других, придерживаем сбивчивые вопросы и близко привязываемся к лестному образу того, куда стремимся. У нас мало выбора, кроме как непреклонно стоять за самих себя.

Только в те редкие моменты, когда звезды гаснут и ничего больше от нас не потребуется до самого рассвета, мы можем ослабить хватку на нашем эго ради более честной и менее ограниченной перспективы.

На уже знакомые факты он смотрит по-новому: он трус, мечтатель, неверный муж и чересчур властный, прилипчивый отец. Жизнь его держится на ниточке. Больше половины его карьеры позади, а не достиг он почти ничего в сравнении с надеждами, которые на него некогда возлагались.

Он может – в три часа ночи – быть до странности несентиментальным при перечислении своих недостатков: своенравный упрямец, вызывающий недоверие у начальства, со склонностью слишком легко предаваться обиде, предпочитающий осторожность из-за ужаса получить отказ. Нет в нем самоуверенности, чтобы держаться чего-то. В его возрасте другие ушли далеко вперед и создали собственные архитектурные мастерские, вместо того чтобы ждать, когда их попросят, а потом винить целый свет, что не очень настойчиво упрашивали. Существует всего-навсего одно здание (хранилище информационных данных в Хартфордшире[47]), на котором значится его имя. Ему предстоит умереть с тем, что большинство его способностей так и останутся невостребованными, отмеченными как редкие вспышки вдохновения, мысленно озаряющие его, когда он моется в душе или едет один в машине по автостраде.

В данный момент он превыше жалости к себе, попусту веря, что произошедшее с ним редко и незаслуженно. Он уже утратил веру в собственную невиновность и уникальность. Это не кризис среднего возраста, больше похоже на то, что он наконец-то, лет на тридцать позже, чем нужно, расстается с юностью. Он считает себя человеком с непомерной жаждой романтической любви, который тем не менее мало понимает в доброте и того меньше – в общении. Он тот, кто боится открыто стремиться к счастью, для кого убежищем становится поза упреждающего разочарования и цинизма.

Итак, вот что значит быть неудачником. Основной чертой может быть молчание: телефон не звонит, его ни о чем не просят, не случается ничего нового. Большую часть взрослой жизни неудача представлялась ему эдакой красочной катастрофой, теперь наконец приходится признать: неудача настигла его неприметно, путь ей вымостило его трусливое бездействие.

Все ж, как ни удивительно, это устраивает. Привыкаешь ко всему, даже к унижению. Явно невыносимое имеет привычку в конечном счете становиться с виду не таким уж плохим.

Он уже слишком многое взял от щедрот жизни, без особой выгоды и не с таким уж хорошим результатом. Прожил на земле слишком много десятилетий, никогда не приходилось ему землю возделывать или голодным спать ложиться, все же оставил он свои выгоды в основном нетронутыми, как испорченный ребенок.

Когда-то мечты его были и вправду грандиозными: он будет вторым Луисом Каном[48] или Ле Корбюзье[49], Людвигом Мис ван дер Роэ[50] или Джеффри Бава[51]. Он намеревался привнести в жизнь новую архитектуру – привязанную к месту, элегантную, гармоничную, технологически совершенную, прогрессивную.

Вместо этого он почти обанкротившийся заместитель директора второсортного архитекторского бюро, творец одного-единственного здания – больше, если честно, похожего на сарай.

Природа внедряет в нас настоятельные мечты об успехе. Для человеческого вида есть, должно быть, эволюционное преимущество в прирожденном настрое на стремление к мечте: неугомонность дала нам города, библиотеки, космические корабли. Но этот импульс не оставляет больших возможностей для индивидуальной уравновешенности. Значительная часть рода человеческого ежедневно заболевает беспокойством и разочарованием – вот истинная цена, которую человечество заплатило за создание нескольких гениальных произведений на протяжении всей своей истории.

Рабих когда-то полагал, что иметь стоит только безупречный вариант чего угодно. Он был перфекционистом. Если на машине появлялись царапины, у него пропадала всякая радость водить ее, если в комнате было не прибрано, он места себе не находил, если его любимая чего-то в нем не понимала, все отношения становились шарадой. Ныне «вполне хорошее» становится вполне хорошим. Он замечает, как появляется интерес к определенного сорта новостям о мужчинах среднего возраста. Сообщалось об одном парне из Глазго, который бросился под поезд, набрав множество долгов и будучи пойман на измене своей женой. Другой въехал на автомобиле в море возле Абердина после какого-то скандала в соцсетях. В конце концов не так уж и много нужно, это Рабих понимает: всего несколько ошибок – и вдруг оказываешься в царстве катастроф. Несколько оборотов диска, при достаточном давлении извне – и он тоже был бы на все способен. То, что позволяет ему считать самого себя здравомыслящим, всего лишь своего рода хрупкая синтетическая улыбка фортуны, однако он знает: если жизнь по-настоящему захочет испытать его, то он будет очень востребован на рынке, чтобы все закончилось катастрофой.

В такие времена, когда он еще не просыпается окончательно и уже не совсем спит, а бродит по промежуточным зонам сознания (в два-три часа ночи), он чувствует, какое множество образов и случайных воспоминаний содержит его мозг, и все в ожидании его внимания, когда улягутся остальные неурядицы: обрывки поездки в Бангкок восемь лет назад, сюрреалистический вид деревень в Индии после ночи, прилипшей к иллюминатору самолета; холодный выложенный плиткой пол ванной в доме, где они семьей жили в Афинах; первый в его жизни снегопад на отдыхе в восточной Швейцарии; серое небо, нависшее над полем, где он гулял, в Норфолке; коридор, ведущий к плавательному бассейну, в университете; ночь, проведенная в больнице с Эстер, когда ей делали операцию на пальце… Логика чего, может, и истаяла, но ни одна картинка по-настоящему никогда не пропадала.

В бессонные свои ночи он нередко думает о матери, скучает по ней. Жалеет со жгучей стыдливостью, что не может быть опять восьмилетним и укладываться клубочком под одеялом в легкой лихорадке, что не принесет она ему больше поесть и не почитает. Он жаждет, чтобы она подбодрила его в отношении будущего, отпустила ему грехи, аккуратно зачесала волосы на левый пробор. По крайней мере, он достаточно зрел, чтобы понимать: есть что-то существенное, что должно сопротивляться незамедлительной цензуре в подобном попятном состоянии. Он способен понять, что, невзирая на внешние признаки, очень далеко зашел.

Он осознает, что тревога всегда будет по-собачьи травить его. Может показаться, что каждая ее новая волна вызывается тем или иным конкретным: вечеринкой, на которой он не узнает множество людей, сложной поездкой, которую приходится совершить, в незнакомую страну, дилеммой на работе, – однако с более широкой перспективы проблема всегда больше, губительнее и основательнее.

Однажды он фантазировал, будто тревоги его улеглись бы, живи он где-то в другом месте, добивайся нескольких профессиональных целей, имей он семью. Однако ничто никогда ничего не меняло. Тревога – он это понимает – пробирает его до основания, на нем самый основной его грим: перепуганного, неприспособленного создания.

На кухне висит любимая им фотография: Кирстен, Уильям, Эстер и он сам в парке в осенний день бросаются друг в друга листьями из наметенной ветром кучи. Радость и несдержанность очевидны на всех их лицах, восторг от возможности творить беспорядок безо всяких последствий. Только он еще и вспоминает, как в тот день все тряслось у него внутри от тревоги: была какая-то работа с инженерной компанией, его тянуло домой позвонить англичанину-клиенту, лимит на кредитной карточке был здорово превышен. Только когда дела сделаны, тогда и появляется у Рабиха хоть какая-то возможность радоваться им.

Ему известно, что его сильная способная жена не самый лучший человек, при котором стоит впадать в нервный срыв. Было время, когда он горевал из-за этого. «Бессонница не красит. Давай, ложись», – это все, что сказала бы Кирстен, если бы проснулась сейчас и увидела свет в его норе-кабинетике. Было много болезненных случаев убедиться, что его красивая, умная жена утешением на занимается.

Но еще лучше то, что он начинает понимать – почему. Она не недоброжелательна: это сказывается ее предшествующий опыт общения с мужчинами и это ее своеобразная защита от разочарования. Просто именно так она обходится со сложностями. Понимать такие вещи полезно: Рабих накапливает альтернативы мщению и злости.

Немногие в этом мире люди просто отвратительны: приносящие нам боль сами страдают от боли. Поэтому подобающей реакцией общения с ними никак не является цинизм или агрессия, зато (в редкие моменты, когда это удается) всегда – любовь.

Мать Кирстен в больнице. Уже две недели. Все началось с каких-то пустяков, связанных с почками, ныне же прогноз вдруг стал куда серьезнее. Обычно такая сильная, Кирстен ходит мертвенно-бледная и потерянная.

В воскресенье они приехали навестить ее. Она выглядела чрезвычайно болезненной и говорила тихо, обращаясь только с простыми просьбами: стакан воды, лампу наклонить так, чтобы поменьше света попадало в глаза. Был момент, когда она взяла Рабиха за руку и улыбнулась ему.

– Позаботься о ней, хорошо? – произнесла она, а потом добавила с былой резкостью: – Если она тебе позволит. – Своего рода незлопамятность.

Он знал, что никогда не находил благосклонности в глазах миссис Маклелланд. Поначалу он обижался на это, теперь же, став родителем, был способен посочувствовать. Он тоже не рвался увидеть мужа Эстер. Да и как может родитель искренне одобрить кандидата? Разве можно ожидать после того, как лет восемнадцать удовлетворял все нужды своего ребенка, что станешь восторженно относиться к новому и соперничающему источнику любви? Как способен кто-либо честно совершить эмоциональное сальто и не заподозрить в душе (и вид соответствующий не сделать, бросив череду более или менее мрачных фраз), что его ребенок по ошибке попал в лапы человека, основательно не подходящего для такой сложной и исключительной задачи, как помогать родителю?

Кирстен неудержимо плачет после первого посещения Рейморской больницы. Вернувшись домой, она отправляет детей играть к друзьям: у нее пока нет сил быть родительницей (той, что никогда не пытается пугать других, делая их свидетелями собственной боли), некоторое время ей нужно снова побыть ребенком. Она никак не может отделаться от ужаса, вызванного тем, как выглядела ее мать, истощенная, с землистым лицом на фоне голубых больничных простыней. Как такое могло случиться? Где-то глубоко внутри ее до сих пор трогало впечатление, полученное в пять-шесть лет: перед ней стояла женщина сильная, способная и, главное, – это была ее мама. Кирстен была малышкой, которую можно было подбросить в воздух и рассказать, что произойдет дальше. Она страстно желала почувствовать эту власть на себе несколько лет после ухода отца. Две женщины Маклелланд знали, как держаться вместе: они были единой командой, вовлеченной в самый лучший из мятежей. Сейчас Кирстен вновь в коридоре Реймора с настороженностью расспрашивает молодого врача о том, сколько месяцев осталось маме. Мир опрокинулся.

Наша вера в то, что у родителей, возможно, есть доступ к высшему Знанию и опыту, берет начало из детства. Родители выглядят – до поры до времени – удивительно сведущими. Наш преувеличенный пиетет перед предками трогателен, но еще и чрезвычайно сомнителен, поскольку делает их основными объектами обвинения, когда мы постепенно обнаруживаем, что они ошибаются, порой недобро, в чем-то невежественны и совершенно не способны избавить нас от тех или иных бед. Может понадобиться время (до четвертого десятилетия или последних свиданий в больнице), чтобы выработалась более великодушная позиция. Новое состояние родителей, болезненных и напуганных, физически убедительно подтверждает то, что всегда было верно психологически: родители – это неуверенные в себе, уязвимые создания, больше побуждаемые к действию тревогой, страхом, нескладной любовью и бессознательным насилием, нежели божественной мудростью и моральной чистотой, их нельзя, следовательно, вечно считать ответственными как за их собственные недостатки, так и за наши многочисленные разочарования.

При таких настроениях, когда Рабих способен наконец-то отмежеваться от своего эго, он может более легко прощать – и не просто одного-двух человек. Возможно, даже в крайнем случае, что ни одно человеческое существо больше не остается вне круга его симпатии.

Он видит доброту в самых неожиданных местах. Его трогает доброжелательность заведующей канцелярией, вдовы лет пятидесяти пяти, чей сын только что отправился в университет в Лидсе. Она жизнерадостна и крепка и этими своими необычайными достоинствами делится со всеми всякий час каждого рабочего дня. Ей труда не составляет поинтересоваться здоровьем и успехами всех сотрудников. Она помнит дни рождения и заполняет минуты ничегонеделания разговорами, которые всегда ободряют и тешат. Молодым человеком он и внимания не обратил бы на подобное мелкое проявление достоинства, но ныне жизнь его уже достаточно обкатала, чтобы научить наклоняться и подбирать благодеяния помельче, откуда бы они ни исходили. Без раздражения и без гордыни Рабих стал несколько приятнее.

Больше стало в нем готовности быть великодушным – от понимания, сколь во многом нуждается он в милости других. Когда другие злопамятны, он больше заинтересован в смягчении обстоятельств и в любых крупицах истины, бросающих менее морализирующий свет на зловредность и плохое поведение. Цинизм дается слишком легко – и ни к чему не приводит.

Ему – впервые в жизни – открывается красота цветов. Он помнит, как в юности только что не ненавидел их. Тогда казалось глупым, что кто-то способен испытывать радость от такого пустяка, да еще и такого недолговечного, находясь в окружении, несомненно, более величественного и более долговременного, к чему следовало бы стремиться. Ему самому нужны были слава и сила. Задерживаться у цветка было символом опасной уступки. Ныне он начинает понимать смысл. Любовь к цветам есть следствие скромности и примирения с разочарованием. Что-то должно постоянно идти не так, прежде чем мы станем восторгаться стебельком розы или лепестками колокольчика. Однако стоит нам осознать, что великие мечтания всегда так или иначе требуют компромисса, как мы с признательностью обращаемся к этим крохотным островкам умиротворяющего совершенства и восторга.

По меркам неких идеалов успеха, его жизнь стала глубоким разочарованием. Но он также способен понять, что в конечном счете не велико достижение просто зациклиться на неудаче. Есть доблесть в способности выявить в своей жизни снисходительную, обнадеживающую перспективу, в понимании того, как быть другом самому себе, поскольку есть у тебя обязанности перед другими, какие надо исполнять.

Иногда посреди ночи он принимает горячую ванну и рассматривает в ярком свете свое тело. Старение немного схоже с усталостью, только такой, от какой, сколько бы ни спал, не избавишься. С каждым годом оно понемногу заметнее. Сегодняшняя так называемая плохая фотография на следующий год станет отличной. Добрый фокус природы в том, что она делает все до того неспешно, что нам не становится страшно, как должно бы. Придет день – и на руках его появятся старческие пятна, такие же, как у престарелых дядьев, каких он помнил из детства. Все случившееся с другими случится и с ним. Не избежать никому.

Он – собрание тканей и клеток, тщательно и замысловато соединенных и приведенных к жизни всего на один раз. Всего одно резкое столкновение или падение – и они вновь безжизненные. Вся значимость его планов зависит от постоянного тока крови по ранимой системе капилляров. Стоит любому из них хоть на чуточку выйти из строя, как начавший формироваться у него слабый смысл жизни тотчас же исчезнет. Он всего лишь случайное скопление атомов, вознамерившихся на несколько мгновений противостоять энтропии внутри космической вечности. «Интересно, – думает он, – какой из моих органов откажет первым».

Он единственный пришелец, кому удалось перепутать самого себя с целым миром. Он исходил из того, что он еще один стабильный объект вроде города Эдинбурга, дерева или книги, тогда как больше он похож на тень или звук.

В смерти не будет ничего слишком плохого, полагает он: составляющие его части будут перераспределены и возвращены. Жизнь уже была долгой, и в некоей точке, приближение которой он начинает предчувствовать, скоро настанет время уйти и уступить место другим.

Однажды вечером, возвращаясь домой по темным улицам, он увидел цветочный магазин. Должно быть, он много-много раз проходил мимо, но никогда его не замечал. Витрина была ярко освещена и заполнена разнообразным цветеньем. Рабих входит, и преклонных лет продавщица тепло улыбается ему. Взгляд его манят первые у природы цветы робкой весны – подснежники. Он смотрит, как руки женщины заворачивают букетик в тонкую белую бумагу.

– Для милой, я права? – улыбается она ему.

– Моей жене.

– Счастливица, – произносит продавщица и протягивает ему цветы и сдачу. Рабих надеется, что придет домой, и в этом случае цветочница окажется права.

К браку готовы

Они женаты уже шестнадцать лет, и все же только сейчас (немного поздновато) Рабих чувствует, что и вправду готов к браку. Это не такой парадокс, как кажется. При условии, что брак учит чему-то важному только тех, кто записался к нему на курс обучения. И это нормально, что готовность скорее должна следовать за церемониалом, нежели предшествовать ему, возможно, десятилетие-другое. Рабих признает, что всего лишь ловкость языка позволяет ему утверждать, будто он женат всего один раз. То, что убедительно представляется едиными отношениями, на деле прошло через такое множество эволюций, разобщений, пересмотров, периодов расставания и эмоциональных новоселий, что, по правде, он прошел по меньшей мере через дюжину разводов и повторных браков – просто с одним и тем же лицом. Он едет по долгому пути в Манчестер на встречу с клиентом. В машине, за рулем, вот где ему думается лучше всего ранним утром, когда дорога почти пуста и поговорить, кроме самого себя, не с кем.

Когда-то вас признавали готовыми к бракосочетанию по достижении определенного финансового и социального статуса: когда у вас был собственный дом, сундук с приданым, полный полотна, набор дипломов и свидетельств на каминной полке или несколько коров с принадлежащим вам наделом земли.

Потом – под воздействием романтической идеологии – подобный практицизм стал все больше казаться чересчур торгашеским и расчетливым, и фокус сместился на эмоциональные качества. Стало считаться важным обладание верными чувствами, в том числе чувством, что найдена родная душа, верой в то, что тебя во всем понимают, уверенностью, что никогда больше не захочется спать с кем-либо еще.

Романтические представления, как теперь известно Рабиху, это рецепт несчастья. Его готовность к браку основывается на наборе совершенно иных критериев. Он готов к браку, потому что (открывая перечень) он отказался от совершенства.

Провозглашение любимых совершенными может быть признаком только того, что мы не сумели понять их. Можно заявлять о начале узнавания кого-либо, только когда любимые основательно разочаровали нас.

Впрочем, проблемы тут не только в них одних. Кого бы мы ни встретили, все оказались бы в корне несовершенными: незнакомец в поезде, старый школьный знакомый, новый друг в социальной сети… И каждый из них гарантированно подвел бы нас. Факты жизни деформируют всю нашу натуру. Никому из нас не пройти по ней невредимым. Всех нас (обязательно) воспитали менее чем идеально. Мы предпочитаем драку объяснениям, мы придираемся, а не учим, мы раздражаемся, а не разбираемся в своих беспокойствах, мы обманываем и бросаемся виной туда, где ей нет места.

Возможностей выйти идеальным человеком из череды пагубных испытаний не существует. Нам незачем очень хорошо узнавать людей незнакомых, прежде чем выяснить о них это. Их конкретный способ безумия не станет очевиден сразу же (это может занять по времени до пары лет), но его наличие можно теоретически предполагать с самого начала.

Выбрать себе кого-то в супруги – значит всего лишь решить, какой в точности вид страдания вы намерены терпеть, а не чтобы воображать, будто мы отыскали способ обойти правила эмоционального бытия. Мы все по определению закончим с тем порождением всех наших ночных кошмаров, которое именуется «не той личностью».

Впрочем, это не обязательно катастрофа. Просвещенный романтический пессимист просто допускает, что одна личность не может быть всем для другой личности. Нам следует искать способы приспосабливаться (кротко и добродушно, как только сможем) к ужасным реалиям существования рядом с еще одним падшим созданием. Всегда возможно лишь одно – «довольно удачный» брак.

Для того чтобы осознание это было усвоено, помог бы отбор нескольких любящих до того, как у них все «утрясется», не с тем, чтобы получить возможность определить «ту личность», а с тем, чтобы получить щедрую возможность узнать из первых рук (и во множестве контекстов) правду о том, что нет никакой такой личности и что при ближайшем рассмотрении все на самом деле оказываются немного «не теми».

Рабих ощущает готовность к браку, поскольку отчаялся быть полностью понятым.

Любовь начинается с ощущения, что нас понимают в высшей степени благосклонно и необычно. Устраняется то, что заставляет нас страдать от одиночества: нам не приходится объяснять, почему мы находим ту или иную шутку смешной; нам ненавистны одни и те же люди; мы оба хотим попробовать этот довольно специфический сексуальный сценарий. С этим нельзя тянуть. Когда мы добираемся до разумных пределов способности наших любимых понимать, мы не должны обвинять их в упущении. Они не были трагически неумелыми. Они не могли полностью понять, кто мы такие, – и мы не сумели поступить лучше. Что нормально. Никто по-настоящему не понимает никого другого и не способен относиться к другим с полной симпатией.

Рабих чувствует, что готов к браку, поскольку он осознает, что безумен.

Основательно противоречит интуиции наше стремление считать себя безумными. Мы кажемся до того нормальными и чаще всего до того добродетельными – самим себе. Все же остальные идут не в ногу… И все же зрелость начинается со способности почувствовать и – в подходящее время и безо всякой защиты – признать наше собственное сумасшествие. Если нас постоянно не повергает в глубокий стыд то, каковы мы есть, то путешествие к самопознанию еще не началось.

Рабих готов к браку, поскольку понял, что трудности создает не Кирстен.

«Трудными» они кажутся, конечно же, в клетке брака, когда теряют терпение из-за таких мелочей, как обеспечение, родные мужа/жены, очередь убираться, прием гостей, бакалея… Однако в этом вина не другого лица, а наших попыток что-то с ним сделать. Принципиально невозможным является институт брака, а не вовлеченные в него индивиды.

Рабих готов к браку, потому что готов любить, а не быть любимым.

Мы говорим о «любви», словно это единое, понятие, но оно включает в себя два весьма различных состояния: быть любимым и любить. Нам следует вступать в брак, когда мы готовы ко второму и осознали свою противоестественную и опасную зацикленность на первом.

Мы отправляемся в путь, зная только про «быть любимым». Это начинает казаться (совершенно неверно) нормой. Так ребенок ощущает, словно бы родители сами собой всегда рядом, чтобы утешать, направлять, развлекать, кормить и подмывать, тогда как все остальное постоянно тепло и радостно.

Это представление о любви мы берем с собой во взрослую жизнь. Повзрослев, мы надеемся на воссоздание того, что воспринималось как оказание помощи и потакание. В тайном уголке сознания мы рисуем любимых, которые понимают наши нужды, читают в наших сердцах, действуют самоотверженно и обращают все к лучшему. Звучит «романтично», и все же это черновик картины бедствия.

Рабих готов к браку, поскольку понимает, что секс всегда неловко сосуществует с любовью.

Романтический взгляд предполагает, что любовь и секс будут идти вровень. Мы по-настоящему готовы к браку, когда достаточно сильны, чтобы принять жизнь разочарований.

Мы должны признать, что супружеская измена не может быть реальным ответом, ведь никому не дано стать ее жертвой и не почувствовать себя пронзенным до основания. Одно бессмысленное приключение воистину имеет стойкое обыкновение все приводить к концу. Для жертв адюльтера невозможно осознать, что могло бы на самом деле твориться в голове партнеров во время «предательства», когда те на несколько часов сходились с людьми незнакомыми. Мы можем сколько угодно слушать, как они защищают себя, но в сердце своем уверены лишь в одном: они были одержимы стремлением унизить нас и любовь их испарилась до последней капли – наряду с доверием к ним. Настаивать на ином выводе все равно что спорить с прибоем.

Он готов к браку, потому что (в хороший день) счастлив учиться и не спешит учить.

К браку мы готовы тогда, когда признаем, что в ряде существенных областей жизни наши партнеры будут мудрее, разумнее и более зрелы, нежели мы. Мы должны бы желать учиться у них. Следует иметь в виду, сколько всего указывает на нас. И в другие моменты нам следует быть готовыми лепить самих себя по образцам самых лучших педагогов и доводить свои советы без крика или ожидания того, что другому это попросту известно. Только если бы мы были уже совершенными, можно было бы выбросить из головы мысли о взаимном обучении как не соответствующие любви.

Рабих с Кирстен готовы к браку, поскольку понимают (глубоко в душе), что они несовместимы.

В романтическом представлении о браке делается упор на нахождение «той» личности, под которой принято понимать ту или того, кто с симпатией относится к груде наших интересов и ценностей. В долгосрочной перспективе такой личности не существует. Мы слишком разнообразны и особенны. Длительной слаженности быть не может. Партнером, воистину лучше всего подходящим нам, является не тот, кто каким-то чудом вдруг во всем разделяет наш вкус, а тот, кто способен преодолевать различия во вкусах с умом и благосклонно. Не столько некое умозрительное представление о совершенной взаимодополняемости, сколько способность терпеливо сносить несходство – вот что является истинным признаком «той» личности. Совместимость – достижение любви, она не должна быть ее предпосылкой.

Рабих готов к браку, потому что пресытился большей частью повествований о любви, а еще потому, что версии любви, представляемые в фильмах и романах, крайне редко соответствуют тому, что ему теперь стало известно из прожитого опыта.

По шаблонам многих любовных историй, наши собственные подлинные отношения почти все ущербные и безрадостные. Нечего удивляться, что расставания и разводы так часто становятся неизбежными. Однако нам следует быть осторожными и не судить наши отношения по ожиданиям, навеянным нам зачастую обманчивым эстетическим способом. Вина лежит на искусстве, а не на жизни. Вместо того чтобы рвать связи, нам, возможно, необходимо поведать самим себе более точные истории – истории, которые не очень-то задерживаются на начале, которые не обещают нам полного понимания, которые стремятся обратить наши беды в норму и показать нам грустный и все же обнадеживающий путь по курсу любви.

Будущее

У Кирстен день рождения, и Рабих устроил так, чтобы они провели ночь в дико роскошном и дорогом отеле Нагорья. Оставив детей с кузиной Кирстен в Форт-Уильяме[52], они едут в замок девятнадцатого века. Там обещаны стены с зубцами и бойницами, пять звезд, обслуживание в номере, биллиардная, бассейн, французский ресторан и призрак. Дети открыто выразили свое недовольство. Эстер обвинила отца в том, что он портит матери день рождения.

– Я точно знаю, что вы затоскуете без нас и мамочка будет скучать по нам, – настаивала она. – По-моему, вам незачем уезжать так надолго (они встретятся уже на следующий день).

Уильям успокаивает сестру, говоря, что родители всегда могут посмотреть телевизор, а то и найти игровую комнату с компьютером.

Их номер в башенке на самом верху замка. В центре его большая ванна, а окна выходят на череду горных вершин, над которыми господствует Бен-Невис[53], верхушка которого даже сейчас, в июне, припорошена снежком. Как только юный посыльный отеля сложил их багаж, они ощутили неловкость от присутствия друг друга. Не один год, много лет прошло, как оставались они одни в гостиничном номере вместе, без детей да безо всяких дел в ближайшие двадцать четыре часа. Такое ощущение, что они устраивают любовное свидание на стороне, до того меняется их отношение друг другу в такой обстановке. Достоинство и тишина просторного номера с высоким потолком делают свое дело: они относятся друг к другу церемоннее и уважительнее. Кирстен с непривычной заботливостью спрашивает Рабиха, не хочет ли он заказать чай и что-нибудь к чаю в номер – и Рабих готовит ей ванну.

Фокус, наверное, не в том, чтобы начать новую жизнь, а в том, чтобы научиться по-новому оценивать прожитое, глядя на него менее пресыщенным и обвыкшим взглядом.

Он лежит в постели и смотрит, как она нежится в ванне: волосы у нее закручены высоко, она читает какой-то журнал. Он сожалеет и чувствует себя виноватым за неприятности, какие они причинили друг другу. Просматривает пачку брошюрок, взятых со стола. В сентябре предлагается стрельба, а в феврале – возможность выловить лосося на рыбалке. Закончив, она поднимается из ванны, прикрывая груди скрещенными руками. Ее сдержанность трогает его и слегка возбуждает.

Они спускаются по лестнице поужинать. Ресторан освещен свечами, в нем стулья с высокими спинками, на стенах оленьи рога. Метрдотель описывает меню из шести блюд нелепо высокопарным тоном, который им, к их удивлению, очень нравится. Им достаточно (теперь уже) известно об убожестве домашней жизни, чтобы не противиться возможности выпить в обстановке старательно инсценированного гостеприимства.

Они принимаются говорить о детях, своих друзьях и работе, а потом, после третьего блюда (оленина с муссом из сельдерея), перемещаются в область менее привычную, обсуждая ее неудавшиеся чаяния опять взяться за инструмент и его желание пригласить ее в Бейрут. Кирстен даже заговорила (наконец-то) о своем отце. Стоит ей оказаться в новом месте, объясняет она, как она сразу начинает думать, а не живет ли он где-нибудь поблизости. Она хочет попробовать связаться с ним. Глаза ее блестят от сдерживаемых слез, и она признается, что устала злиться на него всю жизнь. Может быть, она – на его месте – поступила бы так же. Почти. Ей хочется, чтобы он встретился с внуками и (добавляет она с улыбкой) с ее ужасным странным ближневосточным мужем.

Рабих заказал какое-то безрассудно дорогое французское вино (цена почти та же, что за сам номер), и оно начинает давать о себе знать. Он хочет взять еще одну бутылку – и будь что будет. Он осознает психологическую и моральную роль вина, его способность открывать каналы чувства и общения, замкнутые в иных случаях, – не просто для того, чтобы грубо сбежать от трудностей, но и дать выход чувствам, для которых повседневная жизнь несправедливо не оставляет места. Впервые за долгое время напиться допьяна не кажется таким уж страшным.

Он осознает, как много еще не знает о своей жене. Она кажется ему незнакомкой. Он воображает себе, что это их первое свидание и она согласилась прийти и трахнуться с ним в шотландском замке. Она дотрагивается до него под столом, смотрит на него своими умными скептическими глазами и проливает немного вина из своего бокала на скатерть.

Он очень признателен и официантам в черной форменной одежде, и выращенному в этих местах барашку, что отдал для них свою жизнь, и трехслойному шоколадному торту с помадкой, и малышкам-птифурам, и ромашковому чаю за то, что, сговорившись, они создали обстановку, подходящую для того, чтобы подобающе представить дарованные природой таинственность и очарование его жены.

У нее не очень-то получается принимать комплименты, само собой, но теперь Рабиху это известно, он знает, откуда все это взялось, и независимость, и немногословность, так огорчавшие его в прошлом, но не очень-то – в будущем, и он все равно все силы прилагает и говорит ей, до чего она красива, какие у нее мудрые глаза, как он горд ею и как сожалеет обо всем. И вместо того чтобы остановить поток его слов одним из своих обычных стоических замечаний, она улыбается – доброй широкой тихой улыбкой – и благодарит его, и жмет ему руку, и даже, может, опять начинает давать волю слезам, как раз когда подходит официант и спрашивает, не пожелает ли мадам еще чего-нибудь. Она отвечает слегка заплетающимся языком: «Только еще очарованья», – и тут же спохватывается.

Это и ей пришло в голову, делая ее смелой – вполне смелой, чтобы быть слабой. Такое чувство, словно внутри ее плотину прорвало. Ей надоело противиться ему, хочется снова ему отдаться, как она это однажды сделала. Она знает: переживет, что бы ни случилось. Она давным-давно не девочка. Она женщина, похоронившая свою мать в вязкой земле Томнахеричского кладбища и произведшая на свет двоих детей. Она произвела мальчика, а потому обладает знанием, каковы бывают мужчины, прежде чем они в состоянии навредить женщинам. Она знает, что мужская зловредность – это по большей части просто страх. Утвердившись на новой позиции силы, она чувствует великодушие и снисходительность к их пагубной слабости.

– Простите, мистер Сфуф, что я не всегда была такой, какой вам хотелось.

Он гладит ее обнаженную руку и отвечает:

– И все же ты была гораздо большим.

Они испытывают головокружительную преданность тому, что ими создано вместе: их противоречивому, беспокойному, наполненному смехом, глупому, прекрасному браку, который они любят, потому что он до того ясно и болезненно их собственный. Они испытывают гордость оттого, что прошли так много, что сохранили его, вновь и вновь стараясь понять бредни в головах друг друга, выковывая одно мирное согласие за другим. Все-таки столько же у них имелось причин не быть вместе. Разрыв был бы естествен, едва ли не неизбежен. Как раз странно и причудливо то достижение, что они держались рядом, – и они преданы своей окрепшей в боях, покрытой шрамами любви.

В постели (уже в номере) он лелеет отметины на ее животе, оставленные детьми, следы того, как рвали, коробили и изводили они ее своим невинным первобытным эгоизмом. На нее волнами находит новая нежность к нему. Льет сильный дождь, ветер свистит в зубцах и бойницах. Отдав дань любви, они стоят в обнимку у окна и пьют местную минеральную воду в темноте, в отблесках фонаря, горящего внизу во дворе.

Отель обрел для них метафизическую важность. Воздействие его не ограничится этими причудливыми владениями: они донесут почерпнутое на уроках понимание и согласие в более холодные и простые комнаты своей повседневной жизни.

На следующий день кузина Кирстен возвращает им детей. Эстер с Уильямом бегут мимо стойки регистрации в биллиардную здороваться с родителями. Эстер несет в руках Добби. У обоих родителей голова побаливает, будто они сошли с самолета, совершившего длительный перелет.

Дети бурно жалуются на то, что их бросили, как сирот, и заставили спать в комнате, провонявшей собакой. Они требуют безусловного подтверждения, что подобного рода поездок больше не будет никогда.

Потом, как договаривались, вчетвером отправляются на прогулку. Некоторое время идут берегом реки, затем поднимаются по отрогам Бен-Невиса. Через полчаса выходят из леса, и перед ними открывается в лучах летнего солнца пейзаж, тянущийся на мили. Далеко внизу видны овцы и похожие на игрушечные строения фермы.

Они разбивают лагерь на вересковой полянке. Эстер снимает ботинки и бегает вдоль ручья. Через несколько лет она станет женщиной, и история начнется сызнова. Уильям прослеживает вереницу муравьев до самого их жилища. Такого теплого дня в году еще было. Рабих ложится на землю, раскинув руки, и наблюдает в синеве за движением небольшого, ничем не грозящего облачка.

Желая запечатлеть этот миг, Рабих зовет всех собраться и сфотографироваться, потом устанавливает фотоаппарат на камне и бежит, чтобы попасть в кадр. Он знает, что совершенное счастье приходит только крохотными, постепенно возрастающими кусочками, наверное, не больше, чем на пять минут зараз. И это то, что следует брать двумя руками и бережно хранить.

Перепалки и конфликты довольно скоро вновь возникнут: одному из детей не достанет радости, Кирстен отпустит несдержанную реплику в ответ на что-то безалаберное, что он учинит, он припомнит сложности, с какими сталкивается на работе, почувствует, что ему страшно, скучно, что он избалован и устал.

Никто не в силах предсказать конечную судьбу этой фотографии: как станут понимать ее в будущем, что будет искать зритель в их глазах. Станет ли она последней их совместной фотографией, сделанной всего за несколько часов до аварии на пути домой, или за месяц до того, как он узнает о любовном увлечении Кирстен, и она уйдет от него, или за год до того, как проявятся признаки болезни у Эстер? Или это фото будет попросту десятилетиями стоять в пыльной рамке в гостиной, дожидаясь, пока его мимоходом не подхватит Уильям, когда вернется домой, чтобы познакомить родителей со своей невестой?

Осведомленность Рабиха о неопределенности вынуждает его желать еще с большим жаром держаться на свету. Даже если на мгновение, и то имеет смысл. Он знает, как любить Кирстен, как набраться достаточной веры в самого себя, и как проявить сочувствие, и как быть терпеливым к детям. Только все это отчаянно хрупко. Ему прекрасно известно, что нет у него права называть себя счастливым человеком: он самый обычный человек, кому выпадает сейчас небольшая фаза довольства.

Очень немногое можно сделать совершенно – теперь он это знает. У него есть понимание того, сколько отваги требуется, чтобы вести даже совершенно заурядную жизнь вроде его собственной. Попробуй, чтобы все шло нормально, поддерживать свое устойчивое положение почти здравого человека, свою способность содержать семью, выживание своего брака и процветание детей – во всем этом ничуть не меньше возможностей проявить героизм, чем в каком-нибудь эпическом сказании. Вряд ли когда-нибудь его призовут послужить отечеству или сразиться с врагом, но мужество все же требуется и в его ограниченных владениях. Мужество не спасовать перед тревогой, не причинить вреда другим из-за разочарования, не ополчиться яростно на весь мир за надуманные раны, якобы ему бездумно нанесенные, не обезуметь и суметь более или менее посильным способом пройти через трудности супружеской жизни – это истинное мужество, это героизм совершенно особого свойства. На краткий миг на склоне шотландской горы под послеполуденным летним солнцем – и время от времени после этого – Рабих Хан ощущает, что ему (с Кирстен рядом) вполне хватило бы сил на все, что жизнь еще потребует от него.

Примечания

1

Лен Дейтон – английский писатель, автор шпионских романов и детективов, книг по военной истории и кулинарии. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Клермон-Ферран – город и коммуна на юге центральной части Франции.

3

«С» – действующая в Нью-Йорке линия (тридцать первый км) открытого метро.

4

Инвернесс – город-порт в Шотландии, административный центр и единственный населенный пункт со статусом города в области Хайленд, крупнейшей из унитарных областей.

5

Петландские холмы – достопримечательность, расположенная на южной окраине Эдинбурга, откуда открывается панорама города.

6

Квотермайл – район гостиниц и съемных квартир в Эдинбурге.

7

Ферт-оф-Форт – залив Северного моря у восточных берегов Шотландии.

8

Фес – город в Марокко (в старину ее столица), древние части которого (в том числе и первый в мире университет) являются объектом культурного наследия ЮНЕСКО.

9

Макдус – блюдо левантийской кухни: квашеные баклажаны, фаршированные орехами.

10

Табуле – восточный салат, основные ингредиенты: булгур и мелко порубленная зелень петрушки с добавлением мяты, помидоров, зеленого лука и иных специй. Заправляется лимонным соком с оливковым маслом.

11

Мэнсфилд-парк – назидательный роман Джейн Остин (1814), героиня которого носит имя Фанни Прайс.

12

Роми Шнайдер – настоящее имя Розмари Магдалена Альбах (1938–1982) – звезда австрийского, немецкого и французского кино, одна из самых известных немецких актрис XX века, снискавших международную славу.

13

Побольше 150, а то и 180 см.

14

Сулейман I (1494–1566) – десятый султан Османской империи, правивший с 1520 года. Считается величайшим султаном из династии Османов, при нем Оттоманская Порта достигла апогея своего развития. В Европе его чаще называют Сулейманом Великолепным, тогда как в мусульманском мире предпочитают называть Сулейманом Справедливым.

15

Схевенинген – морской курорт в Нидерландах на побережье Северного моря, является одним из районов Гааги. Привлекает туристов длинным и широким песчаным пляжем. Популярное место для занятий морскими видами спорта, традиционное место проведения различных конкурсов, турниров и фестивалей.

16

Жан де Брюнофф – французский литератор и иллюстратор (1899–1937), известен как автор книжек про слоненка Бабара.

17

Крок-месье – парижский сэндвич из поджаренного хлеба с ветчиной и сыром.

18

Кристофер Александер – архитектор и дизайнер, создатель более 200 архитектурных проектов в разных частях мира. Автор и активный практик «языка шаблонов» в архитектуре.

19

Бадахшан – провинция на северо-востоке Афганистана.

20

Кандагар – Город в Южном Афганистане, второй по численности населения в стране.

21

Холмы Ламмермур невысоки. Самая высокая точка, гора Мейкл-Сэйс-Ло, достигает 535 метров.

22

Людвиг Мис ван дер Роэ – немецкий архитектор, один из художников, определивших облик городской архитектуры в XX в.

23

Чуть больше 180 см.

24

Файф – одна из тридцати двух областей Шотландии.

25

Баалбек – древний город в Ливане, расположенный в 80 км к северо-востоку от Бейрута на высоте 1130 м.

26

Саут-Шилдс – город и порт на реке Тайн в графстве Тайн-энд-Уир на северо-востоке Англии, административный центр района Саут-Тайнсайд.

27

Друзы – арабы, исповедующие друзизм, религию, которая ранее была одним из ответвлений шиитской секты исмаилитов, однако в XI веке откололась от нее. Принять вероисповедание друзов невозможно, так как не существует института перехода в друзскую веру. Друзом считается тот, кто придерживается своей традиционной религии и чей отец и мать – друзы.

28

Штернбергский дворец является частью Национальной галереи, где выставлена впечатляющая коллекция работ старых мастеров.

29

Внешние Гебридские, или Западные, острова (Внешние Гебриды) – северо-западная часть архипелага Гебридских островов, которая растянулась вдоль западного побережья Шотландии в Атлантическом океане на 200 км в длину.

30

«Странной войной» исторически принято считать период Второй мировой войны между сентябрем 1939 г. и маем 1940 г., когда Великобритания юридически находилась в состоянии войны с гитлеровской Германией, но по факту не принимала участия в боевых действиях. В данном случае этим термином обозначен период беременности Кирстен.

31

«Хартс» – футбольная команда Эдинбурга; Шотландская премьер-лига – альтернативное футбольное объединение, существовавшее с 1998 по 2013 год.

32

Кинлохбе́рви – небольшой прибрежный поселок на севере области Хайленд в Шотландии.

33

«Великолепная пятерка» – серия детских детективных книг английской писательницы Энид Блайтон. Первая книга из серии, озаглавленная «Тайна острова сокровищ», вышла в 1942 году.

34

Отто Адольф Эйхман (1906–1962) – подполковник СС, сотрудник гестапо, непосредственно ответственный за массовое уничтожение евреев в годы Второй мировой войны. После войны скрылся от суда в Южной Америке, там его выследили агенты израильской разведки, похитили и вывезли в Израиль, где он был предан суду и казнен.

35

Мой господин! (нем.)

36

Новый музей (Neues Museum нем.) – музей в Берлине, объект Всемирного наследия ЮНЕСКО.

37

Битва на поле Флоддене – решающая (и крупнейшая по числу войск) битва в борьбе за английский престол между армией Шотландии во главе с королем Яковом IV и английской армией под командованием графа Суррея, состоявшаяся 9 сентября 1513 года. Победа досталась Англии, Яков IV был убит в бою.

38

«Эй, Иуда» – песня британской рок-группы «Битлз», написанная Полом Маккартни.

39

Альгамбра – архитектурно-парковый ансамбль, расположенный на холмистой террасе в городе Гранада (Южная Испания).

40

Республика Мала́ви – государство в Восточной Африке.

41

Жермен Грир – писательница и телеведущая из Австралии, почетный профессор английской литературы Варвикского университета (Великобритания). Роман «Женщина-евнух» после публикации (1970) стал международным бестселлером.

42

Библии, издаваемые и распространяемые бесплатно более чем на 94 языках в 194 странах мира (в основном через гостиничные номера и общежития), Ассоциацией евангельских христиан «Гедеон».

43

Памперникель – черный хлеб из грубой непросеянной ржаной муки.

44

Лотиан – историческая область на юго-востоке Шотландии, к югу от залива Ферт-оф-Форт.

45

Джон Боулби (1907–1990) – англичанин, врач-психоаналитик, с тридцатых годов двадцатого века принимал участие в работе с трудными детьми, воспитанниками детских домов и сиротских приютов. Он обнаружил, что такие дети зачастую не способны установить близкие и продолжительные отношения с окружающими, потому что на раннем этапе жизни упустили возможность крепко привязаться к матери.

46

Синди Хазан и Филлип Шейвер – американские психологи, применившие в конце восьмидесятых годов двадцатого века принципы теории привязанности к взрослым, состоящим в романтических отношениях.

47

Хартфордшир – церемониальное неметропольное графство в регионе Восточная Англия.

48

Луис Исидор Кан (1901–1974) – американский архитектор, один из авторов градостроительного плана Филадельфии.

49

Ле Корбюзье (1887–1965) – французский архитектор швейцарского происхождения, пионер архитектурного модернизма и функционализма, представитель архитектуры «интернационального стиля», художник и дизайнер.

50

Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) – немецкий архитектор-модернист, ведущий представитель «интернационального стиля», один из художников, определивших облик городской архитектуры в XX веке.

51

Джеффри Бава (1919–2003) – самый известный архитектор из Шри-Ланки, основоположник архитектурного стиля «тропический модернизм», распространившегося по всему миру.

52

Форт-Уильям – город в Шотландии, крупнейший город на западе Хайленда.

53

Бен-Невис – вершина в Грампианских горах, являющаяся наивысшей точкой Британских островов.

Content

Ален де Боттон
Курс любви

Романтика

Безрассудная страсть

Сакральное начало

Влюбленные

Секс и любовь

Предложение

Отныне и во веки веков…

Недоразумения

Обиды

Секс и самоконтроль

Проекция

Всеобщее порицание

Учение и обучение

Дети

Уроки любви

Прелесть

Пределы любви

Секс и родительский долг

Престижность стирки

Измена

Изменщик

Измены – Pro

Измены – Contra

Заклятые желания

Тайны

За пределами романтики

Теория привязанности

Зрелость

К браку готовы

Будущее

Примечания