МакКейб Питер

Шонфельд Роберт Д.

Сердцевина яблока: Демифологизированная история The Beatles

* * *

Детям рока, и да поможет им Бог!

П. М.

Норманну Ритчу, которого мне так не хватает.

Р. Д. Ш.

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Библиография «Битлз» исчисляется десятками, если не сотнями книг. В совокупности они сформировали грандиозный миф о, возможно, самом ярком музыкальном феномене XX века. Подчиняясь законам мифа, его герои давно перешли в ранг небожителей, поступки которых находятся за пределами обычных человеческих представлений и оценок. Любой факт из их жизни, любая деталь, касающаяся их песен, взаимоотношений друг с другом, с близкими людьми, с обществом, с властью, — наполняются особым, сакральным смыслом и прочитываются в контексте канона.

«Битлз» стали культом XX века — и битломания, охватившая мир в 60-е годы, подтверждение тому.

Однако в отличие от героев классических древних мифов, «Битлз» остаются нашими современниками — и многим событиям в их истории можно найти вполне человеческое, земное, рациональное объяснение.

Именно поэтому Издательство считает необходимым опубликовать один из первых «апокрифов» истории «Битлз», вышедший по горячим следам — буквально через год после официального объявления о распаде группы.

Эта книга не пытается творить кумиров ни из участников «Битлз», ни из тех людей, которые так или иначе причастны к этому феномену. Авторы беспристрастно и максимально объективно рассказывают о поступках, мотивах и чувствах совершенно реальных людей, а не вымышленных персонажей. Это в полной мере «реальная история» «Битлз», история возникновения и распада самой знаменитой музыкальной группы — и в то же время рассказ о музыкальной индустрии 60-х, превратившейся впоследствии в мегаиндустрию поп-музыки.

Эта книга вышла в свет в 1972 году и была благополучно похоронена и забыта: слишком прозаичной и неудобной оказалась эта история для сложившегося в дальнейшем официального канона.

Так же представляет интерес история ее жизни на русском языке. Талантливо переведенная одним из бескорыстных фанатов, — а других в СССР и не было, — А. Пономаренко в самом начале 70-х и распространяемая исключительно в самиздате, книга на несколько десятилетий стала одним из основных источников информации о любимой группе. Для советских поклонников группы сам перевод превратился в предмет культа.

Издательство смеет надеяться, что эта уникальная книга теперь, будучи опубликованной, вновь найдет заинтересованных читателей.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Джон Леннон — экс-битл.

Пол Маккартни — экс-битл.

Джордж Харрисон — экс-битл.

Ринго Старр — экс-битл.

Брайан Эпштейн — менеджер Beatles.

Аллен Клейн — президент корпорации АВКСО, бизнес-менеджер Джона Леннона, Джорджа Харрисона и Ринго Старра

Ли Истмэн — компаньон нью-йоркской юридической фирмы Eastman & Eastman, тесть Пола Маккартни.

Джон Истмэн — сын Ли Истмэна.

Линда Истмэн — дочь Ли Истмэна, жена Пола Маккартни.

Йоко Оно — деятельница авангардистского искусства, вторая жена Джона Леннона.

Квини Эпштейн — мать Брайана Эпштейна.

Клайв Эпштейн — брат Брайана Эпштейна.

Дик Джеймс — директор компании Northern Songs Ltd (Северные песни), первой компании, которая издавала музыку Beatles.

Сэр Джозеф Локвуд — президент корпорации EMI Ltd.

Сэр Лью Грейд — президент корпорации ATV.

Леонард Рихтенберг — управляющий инвестиционным трастом Triumph.

Нат Вайс — адвокат, близкий друг Брайана Эпштейна.

ПРОЛОГ

В одной далекой стране жила-была обыкновенная гусыня. Она была очень несчастна: никто ее не любил, а ей так хотелось, чтобы любили! Однажды мимо проходил добрый фермер. Увидев гусыню, он сказал: «Какая красивая птица! Хочу, чтобы она стала моей». Гусыня обрадовалась и весело побежала к нему.

Фермер стал кормить гусыню отборным зерном, и очень скоро она выросла в изумительную по красоте птицу, которая оказалась еще и волшебной: стала нести золотые яйца. Их было так много, что фермеру пришлось построить для них большой сарай. Крестьяне не только из окрестных сел, но и издалека приходили поглядеть на диковинную птицу. Добрый фермер говорил им, что гусыня несет золотые яйца, потому что абсолютно счастлива и любовь — ее основная пища. Крестьяне верили словам мудрого фермера и окружали волшебную птицу своей любовью.

Прошли годы, фермер постарел. У него больше не осталось любви, чтобы кормить гусыню, ему хотелось отдохнуть. Однажды, вернувшись домой после тяжких трудов, он лег в постель и заснул вечным сном.

Гусыня продолжала нести золотые яйца, не ведая о том, что ее друга и попечителя больше нет. Гора золотых яиц продолжала расти, и рабочие фермы стали растаскивать их. Гусыня как будто не замечала этого; она продолжала нести все больше и больше золотых яиц, ведь кроме этого она ничего не умела. Но странное дело: чем больше этих яиц она несла, тем быстрее они исчезали из сарая. Наконец их там почти не осталось.

И тогда гусыня призадумалась: «Что же мне делать?» И вот пока она размышляла, что же ей делать, на ферму пришли несколько незнакомцев. Среди них были полный, коренастый человечек в крестьянской одежде и высокий, модно одетый джентльмен с изысканными манерами. Все они стали уговаривать гусыню, что она должна защищать свои золотые яйца, особенно от других людей. «Господи боже ты мой, — подумала гусыня, — вот неприятное положение!» Одни предлагали ей довериться простому и скромному на вид коротышке. Другие ратовали за высокого джентльмена, восхищаясь великолепием его одежд и изяществом манер. Третьи больше всего беспокоились о безопасности оставшихся яиц, а остальным было просто все равно, что случится. Жители деревни держались в стороне, они не вмешивались в споры, но с интересом наблюдали за тем, что происходит на ферме.

Гусыня бы еще долго ломала голову над тем, что же ей делать, но однажды ночью люди подкрались к ней сзади, вспороли брюхо и протянули руки в надежде поймать побольше золотых яиц, которые, как они думали, посыпятся из нее. Но вместо золотых яиц они увидели в своих руках кровавое месиво ее внутренностей.

Толстячок задумал продавать золотые яйца и на вырученные деньги расширять собственную ферму. Он зашил гусыне брюхо, и та снова стала нести яйца. Только они уже были не те: теперь в их золоте было полно посторонних примесей…

ОТ БОГАТСТВА — НАЗАД К НИЩЕТЕ

За две недели до грандиозного концерта Джорджа Харрисона в нью-йоркском зале «Мэдисон Сквер Гарден» в пользу восточно-пакистанских беженцев его менеджер Аллен Клейн получил неожиданное приглашение. Лорд Харлек, бывший британский посол в Соединенных Штатах, близкий друг вдовствующей Жаклин Кеннеди, приглашал самую противоречивую фигуру поп-бизнеса отобедать с ним в палате лордов. Аллен Клейн, вся лихорадочная жизнь которого проходила в поездках из Ньюарка в Нью-Йорк через Гудзон и обратно, наверное, и не мечтал о том, что когда-нибудь его пригласят в верхнюю палату британского парламента, да еще и на званый обед. Естественно, он обрадовался этому приглашению.

Незадолго до этого Клейн вернулся из поездки в Англию — поездки, которая закончилась для него большими неприятностями. Его имя мелькало в заголовках английских газет в течение нескольких недель — пока шло слушание дела, возбужденного Маккартни против остальных битлов. Дело закончилось проигрышем Клейна: суд отобрал у него право заведывать финансами Beatles и передал его специально назначенному управляющему. Поэтому Клейн не чувствовал расположения ни к британской юриспруденции, ни к британской прессе, нанесшим ему серию точно рассчитанных чувствительных ударов. Британский истеблишмент тоже не испытывал особых симпатий по отношению к Клейну, поэтому неожиданное приглашение такого высокопоставленного лица, как лорд Харлек, было для Клейна приятным сюрпризом. Он был преисполнен решимости извлечь как можно больше пользы от предстоящей встречи.

Лорд Харлек познакомился с Beatles в феврале 1964 года на приеме, который он устроил в их честь в британском посольстве в Вашингтоне. Часть гостей, приглашенных по этому случаю, под влиянием изрядной дозы выпитого шампанского поддалась свирепствовавшей тогда эпидемии битломании и чуть не оставила битлов без волос, попытавшись растащить их на сувениры. Отношения между группой и Форин-офис[1] после этого приема долгое время оставались натянутыми, однако сам лорд Харлек, несмотря на досадный инцидент, был все таким же «битломаньяком». И вот теперь бывший британский посол вызывает Аллена Клейна, чтобы сурово спросить его: почему концерт Джорджа Харрисона устраивается в США, а не в Англии?

«Я сказал ему! — рявкает Клейн с характерной гнусавинкой. — Я сказал: “Черт возьми, что же тут непонятного? Ваша страна плохо отнеслась к Beatles, очень плохо!” Харлеку, видите ли, не понравилось, что мы организуем концерт в Нью-Йорке. Он даже попросил Маккартни устроить что-нибудь подобное в Англии. Так вот, я сказал этому лорду: о’кей, мы устроим концерт в Англии — для Shelter[2]. Но при двух условиях. Первое: аннулируйте обвинение Леннона и Харрисона в хранении наркотиков. Измените законы так, чтобы это обвинение можно было отменить задним числом. [Из-за обвинения в хранении наркотиков у Леннона и Харрисона были проблемы с получением визы.] И второе: мне нужно решение суда по поводу Apple — подпадает ли Apple под параграф 487 британского закона о налогообложении? Да или нет? Потому что если подпадает, тогда им лучше вообще покинуть эту страну. Кто захочет остаться в стране, где такие идиотские законы о налогообложении?»

Страстный монолог Клейна о его смелом крестовом походе за пересмотр английскими властями законов о наркотиках внезапно прерывается телефонным звонком. Похоже, новое политическое дело. Канцелярия сенатора Эдварда Кеннеди просит билеты на концерт Джорджа.

«Э! — взвизгивает Клейн, выходя из себя. — Нет! Скажите ему — все распродано».

Секретарша, по-видимому, не поверила своим ушам, потому что через минуту телефон звонит снова.

«Нет, нет, нет! — орет Клейн и шумно бросает трубку. — Он тоже хочет участвовать! А что он сделал для рока, этот Тедди Кеннеди, позвольте спросить?»

Клейн дергает сутулыми плечами, при этом голова его тоже дергается, как у человека, который только что проснулся и пытается стряхнуть с себя дурной сон.

«…В общем, я сказал Харлеку: если вы выполните мои условия, мы выступим на стадионе “Уэмбли”. А вы знаете, сколько это денег. Стадион вмещает сто десять тысяч! “Мэдисон Сквер Гарден” — чепуха по сравнению с “Уэмбли”».

Итак, лорду Харлеку были предъявлены условия. Бывший британский дипломат мог на досуге поразмышлять над этими, как вы понимаете, нереальными требованиями, а Клейн между тем вылетел в Испанию на каникулы, на которых, как обычно, было больше забот, чем отдыха. В Альмерии снимался фильм Ринго «Слепой», где его менеджер играл роль мексиканского бандита. Но Клейн не мог допустить, чтобы актерская работа мешала его основному занятию — бизнесу. На съемки фильма была приглашена масса британских журналистов, их надо было развлекать, так что у Клейна почти не оставалось времени, чтобы совершать морские прогулки на яхте, подставляя солнцу свое коренастое тело.

Новость о предстоящем «концерте битла» распространилась раньше, чем ожидали. Джордж проговорился Элу Ароновицу из New York Post, что Рави Шанкар попросил его организовать благотворительный концерт. Ароновиц поспешил рассказать об этом в своей газете, вызвав такое негодование Клейна, что едва сам не остался без билетов на концерт. Так или иначе, новость стала известна, а нью-йоркские диджеи сделали все остальное, распространяя слухи и строя догадки насчет того, кто будет выступать вместе с Харрисоном. Ринго почти сразу же объявил, что «будет там». Вслед за ним о своем участии заявили Эрик Клэптон и Леон Рассел. Джон Леннон и Мик Джаггер не отрицали, что тоже могут выступить. И конечно же, наибольший интерес вызывал вопрос, присоединится ли к ним Пол Маккартни. Сам он хранил полное молчание. В какой-то момент появилась вероятность, что в «Мэдисон Сквере» выступят по крайней мере три битла. Но за два дня до концерта острый приступ панического страха заставил Леннона затвориться в своем эскотском поместье. Тем временем Джорджу удалось связаться с Полом, но ренегату захотелось поторговаться: он сказал, что будет выступать только при условии, если Джон, Джордж и Ринго согласятся расторгнуть партнерство.

Вся эта череда разочарований ничуть не обескуражила Аллена Клейна. Он потирал руки, посмеивался про себя и радовался своей новой роли продюсера концерта. И, надо признать, играл ее великолепно. Он устроил пресс-конференцию для Джорджа, причем исключил из числа приглашенных репортеров неофициальных изданий, как недостойных, и высокомерно объявил журналу Life, что они могут рассчитывать на эксклюзивное интервью только в том случае, если поместят фото Джорджа на своей обложке. Недовольные издатели Life в свою очередь позаботились, чтобы имя Клейна не упоминалось в их рекламном анонсе о концерте.

Клейн объявил, что его компания АВКСО Industries ничего не заработает на этом событии. Все доходы от концерта, а также от продажи альбома с его записью и фильма о нем пойдут в фонд помощи беженцам из Восточного Пакистана. Самому Клейну задуманное предприятие не казалось таким уж утопическим: он надеялся с его помощью упрочить свое положение и доказать, что Пол Маккартни и семейство Истмэнов остались-таки в проигрыше. Клейн все еще не оправился от публичной пощечины, полученной от английского суда, который отнял у него право распоряжаться финансами Beatles. Это решение суда было победой Истмэнов и Маккартни. Теперь, думал Клейн, пришло время вернуть им пощечину.

«Вы знаете, что произойдет на “Уэмбли”? — фантазировал Клейн, злорадно ухмыляясь. — Джордж объявит, что собирается дать концерт, так? За две недели до концерта Ринго скажет: “Я тоже там буду играть”. Потом об этом же заявит Джон. И тогда все увидят, каков Пол. Я прижму ему хвост, будьте уверены!»

С такими мыслями Аллен Клейн с головой ушел в подготовку самого ослепительного зрелища, которое когда-либо видели нью-йоркские поклонники рока. Джордж обзвонил своих друзей-музыкантов во всех концах страны и собрал грандиозный рок-ансамбль.

За трое суток до начала продажи билетов у касс уже шло столпотворение. Очередь выстроилась такой длины, что кассы пришлось открыть на день раньше. Билеты были раскуплены за два часа. Все сорок тысяч.

Дождливым августовским вечером у «Мэдисон Сквер Гарден» собрались охотники за билетами — почти столько же, сколько было их счастливых обладателей. Впервые за многие годы по улицам нью-йоркского Ист-Виллиджа можно было пройти, не опасаясь нападения: его обитатели покинули свои насиженные места и собрались возле «Гардена». Отчаянные попытки проникнуть в зал без билета не имели успеха: прорваться через четыре полицейских кордона было делом практически безнадежным. Спекулянты взвинтили цены до нескольких сот долларов за один билет.

Рядом с безбилетной молодежью стояли не менее разочарованные продавцы флажков и значков с надписью: «Мы любим вас, Beatles» — которые никто не покупал. Незадачливые торговцы не прочувствовали момента: здесь не было безумной толпы, встречавшей Beatles дикими воплями в 1964 году. Эта публика хотела просто послушать хорошую музыку.

Рок-сцена только что пережила серьезный кризис. После провала бесплатного концерта Rolling Stones в Алтамонте[3], воспоминания о котором были еще живы, поклонники рока стали с подозрением и даже со страхом относиться к крупным музыкальным событиям. Фактически такие концерты стали большой редкостью. Состоявшееся неделей раньше выступление группы Grand Funk Railroad на стадионе «Ши» едва ли можно было назвать музыкальным. Растущая популярность таких псевдомузыкальных явлений, как Grand Funk, сопровождалась широкой торговлей дешевым героином около концертных площадок. Само существование «живой» музыки находилось под угрозой. Всего лишь несколько недель назад дирекция театра «Филлмор-Ист» в Сан-Франциско приняла решение навсегда закрыть двери своего зала, потому что его постоянная публика «сильно испортилась». «Иногда после концертов весь пол в стекле от разбитых бутылок, — сказал директор “Филлмор-Ист” Кип Коэн. — Люди, которые сюда приходят, в культурном отношении недалеко ушли от неандертальцев».

Короче говоря, «рок», «смэк»[4] и «смерть» становились чуть ли не синонимами. Поэтому неудивительно, что в «Мэдисон Сквер Гарден» царила тревожная атмосфера напряженного ожидания, пока на сцену не вышел Джордж Харрисон. Он подождал, когда стихнут овации. Толпа глубоко вздохнула и села на свои места, чтобы терпеливо внимать звукам индийских раг и народных мелодий. Но и пока играл Рави Шанкар, и пока шел показ документального фильма о страданиях народа Бангладеш, волнение в зале продолжалось. Когда потускнел свет, публика замерла в напряженном ожидании. За кулисами команда Джорджа перестала сосать ломтики апельсинов и приготовилась к выходу.

Когда в полумраке зала раздались первые аккорды песни Джорджа «Wah-Wah», огни прожекторов устремились на сцену, осветив самый блестящий ансамбль рок-музыкантов, который когда-либо собирался на одной площадке. Джордж успел переодеться, сменив сорочку с открытым воротом и куртку «в елочку» на костюм из белого шелка. Его окружали Эрик Клэптон, Леон Рассел, Джесси Эд Дэвис, Клаус Вурман, Билли Престон, а позади, рядом со своим коллегой Джимом Келтнером, сидел Ринго в длиннополом черном сюртуке. Хор из девяти голосов, семь духовых инструментов и три акустические гитары довершали этот необыкновенный ансамбль звезд рока. Но у Джорджа оставался еще один козырь в запасе. Когда были отыграны две трети концерта, он спокойно подошел к микрофону и объявил: «Я бы хотел представить вам нашего друга Боба Дилана». Неожиданное появление Дилана вызвало всеобщий вздох изумления.

После пяти лет воздержания от публичных выступлений два битла вместе со своими друзьями собрали многотысячную толпу поклонников. Нью-Йорк понял, что это большое событие, и отнесся к этому соответственно. Аллену Клейну страшно хотелось, чтобы все шло гладко. Президент АВКСО так усердно готовил этот концерт, что даже растянул себе ахиллово сухожилие. Опираясь на трость, он ковылял вокруг сцены, проверяя направление освещения и давая указания кинооператору. Только после двухминутной овации, устроенной Дилану, исполнившему пять своих песен, Клейн наконец успокоился, отбросил трость и стал аплодировать вместе со всеми.

Участники концерта, их гости и помощники отметили событие на вечеринке, которую устроила жена Джорджа, Патти, в «Таверне Джимми Вестона». Пришел даже отшельник Дилан. Его привлек Пит Беннет, крепыш довольно устрашающего вида, который проталкивал подопечных Клейна на радио и, кроме того, подрабатывал в газетном концерне Ганнета[5], ведя рубрику происшествий. Беннет показался Дилану весьма занятным человеком и отличным телохранителем. «Не подпускай ко мне Эла Ароновица!» — попросил его Дилан. Беннет прекрасно справился и в награду за услугу стал единственным человеком, который в тот вечер сфотографировался вместе с застенчивым Диланом.

Приняв изрядную дозу спиртного, Фил Спектор[6], пыхтя, сел за фортепьяно и стал молотить на нем свои старые хиты вроде «Da Doo Ron Ron». В таверну зашел Энди Уильямс. Окинув быстрым взглядом буйную компанию, он поспешил удалиться, несмотря на настойчивые просьбы захмелевшего Спектора спеть что-нибудь. Гуляли до утра. К сожалению, репортеров либо вовсе не пустили на это празднество, либо заставили молчать, так что все газетные репортажи о том вечере заканчивались на последней ноте концерта. Но пресса была единодушна в своем приговоре. Даже New York Times (газета, которая скорее заботится о том, чтобы дать скрупулезную хронику текущих событий истории, чем о том, чтобы скрасить скучную поездку в метро каким-нибудь захватывающим рассказом), восхищенная великолепным исполнительским мастерством и блеском задуманной идеи, признала бангладешский концерт событием, заслуживающим подробного освещения на первой полосе. Рецензии изобиловали прилагательными и наречиями в превосходной степени, и роль Джорджа в проведении этого вечера была оценена по достоинству. Рецензенты отмечали, что ему помогла приятная перемена в реакции публики на «живое» выступление двух участников Beatles. На этот раз было заметно отсутствие истошных воплей, которые в 60-е годы омрачили не один концерт группы. Не было ни дикого штурма сцены, ни отчаянных попыток прикоснуться к битлу. Видимо, детишки повзрослели.

Впервые за десять бурных лет появление битла не вызывало истерию. Только в самом начале 60-х в Ливерпуле и Гамбурге Beatles могли без помех исполнять свою музыку. В те годы белые шелковые костюмы и черные сюртуки были бы совсем не к месту. В скромном ливерпульском квартале пакгаузов не могло быть и речи о блеске и шике, о хорах и рекламе. Четырем парням, одетым в черные кожаные куртки и засаленные джинсы, приходилось пробираться на допотопную сцену сквозь дыру в стене мрачного погреба, волоча за собой аппаратуру.

В участниках группы не было и намека на утонченность или изысканность. Один из них был долговязый парень с наглым длинным носом и зачесанными назад волосами. Он имел вид вечно голодного уличного бродяги. Да таким он и был — настоящим уличным мальчишкой, гордящимся своей репутацией отчаянного хулигана. Два других гитариста выглядели чуть-чуть приличнее, но этого «чуть-чуть» было достаточно, чтобы в них по уши влюблялись местные девчонки. Красивый ударник с хмурым выражением на лице оставался на заднем плане. «Хулиган» готовится играть.

— Заткни рот, красотка! — кричит он. — Не мешай мне настраивать гитару.

— Чего?

Вместо ответа он строит страшную рожу.

— Ты что, рехнулась? Слазь со сцены, ты, сука! — И он делает вид, что собирается заехать носком своего «свинокола» другой слишком активной поклоннице.

Та отскакивает и прячется за подружками. Между тем толпа на другом конце зала ведет себя иначе. В основном это учащиеся гуманитарных и художественных колледжей. В их отношении к четырем «тедди-боям»[7] нет и следа того исступления, какое демонстрируют «куколки», толпящиеся у сцены. Вся эта публика стекается сюда через узкий цокольный вход, на котором только еле заметная надпись мелом «Пещера» позволяет снаружи догадаться о царящем внизу бешеном возбуждении.

Наконец все готовы. Бас-гитарист, в лексиконе которого было меньше неприличных слов, коротко справляется:

— Усилок врубили?

— Порядок. Поехали!

— Good golly, miss Molly. We're gonna have a ball… [Ей-богу, мисс Молли, повеселимся от души…]

Бит не утихает целых три часа. За считанные минуты конденсат покрывает стены и начинает методично капать с потолка на дергающиеся тела нескольких сот танцующих. К полуночи капли уже превращаются в потоки, и в подвале становится не продохнуть. Глубокой ночью изнуренная толпа выбирается наверх по узкой лестнице. Парни стаскивают с себя промокшие рубашки, выжимают их тут же, на тесной улочке, заваленной грудами гнилых овощей и фруктов, и отправляются в долгий путь на окраины — по домам.

Ливерпульские дети — особая порода. Они рано взрослеют среди однообразия закопченных зданий, выстроенных еще в прошлом веке. Тинейджеры конца 50-х почти все свое детство провели, играя среди развалин, оставшихся от бомбежек последней войны, пока их отцы едва перебивались работой, которую находили в опустевшем порту. Для завсегдатаев «Пещеры» (их называли «пещерными жителями») бит-музыка была одним из немногих доступных развлечений.

Костяк «тедди-боев» середины 50-х составляли в основном выходцы из ирландских рабочих семей. Их вотчиной были клубы, обслуживавшие район доков, — маленькие кабачки и пивнушки для моряков, где стояли «джук-боксы»[8], игравшие американские пластинки. «Теды» видели в рок-н-ролле еще одну форму протеста против ценностей пролетарского образа жизни своих родителей. Пьянки, драки и танцы под громкую музыку Билла Хейли в городских клубах и окраинных танцзалах сделались единственным времяпрепровождением «гризеров»[9]. Родители, принадлежавшие к среднему классу, наказывали своим детям держаться подальше от «гризеров», но детей было не так-то просто запугать. И все же рок-н-ролл в Ливерпуле (как, впрочем, и в Америке) в те годы был почти исключительно достоянием молодежи из рабочих семей.

В очередях, что выстраивались у зала «Бруклин Фокс» в 1954 году, в основном стояли хулиганистого вида парни с жирными, гладко зачесанными назад волосами. На них были футболки с ловко закрученными в рукава пачками сигарет, закатанные голубые джинсы и белые носки. Они валом валили на шоу Алана Фрида[10], первого продюсера рок-н-ролла. Детей из богатых предместий здесь было раз-два и обчелся, да и те предпочитали помалкивать о своем происхождении.

Массовые беспорядки в «Бруклин Фокс» и «Манхэттен Парамаунт» не оставили сомнений в том, что рок-н-ролл завоевал Америку. Но его тут же прибрали к рукам телепродюсеры: они подвергли рок-н-ролл санитарной обработке, смягчили и разбавили его, сведя до уровня слезливых романсов, столь милых сердцу филадельфийских тинейджеров[11]. Суть рока оказалась выхолощена. Его завернули в целлофан и отдали на откуп телевидению, этому «великому нивелировщику».

Но в Англии на тот момент еще не нашлось продюсера, которому приглянулась бы идея рок-н-ролльного шоу. Поэтому рок оставался локальным и первозданным. Когда прошла эра «тедди-боев», рок-н-ролл начал разбивать классовые барьеры, прежде всего в Ливерпуле, где он имел особенно сильные позиции. В 1959 году в центре Ливерпуля уже было более десяти бит-клубов, а на окраинах расплодилось множество танцзалов, пороги которых обивала тьма-тьмущая рок-н-ролльных групп, согласных играть за мизерную плату. Спрос на эту музыку вырос настолько, что «Пещера» перестала принимать у себя джазменов и переключилась на бит-группы. Одной из первых таких групп были Silver Beatles.

Пэт Дилани[12], здоровенный ирландец, почти двухметрового роста, с щетинистой бородкой, устроился вышибалой в «Пещеру» как раз в тот переходный период, когда бит уже проник в клуб, но и джаз еще не сдавал своих позиций: днем здесь играли бит-группы, а по вечерам — только джазмены.

«Этот парень вышел из-за угла, свернув на Мэтью-стрит, — вспоминает Пэт. — На нем была черная “кожа” и джинсы. Он явно направлялся к “Пещере”. “Ну, быть беде”, — подумал я».

Здоровенная ручища Пэта преградила путь Джорджу Харрисону.

«В кожанках мы сюда не пускаем, сынок. Ты уж извини». — «Но я здесь играю, я в группе».

Три девчонки бросились выручать Джорджа. Пэт нехотя убрал руку и пропустил парня в «коже»…

Всего за несколько месяцев джаз был окончательно выжит из «Пещеры», и клуб стал привлекать иных посетителей. Новая публика считала себя особым племенем таинственных «ночных людей». Странно, что она никогда не называла себя «подпольем». По сути дела, это была обыкновенная провинциальная молодежь, желавшая позлить своих родителей, которые, в свою очередь, никак не могли взять в толк, что каждый вечер тянет их отпрысков в этот темный, сырой подвал, откуда они возвращаются оглохшие и насквозь мокрые от пота.

Новая музыка притягивала в клубы самые широкие слои ливерпульской молодежи — от совсем юных школьников до молодых поэтов и художников, для которых излюбленным местом встречи был «Крэк»[13] — знаменитый ливерпульский паб, завсегдатаем которого во время учебы в гуманитарном колледже был Джон Леннон.

Постепенно у посетителей бит-клубов вырабатывалось групповое сознание, выходившее за пределы того факта, что они любят одну и ту же музыку. Музыканты были близки друг другу, но еще более важным было то, что публика и музыканты были друзьями. Через несколько лет аналогичный «синдром близости» проявится в Сан-Франциско. Как и в Ливерпуле, здесь была благоприятная обстановка, позволявшая группам вырабатывать свой характерный музыкальный стиль: до звукозаписывающих студий было далеко, и компании грамзаписи не могли протянуть сюда свои щупальца. Но в Сан-Франциско дух товарищества установился всего на одно лето — потом его изгнали грубый коммерциализм, тяжелые наркотики и преступность. В Ливерпуле он продержался четыре года — и испарился лишь тогда, когда один-единственный антрепренер вывез сливки местной музыки в Лондон. Естественное обожествление кумиров сдерживалось тем обстоятельством, что многие музыканты были школьными товарищами своих зрителей. Разумеется, были ливерпульские девушки, доходившие до фанатизма, но большинство ливерпульцев просто восхищались тем, что их товарищи сравнялись с такими американскими идолами, как Пресли и Литтл Ричард, а в чем-то даже превзошли их.

Никто не ставил своей целью прославить Ливерпуль как столицу новой музыки, как это сделали, например, жители Сан-Франциско со своим городом несколько лет спустя. Ливерпуль был слишком непригляден, чтобы иметь такие претензии. В отличие от Сан-Франциско ему не хватало внешней привлекательности. Ливерпульским битом заправляли владельцы городских клубов — такие, как Алан Уильямс, организовавший битлам поездку в Гамбург в начале 1960 года. Годом раньше он устроил для Beatles прослушивание, которое проводил антрепренер из Лондона Ларри Парнс, менеджер тогдашних звезд английской поп-музыки Томми Стила и Билли Фьюри. Парнс не пришел в особый восторг. Beatles показались ему средненькой группой; единственное, что он смог им предложить, — третьесортное турне по Шотландии в качестве группы поддержки для одного из его собственных подопечных.

Прослушивание Beatles проходило в клубе «Голубой ангел» — он принадлежал Уильямсу и находился в одном из худших районов центрального Ливерпуля, был крошечным, мрачным и больше напоминал помойку. По ночам здесь обычно зависало около дюжины девиц, которые хрустели чипсами и поглядывали на дверь — не придут ли парни. У входа сидел грозного вида здоровяк, периодически обеспокоенно похлопывая себя по заднему карману. Время от времени он вынимал оттуда солидную пачку банкнот и украдкой ее пересчитывал. Двери клуба запирались на замок и были снабжены глазком и сигнальным устройством — на случай вторжения банды рокеров. Сам Уильямс предпочитает держаться подальше от своего собственного заведения.

Ему сильно не нравятся Beatles. «Они позорят Ливерпуль, — говорит он резко. — Этот парень, Эпштейн, взял их в Лондон с другими отличными группами, а они там провалились. Я год назад собирал в Ливерпуле бит-группы и их пригласил, но они, разумеется, не пришли. Они всегда о себе мнили черт знает что».

Уильямс принадлежал к старой школе антрепренеров. Он предлагал битлам гонорар в 15 шиллингов каждому и пиво, сколько смогут выпить, — если они присоединятся к коллективному выступлению, которое он организовывал. Он гордился тем, что именно он отправил их в Гамбург, хотя на тот момент даже не подозревал всей значимости своего решения.

Тихуана[14] по сравнению с Гамбургом — просто детский сад. Хотя Beatles (которых в то время было пятеро) прошли суровую школу жизни в бедных кварталах Ливерпуля, они поначалу были шокированы атмосферой Репербана и гамбургской клубной жизни. Они не ожидали, что спать им придется в винном погребе, готовиться к выходу на сцену в мужском туалете и выступать по 8 часов в день, точнее, в ночь — без выходных. Судьба бросила им вызов, и они приняли его.

Когда оглядываешься в прошлое, кажется бесспорным, что им тогда чертовски повезло, но в то время это было далеко не так очевидно, да и вряд ли Алан Уильямс представлял, какую роль в карьере Beatles сыграет организованное им турне. Поставленные перед необходимостью играть 8 часов подряд для незнакомой публики, Beatles были вынуждены значительно расширить свой репертуар в дополнение к той дюжине песен, которых им хватало в Ливерпуле. Но еще важнее было другое: они обучились искусству выступления перед публикой.

Завсегдатаи гамбургских клубов хотели, чтобы группа «делала шоу» [ «Мак Show»[15]]. Это была далеко не самая утонченная публика. Они ревели и хлопали в ладоши, когда Джон Леннон орал на них со сцены или угощал отборной бранью. Естественно, Beatles старались оправдать доверие.

«Мы так ненавидели владельцев клубов, что прыгали по сцене как очумелые — только что доски не проламывались, — рассказывает Леннон. — Пол, бывало, пел «What’d I Say» полтора часа кряду. Эти гангстеры вели себя как мафиози… Все владельцы клубов там гангстеры. Они посылали нам на сцену ящик шампанского — знаете, это отвратительное немецкое пойло — и мы должны были его пить. Они орали: “Пейте и врубайте «What’d I Say»”. Так что нам приходилось устраивать для них шоу в любой час ночи. Они могли явиться в пять утра, когда мы уже отыграли семь часов, они подтягивали ящик шампанского и ждали от нас продолжения. Обычно я так упивался, что валялся на полу за роялем, пока остальные играли. Иногда я выходил на шоу в трусах, а в “Стар-клубе” однажды вышел с сиденьем от унитаза вокруг шеи».

Не удивительно, что Гамбург их закалил. Этот опыт пригодился им впоследствии, когда Beatles совершали турне по Америке, Европе и всему земному шару. Но дешевое шампанское было не единственным стимулирующим средством, которое помогло им выдержать. Немцы познакомили их с наркотиками. Сначала ребята принимали только таблетки для похудения — чтобы не спать, — затем перешли к «черным бомбардировщикам», «пурпурным сердцам»[16] и другим стимуляторам. По иронии судьбы, прошло еще три года, прежде чем они узнали вкус марихуаны: это было в 1964 году, когда Боб Дилан предложил Beatles их первый «джойнт» (сигарету с марихуаной). Но сопротивление наркотикам, которое можно было ожидать у ребят из провинции, было сломлено еще в Гамбурге. Уже тогда обнаружилось желание Beatles экспериментировать со всем новым, что им предлагали. Впоследствии целое поколение переймет у Beatles эту модель поведения.

Интенсивность работы на сцене отразилась и на внеклубной жизни Beatles. Они вели себя вызывающе дерзко, как люди, которым нечего терять. Леннон с наслаждением вспоминает, как однажды воскресным утром юные монахини, случайно (ли?) забредшие в гамбургскую «клубляндию», застали весьма специфическое зрелище: пятеро битлов, стоя у своего клуба, безо всякого стеснения справляли нужду прямо на улице. Леннон утверждает, что это был не самый вопиющий инцидент из их гамбургской жизни. Пятерым гордым ливерпульцам, на манер молодого Пресли одетым в черную «кожу» и густо набриолиневшим волосы, было плевать на все — кроме музыки, и они выдавали ее с такой энергией, какую мир уже не увидит в последующие годы. От них исходила сильнейшая аура маскулинности.

Незадолго до рождественских праздников 1960 года Beatles, усталые и вконец измученные, вернулись в Ливерпуль. Им удалось получить выступление в «Лизерлендской ратуше» — огромном танцевальном зале в пригороде Ливерпуля. В тот вечер пораженная публика стала свидетельницей настоящего взрыва. Ливерпульские тинейджеры не могли поверить, что перед ними та самая, в общем-то заурядная группа, которую они раньше слышали в «Пещере». Еще недавно балдевшие от сладких баллад Клиффа Ричарда, теперь они, услышав мощный бит этих скачущих по сцене гризеров в «коже», пришли в настоящее безумие.

Весной следующего, 1961 года пятерка Beatles снова приехала в Гамбург, чтобы выступать в другом уже клубе — «Top Ten». «В этот раз они были еще более буйными, — рассказывает Астрид Кемп, их фотограф и друг. Она и ее бойфренд Клаус Вурман были первыми авангардистами, которых заинтересовали Beatles. — Меня не удивило, что они потом стали звездами международного масштаба, потому что это были большие и оригинальные таланты, — говорит Астрид с сильно “оливерпульвленным” английским произношением. — Я думаю, самое ценное, что я им дала, была моя дружба. А то, что люди болтают об их прическах — будто это я их придумала — все это чепуха. Такие прически были у многих немецких парней. Стюарт давно ходил с такой прической, а потом и остальные стали ему подражать. [Стюарт Сатклифф был тем битлом, который остался жить в Германии с Астрид и через год умер от кровоизлияния в мозг.] Я не вижу ничего плохого в их распаде, — продолжает Астрид. — Они не боги и не пытаются ими быть. И если у них возникли финансовые проблемы, то где как не в суде их решить? Меня не удивило, что они распались. Трудно играть вместе столько лет, когда каждый в отдельности настолько самобытен. Я не видела Джона и Пола целых семь лет; если бы я сейчас встретила Джона, то не знала бы, что ему сказать. Настолько он изменился. Джорджа я видела два года назад. Мне кажется, сейчас он самый талантливый. Он моложе остальных, и ему потребовалось больше времени, чтобы раскрыться. Что касается нынешнего Гамбурга, то сейчас тут мертвый штиль. Одни только скучные дискотеки — никаких встрясок».

Beatles не боги, Астрид права. Это были наивные провинциальные парни. Как и всем смертным, им не были чужды такие качества, как зависть и подлость. С этой стороны они показали себя в следующем году, когда сговорились против своего ударника Пита Беста и убедили недавно нанятого менеджера прогнать его. Пит Бест был самым популярным битлом. Девчонки из «Пещеры» обожали его угрюмый, джеймс-диновский вид[17]. Они даже ночевали в саду его дома. Естественно, остальные битлы завидовали Питу и чувствовали себя неуверенно.

Beatles мечтали уехать из Ливерпуля. Особенно стремился к этому Джон. Через много лет он скажет Аллену Клейну: «Ради этого я сделал бы что угодно». Пэт Дилани описывает Джона Леннона таким, каким он знал его в Ливерпуле: «острым как бритва и чертовски амбициозным», но в ярости Джон мог повести себя совершенно по-хулигански. Он позволил Брайану Эпштейну облачить его в приличный костюм, но это не помешало ему заехать по физиономии своему старому приятелю Бобу Вуллеру, диджею «Пещеры», обозвавшему его гомиком.

Джордж хотя и находился под сильным влиянием Джона, тогда еще не был так честолюбив. И не был одержим такой жаждой денег, которая впоследствии стала направлять многие его поступки. (В АВКСО решение Джорджа устроить бангладешский благотворительный концерт восприняли как разительную перемену в нем.)

Пэт Дилани вспоминает, как однажды Джордж заглянул в клуб в обеденное время и заметил девушку, топтавшуюся у входа.

— Заходишь? — спросил он.

— Попозже, — ответила она.

«Он незаметно сунул мне пять шиллингов, — говорит Пэт, — и сказал:

— Отдай ей, только не говори, что это от меня.

Я подождал, пока он уйдет, но она догадалась, что произошло. Было море слез».

Через несколько дней после этого случая в клубе появился безупречно одетый джентльмен с изысканными манерами.

«Он стоял позади и наблюдал за ребятами на сцене, — вспоминает Пэт. — Я чувствовал, что ему не по себе находиться в таком месте — уж больно он выделялся. Я подошел и спросил:

— Могу я вам чем-то помочь, сэр?

— Нет, благодарю вас, — вежливо ответил он. — Я просто смотрю».

«ХОРОШО, БРАЙАН, БУДЬ НАШИМ МЕНЕДЖЕРОМ!»

Брайан мне нравился. Я несколько лет очень тесно с ним общался — так же, как это было с Алленом [Клейном], потому что незнакомцу я бы ни за что не позволил мною управлять. Я люблю работать с друзьями, а с Брайаном мы были настолько близки, что со стороны вполне могли сойти за педиков, не афиширующих свои отношения. Но в группе я был к нему ближе всех и действительно любил его.

У Брайана было немало ценных качеств. С ним было забавно. У него было чутье, но не бизнесмена, а театрала. Получив контракт с Силлой Блэк, он с каким-то яростным удовольствием принялся наряжать ее. Из него вышел бы великий модельер, он был просто создан для этого. То же самое он проделывал и с нами. Из-за этого я все время с ним цапался, потому что не хотел наряжаться. Я постоянно портил имидж, и у Брайана с Полом было что-то вроде тайного сговора — заставить меня принять благообразный вид.

Мы полностью ему доверяли. Для нас он был первоклассным знатоком своего дела. Мы знали, что он владелец магазина, а такой человек, думали мы, знает, что к чему. Брайан покорял всех своей любезностью, всем улыбался и угождал. Но бывали у него и припадки гнева. Иногда он запирался у себя и по целым дням не показывался на свет божий. Такие кризисы случались с ним регулярно. В эти периоды все дела, весь бизнес летел к черту, потому что он глотал одну таблетку за другой и мог не просыпаться неделями. А бывало, он отсутствовал, потому что его избил какой-нибудь докер на Олд-Кент-роуд. Тогда мы ничего об этом не знали. Лишь позднее мы стали постепенно узнавать кое-что о его жизни.

Без него мы бы не добились славы — так же, как и он без нас.

В первые годы он выкладывался наравне с нами, хотя мы были талантом, а он — пробивной силой. Если мы чего-то по-настоящему не хотели делать, Брайану никогда не удавалось заставить нас. Для этого он был слишком слабой натурой.

Джон Леннон

Август 1971 г.

Поп-менеджеры 50-х годов нисколько не заботились о том, чтобы поддержать и продлить карьеру своих подопечных. (Единственным исключением был, пожалуй, лишь «Полковник» Том Паркер[18], опекающий Элвиса Пресли.) Они заботились об одном: как бы выжать побольше из артиста или группы, пока на них еще есть спрос, — и найти новых. Интересы публики — а еще меньше клиентов — их не беспокоили: чем неустойчивее было финансовое положение музыкантов, тем усерднее они работали. Типичный менеджер 50-х годов — это наглый манипулятор, которого волнуют лишь проценты и прибыли. Тысячи музыкантов были выброшены в те годы на свалку, как ненужный хлам.

Брайан Эпштейн был менеджером нового типа. Он руководил Beatles не просто как бизнесмен; он был глубоко привязан к ним и буквально жил ими. За свою недолгую карьеру он радикально изменил менеджмент, привнеся в этот темный бизнес новое качество, новый стиль, новое видение. Известные ныне менеджеры по-разному оценивают его деятельность. Одни признают, что научились у Брайана. Другие называют его плохим бизнесменом, азартным игроком и дилетантом. Когда в 1967-м он умер, узколобая британская публика злорадствовала: вот ведь такой богатый, знаменитый — и такой несчастливый! Обыватели облегченно вздохнули, когда узнали, что Эпштейн тоже был не без греха. Его быстро забыли, и хотя кризис в карьере Beatles стал обозначаться все сильнее, никто не связал это с его смертью.

В происхождении Брайана ничто не предвещало той роли, которую ему предстояло сыграть в качестве менеджера беспрецедентного в шоу-бизнесе явления. Он был старшим сыном зажиточного еврея-коммерсанта, торговавшего мебелью и грампластинками. После неудачных попыток приспособиться к атмосфере частных школ, где хрупкий и чувствительный мальчик постоянно подвергался насмешкам и запугиваниям, Брайан стал работать в мебельном магазине, принадлежавшем отцу. С работой он справлялся весьма успешно, проявляя особый талант в оформлении витрин и интерьера. Тонкий вкус и чувство прекрасного Брайан унаследовал от своей матери Квини, элегантной дамы с утонченными манерами. «Вещь должна быть подана красиво, я это усвоил с детства», — писал Эпштейн в своей автобиографии «Целый погреб шума» (A Cellarful Of Noise). Его превосходный вкус не ограничивался мебельной областью. Художественный талант дал ему возможность раскрыться уже на совсем другом уровне, когда он задался целью сделать четырех талантливых, но неотесанных парней привлекательными для максимально широкой аудитории — почти то же самое он делал со стульями в отцовском магазине.

В возрасте 18 лет Эпштейн был призван в армию, но уже через год был комиссован как психически и эмоционально негодный для военной службы. Вернувшись домой, он стал опять работать у отца в магазине — на сей раз в отделе пластинок. Но энтузиазм к работе очень скоро пропал, и он решил посвятить себя театральному искусству против воли отца. Это решение не было внезапным, он вынашивал его долгое время — наверное, еще с детских лет, когда играл в школьных драмкружках. Ему удалось поступить в лондонскую Королевскую академию драматических искусств, лучший театральный вуз Англии, но и здесь он не прижился, возненавидев актерское племя и кастовые условности актерской жизни. И вот он снова в Ливерпуле. Настойчивый отец убеждает сына взять на себя музыкальный отдел нового семейного магазина. Разочарованный в своих поисках смысла жизни, Брайан подчиняется воле отца и с головой уходит в работу.

Новое дело с самого начала пошло в гору. Брайан изобрел инвентаризационную систему, благодаря которой пластинки, пользовавшиеся особым спросом, всегда находились в наличии. Механизм был простой, но хитроумный; тут проявилось еще одно ценное качество Брайана — его удивительная способность вникать во все детали дела, какими бы ничтожными они ни казались на первый взгляд. Пять лет спустя это внимание к деталям заявило о себе в конце выступления Beatles на телевизионном шоу Эда Салливана, когда они низко поклонились зрителям. Этим жестом они завоевали сердца семидесяти миллионов американцев.

В 1959-м Эпштейны открыли еще один магазин грампластинок, в самом центре города. Брайан стал заведующим, и уже через два года мог похвастаться, что его магазин предлагает самый широкий выбор пластинок в северной Англии. Он предприимчиво использовал новую местную газету, посвященную поп-музыке, Merseybeat, чтобы рекламировать на ее полосах свой товар, и даже выступал с обзором новых пластинок. Это был его первый, хоть и поверхностный, контакт с рок-н-роллом. Спустя несколько месяцев, в ноябре 1961-го, в его магазине произошел хорошо известный сейчас случай. Один молодой человек спросил пластинку под названием «Му Bonnie» в исполнении Beatles, о которых Эпштейн никогда не слышал. Следуя своему правилу, он не пожалел усилий, чтобы отыскать пластинку, записанную год назад в Германии, и выяснил, что Beatles — ливерпульская группа, регулярно выступающая в соседнем клубе. Элегантный владелец магазина пластинок решил побывать в «Пещере».

Ему шел 28-й год. За плечами была скучная, полная разочарований жизнь. В любви ему не везло, и роман с девушкой, работавшей в его магазине, внезапно сошел на нет вскоре после его визита в «Пещеру». Хотя в доверительных беседах с друзьями Брайан говорил, что обречен навсегда остаться бизнесменом, сам он не переставая искал выход для своих творческих потребностей, понимая, что при своей нынешней жизни не имеет шансов их реализовать. Брайан отнюдь не был напыщенным ничтожеством, как считали многие. Его привлекали и интересовали самые разнообразные вещи. Мрачный подвал заворожил его, равно как четыре фигуры в кожаных куртках, прыгавшие по сцене. Позднее он рассказал, что именно он почувствовал в тот знаменательный день, своему другу и партнеру по бизнесу Нату Вайсу, американскому адвокату.

«Брайан любил такие грязные, гнусные места, — говорит Вайс. — Я водил его в “Peppermint Lounge”, что на 45-й улице, около моего офиса, и он всегда был в восторге от этого кабаре. Он любил подобные места. Именно поэтому его очаровали “Пещера” и Beatles».

Очаровали битлы Брайана или нет, но он решил их немного «причесать». Потребовал, чтобы они бросили привычку курить, сквернословить и поедать бутерброды на сцене. Также настоял на том, чтобы они выступали в костюмах и вообще были опрятны. Позже Джон Леннон критиковал Брайана: «Он напялил на нас костюмы». Подобные опрометчивые заявления показывают лишь нежелание Леннона понять, откуда в частности берет начало всеобщее признание, которого удостоились Beatles. Сократив продолжительность выступлений Beatles, Брайан тем самым вынудил их исполнять только свой лучший репертуар, вместо того чтобы каждый раз представлять новые песни. Благодаря его усилиям они стали получать приглашения играть в больших танцзалах, потом в кинотеатрах и, наконец, в концертных залах. Он же пробил для них, правда далеко не сразу, контракт с EMI[19]. Когда в Штатах началась битломания, он сказал американскому репортеру: «Приходилось делать все самому, приходилось потеть, кричать о них повсюду, хотя группы тогда вообще были не в моде. Но я все равно кричал».

Заключив контракт с Beatles, Эпштейн сразу начал требовать, чтобы в мире бизнеса группу уважали. Хотя в местных танцзалах они зарабатывали не более 35 долларов за вечер, он обращался с ними как со звездами, получающими по сто тысяч. Владельцы местных клубов и танцзалов должны относиться к Beatles соответственно, иначе им не видать группы — так он ставил вопрос. Эпштейн безусловно верил в своих протеже. В тот день, когда они поставили свои подписи под контрактом, он сказал своим родителям, что это будет величайшая из когда-либо существовавших групп и мировой кумир.

«Брайан любил повторять, что если создать вокруг людей ситуацию успеха или хотя бы дать им почувствовать, что они находятся на пути к нему, тогда их вера в собственные силы и породит этот самый успех», — говорит Венди Моджер, бывшая ассистентка Брайана.

В джунгли поп-мира Брайан Эпштейн вошел талантливым бизнесменом из провинциального городка. У него не было способности Мидаса превращать в золото все, к чему он прикасался, но зато он обладал другими, более существенными человеческими качествами. «Ведя дела Beatles, он приобрел большой деловой опыт», — говорит Тони Барроу, бывший пресс-агент компании Эпштейна Nems Enterprises.

Барроу приводит такой пример. Звонят боссы телевидения и предлагают Брайану шоу с участием Beatles. Он не знает: ответить да или нет. И тогда, не подавая виду, он небрежно роняет: «Я позвоню вам завтра», потому что ему нужно время, чтобы посоветоваться с деловыми консультантами. А люди с телевидения интерпретируют его уклончивый ответ по-своему и решают, что мало предложили. И вот на следующее утро, когда Брайан еще только собирается им звонить, ему на стол кладут депешу: телевидение удвоило сумму гонорара.

Брайан не знал всех тонкостей шоу-бизнеса, но зато обладал колоссальной энергией. Бывало, что, сойдя с самолета в Лондоне в шесть утра, после 11-часового перелета из Лос-Анджелеса, он, будучи человеком неженатым и несемейным, отправлялся прямиком в свой офис — и, не глядя на часы, звонил Барроу. Он тратил без счета свое время на бит-группы из ливерпульских клубов, которым покровительствовал. Они заменяли ему семью, и семья эта постоянно росла. Пока Beatles и другие его группы выступали, он уже организовывал их следующие концерты. Менеджер Пресли, «Полковник» Том Паркер, южанин с суровым, каменным взглядом, познакомившись с Брайаном, недоумевал, как тот со всем этим справляется. «У меня один Элвис, и он отнимает все мое время. Как вы успеваете?» — спрашивал Паркер. Но Эпштейн только разводил руками и гордо улыбался.

Как быстро восходящая звезда британской поп-индустрии, менеджер Beatles, естественно, вызывал зависть в кругах лондонского мира шоу-бизнеса. Там многие ненавидели Брайана, но были вынуждены признать его способности. Они понимали, что этот парень не из тех провинциальных пустозвонов, что приезжают в большой город с важным видом и сигарой в зубах. Природная грация и элегантность позволяли ему свободно вращаться среди сливок лондонского шоу-бизнеса. Но для его широких планов британский рынок был слишком узок. Хотя он буквально сиял, когда самая успешная из его групп с блеском выступила на Royal Variety Performance[20] в 1963 году, на их счет у него уже был заготовлен более амбициозный план.

Еще в начале года он охотился за американскими звукозаписывающими компаниями и продюсерами, но всюду встречал холодный прием. В конце концов, ничего выдающегося в области поп-музыки Англия никогда не давала. Неужели этот щеголевато одетый «лайми»[21] думает долго протянуть со своими Beatles? Но Эпштейн был упорен. Он знал, что его «товар» прекрасно подходит для американского рынка; нужно только, чтобы о нем узнали. Эпштейну пришлось долго воевать с Эдом Салливаном, прежде чем тот согласился сделать Beatles центральным гостем своей телепрограммы[22]. Тогда, уверенный в успехе, Брайан возвратился в Англию. В январе 1964 года плоды его трудов и талантов стали очевидны.

После потрясающего успеха «лохматой четверки» в Соединенных Штатах «свита» Beatles стала разбухать как на дрожжах, как и штат служащих компании Брайана — Nems. Хотя Эпштейн больше всего ценил в людях их деловые качества, он любил работать с людьми не просто компетентными, но еще и забавными. В его окружение входила масса интересных личностей. Среди них был Дерек Тэйлор, ставший личным помощником Брайана после первого американского турне Beatles. Их деловые отношения никогда не были ровными, а прервались и вовсе драматически. Однажды Тэйлор воспользовался лимузином своего босса, чтобы прокатить новую подружку, оставив Брайана без транспортного средства у подъезда манхэттенского театра. Последовала бурная сцена, после чего Тэйлор уехал в Лос-Анджелес, где стал рекламным агентом группы Byrds, а позже принял немалое участие в организации поп-фестиваля в Монтерее[23]. Офис на берегу Калифорнийского залива, английское высокомерие и открытое презрение к «пластиковому городу» сделали из него что-то вроде легенды, но благодаря природному дару красноречия и внешности Дэвида Нивена[24] Тэйлор пользовался большим спросом как пресс-агент. Он и сейчас работает в этом качестве на фирму «Уорнер Бразерс» в Лондоне[25]. Там он чинно восседает в своем кабинете, в рубашке с клиновидным воротом, расклешенных брюках и ярко-красных носках, а рядом с ним сидит смазливая блондинка секретарша и смотрит на него влюбленными глазами.

Скандал из-за лимузина не оборвал его отношений с бывшим боссом. Вскоре они снова стали добрыми друзьями, и Тэйлор до сих пор питает теплые, дружеские чувства к менеджеру Beatles.

«Брайан был страшным диктатором, и если что-то шло не так, он мог быть настоящей сволочью, — говорит Тэйлор с высоты своего немалого опыта. — В то же время иногда он бывал очень щедрым. Перед нашей временной размолвкой я написал по заказу Брайана его автобиографию “Целый погреб шума”. За это он предложил мне тысячу фунтов наличными и гонорар — два с половиной процента от каждого проданного экземпляра. Позднее, когда мы встретились в Лос-Анджелесе, он сказал:

— Я, кажется, нагрел тебя с той книгой, — вытащил из кармана чековую книжку и выписал мне еще один чек на ту же сумму.

Для Beatles Эппи был идеальным менеджером. Бесконечно преданный, он отдал им всю свою жизнь. Он был очень умен, имел профессиональный менеджерский нюх, и хотя я был старше его на несколько лет, я отдавал должное зрелости и точности его суждений. Он идеально понимал битлов; благодаря ему они получили возможность расцвести как Beatles. Он их облагородил, одел в форму, как военных, расправил складочки и научил кланяться.

Его отношение к ним было глубоко личностным. И они даже слегка манипулировали им — потому что он был им как отец. Под конец ему стало очень тяжело играть эту родительскую роль, хотя ему и помогала компетентная команда адвокатов и финансистов. Усилия, которых все это требовало, буквально иссушили его жизненные соки. На самом деле он не был “международным плейбоем”, как думали некоторые. Ему нравилось создавать образ джет-сеттера[26], но я-то знал его лучше, чем кто-либо. Он был сильным малым и чертовым сукиным сыном».

Эпштейн был одиноким холостяком, постоянно нуждавшимся в дружеском общении. До Дерека Тэйлора таким другом-утешителем был Брайан Соммервиль. Позднее Эпштейн привлек в свою команду близких друзей из Ливерпуля — Джеффри Эллиса и Питера Брауна. После ухода Тэйлора личным ассистентом Брайана стала Венди Моджер — стройная блондинка, достаточно утонченная, чтобы удовлетворять вкусам Эпштейна. Венди была единственной женщиной, занимавшей крупный пост в Nems. Она имела дружеские связи с итальянскими кинорежиссерами — Феллини, Висконти и Дзеффирелли. Брайан был потрясен и хотел со всеми ними познакомиться.

«Он заманил меня в свое сумасшедшее заведение, — рассказывает Венди. — Мы познакомились в Нью-Йорке, где я работала в фирме грамзаписи. Я зашла к нему в номер в “Плазе”. Он сидел совершенно невозмутимый за огромным обеденным столом.

— А, входите, входите, моя дорогая, — сказал он, — не хотите ли чаю?

В то время поп-музыка была для Брайана всем. Он говорил, что его представление о рае — это десять хитов подряд в чартерном списке. Он был очень близок со всеми Beatles и нежно любил их. Ему доставляло огромное удовольствие пересматривать с ними их собственную старую кинохронику. Особенно его веселил тот кадр, где Ринго говорит, что если станет по-настоящему знаменит, то откроет целую сеть парикмахерских.

Мне запомнился один забавный эпизод, связанный с Брайаном. Мы все были тогда в Нассау, где снимался Help!. Нассау нам опротивел, и мы с Брайаном решили слетать на уикенд в Нью-Йорк. Ребят с нами не было — у них были свои планы. Нас что-то задержало, и мы прибыли в аэропорт поздно. Персонал “Пан-Американ” отказался помочь нам, когда взвешивали багаж. Брайан был взбешен. Когда мы сели в самолет, он тут же сочинил гневное письмо, где говорилось: “Beatles и Брайан Эпштейн впредь никогда не будут летать на самолетах «Пан-Американ»”. Он вручил это письмо стюарду перед самым взлетом. Когда мы приземлились в аэропорту имени Кеннеди, нас окружило человек двадцать представителей “Пан-Американ”; они начали извиняться и заискивать перед нами. Брайан взял свою угрозу назад, добавив:

— Надеюсь, на обратном пути обойдется без неприятностей.

Но вставать в воскресенье утром, чтобы успеть на десятичасовой рейс, он отказался. Было ясно, что мы опоздаем. А он нарочно тянул время. Когда мы наконец приехали в аэропорт, бедняги из “Пан-Ам” из кожи вон лезли, чтобы нам угодить: помогли подняться по трапу, зарезервировали для нас передние места в первом классе и даже занесли в салон наш багаж. Самолет стал выруливать на взлетную полосу, Брайан уселся поудобней в кресле, взглянул на свои часы фирмы “Жак Картье” и громко произнес:

— Хмм… Я смотрю, мы взлетаем с опозданием на семь минут.

Я покатилась со смеху. Ну как было не любить его! Он был такой высокомерной сволочью, но такой бесподобной!

С ним было очень трудно работать. Первую ошибку я сделала, когда дала подписать Beatles какую-то незначительную часть контракта с представителем одной американской радиостанции. Брайана в это время не было, поэтому я собрала ребят, и они подписали. Когда вернулся Брайан, я все рассказала ему. Он стал белее полотна.

— Они же в жизни ничего не подписывали!

Он всегда страшно за них беспокоился, оберегал от неприятностей. Мне кажется, они не понимали, как много он для них делает. Я помню одну фразу Пола о Брайане… Она запомнилась мне, потому что в ней упоминался Аллен Клейн, которого Пол сейчас, разумеется, ненавидит. Брайан ездил в Америку, чтобы охладить страсти, которые там кипели из-за кинутой Джоном Ленноном фразы: “Beatles популярнее Иисуса Христа”. Очевидно, Пол не одобрял того, что делал тогда Брайан, потому что после его возвращения он сказал: “Если бы на месте Брайана был Аллен Клейн, он бы просто сфотографировался пожимающим руку Билли Грэму[27]”».

Это ироническое замечание Пола Маккартни несправедливо, если не сказать больше. Брайан в то время был болен и отдыхал в Уэльсе.

Брайан всегда был безупречен в одежде, жил роскошно, окружал себя только отличными вещами, но все это давалось ему нелегко. И хотя он стал чаще появляться в обществе, большую часть времени он по-прежнему посвящал работе. Однако энергия его заметно шла на убыль. «Скандал из-за Иисуса» произошел летом 1966 года. К этому времени на здоровье Брайана начало сказываться длительное применение тяжелых наркотиков. Несмотря на это, он продолжал опекать Beatles, яростно борясь с собственной неспособностью заботиться, как прежде, о каждой детали их карьеры.

Венди Моджер вспоминает о произошедшей с ним перемене как о внезапной и трагической. Она рассказывает об эпизоде, случившемся как-то вечером, когда они с Брайаном находились в одном из лондонских баров:

«Мы сидели за стойкой. Я протянула руку, чтобы взять горсть орешков, как вдруг он схватил меня за руку и сказал:

— Какого чёрта ты делаешь?

— Ем орехи, — ответила я.

Смутившись, он отпустил мою руку.

— А, — сказал он, — я думал, это таблетки».

Брайан Эпштейн достиг критической стадии в своей короткой и бурной поп-карьере. К концу 1966 года его проблема с наркотиками обострилась. Он принимал их, пытаясь уйти от все возраставшего давления, связанного с руководством Nems. Какое-то время он сопротивлялся необходимости передать бразды правления другим, но в январе 1967 года сдался: привлек в качестве соуправляющего австралийца Роберта Стигвуда, имевшего опыт работы в шоу-бизнесе, и отдал ему повседневное руководство фирмой, а сам решил заниматься только Beatles, полагая, что на это у него еще есть силы. Многие артисты, потеряв его внимание, почувствовали себя ущемленными. Эти настроения очень расстраивали Брайана, но у него уже не было сил что-либо изменить. Монстр, которого он сам сотворил, вышел из-под контроля.

Была еще одна причина для расстройства — прекращение гастролей Beatles. Он просто не знал, чем занять себя и их. Beatles начали работать над альбомом «Sgt. Pepper», и он стал видеть их все реже и реже. Его близкий друг и деловой партнер Джеффри Эллис вспоминает, что Брайан любил гастроли, потому что, пока «шоу было в пути», он чувствовал себя пятым битлом. Деловая интуиция теперь стала все чаще подводить Брайана. Решение устроить рок-концерты в Saville Theater стоило ему потери сотен тысяч фунтов. Впрочем, это предприятие он затеял не только ради прибылей. Ему хотелось проявить себя в роли продюсера. Он считал это компенсацией за те неудачи, которые он претерпел на актерском поприще. Ему хотелось творчески расти, как росли Beatles.

Срок его контракта с Beatles истекал, и Брайан становился все нервознее. «Он неохотно обсуждал эту тему, — говорит его брат Клайв. — У меня создалось впечатление, что контракт будет возобновлен на худших для Брайана условиях».

Маловероятно, что кто-то из битлов собирался уйти от Эпштейна, но теперь, перестав выступать, они, безусловно, уже не были так спаяны, как раньше. К тому же «дети» все чаще ссорились между собой. С годами обозначились личностные проблемы. Становясь все более самоуверенными, они уже не так цеплялись за «отца».

«Надо понять, каких сверхчеловеческих усилий стоило Брайану держать их вместе, — говорит продюсер первых концертов Beatles в Америке Сид Бернстайн. — Как ему это удавалось? Просто он был блестящим дипломатом, психиатром без диплома, сидевшим на пороховой бочке, потому что уже тогда у них нередко бывало четыре разных мнения по одному вопросу. К тому же учтите, что такого давления не испытывала ни одна группа ни до, ни после Beatles. Как только Брайан умер, случилось неизбежное. С тех пор они уже не выступали вместе. Брайан не был общительным человеком. Напротив, он всегда держался отчужденно. Но для Beatles он стал старшим братом».

Как бизнесмен Брайан Эпштейн в 1967 году уже ничем не напоминал того человека, который несколькими годами раньше употребил всю свою энергию и твердость, чтобы выиграть битву с Эдом Салливаном. Не будучи слишком уступчивым в сделках, он тем не менее всегда стремился к тому, чтобы эти сделки были справедливыми по отношению ко всем сторонам. «Я не жаден и не упрям, я лишь стремлюсь сохранить статус своих артистов и обеспечить им дальнейших рост. За это они платят мне двадцать пять процентов», — говорил он в своей автобиографии. Но теперь бизнес его почти не интересовал; в последние месяцы жизни он им почти не занимался. Дела его совсем расстроились. Именно на этой почве и родилась критика деловых способностей Брайана.

«Аллен Клейн заявляет, что за короткое время принес Beatles денег больше, чем Брайан за несколько лет, и на этом основании объявляет его плохим бизнесменом, — говорит Сид Бернстайн. — Видимо, для него плохой бизнесмен — тот, кто не урывает каждый доллар, который можно урвать. Неужели вести себя с другими людьми по-человечески — значит быть плохим бизнесменом? А Брайан вел себя именно так. Я изучил стиль его работы и считаю его достойным восхищения. Для своих артистов он делал все, что мог. Он играл по-крупному, и это требовало от него постоянного напряжения. Игра была опасной и рискованной. Чтобы ее выдержать, нужно было быть сильнее, чем был он».

В последние месяцы жизни Брайан оттолкнул от себя некоторых друзей и сотрудников. Приняв большую дозу наркотика, он становился угрюм, придирчив и легко раздражался. Но временами к нему возвращалось непобедимое природное обаяние.

«Он бывал невыносим, — говорит Джеффри Эллис. — Чем дольше я работал в Nems, тем хуже становились наши отношения. Он был суров со своими сотрудниками. И все же… всего за несколько недель до его смерти я был с друзьями в опере. Это было в Глайндборне, в нескольких милях от загородного дома Брайана. Он потребовал, чтобы мы обязательно заехали к нему. Мы так и сделали. Брайан устроил отличный пикник. Он чуть с ног не сбился, хлопоча вокруг нас. Он бывал удивительно щедр и великодушен».

В последние годы жизни ближайшим другом Брайана стал Нат Вайс, его нью-йоркский поверенный. Когда они познакомились в 1964 году, Вайс был одним из известнейших в Нью-Йорке адвокатов по бракоразводным делам. Потом он стал не менее известным адвокатом и продюсером таких музыкантов, как Джеймс Тэйлор, Кэт Стивенс, Майлз Дэвис, Питер Эшер и Джон Маклафлин. После смерти Брайана он сохранял кое-какие контакты с Beatles, но к их бизнесу уже не имел никакого отношения.

«Своим успехом я обязан Брайану Эпштейну, — говорит Вайс. — Мне повезло, что именно он ввел меня в музыкальный бизнес. Для меня он до сих пор образец. Я не встречал в поп-бизнесе деятелей его уровня, которые обладали бы такой же честностью и таким же обаянием».

До встречи с Эпштейном Вайс уже имел кое-какие связи с миром поп-музыки. В самом начале 60-х он представлял интересы другого менеджера из Англии, Ларри Парнса. Парнс привозил в Штаты Томми Стила, но тот, как и все британские поп-музыканты до Beatles, не пользовался здесь успехом. Когда Эпштейн повез в Штаты Beatles, Парнс посоветовал ему разыскать Вайса. Но Брайану не пришлось стараться его разыскивать — их представили друг другу на одном из званых обедов. Когда спустя две-три недели Брайану понадобился поверенный, он вспомнил имя Вайса и попросил его устроить кое-какие дела. В результате они подружились.

Они стали часто встречаться. Когда Брайан прилетал в Нью-Йорк, в аэропорту его всегда встречал Вайс. В августе 1965 года, когда Beatles выступали на стадионе «Ши», Брайан остался на уикенд в доме у Вайса, сбежав из отеля «Вальдорф-Астория», где ему не было житья от телефонных звонков. На следующий день, перед тем как вылететь с Beatles в Калифорнию на встречу с «Полковником» Томом Паркером и Элвисом Пресли, он спросил Вайса, не хочет ли тот стать менеджером. Вайс сказал, что хочет. Через некоторое время Вайс нашел себе группу, игравшую в баре в Атлантик-Сити. Эпштейн дал ему несколько советов и обещал помочь, когда окажется в Нью-Йорке.

«Когда он приехал снова, мои подопечные уже работали на дискотеке в Гринвич-Виллидж, — говорит Вайс. — Брайан сменил их название The Rondells на The Cyrkle — и мы подписали контракт с Columbia Records. Они сделали несколько записей, и я отослал их Брайану. Он мне позвонил и сказал:

— “Red Rubber Ball” [“Красный резиновый шар”] наверняка разойдется миллионным тиражом.

Так оно и вышло.

Тогда-то он и предложил мне стать его партнером. Мы организовали компанию Nemperor Artists и включили The Cyrkle в турне Beatles 1966 года. Мы работали с ним душа в душу до самой его смерти. Брайан научил меня многим тонкостям работы менеджера и даже продюсера. На своем веку я больше не встречал человека с таким потрясающим чутьем. Это была редкая личность, в своем роде даже гениальная.

Привязанность Брайана к Beatles носила глубоко эмоциональный характер. Ему мало было только деловых отношений. Он посвятил всего себя без остатка тому, чтобы обеспечить им успех и благополучие. Мне кажется, только после его смерти, да и то не сразу, они поняли, что он принимал на себя все удары, стремясь защитить их от неприятностей. Он был по-настоящему предан им, каждому в отдельности и всем вместе. Его главной заботой было оградить их от всего, что могло бы отвлечь от творческой работы. Он тщательно изолировал их от всего, что было связано с бизнесом, потому что понимал: они артисты, а не бизнесмены. Это правда, что он не был так жаден до денег, как те люди, с которыми Beatles пришлось иметь дело после него. Да, он не гонялся за каждым долларом, зато берег битлов и способствовал их росту. Его имя было окутано флером таинственности, как и имена битлов, потому что он был единственный, кто мог сравниться с ними как личность.

Когда их ругали, страдал прежде всего он. Я не раз это замечал. Когда произошел этот скандал из-за фразы Леннона про Христа, я сразу позвонил Брайану. Вот-вот должно было начаться американское турне Beatles, и я решил, что Брайан должен знать о том, что их пластинки сжигают по всему «библейскому поясу»[28]. Он тотчас прилетел в Штаты. В аэропорту его встретила толпа репортеров. Мы сели в лимузин, и первое, что он меня спросил:

— Если отменить турне, во сколько это обойдется?

Я ответил:

— В миллион долларов.

И тогда он сказал:

— Я оплачу. Я отдам этот миллион из своего кармана. Не хочу, чтобы с ними здесь плохо обошлись, потому что, если с кем-либо из них что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу.

Брайан прекрасно понимал психологию каждого из битлов. Они были такие разные, но он к каждому подходил по-особому. Однако любимчиков среди них у него не было, он любил их всех. Однажды в Кливленде мы засиделись с ним допоздна за разговорами, и он в двух словах точно охарактеризовал каждого. Он сказал, что Ринго, будучи наименее творческой личностью, нисколько не страдает по этому поводу — поэтому так хорошо вписывается в группу. Джордж, по его мнению, самый неуверенный в себе и болезненно подозрительный в отношении денег. Брайан очень любил Джона и относился к нему по-отечески ласково, но в последний год жизни он стал ближе к Полу. Безусловно, Брайан был гомосексуалистом. Думаю, в первую очередь поэтому он захотел стать менеджером Beatles. Его очень привлекал Джон — с момента их первой встречи. Брайан был единственным человеком, который мог укротить Джона Леннона. Когда он хотел быть холодным, то становился ледяным. Я не знаю ничего холоднее холодного Брайана Эпштейна.

Когда кто-то обижал Beatles, Брайан переживал вместе с ними. Он так ревниво оберегал их, что не допускал до их ушей ничего такого, что могло бы их расстроить. Он не любил, когда говорили о Beatles, если только сам не начинал разговор о них, а это случалось редко. Даже под кайфом он никогда не говорил о них, а если кто-то при нем заводил о них речь, делал вид, что не слышит или резко обрывал собеседника. Но если человек допускал какую-нибудь неточность в отношении Beatles, Брайан тут же поправлял его, потому что был скрупулезен во всем, но тут же и прерывал разговор. Кажется невероятным, что он избегал говорить о своих любимцах, но это так.

Ради них Брайан был готов на все. Он мог отдать за них жизнь — собственно, так оно и случилось. Когда Пол Маккартни публично заявил о том, что принимает ЛСД, Брайан тут же выступил с заявлением, что тоже принимает этот наркотик. Тем самым он хотел сказать Полу: “Я с тобой”. На самом деле он принимал ЛСД задолго до экспериментов Beatles. Я помню, как они расспрашивали его об этом: что он чувствовал, на что это похоже… Здесь он шел впереди них».

Хотя Эпштейн приобщился к наркотикам сразу после прихода в поп-бизнес, большие дозы он стал принимать лишь в последний год жизни. Иногда он просто не мог жить без них. Вайс вспоминает, как приводил Брайана в чувство после чрезмерной дозы секонала[29] весной 1967 года, за несколько месяцев до его смерти. Тогда он едва успел вовремя привезти Брайана на радиостанцию WOR, где должно было состояться его интервью с известным диджеем Мюрреем Кеем. Вайс сохранил пленку с записью этой беседы. Несмотря на свое состояние, Брайан здесь блистает удивительно ясным умом и красноречием, особенно на фоне детского лепета диджея.

Вскоре после этого интервью у Брайана из-за наркотиков развилось крайне параноидальное состояние. Вайс говорит, что Брайан беспокоился за альбом «Sgt. Pepper»: Пол Маккартни настаивал на том, что на обложке альбома — как эпохального произведения искусства — должны быть представлены значимые для битлов люди. Брайан не одобрял эту идею.

«Отправляясь в Лондон, он вдруг вбил себе в голову, что самолет неизбежно разобьется, — вспоминает Вайс. — Перед самым вылетом он написал записку на клочке бумаги и дал ее мне. Я прочел: “Коричневый фон для обложки «Sgt. Pepper»…”

Через несколько месяцев он умер, и все те, кто был связан с Nems, те его друзья, которых он привлек туда из ниоткуда, — все решили, что только они могут управлять Beatles. Битлы, разумеется, были уверены, что могут управлять собой сами. Но жизнь показала, что они глубоко заблуждались. Beatles плюс Брайан — этих пятерых связывала некая алхимия. Судьба свела их вместе в конкретное, идеально подходящее для этого время, и Брайана нельзя было заменить. Я был крайне разочарован, когда Beatles отказались от всего, что создал Брайан. Они заявили: нам не нужен вдохновитель и руководитель, компетентный в деловых вопросах; нас интересует только наша музыка и больше ничего.

Это была своего рода отместка. Они с удовольствием избавились от многих людей. От некоторых, согласен, нужно было избавиться, но не так, как это сделали они. Они безжалостно и грубо обошлись с людьми, которые столько лет проработали с ними бок о бок, и многие проявили малодушие.

В мае 1969 года трое битлов поручили Аллену Клейну вести их дела, а Пол был, конечно, не согласен: он хотел видеть на посту бизнес-менеджера кого-нибудь из своих родственников по линии жены — Истмэнов. Клейн еще несколько лет назад заявил, что придет день — и Beatles будут в его руках. Он пришел к власти, очернив Брайана Эпштейна. Вообще-то он как-то встретился с Брайаном в Америке. Брайан не подал ему руки, хотя обычно бывал очень приветлив.

Клейн смекнул: вот золотая жила, которую можно разрабатывать и дальше. “Эй, парни, — говорил он Beatles, — все кругом вас обманывают”. Вот как он действовал. В то время Леннон был уже под сильным влиянием Йоко Оно, а Йоко, которую интересовали не столько Beatles, сколько деловые связи Аллена Клейна, увидела реальную возможность протолкнуть свои фильмы “Два девственника” и “Улыбка”, которые она ставила в один ряд с “Унесенными ветром”. Поэтому Клейн получил очень сильный инструмент давления на Леннона, а Джордж пошел за Клейном, потому что, по-моему, он пошел бы за кем угодно, кто бы сказал: все тебя надувают, но я берусь защитить твои финансовые интересы. Они оба верили Клейну.

Клейн действовал как Талейран. Но в этом мире все-таки есть справедливость: что посеешь, то и пожнешь. Возможно, Клейн и вправду принес им больше денег, но старался-то он для себя. Он не объединял битлов, а, наоборот, разобщал их. Спровоцировав атмосферу недоверия к их финансовому положению, он ускорил конец эры Beatles. Сольная карьера Пола не оправдала тех надежд, которые на нее возлагались. Я подозреваю, что потеря Брайана сильнее всего отразилась именно на Поле. Во всяком случае, Брайана Пол никогда не подводил

Больше всех меня разочаровал Джон. Я считаю, он ведет себя недостойно, изображая их общее прошлое в черных красках. Он стал очень эгоистичным человеком Мне больно слышать его упреки в адрес Брайана — который любил его больше всех. Джон говорит, что его не интересует ничего, кроме денег, что ему плевать, за чей счет он их получит и кто от этого пострадает. Более лицемерного заявления я в жизни не слышал. Он явно поет с чужого голоса. Очень хочется надеяться, что Джон не забыл тех слов, которые он произнес над могилой Брайана: “Мы будем продолжать во имя Брайана. Все, что мы будем делать, будет посвящено его памяти”.

На похоронах Брайана Джордж дал мне подсолнух, чтобы я бросил его в могилу. С тех пор он начал мечтать о надежном бизнес-менеджере. Не спорю, он делает сейчас хорошую музыку, но больше его беспокоит, куда идут деньги, которые он зарабатывает. Я уважаю желание артиста получить достойное вознаграждение за свой труд, но если вопрос ставится так: мне все равно, честная это сделка или нет, лишь бы было больше денег, — тогда мне его жаль. Джордж говорит: “Эх, если бы Аллен Клейн был у нас все эти годы!” Беру на себя смелость утверждать, что если бы “все эти годы” у них был Аллен Клейн, они бы до сих пор играли в ливерпульской “Пещере”. Сейчас их прибрали к рукам люди, которых волнуют только деньги. Они потеряли свою былую популярность. Как Beatles они кончились в тот день, когда умер Брайан. Думаю, Beatles вообще не стали бы уникальным явлением, если бы Брайан думал только о деньгах. Я не хочу сказать, что Брайан был плохим бизнесменом. Просто он думал не только о деньгах, но и о том, к чему в целом приведет его деятельность. Каждую вещь нужно оценивать в контексте ее времени. Условия контрактов, которые он заключал, диктовались ситуацией того времени. Сейчас они были бы совсем другими, потому что рынок 70-х уже не тот, что десять лет назад. Рынок расширяется из года в год. Брайан был убежден, что сделка должна быть справедливой. Он никогда не стремился надуть другую сторону, потому что был глубоко порядочным человеком. Действительно, он мог бы заключать более выгодные сделки, но в ущерб этических принципов.

Контракт, заключенный Брайаном с EMI по стандартам того времени был нормальным контрактом, на который могла рассчитывать новая группа. Сейчас его легко критиковать — сегодня любая третьесортная группа может рассчитывать на те условия, которые предложили Beatles в 1963 году. Но для той эпохи условия были, безусловно, хорошие, потому что оставляли Beatles творческую свободу. И Брайан придавал этой свободе первостепенное значение. Было время, когда Beatles считались героями одного дня. Мне достоверно известно, что перед выпуском “Revolver” на фирме Columbia полагали, что Beatles достигли своей вершины и на них можно ставить крест. Брайан же всегда относился к ним так, словно верил, что они будут существовать вечно.

Это был честный человек. Сейчас его критикуют за то, что он не придумал никаких хитроумных способов обойти налоги. Я знаю, ему много раз предлагали подобные махинации, но он отвергал их, потому что не хотел, чтобы на него самого и на Beatles легло даже малейшее пятнышко. Когда для издания песен Beatles была основана компания Northern Songs [Северные песни], все они стали ее пайщиками. Если говорить откровенно, то основная часть состояния Джона и Пола в 1969 году — это их проданные акции Northern Songs. Разумеется, продать акции им посоветовал Клейн, но не такие уж это чудеса менеджмента — сначала сказать: “Продайте свои акции”, а потом хвалиться: “Я сделал вам 10 миллионов долларов”. Контракты, которых добился Аллен Клейн, были не такими уж выдающимися, кроме одного — с EMI. Это и в самом деле блестящий контракт. Но я считаю, что любой компетентный адвокат мог бы выбить такие же условия. Это правда, что Брайан не был финансистом, но у него было хорошее чутье на деньги, и, кроме того, он всегда советовался с опытными людьми, прежде чем решался на ту или иную сделку».

Только в последние полгода своей жизни Эпштейн потерял всякий интерес к деньгам. Он хотел отказаться от мелочного контроля и доказать, что его интересы не ограничиваются бизнесом. Когда Beatles перешли к широкому экспериментированию в самых разных сферах, Брайан тоже стал искать, чтобы сделать свою жизнь полней и многогранней.

«Beatles не были для Брайана компенсацией за его собственные неудачи, — утверждает Вайс. — Он был независимой личностью. Многие называют его актером-неудачником, самоутверждающимся через чужой талант. Если это и справедливо, то лишь отчасти. У него были свои честолюбивые планы, и это особенно стало очевидно в последние годы жизни. Идя на большие убытки, он открыл Saville Theater в Лондоне не только потому, что захотел попробовать свои силы в качестве театрального постановщика, но и потому, что чувствовал свой долг перед американскими группами.

Брайан оказал большое влияние на шоу-бизнес 60-х годов. Он был первопроходцем, прокладывающим путь в неисследованные края. До Beatles никто не играл на огромных стадионах. Брайану не на кого было опираться; он закладывал фундамент. Он умел добираться до сути проблемы и определять самое существенное. Он был провидцем до такой степени, что становилось страшно. Его проницательность не раз меня ошеломляла. Он говорил: “Все идет к тому-то и тому-то. Если ты сделаешь так-то и так-то, то произойдет то-то и то-то”. Сколько раз логика вроде бы подсказывала, что он ошибается, но он все-таки оказывался прав. Взгляд его менялся, и он предсказывал то, что потом почти во всех случаях сбывалось. К концу жизни он говорил мне, что не доживет до времени, когда его пророчества сбудутся.

Очень грустно, что его вспоминают не за те добродетели, воплощением которых он был. Искренность, честность и глубокая порядочность были у него в крови. Очень жаль, что пресса не заметила его чувство стиля и изысканность. Он мог войти в комнату хоть в нижнем белье, но вы бы все равно сразу почувствовали в нем выдающуюся личность, даже если бы не знали, что он менеджер Beatles. В своих гомосексуальных отношениях он тоже был порядочным человеком. Однажды в Калифорнии бойфренд наставил на него револьвер и обокрал. Брайан не стал обращаться в суд. Пожалуй, самое большое заблуждение о Брайане было высказано на его похоронах. Они состоялись на маленьком еврейском кладбище под Ливерпулем. Раввин сказал: “Брайан Эпштейн был символом и жертвой недуга своего поколения”».

В последний год своей жизни Эпштейн неделями лежал в клиниках. Он признавался Вайсу, что контроль над Nems ускользает из его рук и что деньги летят на ветер. За три месяца до смерти он даже попросил Вайса стать его партнером по Nemperor Artists. Тот согласился.

Управление Nems, контроль за прочими многочисленными капиталовложениями, а также роль опекуна Beatles требовали от Брайана стольких усилий, что совершенно истощили его. Маклер с лондонской биржи, встретивший Брайана за несколько недель до его смерти, вспоминает, что в жизни не видел более измученного и изможденного лица — еще бы: Эпштейн старался лично следить за каждой мелочью в жизни четырех знаменитостей, взвалив таким образом на свои плечи груз забот, которые обычно распределяются между многочисленными подразделениями целой организации.

Эпштейн перегружал себя слишком многими функциями. Northern Songs были открытым акционерным обществом, и Брайану приходилось отчитываться за поведение Beatles перед финансистами, большинство которых смотрели на битлов как на молокососов, зарабатывающих больше, чем им положено. Он отчитывался также перед собственной совестью, которая могла быть спокойна, только если ему удавалось поддерживать имидж Beatles. В письме Нату Вайсу, написанном за месяц до смерти, Брайан говорит о своей ответственности и о том, что пора уже сложить с себя хотя бы часть ее.

«Ребята уехали в Грецию покупать остров, — писал он. — По-моему, сумасшедшая идея, но они уже не дети и вольны поступать по-своему. Если им это нравится — с богом! Не так давно они приезжали ко мне в Сассекс на уикенд. В воскресенье к нам присоединились Мик [Джаггер] и Марианна [Фэйтфул]. Бедный Мик! В конце месяца суд рассмотрит апелляцию[30] — надеюсь, все будет хорошо. Конечно, это дело велось по-идиотски с самого начала…»

Последнее письмо Брайана Эпштейна Нату Вайсу датировано 23 августа 1967 года. Через четыре дня Брайана не стало. С помощью этого письма коронер[31] Вестминстерского суда установил, что причиной смерти был случайный прием чрезмерной дозы наркотика. Вот это письмо:

Дорогой Нат!

Только что получил твое письмо от 21-го числа. Мы уже говорили с тобой по телефону после 21-го. Я бы хотел покататься на яхте — помнишьу как в прошлом году у когда я приезжал из-за Иисуса? Мы могли бы кататься два дня — в воскресенье и понедельник. В воскресенье мы бы взяли с собой славную компанию из простых смертных, а в понедельник разбавили бы общество такими знаменитостями, как Эрик Андерсен[32] и иже с ним, Бобби Коломби, The Cyrkle и др. В общем, оставляю все это на твое усмотрение, потому что уверен: ты организуешь отдых и развлечения как нельзя лучше (одно условие — я буду жить только в «Таурсе»!).

Кстати, от Джеффри я узнал, что в «Линкольн-центре» в какой-то пьесе выступает мой старый добрый друг Брайан Бедфорд в паре с Питером Устиновым. Не мог бы ты достать нам билеты? Больше я ничего не знаю о театральной жизни Нью-Йорка. А ты? Было бы здорово сходить как-нибудь на Джуди Гарленд. Если с билетами будет трудно, обратись прямо к ней или ее людям — она меня знает.

Ты пишешь, что «Royal York» — лучший отель Торонто. Прекрасно, я рад буду остановиться там. Мне кажется, это не тот отель, где я жил в предыдущие два визита в Торонто вместе с Beatles. Не помню, как назывался тот отель. Помню только, что он очень большой и не очень хороший. Надеюсь, ты не забыл поручить Джарвису зарезервировать место и для себя?

Надеюсь, что в Лос-Анджелесе мы будем жить в приятном месте, чтобы можно было достойно принимать у себя хороших людей. Обязательно свяжись с Дереком и переговори с ним.

Не слишком ли о многом я тебя прошу? Но мне очень хочется, чтобы, это путешествие было приятным для нас обоих. И вообще (говорю я с негодованием), ты мой менеджер — вот и действуй соответственно.

Альбом Эрика подарил мне много приятных, счастливых, умиротворенных минут. Андерсен для меня наркотик.

Встретимся второго.

Любовь, цветы, колокольчики…

Будь счастлив и смотри в будущее.

С любовью,

Брайан.

ФОРМУЛА ЭПШТЕЙНА ПРИВОДИТ К БИТЛОМАНИИ

В январе 1962 года битлы поставили свои подписи под контрактом, который им предложил Эпштейн. С этого момента Брайан брал на себя все заботы о них. Они стали «освобожденными душами». Пока он хлопотал о мирских делах, они могли свободно воспарить к тем заоблачным высотам, где талант художника получает возможность расцветать, не будучи скован каждодневными заботами и волнениями. Их будущее находилось вдалеке от грязного рабочего предместья Ливерпуля. Пол Маккартни был избавлен от нудной и бесславной карьеры грузчика в фирме по доставке продуктов — именно этим он занимался, когда группа вернулась из Гамбурга.

Четверо наивных, неряшливых парней сидели в кабинете Эпштейна. Они чувствовали себя неловко перед этим красноречивым, исполненным достоинства джентльменом. Перспектива попасть под его опеку их пугала.

Три года выступлений за мизерное вознаграждение в самых мрачных европейских клубах научила их настороженно относиться к подобным предложениям. И все же в этом человеке, являвшем собой образец благородной учтивости, было что-то такое, что вызывало доверие. Решение созрело мгновенно.

— Хорошо, Брайан. Будь нашим менеджером. Управляй нами с этой минуты. Где контракт? Я подпишу! — сказал Леннон.

Эпштейн говорил потом, что и сам не понял, откуда взялась идея пригласить этих ребят в свой офис для беседы. Для робкого человека, будущее которого, как казалось, было предопределено семейным бизнесом, это было странное решение; оно мотивировалось скорее личными, чем деловыми соображениями. Сам он так и не подписал контракт. Сейчас это было бы немыслимо. Это упущение Брайан объяснял тем, что не хотел связывать битлов никакими обязательствами перед ним; если бы они решили, что им будет лучше с другим менеджером, — они могли уйти в любой момент. Его опасения можно понять: у него не было менеджерского опыта и он ничего не знал о шоу-бизнесе. Вдобавок его отец и друзья не преминули напомнить ему, как часто он загорался такими же внезапными идеями и как быстро остывал его детский энтузиазм.

Брайан отказался от своего роскошного форда-зодиака и стал разъезжать по Мерсисайду во взятом напрокат автофургоне — к ужасу родителей, которые никак не могли взять в толк, зачем их респектабельный сын тратит свои вечера на то, чтобы возить четырех буйных парней с гитарами по клубам и танцевальным залам. Отца не волновало, что эти парни смогут когда-нибудь переплюнуть Элвиса. Он полагал, что Брайан должен заниматься семейным бизнесом, а не лезть в поп-музыку, которой занимаются всякие выскочки и темные личности. С отцом Брайана согласилось бы большинство англичан среднего класса.

Хотя на дворе был уже 1962 год, в Англии пока ничего не предвещало приближение новой эпохи. Страна все еще чахла в консерватизме 50-х годов, теряя последние остатки когда-то мощной империи. Не существовало ни одной пиратской радиостанции, и мало кто из подростков, ложась спать, тайком протаскивал в свою спальню транзисторный приемник. К поп-музыкантам относились почти с таким же презрением, как когда-то к актерам в эпоху Средневековья. Их считали однодневками, пустышками, исполняющими приятные для слуха, но несерьезные песенки.

Если где-то в Англии и менялось отношение к поп-музыке, то только в Мерсисайде. Эпштейн позже говорил, что находился в уникальном положении, потому что эти перемены происходили прямо у него на глазах. Будучи хозяином магазина грампластинок, он наблюдал растущий интерес подростков к бит-музыке. Он обнаружил, что может довольно точно предсказать положение того или иного диска в чартах. Он также заметил, как много поклонников у ливерпульских групп, и прежде всего у Beatles. Если Beatles так популярны у себя дома, рассуждал он, почему они не могут завоевать признательность всей страны? Решив, что это вполне реально, он поставил себе задачу добыть для них контракт с какой-нибудь фирмой звукозаписи. Однако лондонские дельцы от поп-бизнеса не разделяли его веры в Beatles. Им нужен был перспективный аналог Пресли или очередной балладист вроде Клиффа Ричарда. Они считали, что музыкальная группа не будет иметь большого успеха, поскольку мода на группы прошла. Эту отговорку Брайан Эпштейн вскоре выучил наизусть после безуспешных хождений по офисам различных фирм.

Он начал с того, что отправил письмо Тони Барроу, писавшему рецензии на диски в одной из ливерпульских газет и сотрудничавшему в то время с отделом рекламы фирмы Decca. В своем письме Брайан просил Барроу написать о местной группе, «которая со временем будет крупнее Элвиса».

«Я ответил ему, что не могу писать о Beatles, пока они не выпустят диск, — говорит Барроу. — И добавил, что с удовольствием написал бы о них, потому что это были бы хорошие местные новости. После этого Брайан принес мне запись Beatles, вырезанную из документального телефильма о “Пещере”. Запись была скверная — из-за шума почти не было слышно музыки, но мне хватило и этого, чтобы попытаться устроить для них прослушивание».

Барроу позвонил в Decca, решив действовать через коммерческий отдел, а не через художественный — ведь Эпштейн, в конце концов, был уважаемым продавцом на музыкальном рынке и маркетологам из Decca должно быть знакомо название его магазина. Расчет Барроу оказался верным: Beatles согласились прослушать, поручив это Майку Смиту из художественного отдела.

«Смиту они понравились, и я уже собирался написать в своем разделе, что одна из местных групп добилась контракта с Decca, — продолжает Барроу, — но тут из Америки возвратился начальник Смита, Дик Роу, прослушал запись и отверг Beatles в пользу другой группы, претендовавшей на контракт, — Tremeloes[33].

Эпштейн не мог сдаться так сразу. Он встретился с сотрудниками Decca и стал терпеливо рассказывать им про ребят, объясняя, что среди местной молодежи они популярнее, чем даже самые известные американские звезды. Все было бесполезно. После целого ряда подобных безуспешных попыток он уже готов был сдаться. И тогда Брайан решил предпринять последнюю, решающую атаку на фирмы грамзаписи. Он снова сел в поезд, идущий в Лондон, с целым ворохом записей. На этот раз он встретился с Джорджем Мартином, сотрудником репертуарного отдела Parlophone Records — одной из маленьких (тогда) фирм гигантского концерна EMI. Мартин работал в основном с комедийными артистами и никогда не имел дела с группами. Но ему понравились ацетатные демо-записи и поразил энтузиазм Эпштейна. Beatles были приглашены на сеанс пробной звукозаписи.

Сеанс прошел успешно, однако бюрократические колеса EMI крутились мучительно медленно. Beatles были очередной раз в Гамбурге, когда Брайану наконец-то сообщили, что Parlophone готова заключить с ними контракт. Он немедленно отправился в Лондон и подписал договор. Для EMI это была выгодная инвестиция. Но Beatles, как малоизвестной группе, предлагались более чем скромные гонорары: один пенс с каждого проданного сингла. Это означало, что с каждого долгоиграющего альбома, состоящего из шести треков на каждой стороне, они будут иметь всего шесть центов, а с каждого альбома, проданного за границей, в два раза меньше. EMI обязалась увеличивать размер гонорара Beatles в течение трех лет на мизерную сумму в четверть пенса в конце первого года и на полпенса в конце второго. Это был типичный для того времени контракт: фирмы звукозаписи старались выиграть как можно больше для себя. Но когда к концу 1963 года пластинки Beatles начали продаваться в гигантских количествах, — EMI, видя растущие прибыли, повысила гонорар Beatles до двух центов за каждый сингл.

Первый сингл Beatles, «Love Me Do», был выпущен в октябре 1962 года. Он стал медленно подниматься в британском хит-параде и дошел до 17-го места — в основном благодаря тому, что его покупали в Ливерпуле и прилегающих районах. Через год, когда имя Beatles стало привычным, хорошо знакомым словом, в кругах шоу-бизнеса распространился слух, будто Эпштейн манипулировал продвижением этого первого сингла в чартерных списках, скупая экземпляры диска в магазинах, объем продаж которых формировал хит-парад. Дерек Тэйлор решительно отвергает эти слухи:

«Это противоречило бы самой натуре Брайана, — говорит он. — “Love Me Do”, как и все последующие пластинки, продавался только благодаря своим достоинствам».

«Love Me Do» имел пусть умеренный, но все-таки успех. Он дал в руки Эпштейну осязаемое доказательство потенциала его группы и укрепил его веру в Beatles. Брайан решил, что настало время представить английской публике еще одно свое открытие — Gerry & the Pacemakers. Первый же их сингл «How Do You Do It» мгновенно вышел на первое место — так же как и второй сингл Beatles «Please Please Me».

Популярные местные группы стремительно обретали национальный масштаб. Успех этих двух групп открыл эру широкого признания для любой группы из Ливерпуля и одновременно стал предвестником заката местной бит-сцены. Лучших музыкантов Эпштейн взял под свое крыло, где им было тепло и уютно, но над их лохматыми головами сгущалась неизбежная зависть со стороны обделенных групп. Удачливым группам Эпштейна было тяжело выступать в родном городе. В своих новых костюмах, при галстуках, они чувствовали себя так неловко, как если бы играли в одном нижнем белье. Их не покидало ощущение вины, словно они «продались».

Признаки конфликта на почве честолюбия впервые обнаружились именно у Beatles. Они явились к Брайану, как лейтенанты к своему капитану, и потребовали экзекуции. Их жертвой стал ударник Пит Бест. Его место занял Ринго Старр. Узнав об изгнании Беста, ливерпульская бит-сцена взорвалась и долго не могла успокоиться. Питу Бесту не суждено было разделить с Beatles их богатство и славу. В конце концов он нашел себе работу в одной из ливерпульских пекарен[34].

После первых успехов Эпштейна к нему повалили местные музыканты. Все хотели «быть у него», так что он мог придирчиво выбирать клиентов по своему вкусу. Вскоре контракт с Nems подписали Билли Джей Креймер, Силла Блэк и The Fourmost[35]. Все они оказались в той или иной степени успешными. Несмотря на то, что Эпштейн быстро поднялся до командных высот британского поп-мира, он настаивал на том, что артист или группа должны заслужить собственное признание.

«Брайан никогда не пользовался славой Beatles, чтобы протолкнуть других артистов Nems, — говорит Джеффри Эллис. — Никто из сотрудников Nems не имел права ставить, например, такие условия: “Возьмете одного малоизвестного артиста — получите Beatles для рождественского концерта”».

Ко времени выхода «Please Please Ме» руководитель Nems уже применял свое менеджерское искусство в более широких масштабах. Он организовывал для своих групп пресс-конференции, а перед выходом очередного диска посылал в ежедневные и музыкальные газеты специальные пресс-релизы. Причем в этих заявлениях он ловко обращал внимание публики на внемузыкальные аспекты — прическу, одежду, чувство юмора и личное обаяние своих подопечных. Такие методы были новинкой для британской поп-музыки, но несмотря на все это, страна еще долго игнорировала ливерпульские группы.

Для Beatles лед тронулся в начале 1963 года. К этому времени они выступали уже по всей стране и было заметно, что они становятся чрезвычайно популярными. Теперь у них был штатный гастрольный менеджер — Мэл Эванс[36], бывший вышибала «Пещеры». Он стал их шофером, а Нил Аспиналл[37], исполнявший эти обязанности до него, перешел в личные помощники Beatles. Аспиналл был их другом еще с гамбургских дней.

«В то время мы играли так часто, что сейчас это кажется невероятным, — говорит Аспиналл, суровый, жесткий тип с сумасшедшими голубыми глазами. — Эванс страшно перепугался, когда понял, с какой скоростью нужно вести машину. Я сказал ему: “Мэл, у тебя нет времени, чтобы соблюдать правила — просто выжимай педаль до предела”. Вскоре он научился и за несколько месяцев получил три штрафа за превышение скорости.

Трудно сказать, когда началась битломания. Ребята стали очень популярны после двух хитов, занявших первые места, но все это происходило постепенно. Я думаю, настоящие события начались после возвращения из Швеции осенью 1963-го. Именно тогда мы заметили, что детишки по-настоящему безумствуют, а не просто исписывают мелом наш автобус, как было раньше. Теперь они визжали и вцеплялись в нас».

Однако британская пресса как будто ничего не замечала. Некоторые предприимчивые журналисты писали о «ливерпульском звуке», чтобы как-то объяснить факт наплыва ливерпульских групп в столицу, но по большей части газеты были заняты смакованием подробностей «подвигов» Кристин Килер[38]. Тони Барроу, к тому времени ушедшему из Decca и ставшему начальником пресс-службы в Nems, приходилось туго. Лишь незначительная часть рекламных бюллетеней попадала на страницы газет, остальные шли прямиком в корзины для мусора.

«На рекламу Beatles было брошено немало средств, — говорит Дерек Тэйлор. — Я не знаю точной цифры, но Эпштейн не скупился, это мне известно. Он умел представить дело так, будто деньги не интересуют Beatles. Это стало еще более очевидно, когда они поехали в Америку».

В августе 1963-го песня «She Loves You» возглавила британские хит-парады. «Йе, йе, йе» было у всех на устах, однако скованная традиционными предрассудками пресса продолжала молчать. Газеты как будто не замечали общественного подъема, порожденного четверкой из Ливерпуля. Наконец в октябре им все-таки пришлось обратить внимание на группу, когда тысячи визжащих фанатов осадили лондонский «Палладиум», где проходили съемки выступления Beatles для воскресной ТВ-передачи по всей стране. Спустя несколько дней лондонская Times, скрепя сердце, отвела несколько дюймов своего драгоценного пространства на то, чтобы описать, как сорок полисменов Ньюкасла почти час восстанавливали порядок в многотысячной очереди за билетами на концерт Beatles. Лед тронулся: наконец-то внимания удостоили если не музыку, то хотя бы производимый ею ажиотаж.

И только за несколько дней до наступления нового, 1964 года Times сочла музыку Beatles достойной серьезного обсуждения. Музыкальный критик газеты поспешил сразу оговориться, что он «не касается социального феномена битломании». Отметив, что Леннон и Маккартни сами пишут музыку, он назвал их песни «безусловно самобытными». С присущей этой газете пылкостью автор отмечал, что Леннон и Маккартни «думают одновременно и о гармонии и о мелодии — настолько прочно тонические 7-е и 9-е встроены в их песенные мотивы и настолько естественной выглядит эолийская каденция в концовке “Not A Second Time”».

Жиденькая похвала поспела как раз вовремя: через несколько дней ребятам, воскресившим эолийскую каденцию, предстояло начать культурное завоевание ничего не подозревавших Соединенных Штатов.

В то время как британскую молодежь захлестывала эйфория «битл-музыки», их американские сверстники медленно приходили в себя после тяжелой и преждевременной потери своего кумира Джона Кеннеди. Пленительный образ «новых рубежей»[39], на который они равнялись, постепенно развеивался. Хозяином Белого дома стал техасец с кислой физиономией и привычкой говорить, растягивая слова. Когда Линдон Джонсон озвучил свою политическую программу, мрак сгустился еще больше. Американская молодежь, повергнутая в уныние его покровительственным стилем, пессимистично смотрела в свое будущее. Она пошла бы за любой харизматичной личностью, которая предложила бы ей хоть какую-то отдушину. В данном случае эта личность воплотилась сразу в четырех лицах.

Брайан Эпштейн уже несколько месяцев занимался подготовкой американского дебюта Beatles. После телефонных переговоров со знаменитым продюсером Сидом Бернстайном было решено, что выступление группы состоится в «Карнеги Холл». Переговоры происходили осенью 1963 года, причем инициатором был сам Бернстайн: он читал английские газеты и с интересом следил за тем, что происходит в Англии. В ноябре Брайан прилетел в Штаты, встретился с Эдом Салливаном и попытался уговорить его сделать Beatles у себя в шоу центральным гостем. Главным козырем Эпштейна были коммерческий успех Beatles и широкое общественное признание, которое они начали получать. Салливан не так давно сам был в Англии и воочию наблюдал сцены массовой истерии вокруг Beatles. Но с другой стороны, он знал, что до сих пор еще ни один британский артист не имел в Штатах хотя бы умеренного успеха. Поэтому он усиленно торговался с Эпштейном, но Брайан стоял на своем: Beatles должны быть гвоздем программы. Стандартная сумма в 2400 долларов, которая полагалась Beatles за каждое выступление на телешоу Салливана, волновала Эпштейна гораздо меньше, чем возможность представить Beatles сразу миллионам людей, не только тинейджерам. Это был решающий маневр в его стремлении захватить мировой рынок — на меньшее он не был согласен.

Но тут на руку Beatles сыграли такие факторы, предвидеть которые не мог даже Эпштейн. Помимо эскапистских настроений, охвативших американскую молодежь после убийства Кеннеди, еще два непредвиденных обстоятельства способствовали удивительно радушному приему, оказанному Beatles в Америке. Первое обстоятельство состояло в том, что Capitol Records, дочерняя компания EMI, согласилась раскошелиться на 50 тысяч долларов для проведения рекламной кампании в пользу группы. В те годы это была беспрецедентная сумма, когда-либо затраченная на рекламу музыкального ансамбля. Люди из Capitol были достаточно проницательны и сконцентрировали свои инвестиции в Нью-Йорке, понимая, что если дело выгорит в Большом Городе, то эхом это дойдет и до периферии.

Вторым, более глубоким по своей сущности обстоятельством было то, что в 1964 году, впервые за многие столетия, 17-летние оказались в США самой многочисленной возрастной группой. Этот феномен стал результатом внезапного подъема рождаемости в США сразу после Второй мировой войны. Это означало, что тинейджеры, в особенности 17-летние юноши и девушки, в течение семи лет, начиная с 1964 года, будут составлять большинство населения США.

Получив демографическое превосходство, тинейджеры, естественно, начали оказывать огромное воздействие на формирование вкусов нации в целом. Почти половина из них еще училась в школе, то есть не входила в сферу «взрослого общества». У подростков было много денег, которыми они могли распоряжаться по собственному усмотрению, и они тратили их преимущественно на развлечения. Благодаря своей многочисленности и возможности много тратить американские тинейджеры легко заражали своими идеями, предпочтениями и энтузиазмом другие возрастные группы. Более подходящего момента для приезда Beatles в Нью-Йорк нельзя было выбрать.

Capitol Records начала свою кампанию с релиза сингла «I Wanna Hold Your Hand». Нью-йоркские диджеи с жадностью набросились на раскручиваемый битл-продукт и, толком его не переварив, преподнесли детишкам:

— Кто любит Beatles?

— Мы любим Beatles!

«Эй, Битл, Си» — эти рифмовки звучали все назойливее, пока 7 февраля 1964 года 10 тысяч тинейджеров не явились на занятия в свои школы. Вместо этого они с транспарантами и значками встречали нервничавших Beatles в аэропорту имени Кеннеди. Все это снимали телекамеры. Усилия Capitol Records превзошли самые смелые ожидания фирмы, но теперь новые массы тинейджеров решали, о чем должны писать газеты. То ли им промыли мозги, то ли они сами до этого дошли, но в бизнесе началось «молодежное десятилетие».

Приезда Beatles — или по крайней мере их менеджера — с нетерпением ждал и их великовозрастный поклонник. Сид Бернстайн успел похудеть на несколько дюймов в своей широченной талии к тому моменту, когда самолет Beatles доставил их к шумной толпе, собравшейся в аэропорту Кеннеди. Его несколько тысяч билетов уже давно были распроданы, и наступил рай для спекулянтов: не каждый день за клочок картона можно получить сотню долларов!

Бернстайн не стал приставать к Брайану с расспросами, он просто запихнул его в такси и повез прямиком в «Мэдисон Сквер Гарден» — зал, способный вместить свыше 20 тысяч зрителей.

«Я заранее позвонил в “Гарден” и выяснил, что на другой день после концерта в “Карнеги” он будет свободен, — говорит Бернстайн. — В “Карнеги” мне сказали, что спрос на билеты настолько высок, что мы без труда заполним все 20 тысяч мест в “Гардене”. Я подумал: раз уж мы напали на золотую жилу, надо этим пользоваться, пока можно. И стал убеждать Брайана одобрить идею концерта в “Гарден”. Он постоял в пустом зале, очень внимательно оглядел его и наконец сказал:

— Сид, оставим его для другого раза.

Уговаривать Брайана было бесполезно — он знал, что делает».

Сид Бернстайн потирал руки, радуясь удачной сделке, а вот у директора отеля «Плаза» настроение было далеко не радужное. Регистрируя господ Леннона, Маккартни, Харрисона и Старра, в этом почтенном заведении полагали, что принимают у себя четырех респектабельных бизнесменов из Англии. Но степенность этого почтенного старого отеля была вмиг нарушена, когда поклонники Beatles, облепившие пожарные лестницы, начали проникать внутрь здания и прятаться по клозетам и ванным комнатам. Приступ битломании охватил даже некоторых постояльцев. Дирекция готова была примириться с тем, что вход со стороны Пятой авеню охраняет эскадрон конной полиции, но терпеть битловские парики в столовой — никогда! Джеффри Эллис вспоминает все это как один сплошной кошмар: «Это была сюрреалистическая сцена: на улице фэны воюют с полицией, а битлы, как пленники, запертые в своем номере, смотрят телевизор с отключенным звуком и одновременно слушают свои записанные на пленку радиоинтервью».

С энтузиазмом фанатов, бесновавшихся у «Плазы», мог поспорить разве что энтузиазм гостей, приглашенных двумя днями позже в британское посольство в Вашингтоне. Дипломатический корпус немного переусердствовал, приветствуя ребят из Ливерпуля. Битломания, очевидно, сломала классовые барьеры.

«Это было оскорбительно, — говорит Нил Аспиналл. — Эти люди требовали автографов, а потом одна пьяная дамочка подошла к Ринго и срезала у него прядь волос!»

Происшествие нашли настолько скандальным, что британский министр иностранных дел был вынужден опровергнуть слухи о грубом обращении с Beatles на этом приеме. «Напротив, посол получил от представителя Beatles письмо с благодарностью за приятный вечер», — говорилось в заявлении министра. Все отметили дипломатические способности Брайана Эпштейна.

Британский премьер сэр Алек Дуглас-Хьюм (вот уж кого меньше всего можно было представить битломаньяком!) считал Beatles своим политическим оружием. Выступая на собрании консервативной партии, сэр Алек сказал: «Группа молодых людей, используя методы, недоступные мне, позаботилась о том, чтобы в этом году не было долларового кризиса… Теперь Beatles — мое тайное оружие. Если в какой-то стране дефицит платежного баланса, мне достаточно сказать: мы посылаем к вам Beatles…» Консерваторы вряд ли бы удивились, если бы лидер оппозиции Гарольд Вильсон — политик, славящийся своими рекламно-пропагандистскими талантами — появился в парламенте в битловском парике. Ведь носило же этот парик такое светило, как Джон Пол Гетти[40].

Битломания веером распространялась по американскому континенту, встречая чисто символическое сопротивление. Победа была настолько абсолютной, что малейшая оппозиция превращалась в сенсацию. Газеты, например, писали о том, что власти «галантного штата» Коннектикут не терпят «импортных причесок» в своих школах. Один школьник из этого штата был на время исключен за то, что причесывался на манер Beatles и наотрез отказывался зачесать волосы набок. Его отец протестовал: «Я не думаю, что мой сын бросает вызов хорошему вкусу. И потом, он даже не поклонник Beatles, просто ему нравится зачесывать волосы вперед!»

Если в Англии битломания поднялась волной, то в Штатах она разлилась бурным потоком. Брайану Эпштейну не давали покоя тысячи американских предпринимателей, стремившихся не упустить шанс и отхватить свой куш. Потомки колдунов и знахарей эпохи освоения Дикого Запада цеплялись за полы его пиджака, беспрестанно звонили ему по телефону, чуть не насильно всовывали перо в руку, пытаясь заполучить его подпись на контракте, который давал бы им право производить какую-нибудь дребедень, имеющую смутное отношение к тому или иному битлу или сразу ко всей «великолепной четверке». Лихорадка усиливалась, и Брайан с трудом заставлял себя сохранять душевное равновесие. В первые дни битлов можно было заставить сказать в микрофон все, что угодно. Они резвились, как дети в парке отдыха, поддакивали диджеям и делали все, что те просили.

«Америка преподала Beatles хороший урок, — говорил Эпштейн в своей автобиографии, — они научились не позволять дурачить себя. Первые дни диджеи вертели ими как хотели, но очень скоро я решительно положил этому конец».

Эпштейн очень осторожно подходил к «нормированию» выступлений Beatles перед американской публикой. Нил Аспиналл говорит, что Брайан тщательно взвешивал каждое предложение. Он отказался взимать по 10 долларов за билет на их концерты на стадионе «Ши» (хотя родители американских тинейджеров не моргнув глазом уплатили бы такую сумму), поскольку считал, что это слишком высокая цена, и боялся критики в адрес Beatles. Вот почему билеты продавались всего за 3–5 долларов. Было много случаев, когда Брайан отказывался от очень и очень выгодных предложений, если чувствовал, что такое выступление может повредить их карьере.

Завоевание Beatles Соединенных Штатов легло таким тяжким бременем на плечи Эпштейна, что ему было не под силу заниматься выдачей лицензий на торговлю битл-товарами и судебными разбирательствами — в случае нарушения прав. Первое время отдельные фирмы, желавшие украсить свою продукцию изображением битлов, обращались в Nems. К концу 1963 года, когда было выдано уже 150 таких лицензий, у кого-то возникла блестящая идея приобрести как можно больше заокеанских торговых лицензий на изделия с брендом Beatles, имея в виду неизбежное распространение битломании на весь мир. Nems предоставила английской компании Stramsact право выдавать другим фирмам лицензии на торговлю брендовыми товарами. Stramsact обязана была выплачивать Nems 10 процентов от сумм, получаемых за лицензии, не позднее семи дней со дня внесения этих сумм. В начале 1964 года Stramsact открыла в США свою дочернюю компанию под названием Seltaeb (слово «Beatles», написанное наоборот). Некоторые лица были держателями акций обеих компаний одновременно.

Американские бизнесмены шумно приветствовали авангард Seltaeb, прибывший в их страну. Со своей стороны, сотрудники Seltaeb знали, как обеспечивать себе выгодные сделки: они настаивали на 15-процентных отчислениях. Эта же формула применялась и в других странах, через которые проносился битловский вихрь. Seltaeb заранее извещала ту или иную страну о своих условиях, посылала своего агента за несколько дней до прибытия туда Beatles и начинала судебный процесс против любой фирмы, которая уже пользовалась именем Beatles для рекламы своих товаров. Seltaeb всюду имела успех. Рынок «битл-товаров» оценивался почти в сто миллионов долларов. Wall Street journal предсказывала, что одни только американцы потратят на такие товары 50 миллионов долларов. В ретроспективе эти цифры кажутся явно заниженными. Одна фирма, которой Seltaeb выдала лицензию на торговлю «битловской одеждой» в США, объявила, что уже в первые две недели после заключения контракта она продала такой одежды на сумму свыше двух с половиной миллионов долларов. Президент фирмы признался, что такого подъема его бизнес не переживал за всю свою 60-летнюю историю. Фирма продавала футболки, шляпы и кепи, рубашки, брюки, тенниски — и на всем красовались изображения Beatles и их автографы. Другая компания производила по 15 тысяч битловских париков в день и была завалена заказами еще на полмиллиона.

Но были фирмы, пренебрегавшие такой формальностью, как приобретение лицензий, и тогда Seltaeb начинала против них судебные тяжбы. Удачливый президент Seltaeb Николас Бирн оставался невозмутим. Принимая журналистов в отеле «Плаза» и попивая шампанское, он отказывался предсказать, сколько денег заработает его компания, и не хотел говорить, сколько он отчисляет самим Beatles.

Судя по всему, Брайану Эпштейну не нравилось, что Seltaeb и Stramsact загребают слишком большие суммы. В июне 1964 года он заключил новое соглашение со Stramsact, по которому доля Nems увеличивалась с 10 до 45 процентов. Вскоре после этого отношения между Nems и компаниями, которым она предоставила право выдачи лицензий, заметно ухудшились. Nems обвинила Seltaeb и Бирна в том, что они якобы не выполняют соглашение об отчислениях в пользу Nems. Бирна обвинили также в том, что он потратил 100 тысяч долларов из общих доходов Seltaeb в своих личных целях — оплачивал аренду, лимузины, отели и даже открывал банковские счета для своих подружек.

Бирн отверг все эти обвинения и в свою очередь предъявил Nems иск на 5 миллионов долларов, обвинив компанию в предоставлении лицензий не оговоренным в контракте лицам. Речь шла о Дэвиде Джекобсе, британском театральном адвокате, друге Эпштейна (он покончил с собой через несколько месяцев после смерти Брайана). Нат Вайс говорит, что Джекобс передал дела своему помощнику, а тот что-то напутал.

Судебные заседания шли одно за другим. В конце концов Брайан проиграл, его иск был аннулирован, и суд постановил, что Nems должна выплатить Seltaeb 5 миллионов долларов. Потом это дело замяли, но появилась новая проблема. Как раз в это время организовывалась Northern Songs — компания, которая должна была издавать музыку Beatles, и Брайану посоветовали не затевать новых процессов, а вместо этого договориться с оппонентами полюбовно. Кончилось тем, что оппоненты Nems получили менее 100 тысяч долларов в качестве компенсации за несправедливые обвинения. Все эти лицензионные дела и связанные с ними судебные тяжбы Джеффри Эллис называет «ярким примером печального результата таких ситуаций, когда нет никакой возможности заниматься всеми делами сразу и потому нельзя уследить за всем».

«Лицензии принесли кое-какой доход, но он мог быть куда выше, — говорит он. — У Брайана были профессиональные советники, но они никуда не годились».

Настоящие деньги пошли, когда Beatles стали играть на стадионах Америки. За свое первое выступление на стадионе «Ши» в Нью-Йорке они заработали 180 тысяч долларов. Этот концерт стал подарком и для его устроителя — Сида Бернстайна.

«Мы заключили эту сделку в январе 65-го по телефону, — рассказывает Бернстайн. — Я договорился с Брайаном, что Beatles получат 100 тысяч долларов или 60 процентов от сборов. Я долго молчал об этом концерте, потому что Брайан просил не начинать рекламу до 10 апреля. В этот день я объявил о предстоящем концерте, и с этого момента телефон в моем кабинете трещал не умолкая. Формального контракта я не имел, у меня не было и ста тысяч. Да что там — у меня не было и десяти: я был на мели, потому что много потерял на других шоу. Концерт в “Карнеги Холл” год назад всего лишь помог мне расплатиться со старыми долгами. Я просил Брайана заключить формальный контракт, но к тому времени, когда он мне снова позвонил, у меня уже было 180 тысяч долларов от проданных билетов. Брайан запросил 50 тысяч сразу и еще 50 тысяч за месяц до августовского концерта. Когда он прислал мне контракт, я перевел на его счет все 100 тысяч сразу. Это его крайне удивило. А все очень просто: 56 тысяч человек купили билеты. За 28 минут криков и визгов, сквозь которые музыка Beatles едва пробивалась, они заплатили свыше 300 тысяч!»

Через несколько лет, когда Beatles оплакивали свое финансовое состояние, Бернстайн предложил им миллион долларов за одно выступление в Америке. Они отказались: их больше не интересовали выступления перед публикой — три года гастролей достаточно измотали их. Одним из тех, кто «изматывался» вместе с Beatles, был их персональный помощник Нил Аспиналл. Правда, он признается, что все это ему очень нравилось — он был молод и энергичен, — но сейчас он ни за что не согласился бы пережить все это снова.

«Я объездил весь свет, но у меня очень странные впечатления, — говорит он. — От Японии, например, осталось только воспоминание о концертных залах и дороге в аэропорт. Нью-Йорк представляется мне гигантским шкафом, где хранятся документы всего мира, а в Цинциннати я хоть и был, но не могу вам сказать, где это и что это. В каждом городе по одному дню. У тебя есть девочки и все остальное. Потом другой город — и все повторяется. Страшное однообразие. В самолете мы убивали время, играя в карты. Эти игры часто оказывались самой приятной частью турне. Брайан любил повышать ставки раз этак в пять, чтобы напугать своих партнеров. Однажды мы ехали в Мюнхен на поезде, играли в карты, и он проигрывал мне что-то около ста фунтов. Уже подъезжая к Мюнхену, он захотел быстро отыграться. Вытащил свою зажигалку и говорит:

— Слушай, эта штука стоит сто фунтов. Давай удвоим ставки — или мы квиты.

Я было отказался, но Дон Шорт, репортер из Daily Mirror, все подначивал Брайана, и мне пришлось согласиться. Брайан проиграл свою зажигалку. Тогда он снял золотые часы.

— Слушай, — говорит, — это очень ценные часики, они стоят двести пятьдесят. Играем?

Я опять не хотел играть, но боялся, что он подумает, будто я не хочу дать ему шанс отыграть свои деньги. В общем, он опять проиграл. Конечно, я не стал его грабить, с меня довольно было и ста фунтов.

Вообще, обычно Брайан нервничал меньше, чем все мы. Ему было легче: не нужно было все время торчать в отеле. Он выходил и занимался следующим этапом гастролей, а ребятам приходилось сидеть в своем номере. Они этого терпеть не могли, особенно когда выдавались свободные дни, а выйти было нельзя. В такие дни они часто ссорились.

Мы чувствовали себя преступниками, которые все время прячутся. Уходы от преследования надо было тщательно планировать. Однажды я крупно повздорил с директором одного зала. Я договорился, что лимузин будет подан как обычно к черному ходу, но перед самым концом концерта обнаружил, что его там нет. Директор распорядился подать машину к главному входу. Он сказал, что так они делали для президента. Мол, тогда люди могут стоять вдоль улицы и махать руками. Я сказал ему: «Вы не в своем уме! Вы разве не видели, что делается в зале? Эти ребятишки не станут спокойно махать руками, они нас разорвут». В общем, я перегнал машину к черному ходу, и мы смылись как всегда: занавес опустился, публика требовала анкор, а мы тем временем мчались к черному ходу, где нас ждал автомобиль с заведенным мотором, так что мы укатили, пока в зале гремела овация».

Ясно, что трех лет непрерывных гастролей оказалось достаточно для того, чтобы измотать битлов и внушить им отвращение к публичным выступлениям. От них требовали исполнения только хитов, чаще всего вышедших уже больше года назад. Во время гастрольных поездок больше десяти песен они не исполняли. В конце концов они решили сидеть дома и делать качественные записи. Как раз в такой период, когда у Beatles был трехмесячный отдых после гастрольных поездок, они начали записывать «Sgt. Pepper».

Больше всех окончанию гастрольной деятельности радовалась Венди Моджер, которая на протяжении более двух лет была для Брайана и Beatles настоящей Мэри Поппинс. Она просто ненавидела эти поездки.

«Питались мы всегда плохо, — вспоминает Венди. — Негде было уединиться, некуда было сходить по нужде. В Америке, правда, было получше: там все было предусмотрено. Чтобы доставлять битлов в отели и концертные залы и вызволять их оттуда, нам приходилось прибегать к всевозможным ухищрениям. Однажды Брайан и я подъехали в полицейском автомобиле — их это очень развеселило. В другой раз мы заставили их прятаться в автофургоне, развозившем белье. В Чикаго я впервые на собственном опыте испытала, что такое толпа. Было очень страшно, и с тех пор толпу я ненавижу. Перед концертом в “Cow Palace” одна девчонка прыгнула на подножку нашего автомобиля. “Сейчас же слезь!” — говорю я ей. Тогда она перегнулась через дверцу и укусила меня — на руке до сих пор остался шрам.

Конечно, я приобрела большой жизненный опыт. Поездки с Beatles на многое открыли мне глаза. Я хорошо узнала каждого из них. Пол был говорлив и неизменно дипломатичен. Джон, всегда погруженный в себя, не любил разговаривать на пустяковые темы и терпеть не мог что-то делать ради рекламы. Джордж был тогда еще очень застенчив и робок, хотя сейчас, я знаю, он более уверен в себе. Ринго был очень мил: всегда самый вежливый, самый любезный. Несмотря на всю эту нервотрепку, он продолжал относиться ко мне как джентльмен».

Дерек Тэйлор говорит, что Джон Леннон не прав, называя турне «Сатириконом».

«Они, как и я, были провинциалами, которых поражал и оглушал “большой злой мир” — вернее, та его часть, которую они могли наблюдать, — говорит

Дерек. — Турне всегда казались мне страшно однообразными и скучными. Какой уж там “сатирикон”!»

Впрочем, Тэйлор не сопровождал Beatles в их последних двух поездках (1966), а эти турне никак нельзя назвать скучными. Первое занесло их на Дальний Восток. На Филиппинах после концерта в Маниле Beatles были приглашены в президентский дворец. Тони Барроу вспоминает, что в тот вечер Брайан не дал прямого ответа на это приглашение. Он сказал, что ответит на следующий день.

«В тот вечер мы смотрели телевизор и узнали новость, которая нас удивила, — говорит Барроу. — Оказывается, во дворце ждали появления Beatles. На следующий день газеты Манилы вышли с заголовком на первой полосе: “BEATLES ОСКОРБИЛИ ПРЕЗИДЕНТА”. Поднялся шум, Брайана пригласили на телевидение дать объяснение случившемуся. Но его речь сопровождалась такими техническими помехами, что никто ничего не разобрал. Антибитловские настроения достигли такого накала, что мы стали опасаться за их жизнь».

В аэропорту битлы подверглись издевательскому обращению: пока они заполняли выездные бланки, их освистывали, им смеялись в лицо, выкрикивали ругательства, причем чиновники не отставали в этом от простых людей. Но филиппинский инцидент был детской шалостью по сравнению с тем, что произошло перед их последним турне по Америке.

Морин Клив из лондонской Evening Standard взяла у Джона Леннона интервью, в котором он сравнил популярность Beatles и Иисуса Христа. Когда это замечание дошло до Соединенных Штатов, то там оно, естественно, произвело более сильное впечатление. За неделю до намеченного приезда Beatles в Штаты эта новость была на первых полосах американских газет. Сенатор из Пенсильвании Роберт Флеминг заявил, что будет добиваться отмены турне. Его заявление послужило сигналом к всеобщей антибитловской кампании. Костры из пластинок Beatles заполыхали по многим штатам; в «библейском поясе» они еще дымились, когда группа прибыла в страну. Несмотря на враждебную кампанию, было решено не отменять турне. Первый концерт должен был состояться в Чикаго, и здесь Леннону предстояло выступить перед журналистами с объяснениями. Пресс-конференция проводилась в гостинице, в номере Тони Барроу.

«В комнате была такая масса репортеров и телекамер, что в дверь трудно было протиснуться, — говорит Барроу. — Джона ожидала мощная батарея разнообразных технических средств. Когда он вошел в номер, то был бледен, как полотно. Ни до, ни после я никогда не видел его таким напуганным».

Первое выступление на юге Штатов состоялось в Мемфисе душным августовским вечером. Шестеро молодчиков из ку-клукс-клана пикетировали местный «Колизей», а во время концерта в битлов бросили какой-то хлам. Самым неприятным был момент, когда в зале взорвалась шутиха. «Битлы переглянулись: не бросит ли кто-нибудь из них играть, — вспоминает Барроу. — Но они проявили выдержку, играть не перестали и не переврали ни одной ноты».

Американское турне 1966 года потребовало от Beatles слишком большого напряжения. Не удивительно, говорит Нат Вайс, что оно оказалось последним:

«В Сан-Франциско перед концертом Брайан сказал мне:

— Это конец! — Он был подавлен. — Это будет самый последний концерт Beatles! — сказал он.

Он знал, что это неизбежно, и был целиком за прекращение гастролей. Незадолго перед тем у нас были большие неприятности в Цинциннати. Устроитель концерта не позаботился о крыше над сценой: видно, решил сэкономить хоть несколько центов. Пошел дождь, и битлы не вышли на сцену: иначе могло произойти замыкание, и их бы просто убило током. Пришлось успокоить 35 тысяч орущих подростков и выдать каждому пропуск на завтра. Пол все это сильно переживал. Когда я вернулся в отель, он уже был там. Его тошнило.

В Цинциннати мы застряли на целый день. Я жил в одном номере с Брайаном, но между нашими спальнями была огромная “средняя зона”. Утром я проснулся от какого-то шума. Вышел из спальни и увидел в этой зоне человек сто. Им сказали, что если они хотят увидеть битлов, то должны подождать в номере мистера Эпштейна. Я вызвал полицию, их всех выгнали, но я успел натерпеться страху. Брайан всегда спал голым, и мне уже мерещилось, будто он идет в таком виде навстречу этой толпе. Цинциннати мы покидали с чувством облегчения.

Обычно мы ездили группой человек по шестьдесят или семьдесят, и всегда было интересно наблюдать, как люди разбиваются на пары. Мы с Брайаном всегда садились в хвостовой части самолета и пытались угадать, кто с кем будет в паре. Таких турне не было ни до, ни после Beatles. С тех пор я бывал на многих гастролях, и нас тоже часто преследовали толпы тинейджеров, но все это было не то, и когда я слышал жалобы — вот, мол, в какое трудное положение мы попали, — я объяснял, что все это ерунда по сравнению с тем, что было во времена Beatles».

Конец турне был для Beatles концом большой эры. В самолете на пути в Лондон после последнего концерта Джордж сказал Тони Барроу: «Ну вот и все. Я уже больше не битл».

Нил Аспиналл убежден, что окончание гастрольной деятельности было началом распада группы. Пока они ездили вместе, это был сплоченный коллектив. Несмотря на различие темпераментов и на то и дело возникавшие споры, они все же держались вместе. А теперь у них впервые появилась возможность вести оседлую жизнь и развиваться по индивидуальным интересам.

«Во время этих поездок ребята столько всего навидались и вместе прошли через столько неприятных испытаний, — говорит Аспиналл. — Возвращение с гастролей было для них вроде возвращения с войны. Знаете, как парни, вернувшиеся из Вьетнама — один живет в Бруклине, другой в Бронксе, но они редко общаются. Почему? Да потому что они изначально были очень разными людьми, которым просто пришлось долгое время находиться вместе».

Разногласия между Beatles стали очевидны еще до 1966 года. Друзья говорят, что Джон и Пол часто занимали диаметрально противоположные позиции в отношении того, что приемлемо, а что нет с точки зрения общества. Джон все это отвергал. Он был против навязанного Beatles образа опрятных мальчиков в белых рубашках с галстуками. Пол, напротив, всегда цеплялся за буржуазные ценности. Например, они по-разному отнеслись к награждению орденами Британской империи. Пол рассматривал это как большую честь, тогда как Джон всегда раздражался, когда кто-то вспоминал об этих орденах.

Награждение битлов орденами Британской империи наделало в Англии много шума. Большинство протестов против вручения наград поп-музыкантам поступило от героев Первой и Второй мировых войн. Как видно, их не впечатляли завоевания и победы Beatles. Некоторые из протестовавших даже вернули королеве свои собственные ордена. Среди них был некий полковник Фредерик Вэгг. Судя по помещаемой ниже статье из Times, он получил немало писем от фэнов:

«Полковник Фредерик Вэгг, 73-летний офицер-артиллерист в отставке, возвративший королеве свои боевые награды в знак протеста против награждения Beatles орденами Британской империи, получает письма со всех концов света. Одно из писем было обклеено торговыми марками[41]. Почти все письма на имя Вэгга присланы на адрес Букингемского дворца, поэтому королевская канцелярия направляет их на адрес полковника: Олд-Парк-Хаус, Олд-Парк-авеню, Дувр. Одно из таких писем и привело к конфликту полковника с почтовым управлением. Это было письмо от анонимной группы поклонников Beatles. На нем стоял штамп лондонского почтового отделения Форест-Хилл, но вместо почтовых марок на конверте было наклеено полдюжины торговых марок. На конверте имелась приписка: “Почтовые расходы оплатит Вэгг”».

Однако ордена были далеко не единственным пунктом разногласий между Джоном и Полом. По этому поводу многое может рассказать Джон Данбар, первый муж Марианны Фэйтфул, хорошо знавший их обоих. Учась в Кембридже, он проводил летние каникулы в разъездах по Штатам, где сошелся с такими яркими личностями, как Уильям Берроуз, Боб Дилан и Грегори Корсо. Другими словами, он был достаточно интересен для битлов. Родители Данбара были близкими друзьями другой зажиточной семьи из лондонского Вест-Энда — Эшеров. Джон Данбар рассказывает:

«Пол познакомился с Джейн Эшер еще до выхода первого хита Beatles. Она вела музыкальное поп-шоу на британском ТВ, в котором они выступали. Мать Джейн Эшер — профессор музыки в лондонском Королевском музыкальном колледже. Благодаря матери дети с ранних лет увлекались музыкой и театром. Вскоре после знакомства с Джейн Пол переехал в дом Эшеров на Уимпоул-стрит.

Миссис Эшер оказала большое влияние на Пола. Она во многих отношениях заменяла ему мать, ведь его родная мать умерла. Она считала его испорченным, но относилась к нему очень хорошо. Джейн — симпатичная девушка совершенно определенно ориентированная на буржуазные ценности. Происходя из хорошей семьи, она удовлетворяла потребность Пола в безопасности, стабильности и респектабельности.

В то же время несколько лет Пол поддерживал тесные отношения с няней моего ребенка. Они часто встречались. Она была совсем не похожа на Джейн — простая, даже грубоватая девушка из рабочей семьи. С тех пор как Пол женился на Линде Истмэн, я вообще не вижусь с ним. Может быть, он нашел в этом браке безопасность, которую искал.

С Джоном я познакомился много позднее — кажется, не ранее 1965 года. В то время моя халупа была местом всяких интересных сборищ. Здесь мы с Джоном сотни раз торчали от ЛСД. Именно Джон финансировал объявление на всю полосу в Times с призывом “легализовать марихуану”, а я помогал пробить это дело.

Разрыв между Джоном и Полом объясняется довольно просто. Полом все больше и больше овладевал “синдром буржуазности” со всеми неизбежными последствиями, а Джон, наоборот, уходил от него все дальше. После 1965 года он совсем очумел. Теперь он плевал на все. Он и раньше был невероятно щедр, а теперь совсем расщедрился и мог отвалить сумасшедшую сумму на любой фантастический проект, если он ему почему-либо приглянулся. Пол был совсем другим: очень осторожным, когда дело касалось чего-то нового — например, наркотиков. Он просто боялся отступать от системы тех ценностей, к которым стремился. Они оба провели в моей берлоге уйму времени. Однажды Джон назвал меня лидером лондонской подпольной группировки, но это сильное преувеличение — просто в моем доме происходило много любопытного и необычного.

Джорджа я и сейчас иногда вижу. Он стал гораздо увереннее в себе. Раньше он был робок и имел комплекс неполноценности — возможно, оттого, что был моложе их всех. Я прекрасно ладил с ними, наверное, потому, что относился к ним не как к Beatles. В этот период они как раз стремились перестать быть Beatles и стать самими собой».

Может быть, они действительно хотели перестать быть Beatles, только вот мир не был к этому готов. Три года колоссальной популярности и кажущейся непогрешимости нельзя было за одну ночь стереть из памяти людей. Молодежь хотела, чтобы миф продолжался.

«РАСШИРЕНИЕ СОЗНАНИЯ» И СМЕРТЬ БРАЙАНА ЭПШТЕЙНА

Свой последний концерт Beatles дали 29 августа 1966 года в Сан-Франциско. К тому времени с момента выхода их первой пластинки прошло почти четыре года. Решение прекратить публичные выступления имело серьезные последствия для каждого из них. Огромная популярность выбила Beatles из естественного процесса развития и подвергла невероятному психофизическому напряжению. От них требовали публично поддерживать репутацию «славных малых», но это становилось все труднее, особенно для Джона. Однако даже в этих условиях Эпштейн своей умелой опекой успешно защищал их от суровой реальности.

По отношению к безумствующей, орущей публике, лицом к лицу с которой Beatles находились так долго, они не испытывали ничего, кроме отвращения. Теперь пришло время стать в основном «студийными артистами». Они хотели отдохнуть и заняться реализацией своих личных планов. Публичные выступления принесли им гораздо больше доходов, чем продажа пластинок, поскольку по условиям первого контракта ставка авторских гонораров была слишком занижена. Теперь они добились заключения контракта с EMI на более выгодных условиях. Согласно первому контракту они получали всего несколько пенсов от каждого проданного экземпляра своих альбомов. По новому соглашению, подписанному в январе 1967 года, им обеспечивался гонорар в размере 10 процентов от оптовой цены альбома, а на самом важном, американском, рынке — даже 17,5 процентов.

Надо сказать, что к этому времени индустрия грамзаписей стала предлагать более выгодные условия своим артистам. За последние несколько лет резко возросли продажи пластинок: американская молодежь стала больше интересоваться поп-музыкой. С выходом на сцену «сан-францисского звука»[42] и с осознанием возможности разбогатеть фактически за один вечер спрос на рок-группы вырос до фантастических размеров. Теперь даже неизвестному артисту предлагали до 50 тысяч долларов при подписании контракта и 7–8 процентов от оптовой цены его пластинки. В мрачную эпоху 1962 года Beatles предложили куда менее выгодные условия. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, принеся EMI солидные доходы и получив за это сравнительно гроши, Beatles теперь требовали ставку, соизмеримую со своим статусом в индустрии грамзаписей.

Нельзя, однако, сказать, что у них не хватало денег из-за низкой начальной ставки авторских гонораров. Издание музыки — дело прибыльное, а битлы, в особенности Джон и Пол, владели изрядной долей акций Northern Songs — компании, издававшей их музыку. За исключением нескольких песен на первых альбомах, Beatles записывали только собственные композиции. Northern Songs, автоматически получая от EMI по 55 цента за каждый проданный альбом Beatles, стала весьма прибыльной организацией. Вдобавок она становилась богаче еще на 5 центов всякий раз, когда какая-нибудь песня Beatles звучала в радиоэфире. Таким образом, гастроли не были единственным источником доходов группы. Музыкальные релизы добавили в битловские сундуки крупные суммы, компенсируя жалкое вознаграждение, которое они получали от EMI до 1967 года.

Новые условия контракта позволяли им и без гастролей зарабатывать не меньше прежнего, однако «кочевую жизнь» они бросили не только поэтому. Существовал ряд причин, не имевших никакого отношения к деньгам. Дело в том, что некоторые песни с альбома «Revolver», записанного как раз перед последним турне, были слишком сложны для исполнения «живьем», теперь же Beatles освободились от необходимости воспроизводить свои песни через трясущиеся репродукторы спортивных арен мира. Отныне они получили возможность делать музыку любой сложности, а их творческие способности могли развиваться в новых направлениях.

За прошедшие четыре года Beatles произвели революцию в поп-музыке. В 50-е годы поп-песни сочинялись в офисах музыкальных издателей (на так называемых «фабриках хитов») специальной группой сочинителей, к которым относились как к рабочим на конвейере. С помощью двух-трех базовых инструментов, чаще всего фортепиано и деревянного ящика, заменявшего барабан, они делали несколько демо-дисков, из которых компания звукозаписи могла выбрать какой-нибудь для своего новейшего сладкоголосого молодежного идола только за то, например, что песня начиналась привлекательной фразой о «богине в туфлях на высоких каблуках». Beatles «деиндустриализовали» этот аспект поп-музыки. Они доказали, что сочинение и исполнение популярных песен может быть формой искусства. Интеллектуалы прониклись уважением к року, потому что даже самым строгим музыкальным критикам пришлось признать, что песни Beatles находятся на высоком художественном уровне. Коммерческий успех перестал быть основанием для злобной критики хитов. Высокое качество записей Beatles было очевидно, хотя они и пользовались колоссальным спросом. Но Beatles не желали стоять на месте, пожиная плоды своих прежних трудов. Они были музыкальными новаторами, постоянно стремившимися к новым творческим вершинам.

К 1966 году Beatles жили в атмосфере, подходящей для президентов и королей. Они продвинули популярную музыку так далеко вперед, что для значительной части молодежи, особенно в Америке, рок перестал быть просто модным увлечением и сделался основой нового образа жизни. Американская молодежь сняла наконец коротенькие штанишки и перестала посещать парикмахерские. Молодежные радиостанции расплодились по всей стране, и очень скоро тинейджеры начали получать массивные дозы рок-музыки. Продажи пластинок выросли за два года с 200 миллионов до миллиарда долларов. Не хватало лишь одного-единственного ингредиента, чтобы американская молодежь с гордостью объявила о создании альтерантивной культуры. Благодаря Beatles и этот ингредиент был популяризован.

В конце 50-х годов они часто принимали амфетамины, чтобы выдержать долгие изнурительные выступления в гамбургских клубах. До приезда в США в 1964 году они не знали, что такое марихуана, потому что в Англии «травка» была тогда практически неизвестна. От «травки» они перешли к более сильным наркотикам. Летом 1966 года Джон и Джордж впервые попробовали ЛСД. Они знали, что Брайан Эпштейн уже некоторое время принимает этот наркотик, и только ждали случая, чтобы испытать его действие на себе. Случай не замедлил представиться. Один дантист, приятель Джорджа, пригласил их к себе, и во время обеда незаметно подсыпал им в чай наркотик. Между первым и вторым экспериментом прошло некоторое время, но к началу 1967 года их опыты с ЛСД приняли более систематический характер, особенно после прекращения гастрольных поездок. Пол Маккартни колебался дольше всех, однако и он в конце концов решил попробовать. Это было в начале 67-го года, когда группа начала записывать свой вдохновенный шедевр «Sgt. Pepper».

«Мы торчали на кислоте (ЛСД) за год до того, как это стало всеобщей манией, — говорит Нил Аспиналл. — Все думают, что мы только начинали свои опыты с ЛСД во время работы над “Pepper”. На самом деле “Pepper” создавался в кульминационный момент увлечения кислотой. К тому времени, когда был выпущен “Sgt. Pepper” и все ребята Хайт-Эшбери[43] стали принимать ЛСД, мы уже перешли к другим увлечениям».

В среде Beatles и их окружения идет какая-то своеобразная борьба за звание первого приобщившегося к ЛСД — словно тот, кто сделал это раньше других, может считаться творческим лидером того периода. Леннон практически не упускает случая посмеяться над Маккартни и даже Аспиналлом за то, что те не сразу сдались перед галлюциногенной силой ЛСД Но одно несомненно: после первых опытов с ЛСД Пол Маккартни стал утверждать, что «Sgt. Pepper», с его многочисленными наркотическими коннотациями, произведение большой художественной и социальной значимости. Нат Вайс говорит, что именно Пол настоял на «перегруженной» обложке альбома и на идее поместить на нее людей, к которым Beatles питали большое уважение.

В этот же период Маккартни стал больше интересоваться деловыми вопросами. Джордж Харрисон утверждает, что Пол был неудовлетворен новой ставкой авторских гонораров и жаловался, что другая группа, менеджером которой в то время был некто Аллен Клейн (речь, скорее всего, идет о Rolling Stones) получает больше доходов, чем Beatles, хотя продает меньше пластинок.

Возможно, Маккартни действительно был недоволен Брайаном Эпштейном, но Брайан, со своей стороны, старался угодить ему как только мог. Друзья Эпштейна говорят, что Пол частенько приставал к Брайану с пустячными делами, но последний всегда терпеливо его выслушивал и старался выполнить любую просьбу. В своей автобиографии Эпштейн говорит о Маккартни: «Пол легко поддается переменам настроения, с ним бывает трудно, но я очень хорошо знаю его, а он знает меня, поэтому при столкновениях мы идем на компромиссы. Он упрям и самолюбив; не любит выслушивать то, что ему не нравится или что его не интересует. В таких случаях он просто отключается, усаживается в кресло и сидит, положив ногу на ногу, делая вид, что читает газету; при этом лицо его как непроницаемая маска».

Связаться со всеми теми, кого Beatles собирались изобразить на обложке «Sgt. Pepper», и получить их согласие было задачей не из легких. Брайан уговорил Венди Моджер взять эту работу на себя, хотя она уже несколько месяцев не являлась его личным помощником.

«Он просил меня сделать все за неделю, — говорит Венди. — EMI не одобряла эту обложку, но Пол настаивал. Адская была работа: я провела у телефона десятки часов, пытаясь связаться со всеми людьми. Одни соглашались, другие возражали. Фред Астер с энтузиазмом встретил эту идею, а Ширли Темпл хотела сначала послушать пластинку. С Марлоном Брандо я договорилась быстро…»

Пока столько людей наживали себе головную боль, работая над обложкой «Sgt. Pepper», Пол родил еще одну идею, которая очень скоро стала его собственной головной болью.

«Я помню, как он рассказал мне об идее создать Apple, — говорит Нат Вайс. — Брайану было не до этого, он занимался укреплением Nems. В начале апреля он выкладывался по максимуму, чтобы первый частный визит Пола в Штаты прошел удачно».

Апрель 1967 года был хлопотным месяцем для Пола Маккартни. Он выступил с сенсационным признанием, что принимает ЛСД, а в следующем заявлении прозрачно намекнул, что если кто-то слепо подражает ему, то он не может нести за это ответственность. Кара за эту смелость последовала незамедлительно. Разгневанный Билли Грэм кричал на всю Америку, что заявление Маккартни способно внушить молодым людям мысль, будто ЛСД — это путь к «глубокому религиозному переживанию», потому что Маккартни утверждал, что, приняв наркотик, он якобы становится ближе к богу. Грэм призвал молодежь «сторониться ЛСД как чумы». Правда, пастор не уточнил, беспокоится ли он за здоровье молодых людей или же опасается за основы религии.

Примерно через месяц журнал Queen процитировал такое заявление Брайана Эпштейна: «Страна охвачена новыми настроениями, возникшими благодаря наркотикам-галлюциногенам. Я всем сердцем за эти настроения». Это заявление Эпштейна даже стало предметом обсуждения в парламенте. Однако пока был жив Брайан, ни битлы, ни он сам не подвергались преследованиям за наркотики. По-видимому, власть имущие вполне доверяли Эпштейну, полагаясь на его способность держать Beatles в узде.

«В этот период Брайан видел битлов не так часто, как раньше, — говорит Нат Вайс. — Они общались теперь гораздо реже. Брайан, помнится, говорил, что битлы слишком уж увлеклись “кислотой”, хотя сам тоже грешил этим, чего я до сих пор не могу понять. В мае, когда я приехал в Англию, Брайан устроил большой прием у себя в Сассексе. Джон Леннон приехал на своем психоделическом роллс-ройсе, набитом ЛСД. В тот вечер многие известные люди шоу-бизнеса впервые испытали на себе этот наркотик».

В том же месяце инспирированный наркотиками «Sgt. Pepper» ворвался на поп-сцену новой волной звуков, красок и образов. Этот альбом, сделанный за четыре месяца, был пышной увертюрой к лету цветов и любви. Beatles объявили, что «всем гарантируется прекрасное время». Они предложили миру разделить вместе с ними их «высший интерес» — наркотики и психоделию. Такого лета Лондон еще не знал. Миф о «разгульном Лондоне» (swinging London), распространившийся благодаря фильму Антониони «Фотоувеличение», расцвел теперь пышным цветом. В воображении многочисленных иностранных туристов, прибывавших в британскую столицу в том году, Лондон был окружен романтическим ореолом, который раньше связывался с Голливудом. Город наводнили люди со всего света. С тех пор как битломания захлестнула Соединенные Штаты, все английское стало модным. Еще в 1965 году стильные магазины, расположенные на Карнаби-стрит и Кингз-роуд, стали достопримечательностями, привлекавшими толпы туристов. Вместе с приходом мини-юбок они возвестили о новом понимании стиля в одежде, которое выдвинуло Лондон на передовые позиции мира моды. Неудивительно поэтому, что Beatles, как законодатели мод, решили поддержать «понтовый» бум своими капиталовложениями.

На редкость теплое лето 1967 года стало началом пробуждения Лондона. Повсюду можно было увидеть бусы, цветы, колокольчики. Музыкальная сцена переживала бум. Открылись новые рок-залы «Roundhouse» и «Middle Earth», а в театре «Seville Theater» Брайан Эпштейн ставил свои лучшие рок-шоу. Индийские музыкальные инструменты вкупе с экзотическими одеяниями произвели на свет «Невероятный Струнный Ансамбль» (The Incredible String Band). В эфире доминировал мягкий голос диджея Джона Пила. Битловский полет фантазии передался огромному большинству лондонской молодежи, но ее психоделические увлечения все-таки не выходили за рамки разумного.

Другое дело — Соединенные Штаты. Здесь «Sgt. Pepper» произвел настоящую революцию. В Калифорнии, в частности в Сан-Франциско, родилось новое музыкальное течение.

Возникли десятки психоделических групп. Билли Грэм, еврей, эмигрировавший из Германии, стал первым организатором регулярных концертов рок-музыки. Этот любитель витиеватых выражений открыл концертный зал в черном гетто Сан-Франциско — заброшенном районе Филлмор. Музыкальная жизнь города забила ключом. Новое поколение «детей-цветов» оккупировало зону Калифорнийского залива. Они приветствовали друг друга «жестами мира», нежились под ласковым южным солнцем и лениво слонялись по Голден-Гэйт-парку. Их беззаботный образ жизни отразился в музыке Grateful Dead, Jefferson Airplane и девушки с мощным голосом — Дженис Джоплин.

В одном из районов города, Хайт-Эшбери, возникла коммуна богемных людей, стремившихся уйти от американского образа жизни с его конкуренцией и насилием. Этих людей окрестили «хиппи». К сожалению, репутация этого нового стиля жизни недолго оставалась незапятнанной.

В июне 1967-го в Монтерее проводился поп-фестиваль, в котором приняли участие 30 тысяч юношей и девушек. Здесь не было массовых наркотических сборищ или «нездоровых приходов». Полиция не обращала внимания на курение марихуаны. Но после фестиваля слухи о калифорнийских «делах» пошли по всей стране. Тысячи школьников и студентов бросали учебу и устремлялись в Сан-Франциско, чтобы стать хиппи. За несколько месяцев потребление ЛСД и амфетаминов выросло до чудовищных масштабов.

Тысячи прыщавых школьников сделали вывод, что «Sgt. Pepper» появился не без влияния ЛСД, а тех, кто этого не понял, просветил журнал Time. Культовые герои популяризовали «кислоту» и психоделию, и обращенные в эту новую религию неизбежно должны были последовать за ними. Нигде не было таких идеальных условий для ловли кайфа, как в Сан-Франциско, где существовали такие «добрые вибрации». Ребята, не выкурившие в своей жизни ни одной сигареты с марихуаной, бросали «кислоту» и переходили на амфетамины. Народ Хайт-Эшбери пытался справиться с потоком вновь прибывающих, но это оказалось немыслимым делом, поскольку поток был бесконечен. Бесплатные продовольственные магазины и клиники не могли обслужить такую массу людей. К тому времени, когда большинство тинейджеров возвратились домой (каникулы кончились), Хайт-Эшбери «лежал в руинах». Потребление наркотиков подхватило ориентацию рока на наркотики, и в сознании целого поколения начало происходить слияние того и другого. «Sgt. Pepper» и здесь послужил мостом, соединившим теорию и практику.

Влияние Beatles на привычки и вкусы американской молодежи началось еще в 1964 году, когда «великолепная четверка» впервые появилась на экранах 30 миллионов американских телевизоров. Позже психологи Америки бросились искать объяснение всеобщей молодежной истерии по поводу Beatles. По мере того как песни Beatles становились все сложнее и замысловатее, молодежь начала извлекать из их музыки новый набор ценностей. Beatles концентрировались на ощущениях момента «сегодня и сейчас», и американская молодежь погружалась в предлагаемые музыкой Beatles эксперименты, видя в них новую, более привлекательную альтернативу респектабельным ценностям своих родителей.

Были ли Beatles инициаторами новых вкусов и законодателями новых общественных течений — или же они просто способствовали популяризации тех или иных явлений, усилив их притягательность от своего имени? Когда Джон Леннон пел: «Помогите мне, если можете — я чувствую себя скверно», в его словах видели прочувствованное отражение характерных настроений текущего момента. Но когда Beatles начали петь: «Представь себя в лодке, плывущей по реке, по берегам которой растут мандариновые деревья, а над тобой — мармеладные небеса», полет фантазии уносил целое поколение в неизведанные дали. Джон говорит, что погрузился в мир «Алисы в стране чудес», когда сочинял эту строчку.

Джон Данбар считает, что они не были законодателями чего бы то ни было. «Битлы очень наивны, — говорит он. — Я часто видел, как они подпадали под влияние какой-нибудь чепухи. Вообще, они шли в ногу с тем, что происходило в 60-х. Конечно, они делали отличную музыку. Но их имена связывались с ЛСД, и предполагалось, что в этой области они тоже лидеры».

Даже если Beatles и не были законодателями, для большинства молодых людей они были «четырьмя мудрецами», глашатаями контркультуры, которую американские родители, обеспокоенные наркоманией и дикой музыкой своих детей, встретили в штыки. Но активное неприятие новой культуры только еще больше способствовало ее популяризации. Увлечение молодежи роком и наркотиками вызвало поляризацию поколений. В Америке она достигла своего апогея во время Вудстокского фестиваля 1969 года. Миллионы добропорядочных американских родителей впервые наблюдали на экранах своих телевизоров, как их дети глотают огромные дозы наркотиков, виляют пухлыми задами под громкую музыку и валяются в грязи, от которой они, родители, всю жизнь стремились их оградить с помощью мощных доз мыла. В роке и наркотиках молодежь 60-х годов видела новую форму протеста, которая шла дальше традиционных форм социального бунта 50-х («Оглянись во гневе»)[44]. В новой музыке они видели отражение новой правды. И это было отчасти верно, по крайней мере для таких центров, как Лондон, Нью-Йорк и Сан-Франциско.

До 1967 года Beatles пели о простых чувствах: молодые люди все это впитывали и идентифицировали себя с ними. Но «Sgt. Pepper» был уже продуктом более абстрактного сознания, который не столько представлял жизнь в музыкальных образах, сколько создавал отвлеченные жизненноподобные картины, описывая их сверхчувственным, туманным языком. Это была попытка создать произведение чистого искусства, и Beatles как художники хотели, чтобы оно именно так и было понято. Но молодежь, как и прежде, стремилась идентифицировать себя с музыкой своих героев. В результате жизнь начинала имитировать искусство. «Sgt. Pepper», порвав с условностями, породил, пусть невольно, свою собственную условность. Сама не понимая почему, огромная масса американской молодежи решила, что ей нужны все эти новые вещи, которыми, как ей казалось, увлечены Beatles. Тинейджерам вдруг понадобились яркие костюмы, униформа оркестрантов Армии Спасения, колокольчики, бусы, раскрашенные лица и прочая нелепая атрибутика. Среднему подростку, скажем, из Деймона, попадалась на глаза фотография Джона Леннона в «цветочных» штанах, и он тут же бежал покупать точно такие же. Ему не было дела до того факта, что эти штаны были продуктом массового производства и выпускались фирмой «Хэнди-Дэнди» с Седьмой авеню, и его нисколько не удивляло, что штаны эти продаются в «Магазине тетушки Фрэнсис». Причем сама тетушка Фрэнсис даже не подозревала, что торгует супермодным товаром — просто один человек из Нью-Йорка сказал ей, что такие штаны будут хорошо раскупаться.

Коммерсанты ухватились за эти признаки нового стиля жизни и приспособили их к своим интересам. Потребовалось некоторое время, прежде чем новые веяния были замечены теми, кто контролирует перемены. Но зато теперь они ясно видели, куда дует ветер. Ожидать, что они согласуют свою политику с новыми направлениями массового сознания, было так же нереально, как пытаться вбить квадратный клин в круглое отверстие. Они просто чуть перестроили свою машину, и вот она начала выдавать партии новых товаров, предназначенных для хиппи. Наступила эра Питера Макса[45]. Все, что именовалось «груви»[46], становилось продуктом массового производства и даже не нуждалось ни в какой рекламе — об этом уже успевали позаботиться средства массовой информации. Журналы, ТВ и радио, ориентированные всегда на массовый рынок, свели ценности новой культуры до уровня, доступного пониманию типичного американского потребителя.

Beatles действительно спровоцировали появление чего-то нового. Но они даже не подозревали, к каким последствиям все это приведет.

Брайан Эпштейн не пошел на последний концерт Beatles, состоявшийся в Сан-Франциско. Он остался в отеле на Беверли-Хиллз, и там с ним случилась неприятность, глубоко его потрясшая. Вместе с ним в отеле находился Нат Вайс. Он рассказывает: «Мы с Брайаном вышли пообедать, а когда вернулись, то не нашли своих портфелей: их кто-то прихватил. Потом мы получили письмо, автор которого требовал выкуп, иначе-де он передаст кому следует компрометирующие Брайана письма и таблетки, которые были у него в портфеле. Я позвонил в полицию, и этого типа арестовали. Он оказался тем самым бойфрендом, который однажды ограбил Брайана, угрожая ножом. Брайан и на этот раз не стал подавать в суд — не столько потому, что боялся позора, сколько потому, что ему было жаль парня.

В следующем месяце Брайан пытался покончить с собой. Все приписали это депрессии, которая развилась у него из-за решения Beatles прекратить выступления, но я-то знал, что случай в Беверли-Хиллз сыграл тут не последнюю роль. Он принял чрезмерную дозу таблеток, оставив записку, в которой передавал всю свою собственность друзьям — Питеру Брауну, Джеффри Эллису и мне. К счастью, его вовремя доставили в больницу. Спустя несколько месяцев он снова хотел наложить на себя руки, но то была слабая попытка. Мне кажется, он терял веру в себя: раньше его прогнозы всегда сбывались, а теперь он все чаще ошибался. К тому же в этот период он плотно сидел на ЛСД. С ним стало очень трудно работать. Я почувствовал это, когда в октябре он приехал в Штаты».

Хотя ведение дел Beatles и так поглощало всю его энергию, Эпштейн хотел заниматься и другими амбициозными проектами. Вайс говорит, что Брайан не оставил надежду доказать, что он хороший менеджер и что успехи, которых он добился с Beatles, не были случайностью. Кроме того, он пытался найти что-нибудь удовлетворявшее его художественным наклонностям. В Seville Theater он изначально хотел ставить пьесы, долго к этому готовился, но потом решил сделать из него площадку для рок-концертов.

«Брайана не беспокоило, что театр не давал прибыли, — говорит Вайс. — Ему было достаточно того, что приносило ему руководство Beatles и другими артистами. В последнее время он почти не занимался делами Nems, поручив их своим помощникам. Он был увлечен идеей представить английской публике лучших американских исполнителей. С этой целью он ангажировал Чака Берри, Фэтса Домино и Four Tops. Разумеется, ему приходилось платить им гонорары по высоким американским ставкам. Но Брайан просто обожал окружать себя лучшими музыкантами. У него был свой бар в Seville Theater — там собирались английские и американские знаменитости».

Брайан продолжал искать и находил новые группы. Он собирался значительно расширить аппарат управления, чтобы сконцентрироваться на Beatles и на собственных творческих планах. Вайс говорит, что новые группы требовали от него невозможного: все хотели вмиг стать «суперзвездами».

Планы Эпштейна расширить свою организацию подразумевали Ната Вайса, Роберта Стигвуда (нового второго управляющего) и Сида Бернстайна, который к тому времени был уже самостоятельным менеджером. В апреле 1967 года Брайан созвал всех троих на совещание, которое состоялось в нью-йоркском отеле «Вальдорф-Астория».

«Там я видел его в последний раз, — говорит Бернстайн. — Он предложил мне и Нату Вайсу быть его партнерами в Штатах. Стигвуд и он сам должны были взять на себя лондонскую часть бизнеса. Он сказал, что я должен привлечь Rascals и Blues Project (в то время я был менеджером этих групп), а он привлечет всех своих артистов, кроме Beatles. Он страшно хотел, чтобы я согласился, но я отказался: не видел никакой выгоды для себя, если Beatles не будет в “общем котле”. Правда, Bee Gees и Cream уже тогда работали на Nems, но они еще не достигли вершин своей популярности. Силла Блэк тоже еще не взлетела. После совещания Брайан повез меня в город на своем лимузине. Я беспокоился за него: он так неважно выглядел. Было ясно, что он очень несчастлив. Когда я спросил его об этом, он ответил: “Просто мне нездоровится”».

В этот же день перед беседой с диджеем Мюрреем Кеем Эпштейн принял большую дозу секонала. Это, однако, не помешало ему оставаться в здравом уме и сделать ряд удивительно точных прогнозов насчет следующей крупной звезды рока.

«Когда Джими Хендрикс приедет к вам (в США), я уверен, он вам понравится, — заявил Эпштейн. — Джими у нас сейчас фигура номер один. Он долго играл у вас в Гринвич-Виллидж, но никто не обратил на него внимания. “Hey, Joe” — это далеко не все, на что он способен. Он может играть на гитаре зубами, и это не просто трюк — он уникальный гитарист».

Эпштейн высказался также о Monkees, этой третьесортной и фальшивой копии Beatles: «Как менеджер, я не могу не восхищаться тем, как их сфабриковали, но я бы не взялся за такое дело — просто не гожусь для этого».

О Beatles Эпштейн сказал следующее: «Я не стану утверждать, что они никогда больше не будут играть перед публикой, но… посудите сами: можно ли прогрессировать, беспрерывно разъезжая? Нет причин, которые вообще отрезали бы им путь к выступлениям, но не думаю, что они согласятся на старые условия, если захотят снова выступать с концертами. Вообще должен сказать, что Beatles не были так уж хороши на сцене. Есть артисты, которые смотрятся лучше. Просто битлы умели подать себя. Сейчас у них большая работа в студии [как раз тогда записывался “Sgt. Pepper”]. Времени на запись теперь уходит больше, но они сами этого хотят. Они сверхкритично относятся к своей работе. На днях, например, Пол позвонил мне и сказал, что хочет что-то поправить в одном из треков».

Еще несколько месяцев назад Брайан не знал, что делать с прекратившими гастролировать Beatles, и был охвачен отчаянием, а теперь он, кажется, имел вполне определенные идеи. Он сказал диджею, что они собираются снимать фильм, хотя сценарий пока недоработан и еще не найден режиссер. Он имел в виду фильм «Волшебное таинственное путешествие»[47], ставший первой неудачей Beatles. Фильм вышел уже после смерти Эпштейна. Переоценив свои кинематографические способности, Beatles отказались от услуг профессионального режиссера, и в результате у них получился любительский домашний фильм.

Продолжая руководить карьерой Beatles, Эпштейн в последние месяцы жизни позволял им быть более свободными в контактах с внешним миром, от которого он так долго их оберегал. В июле они отправились в Грецию покупать остров. Брайан не одобрял эту идею, но мешать не стал. Он был по-прежнему предан Beatles, хотел защищать и опекать их, поэтому решение дать им свободу далось ему нелегко. В течение многих лет они были в центре всех его забот. В портфеле, который он всегда носил с собой, были их фотографии и та самая телеграмма, которую он им послал в Гамбург, когда добился для них первого контракта.

«Его любимой была фотография Джона, лежащего на спине и пьющего вино прямо из горлышка, — говорит Нат Вайс. — Сейчас говорят, будто битлы собирались отказаться от возобновления контракта с Брайаном, когда истечет его срок. Это чепуха. Он никогда не сомневался, что они останутся с ним. Порой ему бывало трудно с Маккартни, это правда, но в последнее время они очень сдружились».

В июле умер отец Брайана, и он провел несколько недель рядом с убитой горем матерью. Это несчастье дало ему почувствовать, что он кому-то нужен, как это видно из его письма Нату Вайсу:

Нат, дорогой мой друг!

Большое спасибо за телеграмму. Она меня очень утешила. Второго сентября я прилетаю в Нью-Йорк. Я бы приехал раньше, но кончина отца заставила меня удвоить заботу о матери.

Сегодня начинается шива[48], и я чувствую себя как-то странно. Возможно, это отчасти хорошо для меня. Теперь я замечаю, что мать действительно нуждается во мне. И еще я замечаю, что несветский еврейский круг друзей моих родителей и моего брата не такой уж невыносимый. Провинциальный — может быть, но теплый и искренний. Завтра, в понедельник, я еду в Лондон. Вернусь к пятнице. В конце концов, мать не так уж стара (ей 52, а отцу было 63 — думаю, он слишком рано умер), и ей надо начинать новую жизнь. Они преданно любили друг друга. Она ничего не знала, кроме семейной жизни (вышла за него 18-летней девушкой). За ее плечами почти 34 года счастливого замужества (наверное, это очень хорошо). Так что, ты сам понимаешь, я должен сделать все от меня зависящее…

Брайан собирался посетить Канаду и с нетерпением ждал этой поездки. Канадское телевидение пригласило его на роль ведущего для серии концертов. Он многое связывал с этим новым для себя амплуа: ему казалось, что оно позволит ему показать себя как личность и люди будут знать его не только как менеджера и продюсера. Он опять стал много работать. Нил Аспиналл говорит, что опасался за здоровье Брайана и боялся, как бы он не переутомился, потому что в последние месяцы он лежал в больнице и еще не совсем окреп.

«Я зашел к нему однажды вечером (это было за несколько дней до его смерти), — говорит Аспиналл. — Я хотел посоветовать ему не слишком перетруждаться, но он не принял меня, сославшись на занятость».

25 августа Beatles отправились в Бангор, чтобы познакомиться поближе с Махариши Махеш Йоги и «трансцендентальной медитацией». Брайан решил провести уикенд на своей даче в Сассексе вместе с Джеффри Эллисом и Питером Брауном. Они должны были приехать в пятницу вечером, но задержались. Не дождавшись друзей, Брайан поехал назад в Лондон и решил остаться там.

В воскресенье 27 августа он был найден мертвым у себя в спальне. Следователь, ведший дознание, объявил, что это несчастный случай, так как врачи обнаружили, что смерть наступила в результате постепенного накопления в организме бромида, входящего в состав карбитола — страдая бессонницей, Брайан уже давно его принимал.

Спустя несколько дней было объявлено о назначении Клайва Эпштейна, брата Брайана, новым директором Nems. Beatles решили вести свои дела сами. Они и не подозревали, что этим решением подписывают собственный приговор.

СЕМЕНА «ЯБЛОКА»

Смерть Брайана Эпштейна была очень некстати для Махариши Махеш Йоги. Окружив себя такими знаменитостями, как Beatles, Мик Джаггер и Марианна Фэйтфул, которые ловили каждое мудрое слово, слетавшее с его уст, Его Святейшество на целых два дня завладел вниманием британской прессы. На его летнюю конференцию в маленький валлийский городок Бангор слетелась целая бригада журналистов, размахивающих блокнотами. Махариши явно наслаждался своей популярностью. И вот до Бангора дошла весть о смерти Брайана. Призвав на помощь всю свою мудрость, Махариши посоветовал Beatles улыбаться, ибо «смерть ничего не значит». Лидеры поколения послушно последовали его совету.

«Медитации помогли нам перенести это потрясение», — сказал репортерам Джон Леннон.

Однако дальнейшие события показали, что двух дней медитации оказалось явно недостаточно.

Энергичный Пол задумал дать группе новое направление. Еще при жизни Брайана Пол все чаще брал на себя функцию единолично определять направление творческого развития Beatles. Он убедил остальных начать съемки «Волшебного таинственного путешествия» — фильма, с идеей которого они носились уже довольно долго. Предполагалось, что Пол будет писать, вдохновлять, руководить процессом и вообще обо всем заботиться. Он даже пытался найти время, чтобы навести порядок в Nems, говорит новый президент этой компании Клайв Эпштейн. К сожалению, Маккартни не понял того, что Beatles лишились невидимой, но колоссальной опеки. В течение следующих нескольких месяцев его усилия терпели поражение за поражением. Друзья говорят, что на этой почве он проникся запоздалым уважением к Брайану Эпштейну. «Таинственное путешествие» продемонстрировало печальный факт — отсутствие организации и умелого руководства.

«Никто не имел ни малейшего понятия, о чем этот фильм, — говорит Нил Аспиналл. — Мы метались по западной Англии в автобусе, набитом актерами. Мы никого из них не знали, и они всю дорогу жаловались на условия: мы-де не будем спать в одной комнате с тем-то и тем-то. Мы так долго тащились до Брайтона, а когда наконец туда прибыли, то ни черта не сняли, кроме двух калек на пляже. Если и надо было что-то снимать, так весь сопутствующий нам хаос — вот уж это действительно было “таинственное” путешествие. Джона Леннона, срывающего с нашего автобуса все эти чертовы плакаты, чтобы нас уже прекратили преследовать, — вот что надо было заснять! Нужно было снимать десятки репортерских автомобилей, которые всюду таскались за нами, и дикие пробки, возникавшие из-за нас. Беда в том, что никто не занимался организацией. При Брайане можно было заказать 20 машин, забронировать 15 номеров в отеле и быть уверенным, что обо всем этом позаботятся».

«Волшебное таинственное путешествие» было показано по британскому телевидению на Рождество 1967 года. Критики набросились на этот фильм, словно голодные шакалы, сжевали его и выплюнули остатки как «высокомерную бессмыслицу» и «явную чепуху». Пол Маккартни жаловался на отсутствие понимания. «Мы хотели сделать что-нибудь новое», — оправдывался он. Но 20 миллионов телезрителей в массе своей отвергли «Путешествие», сочтя его первой крупной неудачей Beatles.

Группа удалилась в Индию — снова слушать душеспасительные речи своего духовного наставника. Медитации в духе Махариши оказались совсем несложным делом. Они отнимали всего полчаса в день, и у Beatles была уйма свободного времени. Они воспользовались этим, чтобы сочинить новую порцию песен для очередного альбома. Но очень скоро наступило разочарование. До их ушей дошли слухи о любовной связи Махариши с Мией Фэрроу. Оказалось, святого отца волнуют не только духовные дела! Тогда битлы решили прекратить эту комедию. Джону Леннону поручили сделать Махариши выговор по телефону. Джон прямо заявил Его Святейшеству, что битлы потеряли интерес к духовному возрождению и возвращаются в Лондон. Почтенный старец опечалился, но не настолько, чтобы заползти обратно в свою роскошную хижину. Вместо этого он прилетел в Нью-Йорк, заключил договор с рекламной фирмой — не какой-нибудь, a Solters and Sabinson — и обосновался в «Плазе», том самом отеле, где останавливались Beatles, когда впервые приехали в Нью-Йорк. Очевидно, Махариши поднабрался у них светского опыта.

А вот Beatles ничего не извлекли из этого горького опыта. Они только поняли, что выставили себя дураками. Очутившись снова на родной земле, Beatles сосредоточились на более серьезном деле — создании собственной организации Apple с капиталом в 2 миллиона долларов. Apple должна была заменить их прежнее товарищество Beatles Ltd на условиях соглашения, которое они подписали в апреле 1967 года. Эти условия были очень конкретными, однако то ли о них забыли, то ли ими намеренно пренебрегали, но только через четыре года судья назвал их одним из важных факторов, повлиявших на его решение назначить ресивера[49] для управления имуществом Beatles. Леннон утверждает, что даже не помнит, чтобы когда-нибудь подписывал этот документ.

Лондонская штаб-квартира Apple находится в здании, напоминающем дом белого плантатора в штате Джорджия. Оно расположено в квартале модных ателье и магазинов на Сэвил-роу. Вот уже более года его элегантный фасад скрыт под строительными лесами. Леса, очевидно, необходимы для реконструкции нижних этажей здания под студию звукозаписи. Чтобы попасть в приемную, нужно пробраться через груду мешков с песком. Симпатичная блондинка отрывает глаза от журнала, чтобы поинтересоваться, кто пришел и что ему нужно.

«Хэлло… нет, ничем не могу вам помочь… Нет, я не секретарша. Она ушла обедать… а я повар… до свидания!»

Входят четверо молодых людей. Это туристы. Они не сразу решаются ступить на оливкового цвета «буржуазный» ковер, полагая, что это не просто ковер, а ковер, выбраный одним из их кумиров. Они еще больше теряются, замечая развешанные на стенах альбомы Beatles в рамках. Секретарша-повар подталкивает к ним поближе стопку дешевых рекламных фотографий. Каждый их них робко берет по фотографии и пятится назад, не отрывая от нее восхищенного взгляда.

Кроме особой манеры встречать гостей, офис на Сэвил-роу не может предложить посетителю ничего интересного или забавного. Нил Аспиналл занимает сейчас бывший кабинет Beatles. Это помещение с кирпичным камином, обшарпанной мебелью и потолками в стиле регентства[50]. Аспиналл роется в кипе журналов, извлекает оттуда чеки на 20 тысяч долларов, которые собственно искал, хихикает над заметкой из журнала Screw о Аинде Истмэн, потом со вздохом откладывает журнал в сторону и начинает вспоминать. Кроме него здесь много квалифицированных бухгалтеров. Конечно, вряд ли в Apple когда-нибудь будет совсем тихо, но нынешняя обстановка разительно отличается от той, что существовала здесь в 1968 году, когда тут верховодили анархисты. Новая метла начисто вымела их всех.

Джон Данбар не припомнит, кто первый заговорил про Apple, зато он хорошо помнит, что эта идея родилась в его квартире. Пол хотел, чтобы Apple была битловским фондом помощи непризнанным художникам. В то время битлы не возражали против того, чтобы Nems забирала себе четвертую часть их гонораров от продажи пластинок. Главное, чтобы какой-нибудь бухгалтер в сером костюме не рвался управлять их творчеством. Теперь, когда Брайана уже не было в живых, в Nems не осталось ни одного близкого им человека, поэтому им казалась абсурдной мысль, что кто-то чужой запустит лапу в мешок золота. Apple, решили они, будет нашей игрушкой и только нашей. Они прислушались лишь к одному совету: потратьте часть своих капиталов, говорили им, иначе вы увидите у своих дверей зловещую фигуру сборщика налогов. Они так и поступили. Уж в чем им нельзя отказать, так это в умении тратить деньги.

Капитал в 2 миллиона долларов предполагалось вложить в пять подразделений Apple: электроника, фильмы, издательство, грамзаписи и розничная торговля. Компания должна была открывать новые таланты, помогать людям искусства, борющимся за место под солнцем, и продвигать изобретения. Финансовая поддержка предлагалась людям со всякого рода непрактичными идеями, и в результате Apple, словно магнит, стала притягивать к себе мечтателей и фантазеров всех мастей. Некоторые из этих мечтателей оказались на редкость прожорливыми.

Среди тех, кто отличался особым аппетитом к битловским деньгам, была группа молодых модельеров-дизайнеров из Голландии. Симон Постума объявил себя лидером голландского авангардного искусства. Вместе со своими компаньонками, Иосье Легер и Марийке Когер, он переделал парикмахерскую Амстердама в салон модной одежды и назвал его «The Trend». Они продали много всякой одежды, но, как обычно, накладные расходы стали расти угрожающим образом, и вскоре обнаружилось, что вся прибыль улетучилась. Увидев, что их прекрасная затея обернулась финансовым крахом, все трое отправились искать счастья в других краях.

Симон и Марийке колесили по Европе, пока не очутились в Лондоне. Здесь они познакомились с Саймоном Хайесом и Барри Финчем — двумя рекламными агентами, работавшими на Брайана Эпштейна и его Seville Theater. Голландцам предложили создать для этого театра какие-нибудь «ошеломляющие» костюмы. То, что они сделали, явно произвело впечатление на Хайеса и Финча. Вскоре в Лондон приехала Иосье и присоединилась к своим партнерам. Барри Финч оставил рекламную деятельность и подключился к голландскому трио. Итак, в группе теперь было четыре дизайнера, а Хайес стал их менеджером.

В те дни Beatles, с головой погрузившись в психоделическое разноцветье, готовили свое телешоу «Все, что нужно, — это любовь». Дизайнерская группа Хайеса, которая к тому времени стала называть себя The Fool («Простак»), сделала костюмы для шоу. Они имели большой успех, и The Fool завоевали доверие Beatles. Джордж Харрисон попросил их сконструировать камин для его бунгало, а Джон Леннон захотел, чтобы они раскрасили фортепиано у него дома в Уэйбридже. The Fool решили, что надо хватать быка за рога, и выдвинули идею открыть (на деньги Beatles) магазин диковинной одежды и всяческой экзотики. «Они ловко подкрались к нам», — говорит Нил Аспиналл. Beatles уже давно подумывали открыть сеть магазинов розничной торговли, и теперь дали «добро» на это рискованное предприятие, вложив в него 250 тысяч долларов. Один из бывших служащих Apple говорит, что они согласились даже подыскать для The Fool подходящее жилье.

Beatles подобрали магазин на Бейкер-стрит, и The Fool приступили к работе. Они решили, что экстерьер здания должен соответствовать его интерьеру. Сказано — сделано. Наняв около тридцати студентов художественных вузов, они поручили им раскрасить здание. Предполагалось, что в магазине будет продаваться всё: одежда, мебель, произведения искусства, даже пепельницы. По мысли авторов проекта, здесь каждый должен был найти что-нибудь для себя. К несчастью, этот магазин не мог предложить чего-то такого, чего не было в других магазинах, так что его покупателями в основном были сами же служащие. Девушка, работавшая здесь, признается, что тратила около 150 долларов в неделю — «как и многие другие», говорит она. Но проблемы Beatles с персоналом были ничто по сравнению с махинациями The Fool и их менеджера Саймона Хайеса.

Хайес работал сначала на Брайана Соммервиля, одного из первых рекламных агентов Beatles, а потом на Брайана Эпштейна. Его рекламная фирма Mayfair после смерти Эпштейна прогорела. Он сам признавал, что она держалась только благодаря деньгам Брайана. Ухудшение отношений между The Fool и Beatles он объясняет тем, что в Apple царил хаос и никто не умел вести дела. «Нас медленно, но верно вытесняли и обделяли, — говорит он. — Целых три месяца я пытался добиться справедливости, а потом плюнул и порвал с Apple, после чего заключил контракт с президентом компании Mercury Records Ирвином Грином». Потом Хайес передал функции менеджера своему старому приятелю по Mayfair Бену Стеггу, а сам стал одним из директоров Mercury.

Переписка между Apple и The Fool дает несколько иную картину событий. Еще в январе 1968 года начальник оптового отдела Apple писал The Fool, что «ресурсы компании ни в коем случае не должны расходоваться без письменного на то разрешения». В феврале с письмом к The Fool обратился Джон Линдон, глава розничного отдела Apple. Он напоминал дизайнерам, что они «до сих пор не уплатили за большое количество реализованных товаров». К марту терпение Линдона, очевидно, иссякло. Он отправил менеджеру The Fool письмо, в котором извещал его о том, что, если из мастерской Canel продолжат исчезать предметы одежды, ему не останется другого выбора, кроме как изгнать их оттуда.

Но The Fool уже обеспечили себе будущее в другом месте. Они так понравились Ирвину Грину, президенту Mercury, что тот попросил своего зятя, нью-йоркского адвоката Сэнфорда Росса, обеспечить в США юридическую защиту их имени и работ. Росс отправил The Fool письмо, наполнившее сердца дизайнеров радостью. Грин согласился взять на себя все предварительные расходы. Итак, деятели из The Fool оказались далеко не простаками. Почувствовав, что «яблочный» сок иссякает, они решили переметнуться к Ирвину Грину. Надо ли говорить, что Саймон Хайес без промедления ответил на письмо Росса?

Однако на этом связь The Fool с Apple не прекратилась. Прошло еще два месяца, прежде чем они расстались. «Они уползли так же незаметно и скрытно, как и вползли», — говорит Нил Аспиналл. Одна из сотрудниц Apple рассказывает, что представители The Fool сорили деньгами, как пьяные матросы. «Битлы не угрожали им никакими карательными мерами, — говорит она, — потому что они вообще не умели разговаривать с дельцами».

В июле все служащие магазина получили извещение об увольнении в двухнедельный срок. Нераспроданные товары решено было бесплатно раздать публике. Этот жест был не таким уж щедрым, как может показаться. Сотрудники Apple хорошо помнят вечер накануне «большой раздачи»: битлы, умело направляемые Йоко Оно, нагрянули в магазин и унесли с собой все лучшие шмотки. На другой день запасы на сумму 35 тысяч долларов, оставшиеся в магазине, растащила публика.

Тем временем The Fool готовились вознаградить фирму Mercury Records за понесенные ею расходы и затраченные усилия: они решили записать долгоиграющую пластинку. Продюсер Боб Рено, работавший в то время в Mercury, рассказывает: «Они настаивали на том, чтобы запись проходила в обстановке полной секретности. Даже меня, продюсера их диска, они не пускали в студию. Как музыканты, они были ниже всякой критики. Под конец я рекомендовал руководству бросить с ними возиться. Mercury угробила на них кучу денег. Сэнфорд Росс прислал им как-то письмо, в котором требовал урезать расходы на телефонные разговоры. Они разорвали это письмо на мелкие кусочки и послали их Россу с такой запиской: “Мы не желаем выслушивать подобное дерьмо”».

В конце концов The Fool сделали свой альбом для Mercury, и на этом их отношения прервались. «Меня чуть не стошнило, когда я услышал эту пластинку, — говорит Боб Рено. — Она была ужасна. Было продано около трех (!) экземпляров, хотя обложка, конечно, была оформлена роскошно».

Пока The Fool своими «подвигами» приближали крах розничного отдела Apple, отдел электроники воевал с еще более ненормальным типом — Алексисом Мардасом, которого Леннон однажды назвал «безумным изобретателем». Грек по происхождению, «Алекс-волшебник» познакомился с Ленноном через Джона Данбара. «Он пошел к Леннону, когда я перестал финансировать его безумные проекты», — говорит Данбар. Beatles предоставили Алексу лабораторию и обеспечили его средствами: по словам Дерека Тэйлора, они дали ему в общей сложности десятки тысяч фунтов. Первое задание, которое получил Алекс, было довольно скромным для столь талантливого изобретателя, каким он считался: ему поручили спроектировать освещение и систему воспроизведения звука в магазине Apple. Затем он занялся более сложными проектами. Аспиналл говорит, что и он сам, и битлы восхищались изобретенной Алексом системой воспроизведения звука от проигрывателя через транзисторный приемник без единого провода

«Мы сели за обеденный стол, и Алекс поставил на него транзистор, — вспоминает Аспиналл. — Вдруг мы услышали “I Want То Hold Your Hand” — и сначала подумали, что ее передают по радио, и только потом поняли, что звук идет от проигрывателя через транзистор».

Алексу не нужно было доказывать Beatles, что его технические новинки имеют практическую ценность. Он принес им «электрическое яблоко», которое пульсировало светом и воспроизводило музыку, и «самый обычный ящик»[51] с двенадцатью разноцветными огнями, который проработал пять лет — и, оправдывая свое название, не принес особенной пользы. Восхищенные битлы спешили раскошелиться, однако ни одна из новинок Алекса не поступила в продажу. Патенты лежат в лондонском офисе Apple и ждут, что Аллен Клейн надумает с ними делать.

Щедрое финансирование Алекса подхлестнуло разбазаривание битловских денег, и без того уже шедшее полным ходом. Как только открылся первый офис Apple на Уигмор-стрит, нахлебники рванули в его двери, вцепляясь в полы битловских мундиров. Битлы даже не представляли, как много пиявок к ним присосалось. К весне 1968 года, когда Джон и Пол прибыли в Нью-Йорк, чтобы объявить об открытии в Штатах Apple, жадные рты уже вовсю хлестали битловское виски, катаясь в битловских автомобилях. Даже объявление о создании Apple вышло не таким, как оно задумывалось. Джон и Пол намеревались объяснить причины, побудившие Beatles создать свою организацию, но неподготовленный интервьюер (Джо Караджола) так провел беседу, что 30 миллионов телезрителей поняли только одно: у Beatles есть лишние деньги. Американские авиакомпании, наверное, до сих пор удивляются, почему на следующий после этого интервью день все рейсы на Лондон оказались забронированы на много недель вперед.

Многие бывшие служащие Apple сохранили живые воспоминания о своей работе на битлов. Нередко, по их словам, человек, проработавший месяц, получал от Beatles 11-месячный оплаченный отпуск. «Если хотелось выпить, — говорит один из сотрудников, — можно было просто зайти к Дереку Тэйлору. У него всегда сидели два-три журналиста, пьяные вдрызг. Только вот в долг он никогда не давал. Зато давали другие!» Киношная и звукозаписывающая богема ставила офис на Сэвил-роу выше любого сент-джемсского клуба — настолько обильными были здесь угощения и развлечения. Это было больше похоже на «сатирикон», чем приключения во время гастрольных поездок, о которых говорит Леннон. Повсюду валялись пустые и полупустые бутылки виски, на телефонные звонки никто не реагировал, а бардак, поначалу происходивший только после работы, стал потом регулярно устраиваться и днем. Некоторые из сотрудниц Apple, работавшие раньше в Nems, теперь столкнулись с новой манерой ведения дел.

Крис О'Делл начала работать в Apple в начале 1968 года. Когда она рассказала подругам из Nems, что присутствовала на нескольких битловских сессиях записи, они были поражены. «Брайан Эпштейн не потерпел бы этого», — говорили подруги.

Из всех битлов самым организованным ей показался Пол. «Он появлялся в офисе ровно в 9.30 и следил за тем, чтобы все сотрудники приходили к 10 часам, — говорит она. — Он был там весь день и проверял каждую мелочь — вплоть до того, есть ли туалетная бумага в ванных комнатах… Поначалу битлы регулярно проводили совещания со всем штатом своих сотрудников. На первые совещания они приходили все четверо, потом только двое или трое, а под конец — один Пол. Надо признать, он был компетентным руководителем. Когда Beatles решили закрыть свой магазин, Пол вызвал всех к себе и каждому объяснил, что надо делать… Джон и Йоко имели отдельный кабинет, но особой деловой активности не проявляли. Когда появился Аллен Клейн, на его первых совещаниях они присутствовали всей четверкой. Однажды во время такого совещания Джон уснул на кушетке. Когда совещание кончилось, они разбудили его и сказали: “Ты все пропустил!” Но он ничего не пропустил: пока он спал, все записывалось на магнитофон, который он принес с собой и заранее поставил на запись… Битлы не придавали значения фактам и цифрам. Они были даже против того, чтобы бухгалтерский отдел размещался в здании на Сэвил-роу. “Давайте переведем его куда-нибудь подальше, — говорили они, — мы не хотим этим заниматься”. Они любили окружать себя людьми вроде Дерека Тэйлора».

Крис О’Делл говорит, что в Apple Тэйлор выполнял функции рекламного агента, но сам мало занимался рекламой, потому что своей главной обязанностью считал заботу о Beatles.

Тэйлор вспоминает лучшую пору Apple как длинный ряд бесконечных разочарований, но сожалеет о том, что эта пора миновала.

«Мне больно и грустно оттого, что Леннон так мрачно смотрит на прошлое, потому что сам я, безусловно, вижу иначе то, что было, — подчеркивает он. — Он был в отчаянии, как и все они, оттого что рядом не было человека, который мог бы помочь, когда они попали в трудное положение. Брайана не было, и они окружили себя этими подхалимами из Ливерпуля. Хотя дела шли не блестяще, Apple все-таки давала прибыль. Беда только в том, что слишком много денег шло на ветер — на такие вещи, от которых нельзя было ждать отдачи, например на виски… Битлы очень упрямы, вот в чем их беда. Не желая быть заурядными бизнесменами, они в то же время не хотели завязывать новые партнерства, и вот вместо компетентных людей, знающих дело, в Apple пришли их старые приятели. Когда битлы начали ссориться между собой, служащие Apple смотрели на них с удивлением — как дети, наблюдающие ссору родителей, но не способные ничего понять. Словом, я считал, да и многие другие считали, что они спасители, но мы их переоценили — они оказались обыкновенными людьми.

В первые дни существования Apple они мечтали все изменить, все переделать. Среди набранного ими персонала не все оказались бездарями. Были и очень способные люди — например, Питер Эшер, который заведовал репертуарным отделом. Он нашел Джеймса Тэйлора, многообещающего певца, но Apple не принесла Джеймсу славы (было продано всего несколько тысяч экземпляров его пластинки). Эшер очень много работал, держался скромно, не в пример многим другим, и не сорил битловскими деньгами. Другим ценным кадром был Нил Аспиналл — этот останется в Apple до конца дней своих. Если бы ему дали управлять в одиночку, он сделал бы много полезного для Apple, но битлы постоянно вмешивались. Невозможно было добиться от них решения, с которым все четверо были бы согласны, а иногда дело и вовсе заходило в тупик, потому что два битла были за, а другие два — против. Уже тогда у них случались творческие разногласия. Особенно острые споры происходили, когда решался вопрос, каких певцов они будут записывать на Apple.

Одни отделы Apple функционировали, другие — нет. Отдел фильмов сделал всего один прибыльный фильм, Let It Be, а отдел розничной торговли вечно лихорадило. Закрытие магазина было первым серьезным потрясением для Apple. Он был открыт осенью 1967 года, когда еще ощущалось дыхание теплого наркотического лета, но вот повеяло холодом, это дыхание улетучилось — и магазин больше не имел смысла.

Бизнес им очень быстро надоел. После объявления по американскому телевидению об открытии Apple началось настоящее нашествие, и битлы быстро разочаровались: они хотели помочь всем, но не могли удовлетворить каждого, кто хотел от них чего-то. Я работал по десять часов в сутки, стараясь угодить всем: хотелось, чтобы люди уходили от нас с добрым сердцем, даже если они не получили того, что хотели».

Бесполезные люди чаще всего получали то, что хотели, в то время как действительно талантливые не могли добиться «высочайшей аудиенции». Джеймс Тэйлор был в числе первых новых талантов, которых битлы собирались развивать, однако они быстро потеряли к нему интерес. В конце концов, кто он такой, этот худощавый парень, что он собой представляет в поп-иерархии по сравнению с ними? Пола Маккартни больше занимала пустая идея добиться того, чтобы через год все ходили в «дембельных костюмах», а Леннон щедро выкладывал тысячи фунтов на детские кукольные представления на пляжах Брайтона.

Отношения битлов со своими служащими носили характер взаимной «поимеловки»: служащие грабили их направо и налево, а битлы льстили им, очаровывали, соблазняли и в конце концов многих выгоняли. Старые ливерпульские дружки только и делали, что похлопывали битлов по спине, не упуская между тем случая урвать для себя кусочек пожирнее. Когда новый человек пытался возражать, они ему говорили: «Мы к ним ближе, чем ты, так что смотри…» Сначала битлы не вдавались в детали управления. Улыбающиеся, не задающие никаких вопросов, они напоминали шейхов, сидящих на своих только что приобретенных сокровищах. Они то и дело откладывали собрания правления, а в тех редких случаях, когда такие собрания проводились, принимали деловые решения, основываясь на чтении «И цзин». Постепенно они увязли в этом по уши, так что в итоге им пришлось искать дезинсектора, способного избавить их от прожорливой саранчи.

Самым сознательным работником Apple был, безусловно, Нил Аспиналл. Уезжая в Индию, битлы просили его исполнять обязанности управляющего. На этом посту он задержался дольше, чем предполагал. Не жалея сил, он противостоял все ухудшавшемуся положению компании. «После смерти Брайана некому было бороться с такими людьми, как Дик Джеймс [музыкальный издатель Beatles], — говорит Аспиналл. — Я был вынужден сидеть здесь и отвечать на телефонные звонки ему подобных. Чтобы принять какое-либо решение, мне необходимо было согласие битлов, но они никогда не могли договориться. Наверное, никто никогда так не узнает, сколько денег было истрачено: царил невероятный хаос. Финансовый учет велся, но далеко не на всех уровнях».

Первые бухгалтерские счета Apple материализовались весной 1970 года. Среди других предметов бухгалтерия списала три автомобиля, закупленных компанией, потому что оказалось невозможным выяснить, кто ими владеет и существуют ли они вообще на самом деле. Были списаны также авансы, выданные отделом электроники Apple Джону Данбару (4800 долларов) и Алексису Мардасу (2400 долларов). Последняя сумма была выдана на покупку еще одного автомобиля. Разумеется, все эти счета охватывают период до начала 1968 года, то есть задолго до самых бурных дней Apple.

Четыре дилетанта принимали суровые удары изменчивой судьбы. При жизни Брайана Эпштейна они с легкостью переходили от одного увлечения к другому, и везде им сопутствовал успех. Раньше они считали, что Брайан ничего не делает; теперь в их души стали закрадываться сомнения. Они несли бремя бизнеса на собственных плечах, и это неизбежно стало сказываться на творчестве. Они приезжали в Apple на роллс-ройсах, спорили об относительных достоинствах своих многочисленных протеже и наблюдали, как друзья пируют за их счет, как римляне при Нероне. Когда они спорили, служащие становились на сторону то одного, то другого битла, и это еще больше способствовало дезинтеграции. Загоревшись какой-нибудь идеей, они очень скоро теряли к ней интерес, потому что их уже увлекала другая. Так было и с фильмом «Желтая подводная лодка»: они взялись за него с энтузиазмом, но того хватило не надолго, и в самый разгар работы над фильмом продюсер жаловался на апатию Beatles.

Незадолго до смерти Эпштейн встретился с американским кинопродюсером Алом Бродаксом и договорился с ним о постановке мультипликационного художественного фильма. Как Брайан, так и Beatles рассматривали этот фильм как возможность выполнить свое обязательство перед United Artists — сделать третий битловский фильм. Бродакс, энергичный человек, типичный манхэттенец, приобщился к битломании двумя годами раньше: тогда он поставил серию мультфильмов из 39 эпизодов на битловскую тему для ABC. Он долго приставал к Эпштейну с предложением сделать полнометражный рисованный фильм о Beatles. Наконец тот согласился встретиться с ним в Лондоне и поговорить об этом. Но и тогда, утомленный могущественными дельцами, жаждавшими поторговать брендом Beatles, Эпштейн попытался было проигнорировать свидание с Бродаксом, но, к счастью для продюсера, личный секретарь Эпштейна, Венди Моджер, заперла Брайана в офисе, чтобы не дать ему слинять.

В итоге Бродакс получил согласие человека, которого считал «умной, но жалкой бестией». Не мешкая, он отправился в Нью-Гемпшир и вместе с Эриком Сигалом[52] засел за сценарий. Сигал получил за свои труды 16 тысяч долларов и позже написал еще несколько сценариев, но, как говорит Бродакс, ничего путного кроме «Истории любви» (Love Story). Фильм был уже наполовину готов, когда на лондонскую киностудию вскоре после возвращения из Индии пришли битлы. Бродакс уговаривал их сняться в одном из эпизодов. Просмотрев готовую анимацию, они согласились на съемки в финальной сцене. Бродакс не собирался использовать их собственные голоса; для этой роли он подобрал четырех парней с сильным ливерпульским акцентом, которые по физическим параметрам оказались полной противоположностью битлов: например, персонажа Ринго озвучивал здоровенный, мускулистый парень, а Пола — низкорослый и некрасивый.

Битлы не только согласились «появиться» в фильме, но даже предложили написать для него несколько новых песен. Бродакс ликовал, но недолго. Все внимание Beatles было сосредоточено на Apple, и на фильм оставалось мало времени. Песни для «Желтой подводной лодки» были написаны в самую последнюю минуту. В два часа ночи музыканты Лондонского симфонического оркестра, собравшиеся в студии EMI, терпеливо ждали, когда их распустят по домам, — одной песни все еще не хватало. Джордж Харрисон попросил всех набраться терпения и не расходиться, пока он не родит еще одну мелодию. Через час-другой он вернулся с последней песней. «Вот, Ал, — сказал он. — Это всего лишь “северная песня”».

Бродакс не слишком тепло вспоминает о своих отношениях с Beatles. Пол показался ему «чересчур хитрожопым», а Ринго он назвал «простачком». Однажды, вспоминает Бродакс, Ринго пришел в студию под сильным кайфом, и мотался из угла в угол, пока наконец не споткнулся о металлофон и растянулся. Звон, раздавшийся при этом, так и остался на звуковой дорожке. Кроме всего прочего, Бродаксу пришлось иметь дело с новым человеком в битловском кругу — женщиной, которая, по его словам, пыталась командовать и навязывать всем свою волю. Это была неподражаемая Йоко Оно.

За несколько месяцев до этого[53] Джон Леннон пришел в художественную галерею «Индика», директором которой был его друг Джон Данбар. Одна из экспозиций привлекла его особое внимание: к картине, подвешенной к потолку, вела лестница. Джон взобрался по ней, взял увеличительное стекло, болтавшееся на цепочке, и прочел слово, написанное крохотными буковками на холсте: «да». Леннону захотелось познакомиться с человеком, придумавшим такое, и Данбар представил ему Йоко Оно. Она вручила Джону карточку со словом: «дыши». И дыхание Леннона сбилось.

Первая жена Джона была скромной провинциальной девушкой, готовой сидеть дома и терпеливо ждать, пока он со своими приятелями завоевывает мир. Долгое время это вполне устраивало Джона, ярого «мужского шовиниста», но однажды в Village Voice он прочел о движении за женское равноправие и нашел себе новое дело. Йоко могла вступать с ним в умные споры и вести интеллектуальные бои — раньше он терпел такое только от мужчин. С появлением Йоко Пол Маккартни перестал быть «принцессой» Леннона.

«Не знаю, как это случилось, — говорит Джон. — Просто я понял, что она знает все то, что знаю я, и, видимо, даже больше, и все это исходило из женской головы. Я был потрясен и чувствовал себя так, словно наткнулся на сокровище. Было так здорово найти женщину, с которой можно пойти куда-нибудь и напиться — и вообще вести себя с ней, как с каким-нибудь давним другом из Ливерпуля. Но при этом оказываться с ней в постели, чувствовать, как она гладит твою голову, когда ты болен, утомлен или подавлен. Она могла быть мне и матерью. Когда она говорила со мной, я блаженствовал, и чем дольше затягивался наш разговор, тем больше я блаженствовал. Когда она уходила, я снова погружался в апатию. Потом снова встречался с ней — и мой мозг вскрывался, словно я торчал на ЛСД».

Семья Йоко Оно переехала в Штаты, когда ей было 19 лет. Ее родители были далеки от своих детей — и не только в духовном смысле. Они и виделись редко: если Йоко хотела увидиться с отцом, она должна была специально договориться с ним об этом. Когда семья поселилась в Скарсдейле, штат Нью-Йорк, Йоко сплавили в художественную школу-интернат Сары Лоуренс, откуда ее чуть было не исключили за прогулы. Вместо уроков она любила ходить в музыкальную библиотеку и просиживала там долгие часы, сочиняя музыку. Через три года она бросила школу Сары Лоуренс и вышла замуж за японского музыканта. Его социальное положение не произвело достаточного впечатления на родителей Йоко, и они отказали дочери в финансовой поддержке.

Этот брак распался через семь лет. Йоко поселилась в мансарде дома на Гринвич-Виллидж и постепенно вошла в мир нью-йоркского «подпольного» искусства. Потом она возвратилась в Японию, чтобы поставить там свои первые хепенинги. Некий критик-искусствовед, присутствовавший на подобном ночном хепенинге, писал, что она «очаровала весь цвет японского искусства, и все приняли участие в этом шоу, как рой придурков, поддавшихся на провокации пчелиной матки». Йоко всегда очень болезненно воспринимала даже малейшую критику в свой адрес. На этот раз она попыталась покончить с собой и попала в клинику для душевнобольных.

Вторым ее мужем был американский кинорежиссер Тони Кокс, от которого она родила дочь. Этот брак тоже оказался неудачным: супруги все время ссорились. Когда Йоко познакомилась с Ленноном, Кокс был для нее всего лишь приятелем и покровителем. Йоко пленила Джона своим богемным имиджем и серьезным отношением к собственному творчеству. Он открыл для нее рок, а она ввела его в мир авангардистского искусства.

«Когда я стал рассказывать Йоко про нашу жизнь, она с трудом верила мне, — говорит Джон. — Она была вроде той глупой восточной монашки, которая думает, что все вокруг нематериальное».

Остальным битлам вскоре предстояло узнать о тесной близости Джона и Йоко. Когда началась запись «White Album», Йоко перетащила свою кровать в студию EMI. Но не потому, что была прикована к постели. «Она следовала за Джоном, куда бы он ни пошел, — говорил техник, присутствовавший во время звукосессий, — даже в туалет». Пол и Джордж с удивлением взирали на все это и не очень деликатно высказывали свое мнение. Йоко хотела войти в компанию друзей своего нового любовника. Более того, она хотела даже выступать вместе с ними как равноправный участник группы. Но в Ливерпуле мужчины работают, а их жены остаются дома и готовят обед. Видя презрительное отношение Пола, Джорджа и прочего мужского окружения Beatles к Йоко, Джон решил, что они проявляют тот самый «мужской шовинизм», с которым он теперь вознамерился бороться. Тогда он решил, что он и Йоко будут сами по себе, а остальные — как хотят.

Йоко Оно признаёт, что с ней нелегко ужиться: «Кто-то сказал мне однажды, что я никогда не говорю о пустяках, и за это мужчины меня ненавидят». Остальные, правда, видят иные причины. Она так же высокомерна, как ее искусство, так же честолюбива, как ее муж, и так же темпераментна, как Фудзияма. Когда ее ругают, она огрызается или, впадая в ярость, просто не желает дальше слушать. С высоты своего «опорного пункта» в кабинете Аллена Клейна она кричит в телефонную трубку: «Слушайте, вы! Я художник и хочу удовлетворить свое эго, так что шевелитесь, ясно?» Джон выглядит слегка смущенным. Служащие Apple показывают поднятый средний палец за ее спиной и бормочут: «Сука». Свернувшись калачиком в кресле, маленький крепкий «боксер» готовится к следующему раунду. В детстве Йоко много натерпелась, теперь настала ее очередь заставлять страдать других.

Йоко понимает, что для полного успеха артист должен быть еще и ловким бизнесменом. Для нового издания своей книжки «Грейпфрут», серии искрящихся юмором проповедей в духе Калиля Гибрана[54], она заказала 2000 пар нейлоновых трусиков, чтобы упаковать в них экземпляры, предназначенные для литературных критиков и друзей[55]. Одна женщина-критик говорит, что предпочла бы только трусики и поздравительную открытку. Вдобавок Йоко послала своих помощников в нью-йоркские книжные магазины — скупить экземпляры предыдущего издания в надежде стимулировать спрос.

Раздражительность и напористость Йоко объясняются отчасти трудностями, которые ей приходится преодолевать, пытаясь добиться признания. Она чрезвычайно серьезно относится к своему творчеству. В те моменты, когда она не скрежещет зубами в гневе, лицо ее освещается очаровательной, жизнерадостной улыбкой — тогда действительно кажется, что она не зря носит свое имя: «дитя океана». Но в другое время она имеет почти демонический вид — черные брюки, черный свитер, по которому струятся локоны длинных, черных, как смоль, волос. У нее почти всегда темные тени под глазами — результат непрерывной работы.

Несмотря на просвещенность и неутомимую энергию, Йоко очень долго оставалась непризнанной. Ее искусство было слишком эротическим и слишком трюкаческим для эры Джона Кейджа и Нью-Йорка 50-х годов. Да и сейчас, в свои 38 лет[56] (она на 7 лет старше Джона), Йоко Оно все еще жаждет настоящего признания. Многие нью-йоркские художники, друзья Йоко, произвели большое впечатление на Леннона, новичка в художественном мире этого города, но все эти люди уже не могут называть себя лидерами авангарда.

Йоко поощряла в Ленноне эксгибициониста, а Пол это не одобрял. Джон утверждает, что Пол и его прихвостни в Apple хотели уничтожить «Двух девственников» («Two Virgins»). Он говорит, что долго приучал их к Йоко, давая понять, что она пришла надолго, но они продолжали относиться к ней с презрением. Чувство буржуазной респектабельности, сильно развитое в Поле, оказалось уязвленным, и, поскольку каждый из них преследовал свои собственные цели, они все больше и больше отдалялись друг от друга.

Пол завел роман с Фрэнсис Шварц, честолюбивой девушкой из Нью-Йорка. Вооруженная только киносценарием, она выдержала ближний бой с охраной Apple и на некоторое время завладела одним из битлов. Ей удалось даже обосноваться в доме Пола на Сент-Джонз-Вуд, правда ненадолго: вскоре ее вытеснила оттуда гораздо более решительная женщина, а Фрэнсис грустно вздохнула и села писать мемуары для Rolling Stone.

Линда Истмэн познакомилась с Полом Маккартни во время одного из американских турне Beatles, но это знакомство было мимолетным. Более тесно они сошлись весной 1967 года на вечере, посвященном выходу альбома «Sgt. Pepper». Подруга Линды, журналистка Лилиан Роксон, увидела в газете сделанную на этом вечере фотографию сидящих рядом Линды и Пола. Она передала эту фотографию Линде, та увеличила ее и прилепила на стену своей ванной — рядом с фотографией, запечатлевшей ее вместе с Миком Джаггером. Потом она послала Полу снимок, где он поджимает губы, и фотографию своей дочери, копирующей его мимику. Это были шалости, типичные для любой поклонницы, с той только разницей, что Линда не была обыкновенной поклонницей.

Она происходила из хорошей еврейской семьи, достаточно зажиточной, чтобы позволить себе содержать дома в Скарсдейле и Ист-Хэмптоне и квартиру на Парк-авеню. Ее отец, Ли Истмэн, сторонник твердой дисциплины, позаботился о том, чтобы у его дочери были знакомства с нужными людьми. Он водил ее на все выставки в музее современного искусства и вообще давал правильное, с его точки зрения, «направление» ее развитию. Несмотря на такое воспитание, даже в скарсдейлской средней школе, где училась Линда, ее считали немного ветреной и легкомысленной. Школьные подруги говорят, что больше всего ее интересовали мужчины.

Когда Линде было восемнадцать, ее мать, очень красивая, образованная и независимая женщина, погибла в авиакатастрофе. Гибель матери, которую она обожала, стала для Линды тяжелым ударом. Ли Истмэн вскоре женился во второй раз, и Линду тоже очень скоро повели к алтарю. Со своим мужем, геологом Джоном Си, она переехала в Денвер; там у них родилась дочь, которую назвали Хизер. Брак получился не таким, каким он виделся Линде в мечтах, и в один прекрасный день она просто уложила свои пожитки и дочку в автомобиль и укатила в Калифорнию. Покинутый муж вернулся к своим камешкам, а сбежавшая жена окунулась в мир рока[57].

Вернувшись в Нью-Йорк, она отвергла респектабельность, навязываемую отцом, занялась фотографией и стала королевой среди группиз[58]. Ли Истмэн, адвокат с солидной клиентурой, человек консервативный, с ужасом наблюдал, как его родная дочь водит компанию с уличными девицами из Ист-Виллидж.

Линда сотрудничала в журнале Town and Country, но предпочитала пресс-конференции рок-звезд. Ее подруга Лилиан Роксон не могла понять, почему такую «местечковую» девушку тянет в мир рока. Ее школьный акцент, возможно, был не к месту в «Филлморе», зато физические данные — высокие скулы, крутые бедра и пышная грудь — заставляли не одну звезду рока распускать слюни. Даже сменив изысканную одежду на футболку и джинсы, она вносила с собой аристократизм в пропахшие потом гримерки многочисленных дворцов рока, куда она приходила одна — с фотокамерой, небрежно переброшенной через плечо. Линда сфотографировала Мика Джаггера вскоре после его знаменитого нервного срыва. Очевидно, она помогла ему восстановиться, потому что чуть погодя в одном молодежном издании появился ее рассказ о встрече с Миком, где описывалось, как они всю ночь обзванивали радиостанции и просили исполнить их любимые песни. Негритянский журнал Ebony поместил ее фотографию в Гарлеме вместе с Эриком Бердоном из Animals. Ли Истмэн был взбешен, когда узнал об этом.

Друзья говорят, что она была плохим фотографом. На Уоррена Битти она потратила три пленки, причем снимала его в одной позе и даже ни разу не изменила ракурс. Снимки получились ужасные, но ее это ничуть не смутило. Благодаря славе Битти эти фотографии имели успех. Когда какая-нибудь звезда рока прогоняла ее от себя, Линда расстраивалась недолго: она шла утешаться в кафе-мороженое, где выпивала целую пинту пива Haagen-Dazs, звонила своим приятелям и звала их составить ей компанию. Неудивительно, что Пол Маккартни потребовал, чтобы она сбросила пятнадцать фунтов веса. Бывшие подруги Линды говорят, что ее диван был вечно разобран и завален мятым постельным бельем — словно чтобы свидетельствовать о недавнем пребывании на нем «крупной» личности из музыкального мира. Ее дочь Хизер с малых лет научилась быть самостоятельной. Ребенка нянчили такие знаменитости, как Майк Блумфилд, Стивен Стиллс и Эл Купер.

В 1968 году, когда открылся «Филлмор-Ист», Линда сделалась его «домашним» фотографом. У тогдашнего управляющего этим залом, Джона Морриса, осталось о ней воспоминание как о «курсистке с Восточного побережья, вечно измотанной от постоянной смены партнеров».

«Она с материнской нежностью относилась к музыкантам из группы Big Brother and the Holding Company, — говорит Моррис, — и была в очень тесных отношениях с Country Joe. Но она часто впадала в меланхолию. Мне кажется, она остро нуждалась в том, чтобы ее кто-нибудь защищал и опекал».

В мае 1968 года Джон и Пол приехали в Нью-Йорк, чтобы объявить о создании Apple. К этому времени Линда уже была одной из ведущих фигур в местном рок-мире. Во время пресс-конференции Линде показалось, что Пол улыбается ей, и тогда она спросила у Лилиан Роксон, как ей поступить. Лилиан дала ей не слишком оригинальный совет, который, однако, сработал: написать Полу записку. В тот же вечер Пол позвонил Линде.

«До этого Пол никогда не обращал на нее особого внимания, — говорит Лилиан. — Да и она на самом деле предпочитала Джона. Она говорила, что Джон ее возбуждает».

В тот день Джон и Пол ночевали на квартире у Ната Вайса. Линда тоже ночевала там, а утром поехала провожать их в аэропорт.

«Я знаю Линду с 1966 года. Уже тогда она была “паршивой овцой” в своем семействе, — говорит Вайс. — В то время она жила со Стивом Винвудом; как раз тогда формировалась группа Traffic. Ее любимым словечком было “кайфово”. Она была очень способной и любила деньги. В то время у Пола был мимолетный роман с Фрэнсис Шварц, у которой была масса идей насчет того, как нужно управлять Apple. Я посоветовал Линде поехать вслед за ним. Она сказала: “Я поеду в Англию, но не для того, чтобы спать с Полом”. Ну и ясное дело… Самое неприятное, что, выйдя замуж, она от всех отвернулась и перестала замечать старых друзей».

Через несколько недель, уже в Калифорнии, Пол позвонил Линде, и она прилетела к нему в Беверли-Хиллз. Одна из ее подруг говорит, что Линда еще не была уверена в своих отношениях с Полом из-за случая, произошедшего в драйв-ине[59] «Jack-in-the-Вох»: «Пол повернулся к ней и сказал:

— Линда, ты десерт на скорую руку, королевский крем-пудинг.

Хотела бы она знать, что он имеет в виду!»

В октябре 1968-го Линда совсем измучила бедную Лилиан своими сомнениями, ехать или не ехать к Полу в Лондон. Лилиан и тут пришла на помощь. Она посоветовала подруге придумать повод для командировки в Лондон. Линда так и поступила. Обратно она возвращалась уже не одна.

«Линда не из тех людей, кто довольствуется вторым или третьим местом, — говорит Лилиан. — Я сразу это поняла, когда мы стали жить вместе. Временами она была просто невыносимой, но я до сих пор тепло к ней отношусь. Она была очень красива и сексапильна. Пол совершенно потерял голову: ну как же — амазонка, имеющая квартиру на Парк-авеню и отца с огромной коллекцией картин!»

Поселившись в доме Пола, Линда отвернулась от всех своих приятельниц, в том числе и от Лилиан. Страшно удрученная этим, ее бывшая подруга с горя погрузилась в составление энциклопедии рока[60]. Будущая миссис Маккартни стала еще более деспотичной, чем была прежде. Сотрудник Apple вспоминает, как она измотала шофера фирмы, заставляя его бегать с разными поручениями. Она могла отослать его назад в лавку, если он приносил полфунта сыру, тогда как ей нужна была только четверть фунта. Она не упускала случая сделать замечание женам Ринго и Джорджа за то, что те слишком снисходительны к своим слугам.

Ее дружба с Йоко была очень недолгой. «У нее есть одно хорошее качество, — говорит Йоко. — Она не кокетничает, разговаривая с женщиной. Мы с ней были в прекрасных отношениях, пока не появился Аллен Клейн. Она сказала: “Какого черта ты вовлекаешь в это дело Аллена?” Говорила про Аллена всякие гадости, а я защищала его. С тех пор она больше со мной не разговаривает».

В конце 1968 года Пол и Линда приехали в Нью-Йорк, и Полу пришлось освоить роль няньки. Друзья и подруги Аинды говорят, что он пришел в восторг от ее дочери. А Линда была очень довольна своим приобретением в лице Пола. Она сказала Джону Моррису, управляющему залом «Филлмор-Ист»: «Ты ни за что не угадаешь, кто сегодня сидит с моей дочкой!»

Друзья Пола и Линды считают, что они оба стали другими людьми, с тех пор как поженились.

«Они сделались очень консервативными, домашними и скучными, — говорит один из друзей. — Они уже не хотят курить марихуану, считают это детством. У Пола в период выхода его первого сольного альбома было несколько нервных срывов, и Линда велела своим сестрам ничего не говорить журналистам. Пол решил не отдавать детей в обыкновенную школу. “Я буду сам воспитывать их”, — говорит он. Пока он записывается в студии, его дети играют вместе с детьми Боба Дилана. Раньше никто не замечал, чтобы Линда на чем-нибудь играла, а теперь она играет на рояле и приобщает Пола к музыкальной жвачке — такая музыка им теперь нравится. Многих это шокирует. Их не интересует то, что делает Джордж или Джон».

Как все это понять? Лилиан предлагает такое объяснение:

«Кажется, они хотят всем сказать: “Мы такие клёвые. Мы вместе спим и вместе сочиняем песни. Неужели до вас не доходит?”»

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ: BEATLES ПРОТИВ NEMS

Пока Beatles занимались своей новой компанией, фирма Брайана Эпштейна Nems Enterprises все глубже увязала в песках мелководья. За полтора года только один лондонский банкир и одна британская кинокомпания проявили к ней хоть какой-то интерес. Преемник Брайана, Клайв Эпштейн, оказался неудачливым рулевым и вскоре потерял почти всякий интерес к фирме.

Брайан Эпштейн в свое время заявлял, что его личный капитал составляет «на бумаге» почти 17 миллионов долларов. Он создал сеть взаимосвязанных компаний, сфера деятельности которых охватывала розничную торговлю и нотные издательства, клубы и театры, фильмы и гаражи; его личные капиталовложения тоже были многообразны. Он инвестировал даже испанского матадора. В 1966 году он отверг предложение одного американца продать ему Nems за 20 миллионов долларов, но теперь фирма, конечно, уже не стоила столько, потому что потеряла свой главный капитал — Брайана Эпштейна.

Рыжеволосый австралиец Роберт Стигвуд управлял текущими делами Nems с тех пор, как Эпштейн назначил его вторым директором фирмы. Брайан хотел, чтобы Стигвуд занимался всеми делами Nems, расширял фирму и в конечном счете купил ее. После этого он надеялся вывести Beatles из-под опеки Nems и сотрудничать с ними теснее. Но с течением времени он стал все больше разочаровываться в Стигвуде.

«Сначала все шло как по маслу, — объясняет Нат Вайс. — Стигвуд вел дела Bee Gees — и очень успешно. Потом взялся за Cream. Но к маю Брайан почувствовал, что элегантный австралиец живет слишком широко, что деньги тратятся бездумно и что эффективный контроль над Nems ускользает из его рук в руки Стигвуда. В июле Bee Gees поехали на гастроли в Соединенные Штаты, но, вместо того чтобы играть, они катались там на яхте, которую арендовал для них Стигвуд. Когда я поинтересовался, кто будет за это платить, он сказал мне, что все расходы будут отнесены на его личный счет. Я позвонил Брайану и все ему рассказал. “Пусть сначала заработают миллион, а потом катаются на яхтах, — сказал Брайан, — а до тех пор они должны играть и играть”. В общем, Брайан стал думать, как бы избавиться от Стигвуда. Его беспокоили и другие сотрудники, слишком щедрые за казенный счет. Смерть помешала ему разобраться с ними. Когда он умер, хищники не замедлили показать свои острые зубы. Прошло буквально несколько часов после смерти Брайана, а его помощник Питер Браун, которого он взял со стороны, уже дал понять: отныне он будет менеджером Beatles. В кабинете Брайана проводились бесконечные совещания — зрелище было малоприятное. В конце концов Браун стал служить Аллену Клейну с тем же рвением».

На пятый день после смерти Брайана новым президентом Nems был назначен его младший брат Клайв, молодой человек с приятными манерами, всегда безукоризненно одетый. Пол Маккартни однажды не очень дружелюбно назвал его «провинциальным мебельщиком». На посту главы Nems ему приходилось вертеться, как если бы он катался на роликах среди стада носорогов. Не прошло и нескольких месяцев, как управление компанией вконец его измучило, и он стал все чаще признаваться друзьям, что хочет покоя и возможности сосредоточиться на мебельном бизнесе. Как раз этим он сейчас и занимается. Сидя в ливерпульской квартире матери, он рассказывает о том, как управлял Nems:

«Я никогда не тешил себя надеждой, что после смерти Брайана все в Nems будет идти так же гладко, как раньше. У нас не было человека с таким широким воображением, каким обладал Брайан. Стигвуд был достаточно компетентен, но битлы с ним не ладили. Они не любили его. А я был просто временным смотрителем».

«И очень хорошим смотрителем», — вставляет его мать Квини уверенным тоном.

«Брайан мало занимался делами в последние месяцы жизни, — продолжает Клайв. — Я чувствовал, что придется много поработать, чтобы навести порядок. В первое время Beatles, в особенности Пол, с жаром поддерживали Nems, но она была им нужна для реализации собственных деловых идей. Я считал, что сначала надо навести порядок, а потом уже двигаться вперед. Битлы же хотели быстрее “расширяться” и приостановить другие, менее прибыльные проекты. Оглядываясь назад, я подозреваю, что мы могли бы стать мини-Apple».

Очень скоро между Клайвом Эпштейном, другими директорами Nems и Beatles возникли широкие разногласия по поводу методов управления. Клайв очень педантичен и скрупулезен. Неудивительно поэтому, замечает Нат Вайс, что разногласия устранить не удалось. По словам Вайса, Клайв разработал невероятную теорию, что компания заработает тем больше, чем меньше она будет работать, — он не уделял должного внимания делам Beatles. Неудивительно, что они хотели расправить крылья и получить большую независимость в управлении собственными делами. Они чувствовали, что их обводят вокруг пальца, и им не хотелось иметь никаких дел ни со Стигвудом, ни с Клайвом. Тот, как и Брайан, видел, что Стигвуд слишком поспешно тратит деньги. Клайв Эпштейн и Роберт Стигвуд разделили компанию, не проработав вместе и двух месяцев. Уходя, Стигвуд увел с собой Bee Gees и Cream, присоединился к концерну Grammophon-Phillips и создал свою организацию, которую конечно же назвал в свою честь. Сейчас он сидит этажом ниже нью-йоркского офиса Аллена Клейна.

Британская пресса писала, что разногласия между Эпштейном и Стигвудом возникли по вопросу расширения масштабов деятельности Nems. Как бы там ни было, Эпштейну вскоре пришлось изменить свою точку зрения. В результате проведенной реорганизации была создана новая компания Nemperor Holdings, которая владела теперь контрольным пакетом акций Nems. Клайв объявил, что для Nems наступает период «широкой внутренней и международной экспансии». Он даже назначил нового управляющего — Вика Луиса, который никогда не числился среди близких к Брайану людей. Настоящей «экспансии», однако, не получилось. Единственное, чего удалось добиться, это организовать театральное отделение и представительство Беверли-Хиллз в Англии. В остальном же Nems по-прежнему являлась представителем Beatles и продолжала получать свои 25 процентов. Большая часть акций Nems принадлежала теперь Клайву и Квини Эпштейнам, но битлы не питали к ним неприязни, которую испытывали по отношению к другим бизнесменам. Эпштейны не были для них чужаками. Наоборот, они были частью исконного ливерпульского «комплекса», хотя и не были близкими друзьями, вроде тех, кто окружал и выдаивал Beatles в Apple. Однако с уходом Брайана Nems не могла обеспечить профессионального руководства, которого требовало развивающееся художественное мышление Beatles. Не было человека, способного принимать нужные им, а главное верные, решения.

«При жизни Брайана, когда надо было решить тот или иной относящийся к Beatles вопрос, можно было немедленно получить ответ: да или нет, — говорит Нат Вайс. — А потом все стало похоже на французскую бюрократию 30-х годов: такой-то должен сначала переговорить с таким-то…»

Настоящим шоком для Nems стал провал фильма Mystery Tour («Таинственное путешествие»).

«Мы не знали, кому отдать его, и отдали Nems, — говорит Нил Аспиналл. — Это как если бы вы снимали фильм сразу для NBC, CBS и ABC, а потом они все от него отказались. Куда его после этого отдавать? С уходом Стигвуда Nems погрузилась в настоящий хаос. Предстояло решить серьезные налоговые проблемы… Фильм был снят в цвете и предназначался для кинозалов, но кончилось тем, что его показали по телевидению в черно-белом варианте. Никто не мог достаточно компетентно судить о том, хорош он или плох, продолжать нам им заниматься или забросить. Я уверен, Брайан бы в этой ситуации нашел в себе мужество сказать: так, мы выбросили на ветер 20 тысяч фунтов, ну и черт с ними».

Ко времени показа «Таинственного путешествия» Клайву Эпштейну становилось уже совсем невмоготу управлять делами Nems. Ему надоело мотаться из Ливерпуля в Лондон на заседания и совещания. Поэтому, когда управляющий инвестиционным трастом Тriumph Леонард Рихенберг в начале 1968-го тонко намекнул ему о своей заинтересованности в Nems, Клайв решил говорить с ним в открытую. Переговоры были прерваны едва начавшись, но Рихенберг, которому предстояло вскоре стать важной фигурой в деловом поле Beatles, не спускал с Nems глаз. Осенью следующего года он снова связался с Клайвом Эпштейном.

Леонард Рихенберг — уважаемая личность в деловом мире, бывший советник британского министерства финансов по экономическим вопросам, проницательный человек с тонко развитым чутьем предпринимателя. Его инвестиционный траст Triumph прославился в лондонском Сити своей агрессивностью, поглотив за короткое время множество других компаний. Но когда Triumph в начале 1969 года поглотил Nems, эта сделка произвела много шума даже в видавшем виды Сити. Рихенберг поспешил разъяснить, что это трезвый финансовый ход, а не «легкомысленный флирт с шоу-бизнесом». Сверх того он постарался заверить прессу, что его личные музыкальные вкусы очень консервативны. Очевидно, он не очень стремился понравиться Beatles.

«У Beatles есть очень хорошие песни, — заявил он, — но двадцати минут любой поп-музыки для меня вполне достаточно».

Банкир Рихенберг стал проявлять интерес к Nems, как только ему стало известно, что ее собираются продать. Он узнал, что этим комплексом шоу-бизнеса интересуется одна крупная британская кинокомпания, и поспешил навести подробные справки о финансовом положении Nems.

«Некоторые аспекты деятельности Nems было трудно оценить, потому что в то время никто не знал, какую сумму гонораров EMI должна была выплатить Nems, — говорит Рихенберг. — Nems была прибыльной компанией, обязанной платить очень высокие налоги. Было ясно, что налоги на наследство разорят Эпштейнов.

Я знал, что иду на определенный риск. Одного из битлов только что судили за наркотики [кого именно, он не может вспомнить], да и Apple тогда не слишком процветала. Я предложил Эпштейну две сделки: я покупаю 70 % акций госпожи Эпштейн [в Nems] за 620 тысяч фунтов и плачу Клайву Эпштейну 420 тысяч при условии, что за два года Nems получит не менее 350 тысяч в виде отчислений. Если отчислений не будет, он получает 150 тысяч фунтов за свою 20-процентную долю в прибылях компании».

Это была искусная сделка, но не все получилось так, как было задумано. В январе 1969-го Клайв Эпштейн объявил удивленному Леонарду Рихенбергу, что сделка аннулируется и Nems переходит в собственность компании Beatles — Apple. Клайв справедливо рассудил, что ввиду тесных связей между семейством Эпштейн и Beatles последние должны иметь приоритет. Но уже через полтора месяца соперничество новых финансовых советников Beatles — семейства Истмэнов и Аллена Клейна — привело к тому, что Клайв снова бросился в объятия Рихенберга, который только того и ждал.

Прелюдией к такому повороту событий послужили события, произошедшие за несколько месяцев до того в Нью-Йорке. Линда Истмэн представила последнюю удачную находку — Пола Маккартни — своему отцу Ли и брату Джону, партнерам нью-йоркской юридической фирмы «Истмэн и Истмэн».

«Пол подыскивал нового управляющего для Apple, — говорит Нат Вайс. — Сытый по горло хаосом в компании, он попросил своего будущего тестя Ли Истмэна рекомендовать ему человека, который навел бы там порядок. Ли, естественно, рекомендовал своего сына Джона».

Ли Истмэна чрезвычайно обрадовало, что Пол обратился именно к нему. Хоть он и был достаточно богат — владелец музыкальных авторских прав и знаменитый коллекционер живописи, — лишняя слава ему, конечно, не помешала бы. Он всегда мечтал, чтобы его имя блистало. А тут вдруг такой потрясающий шанс — связать свое имя с прославленным именем Beatles. Всю грязную работу должен был взять на себя его сын Джон.

Ли много и упорно работал всю жизнь. Каталог музыкальных авторских прав, которыми он владеет, выглядит весьма внушительно. Здесь есть такая классика, как «Never On Sunday»[61] и «Young At Heart»[62]. По окончании Гарвардского университета он сменил свою настоящую фамилию Эпштейн на Истмэн. В этом отношении Ли Истмэн — полная противоположность своему сопернику Аллену Клейну, в конце концов перетянувшему на свою сторону троих битлов: в офисе Клейна на почетном месте висит декоративная дощечка с надписью: «Аллену Клейну за заслуги перед “Б'най Брит”[63]». Первая жена Ли Истмэна, Луиза, погибла в авиакатастрофе. Она происходила из богатой кливлендской семьи Линдерс, владельцев большого универмага. Друзья утверждают, что она была не только богаче, но и умнее и как личность сильнее своего мужа. Ли упорно трудился и стал экспертом в области международного авторского права — лучшим экспертом, по мнению некоторых специалистов. Но упорные труды не принесли ему желанной популярности. Бывшие партнеры изображают его как человека чрезвычайно властного, экспрессивного и резкого, но признают, что, когда надо, он способен превратиться в саму любезность. Один из коллег Ли Истмэна, много лет проработавший с ним в тесном контакте, отказывается что-либо о нем говорить: его неприязнь к Ли так велика, что он боится показаться чересчур пристрастным.

Усилия Истмэна не принесли ему популярности, зато материально он вполне вознагражден. Он владелец отличной коллекции живописи; у него находятся, например, работы таких интересных американских художников, как Мазервелл и Де Кунинг. Разумеется, он был бы очень рад пополнить свою коллекцию таким шедевром, как Beatles.

Войдя в семью Истмэнов, Пол сразу заинтересовался акциями музыкального издательства. Ничего не сказав остальным битлам, он скупил несколько тысяч акций Northern Songs.

«Это был первый случай, когда один из нас сделал что-то втайне от других, — говорит Леннон. — Когда я спросил Пола, зачем он купил эти акции, он мне ответил: “У меня были кое-какие деньжата, и я захотел еще”».

По словам Клейна, Маккартни признался ему, что хочет видеть Beatles владельцами Northern Songs.

Хотя Джон Истмэн описывает свои первые встречи с Полом как случайные и неделовые, он, судя по всему, времени зря не терял: сел в самолет и полетел в Лондон, чтобы встретиться с остальными Beatles. Джон — энергичный молодой адвокат, очень элегантный и легко возбудимый. Раздражительный тон, которым он говорит по телефону, не соответствует элегантной атмосфере отцовского кабинета с кожаными креслами, кружевными занавесками, картинами Матисса и Пикассо.

«Откуда столько наглости у этого типа? Он что, очень богат, этот сукин сын?» — кричит Джон в телефонную трубку. Он похож на энергичного молодого администратора из рекламных фильмов о спортивных автомобилях: светлые вьющиеся волосы, галстук в полоску, хорошо разученное выражение лица а-ля Кеннеди. Нужно ли говорить, что подобный образ не произвел ни малейшего впечатления на Джона Леннона?

Как бы там ни было, Джон Истмэн стал юрисконсультом Beatles и сразу предложил им купить Nems. Леонард Рихенберг не ожидал такого поворота событий. Битлам идея Истмэна понравилась, и они стали оказывать ему всяческую поддержку на переговорах.

«Я немедленно встретился с Клайвом Эпштейном, — говорит Истмэн. — Послушай, сказал я ему, ты не в состоянии уплатить налоги, поэтому предлагаю следующее: мы покупаем Nems, а ты получаешь свою прибыль. Забудь эти 25 процентов [доля Nems от гонораров Beatles]. Сколько стоит компания? 800 тысяч? 900 тысяч? Забудь об этом. Мы не будем мелочиться, мы дадим тебе миллион».

Истмэн решил, что сделка состоялась. Президент EMI, сэр Джозеф Локвуд, согласился дать Beatles миллион фунтов в счет будущих гонораров. Этот миллион решено было передать им через несколько месяцев. Джон Истмэн улетел назад в Штаты, поручив своим агентам доработать детали сделки. Но буквально через два-три дня одна из этих деталей заставила его снова примчаться в Лондон — речь шла о налоговых гарантиях.

По его горячим следам туда же прибыл еще один претендент на должность менеджера Beatles. Аллен Клейн, способный нью-йоркский бухгалтер, имел репутацию опытного, жесткого дельца. Прочитав в газетах заявление Джона Леннона о том, что Beatles быстро идут к финансовому краху, Клейн связался по трансатлантическому телефону с Apple. Через приятеля Дерека Тэйлора он дал понять, что хочет говорить с Ленноном. После ряда неудачных попыток ему наконец удалось договориться о встрече с Джоном и Йоко в Дорчестере. Битлы уже в течение нескольких недель подыскивали человека, который бы распутал клубок их финансовых дел. Леннон не был уверен, что Джон Истмэн сумеет это сделать, и продолжал искать подходящую кандидатуру. Он обращался даже к лорду Бичингу, бывшему управляющему Британским железнодорожным трастом, но Бичинг ответил отказом.

И Джон, и Йоко сильно нервничали, когда пришли в отель, где была назначена встреча с Клейном. Они много слышали об этом страшном человеке, который был менеджером Rolling Stones и когда-то, много лет назад, заявил, что придет время, и он «доберется до Beatles». К своему удивлению, они увидели маленького крепыша с открытым взглядом, в свитере и домашних тапочках, который сидел один в своем номере и, судя по всему, тоже нервничал. В тот вечер Клейн поразил Леннона своими знаниями о поп-индустрии и о творчестве Beatles. Оказалось, что ему известно о них буквально все. Потрудись Джон Истмэн узнать о битлах чуть побольше — и Клейн, возможно, никогда не получил бы даже аудиенции.

«Он все знал о нас и о нашей музыке, — говорит Леннон о первой встрече с Клейном. — Я сразу понял: вот человек, который нам нужен. В тот же вечер я написал сэру Джозефу Локвуду: “Дорогой сэр Джо! Теперь все мои дела будет вести Аллен Клейн”».

На другой день Джон решительным шагом вошел в офис Apple и, как свидетельствует Дерек Тэйлор, объявил: «Берите себе кого угодно, мне плевать. А я беру Аллена Клейна».

«Какая чушь!» — воскликнула Линда Истмэн, услышав эту новость. В свете последующих событий ее реакция кажется вполне оправданной.

Накануне Леннон сообщил Клейну, что Beatles собираются купить Nems и что эти переговоры от их имени ведет Джон Истмэн. На следующий день Клейн беседовал с тремя остальными битлами. Он сказал им, что не советует покупать Nems, пока не выяснено их собственное финансовое положение и состояние всех принадлежащих им компаний. Он сказал, что собирается заняться выяснением финансового состояния Джона. Ринго и Джордж попросили сделать то же самое и для них, а Маккартни демонстративно вышел из комнаты.

Через неделю состоялось еще одно совещание, на этот раз с участием Джона Истмэна. Клейн говорит, что в тот день было решено отложить покупку Nems до проверки состояния финансов Beatles. Он выдвинул такой аргумент: чтобы иметь миллион фунтов на расходы, надо заработать гораздо больше миллиона, прежде чем с тебя начнут взимать налоги. Он объяснил, что, если аванс в один миллион фунтов предстоит выплачивать из дохода от гонораров, тогда потребуется заработать по крайней мере два миллиона. Джон Истмэн между тем был отодвинут на задний план. Он согласился исполнять роль юрисконсульта Beatles.

В тот же день Аллен поспешил встретиться с Клайвом Эпштейном, чтобы получить от президента Nems заверение в том, что принятие решения о судьбе Nems будет отсрочено на три недели, то есть на срок, за который он собирался провести свое обследование. Но уже через две недели ему стало известно, что Nems продана трасту Triumph. Как выяснилось позднее, эту сделку подхлестнуло письмо, отправленное Клайву Эпштейну Джоном Истмэном 14 февраля 1969 года:

Как вам известно, м-р Аллен Клейн проводит ревизию финансового положения Beatles в отношении Nems и Nemperor Holdings ltd. Когда ревизия будет закончена, я предлагаю встретиться, для того чтобы обсудить ее результаты, а также разумность девятилетнего соглашения между EMI, Beatles и Nems.

Клайв Эпштейн послал в ответ короткую записку:

Прежде чем между нами состоится какая-либо встреча, будьте любезны уточнить, что именно вы имеете в виду, когда говорите о «разумности девятилетнего соглашения между EMI, Beatles и Nems».

Истмэн утверждает, что написал Клайву Эпштейну по просьбе Клейна, однако последний решительно это опровергает. Сам Истмэн признает, что считал неразумным контракт между EMI, Beatles и Nems, потому что по этому контракту Nems имела право на 25 процентов прибыли от продажи пластинок Beatles в течение еще 9 лет, хотя их контракт с Брайаном Эпштейном автоматически потерял силу с его смертью. Но Истмэн отрицает свою ответственность за неудавшуюся попытку Beatles приобрести Nems, сваливая все на Аллена Клейна.

«Клейн был ложкой дегтя в бочке меда, — говорит Истмэн. — Мне не нравились ни его репутация, ни манера вести дела. Он не в моем вкусе. Но Клейн понравился Леннону, а под влиянием Леннона и остальным тоже. Это правда: я хотел, чтобы Nems взяла на себя обязанность платить налоги, но это было не самое важное. Тем временем появился Клейн и сказал Beatles: “Не беспокойтесь, я бесплатно добуду для вас Nems, потому что Эпштейны должны вам кучу денег”. Это из-за Клейна сделка провалилась».

Клайв Эпштейн с этим не согласен. Всю вину за неудачу Beatles в попытке купить Nems он возлагает на Джона Истмэна и только на него.

«Истмэн целую неделю вел переговоры о приобретении Nems на базе того займа, который Локвуд был готов предоставить Beatles, — говорит Клайв. — Но он перегрузил свое предложение такой массой всяких условий, что сам же себе и помешал. По моему мнению, он был слишком молод, чтобы вести такие переговоры».

Beatles горько переживали эту неудачу. Перспектива того, что какой-то торговый банк будет присваивать себе четвертую часть их доходов, совсем не радовала их. Было обидно упускать Nems как раз тогда, когда они были совсем близко к цели.

«Если бы мы приобрели Nems, — говорит Аспиналл, — то не имели бы тех финансовых трудностей, с которыми пришлось столкнуться потом. Beatles стоило немалых средств освободиться от Triumph — и все из-за той сделки. Джон Истмэн приставал ко мне с этими налоговыми гарантиями, а я говорил ему: “Заткнись, ради бога!” — мне было ясно, что это портит всю сделку и что Клайв не одобряет эту идею».

Продажа Nems трасту Triumph подорвала доверие битлов к Джону Истмэну, и Аллен Клейн оказался в выигрыше.

«Истмэн, кажется, думал, что они будут недовольны Клейном, — говорит Нат Вайс. — Он полетел в Лондон с надеждой, что Клейн капитулирует перед ним. Но разве армия Лихтенштейна могла испугать Гитлера? Под конец Истмэн стал надеяться хотя бы на компромисс, но Клейн ни с кем не собирался делить власть. Если бы Пол пригрозил уйти из группы именно тогда, это могло бы остановить Клейна. Я сказал об этом Истмэну, но и он, и Клейн думали только о себе и, как могильщики, спешили поживиться за счет умирающих».

Пол по-прежнему верил в Истмэнов. В конце концов, они вот-вот должны были стать его родственниками. Клейна он невзлюбил с первой же встречи.

«В Истмэнах его привлекали хорошие манеры и “стабильность”, — говорит Дерек Тэйлор. — В них действительно чувствуется достоинство и респектабельность. Они умеют создать впечатление, что вращаются в высоких сферах, имеют влиятельных знакомых и всякое такое. Пола такие вещи притягивают».

Всем четверым предстояло теперь иметь дело с новым человеком — Леонардом Рихенбергом. Клайв Эпштейн стремился быстрее оформить сделку с Triumph. Банкира это тоже устраивало: он хотел, чтобы Triumph стал владельцем Nems до 31 марта, то есть до конца британского налогового года.

«Досадно, что битлы связались с такими людьми, как Истмэн и Клейн, — говорит Рихенберг, — потому что в то время мы еще могли бы обуздать их, заставив делать то, чего хотела от них публика».

Господину Рихенбергу и в голову не приходило, что Beatles не хотят, чтобы их кто-то «обуздывал». Более того, они также не хотели теперь делать то, чего хотела публика.

«17 февраля мы стали владельцами 70 процентов акций Nemperor Holdings, — говорит Рихенберг, и глаза его при этом сверкают. — С Эпштейном было непросто договариваться, но, по-моему, он мне доверял. — Он во многом похож на своего покойного брата. Когда мы заключили эту сделку, многие в Сити удивленно вскинули брови: торговые банкиры связываются с шоу-бизнесом?!»

Аллен Клейн — не из тех, кто согласен мириться с поражением. Не прошло и недели со дня той сделки, как он решительным шагом вошел в кабинет Рихенберга в сопровождении своего юрисконсульта, готовый к заключению очередной сделки. Он хотел выяснить, собирается ли Triumph продать на разумных условиях права Beatles, вложенные в Nems.

Так, по крайней мере, он говорит сам. Рихенберг выдвигает другую версию. Он вспоминает, что Клейн приступил к нему с таким предложением: Nems задолжала Beatles огромную сумму денег за прошлые выступления; они согласны простить этот долг, если Triumph откажется от своих прав на битловские гонорары. Однако этот тактический ход не произвел на банкира ровно никакого впечатления.

«Кто он такой? — говорит Рихенберг. — Для меня он просто мелкий, гадкий гангстеришка. Я пошел на встречу с ним только потому, что Клайв Эпштейн просил меня принять его ради Леннона. Вот что мне сказал Клейн: “Ловко это у тебя получилось: прибежал первым и купил Nems. Но вот чего ты не учел: Эпштейны задолжали Beatles кучу денег за гастроли”. Вы думаете, я тогда послал его к черту? Нет, я употребил более сильное выражение! Наша сделка с Nems была надежно скреплена всевозможными гарантиями, и я не видел смысла в том, чтобы продолжать разговор».

Цепкий, настойчивый Клейн встретил достойного соперника. Новость о каких-то долгах Nems была неожиданностью для его оппонента, но Рихенберга (или Рикенбойгера — как любил называть его Клейн) не так-то легко было запугать. Тогда Клейн провел совещание с Beatles, на котором все четверо решили, что Nems следует лишить права на отчисления от гонораров Beatles. Мысль о том, что Рихенберг и «люди в костюмах» будут распоряжаться их деньгами, вызывала резкий протест. Они отправили руководству EMI письмо с требованием отчислять их гонорары непосредственно в Apple. Это письмо, подписанное всеми четырьмя Beatles, звучало почти как угроза:

Мы, нижеподписавшиеся, настоящим письмом решительно требуем, чтобы все гонорары, выплачиваемые вами, прямо или косвенно, Beatles and Со. или Apple Corps., переводились в банк Тенри Ансбахера[64].

Рихенберг тоже получил письмо от битлов. Они информировали его о том, что Nems не является больше агентом Beatles и что EMI отныне все их гонорары будет выплачивать непосредственно Apple. Встревоженный банкир срочно связался по телефону с президентом ЕМI сэром Джозефом Локвудом. Вдвоем они обсудили возникшую ситуацию.

«Клейн понял, что со мной у него ничего не выходит, и переключился на Локвуда, — говорит Рихенберг. — Я пошел к сэру Джозефу. Его советниками были Лен Вуд и еще несколько адвокатов, все в панике, до смерти напуганные тем, что Beatles могут прекратить петь вообще или станут петь только государственный гимн, если EMI будет выплачивать гонорары Nems, а не прямо в Apple. Я обратил внимание Локвуда на то, что в нашем контракте ясно сказано: EMI будет переводить всю сумму гонораров Nems, которая берет себе 25 процентов, а остальное, после вычета расходов, платит Beatles. Поначалу, как мне показалось, Локвуд намерен был соблюдать условия контракта, но потом он последовал совету своих адвокатов, которые сочли, что EMI тут ни при чем и что спор этот идет между Nems и Beatles. Они решили никому ничего не платить, пока спор не будет урегулирован. Я позвонил Локвуду и сказал, что он пасует перед Клейном, но Локвуд все-таки поступил так, как советовали ему адвокаты. Тогда я обратился в Bishop[65] и заказал досье на Клейна. Эта тактика его впечатлила. Я знал, что такой опытный боец, как Клейн, должен оценить подобный маневр. Bishop представили мне доклад, из которого стало ясно, что Клейн несколько раз судился».

Клейн вовремя провел свой стратегический ход: в течение ближайших недель Nems предстояло получить от EMI 1,3 миллиона фунтов накопленных гонораров. Тем временем он готовился к битве за более выгодные для Beatles условия контракта с EMI. Кто должен вести переговоры с компанией грамзаписей? В лагере Beatles на этот счет не было единого мнения. Пол хотел, чтобы в переговорах участвовал Джон Истмэн. По словам Клейна, все четверо в конце концов решили, что Клейн один пойдет с ними в EMI и будет вести переговоры. На совещании в EMI, состоявшемся в мае, Локвуд дал понять, что не согласится ни на какие новые условия контракта до тех пор, пока не будет урегулирован спор с Nems. Тем временем Рихенберг передал дело в суд, требуя, чтобы гонорары выплачивались ему. Однако суд этот иск не удовлетворил, ссылаясь на решение EMI приостановить выплату гонораров кому бы то ни было.

Поскольку у Клейна дела с упрямым Рихенбергом шли туго, Ли Истмэн решил, что пора ему самому вступить в игру. Устроив встречу с банкиром в лондонском отеле «Clarige’s», он начал переговоры с того, что заказал шампанское. Но управляющего Triumph трудно было взять такими приемами. Предложение Истмэна перекупить Nems за миллион фунтов было отвергнуто. По словам Рихенберга, нью-йоркский адвокат ушел, бросив на прощание: «Что ж, придется помять друг другу бока». Тогда Рихенберг попытался установить контакт непосредственно с Beatles, в обход Клейна, с которым больше не желал встречаться.

«Я знал, что они вообще враждебно относятся к тем, кого не знают, тем более к тем, кто частично владеет их бизнесом, — говорит он. — Я считал, что сами они ребята хорошие, а плох только Клейн, поэтому и решил обратиться напрямую к ним. Послал каждому письмо, но не получил ни одного ответа.

За несколько дней до первого судебного заседания мне позвонил Клейн. Он хотел уладить дело без суда. Мы договорились, но в последнюю минуту он пошел на попятный — и дело оказалось в суде. Было решено, что в ожидании судебного постановления деньги будут переводиться в ближайшее отделение “Ллойд-банка”. Я был удовлетворен — отчасти потому, что это отделение оказалось нашим банком. Я был рад также тому, что деньги были теперь под замком. Что ж, говорил я себе, наберемся терпения и подождем».

Если EMI не хотела расстраивать битлов, то Леонард Рихенберг не хотел этого тем более. Он по-прежнему отказывался встречаться с Beatles, если при этом будет присутствовать Клейн. Он чувствовал, что если бы такая встреча состоялась, Клейн наверняка выдвинул бы предложение, которое ему пришлось бы отвергнуть. В таком случае в глазах битлов он бы окончательно стал «проклятым финансистом из Сити». А ссориться с ними не входило в его планы, ибо Рихенберг (и он тоже!) лелеял надежду стать их бизнес-менеджером.

«Я не собирался быть их менеджером, — говорит он, — потому что был уверен, что они сами могут управлять собой. Но я надеялся взять на себя управление их финансами».

Итак, хоть и с большим опозданием, но Рихенберг тоже стал жертвой битломании. Его усилия установить контакт с Beatles в конце концов увенчались успехом, но теперь он решил идти окольным путем. Он задумал использовать в своих целях финансовый законопроект 1969 года.

«Законопроект содержал одну статью, типичную для лейбористского правительства, — говорит он. — Статья эта не предвещала ничего хорошего для групп с высокими доходами. Я дал понять, что, несмотря на наши разногласия по поводу Nems, хочу установить с ними дружественные отношения и посмотреть, можно ли добиться изменения этой злосчастной статьи. В конце концов я согласился встретиться с ними и с Клейном — с этим Робин Гудом, который не торопится раздать награбленное добро беднякам».

Торговый банкир снялся с насиженного места и рискнул прийти на Сэвил-роу. Здесь он сел за стол переговоров вместе с Beatles и Клейном — и началась упорная «торговля». Позиция Рихенберга была усилена началом битвы за Northern Songs, в которых Nems принадлежало 4,5 процента акций. После серии встреч с Клейном, который, по словам Рихенберга, даже стал ему нравиться, сделка наконец состоялась. Это были достойные соперники — Клейн, с его практичной жилкой и умением вести переговоры, и Рихенберг, с его умом и способностью четко формулировать доводы.

Triumph согласился не настаивать на своих правах на 25-процентные отчисления от гонораров Beatles в течение ближайших девяти лет. В обмен на это он принимал 750 тысяч наличными и 25 процентов (свыше 300 тысяч фунтов) гонораров, депонированных в банке по распоряжению суда Рихенберг получил сверх того 50 тысяч фунтов за 23-процентную ставку Nems в кинокомпании Beatles Subafilms, а также 5 процентов общей прибыли от продажи пластинок Beatles с 1972 по 1976 год. На более высокий процент Клейн не соглашался, но Рихенбергу было достаточно и этого: он знал, что Клейн в ближайшее время потребует от EMI повышения гонорарной ставки для Beatles.

Со своей стороны, Nems отказалась от своих прав по всем контрактам, так или иначе затрагивающим Beatles. Они получили опцион на 4,5 процента акций Northern Songs, принадлежавших Nems, стоимостью 355 тысяч фунтов. Опцион был им дан на год, а опционная премия в 30 шиллингов за акцию была значительно ниже существовавшей тогда рыночной цены. Кроме того, Triumph купил 10-процентную ставку Beatles в Nems за 266 тысяч своих собственных акций, которые оценивались в то время в 420 тысяч фунтов.

Клейн был доволен сделкой: освободив Beatles от Nems, он в то же время сделал для них существенные капиталовложения. «Ребята получат большие прибыли», — говорил он.

Рихенберг, по-видимому, тоже был доволен: теперь битлы были его пайщиками. Но если для него битва уже окончилась, то для Клейна решающая схватка была впереди. В лагере Beatles назревал бунт. «Агитаторы» набрались храбрости и начали поднимать голову. Хотя Маккартни поставил свою подпись под всеми документами последней сделки, Клейн вскоре узнал от юрисконсультов Пола, что они получили от него инструкцию не соглашаться на обмен документами с Triumph, пока Клейн и его компания АВКСО не откажутся от получения гонорара за переговоры и за эту сделку.

Клейн бурей ворвался в студию EMI на Эббироуд и обрушил на Пола шквал вопросов. Клейн рассказывает: «“Это какое-то недоразумение”, — сказал Пол и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся — очевидно, ходил звонить. “Все в порядке. Теперь все нормально”, — сказал он. Я думаю, он дал своим юрисконсультам указание согласиться на обмен документами».

Пол, может, и был доволен этой сделкой, но Джона Истмэна она определенно не устраивала. Спустя несколько дней все битлы получили от него письма идентичного содержания:

Прежде чем время заставит нас о многом забыть, я хочу напомнить всем, что мы имели возможность без труда решить дело Nems. Однако Клейн зарезал мое предложение, утверждая, что расследование, которое он проведет, выявит неблаговидные акции Nems и что он добудет для вас Nems даром. Мы все знаем, что Клейн не обнаружил никаких «неблаговидных акций». Неизвестно, проводил ли он это расследование вообще. Зато нам известно, что Nems задержала миллион четыреста тысяч фунтов авторских гонораров Beatles и что Клейн не сумел их выцарапать. Недавно заключенная сделка (которая обойдется вам в полтора миллиона фунтов) была навязана Клейну, а не задумана им.

Таковы факты, и, если вы пожелаете, я буду рад подтвердить их конкретными доказательствами.

По крайней мере трое из битлов не стали отвечать на это письмо.

ВХОДИТ ДЕМОН ПОП-БИЗНЕСА — АЛЛЕН КЛЕЙН

Скоростной лифт мигом доставляет вас на 41-й этаж высоченного небоскреба на Бродвее. Двери открываются, и вы оказываетесь во владениях Аллена Клейна. Прямо из лифта вы попадаете в приемную, которая одновременно служит ему цветочной оранжереей; оранжерея скрыта за огромными зеркалами, стилизованными под эпоху Людовика XIV, и киноафишей, возвещающей о неминуемом восхождении очередной суперзвезды — Тони Энтона. Развязная нимфетка приветствует вас гнусавым: «Хай!» Небрежно развалясь за столом, двое или трое ее подруг обсуждают цвет носков Джорджа Харрисона. Нимфетка протягивает руку к телефону и повторно спрашивает имена посетителей, потому что успела их позабыть, отвлекшись на разговор о носках Джорджа.

— Миста Шонфилд и миста Макклей хотят видеть миста Клойна… — гнусавит она с типичнейшим бруклинском акцентом. — Присядьте, он еще занят.

Очевидно, сидеть здесь и встречать посетителей ей до смерти надоело.

— Эй! — кричит она проходящему мимо служащему. — Скажите миста Клойну, пусть пришлет сюда кого-нибудь другого. За это он получит маленький поцелуйчик в свою большую задницу.

Когда президент АВКСО (Allen and Betty Klein Co.) наконец свободен и готов вас принять, нимфетка нажимает на кнопку под столом, звучит сирена — теперь можно пройти сквозь заградительную сеть, охраняющую от возможных похитителей гордость Клейна — золотые пластинки 60-х годов. Внушительная экспозиция из альбомов Бобби Винтона, Herman's Hermits, Сэма Кука и Rolling Stones украшает коридоры, которые хитрыми лабиринтами ведут в «башню из слоновой кости», где обитает демон поп-бизнеса. Еще одна секретарша с бруклинским акцентом, еще один замок с сиреной — и вот вы перед дверью в логово льва.

Открывается дверь, и вы оказываетесь в просторном кабинете, из окон которого открывается широкая панорама реки Гудзон от моста Джорджа Вашингтона до Бэттери-Парк. На ярко-оранжевом ковре стоит письменный стол в форме разрезанной надвое пышки. За столом сидит коренастый, пузатый человечек. На вид ему около сорока. На нем клетчатые брюки, водолазка и легкие спортивные туфли. Он выглядит так, словно только что пришел с площадки для игры в гольф. Несмотря на наметившийся двойной подбородок, лицо у него совсем мальчишеское. Женщины называют таких «милашками». Джордж Харрисон говорит, что Клейн похож на Барни Раббла из «Флинтстоунов», а Дереку Тэйлору он напоминает плюшевого мишку, которого хочется прижать к груди и потискать.

— Прекрасный вид! — восклицаете вы.

— Ну надо же иметь хоть какую-то компенсацию за работу! — говорит Клейн, ошарашивая своей грубоватой прямотой.

Его сверкающие глаза на мгновение вспыхивают, он поджимает рот, и на лице появляется загадочная, но при этом почти ангельская улыбка. Прекрасный вид — не единственная компенсация. Более весомые вознаграждения его тоже интересуют. Аллен Клейн любит заниматься бизнесом ради самого бизнеса. Для него работа — синоним жизни. Больше всего счастлив он в те минуты, когда заключает сделку.

На столе у него идеальный порядок и чистота, ручки лежат аккуратно рядом с блокнотом для деловых записей. Самый крутой делец шоу-бизнеса любит окружать себя символами своих достижений и достижений своих клиентов. На подоконнике разложены золотые пластинки Beatles, золотое яблоко красуется на письменном столе, а «Оскар» за песню «Let It Be» выставлен на полке рядом с вереницей книг — исключительно бестселлеров. Все вместе, очевидно, должно производить впечатление «культурного» кабинета. Клейн больше радуется своим богатствам, чем дружеским похлопываниям по спине. Он не тратит время на общение с элитой поп-мира. Отъехав от офиса, лимузин быстро доставляет Клейна к роскошному дому в Риверсдейле, где его ждут жена и трое детей. В доме преобладает фиолетовый цвет. Его гости в редкие вечера, когда он устраивает приемы, представляют странное смешение поп-звезд и дантистов из Вестчестера. Даже на вечеринках Клейн не упускает случая поговорить о деле. Работать по 16 часов в сутки — для него привычка. Когда он читает какую-нибудь бумагу, например сложный юридический документ, каких он немало перевидал на своем веку, его маленькие глазки так и скачут по странице. В этот момент он забывает обо всем постороннем, а когда возобновляет разговор, впечатление такое, будто он внезапно вышел из состояния транса.

В дверях появляется секретарша; она напоминает Клейну, что пора обедать. Человек, имеющий склонность к полноте по роду своей деятельности, тотчас вскакивает, подтягивает брюки и, похлопывая себя по внушительному брюшку, быстрыми шагами пересекает свой длиннющий кабинет в 40 футов и направляется в соседнюю комнату. Плюхнувшись в крайнее кресло, залпом выпивает кока-колу и с нетерпением ждет, когда секретарша принесет бифштекс. Когда она появляется с подносом в руках, Клейн хмурится:

— Почему этот кетчуп? Разве нет «Хайнца»?

Секретарша исчезает, возвращается с нужной бутылочкой. Маленькая тучка рассеивается.

Педантичность Клейна и его любовь к арифметике заметны даже в том, как он ест. На тарелке, которую принесла секретарша, шесть кусочков мяса, шесть кружочков лука и только пять долек помидора. Произведя мгновенный подсчет, Клейн разрезает одну дольку помидора пополам, устанавливая на тарелке равновесие. Затем, схватив вилку, как зубную щетку, он поддевает ею помидоринку, кружок лука и кусочек мяса, макает в соус и отправляет всю эту сочную смесь в рот. Когда он подносит ко рту последнюю партию, раздается телефонный звонок.

— Да! Черт знает что! Нет! Скажите ему, что он жопа! Ладно, сейчас займусь этим! — выпаливает Клейн и вешает трубку.

Затем с поразительным проворством вскакивает с кресла и шагает назад в свой кабинет. Нанизанные на вилку кусочки и кружочки съестного дрожат, словно заключенные, помилованные в последнюю минуту. Клейн напрочь забыл о них — его внимание целиком поглощено бизнесом.

Клейн — непьющий трудоголик с необыкновенным чутьем на деньги. Будучи бухгалтером по профессии, в юридических вопросах он разбирается еще лучше. В поп-индустрии его многие недолюбливают и боятся, в особенности те, кому доводилось сидеть с ним лицом к лицу во время заключения сделок. Клейн обладает шестым чувством, как выразился один из его служащих. Он действует без всякой системы; систему ему заменяет инстинкт терьера. Обманывая или запугивая противника, он хитрит, заговаривает зубы, уклоняется от ударов и легко выдерживает все пятнадцать раундов. Президент Columbia Records Клайв Дэвис, которого Клейн причисляет к друзьям, как-то назвал его «осторожным и ловким бизнесменом, имеющим творческий подход». Другие говорят о нем как о бессовестном, неразборчивом в средствах деляге.

Решимость Клейна преуспеть в бизнесе почти фанатична, и многие противники имели возможность почувствовать ее на себе. На Уолл-стрит, где у него особенно много врагов, его считают «хитрой бестией» — так говорит маклер, неоднократно имевший с ним дело. Многие на месте Клейна поддались бы соблазну умерить пыл и притормозить, но он не таков. Некоронованный король поп-джунглей, обладая состоянием в несколько миллионов долларов, он не собирается сбавлять темп и почивать на лаврах. Вся жизнь его прошла в изнурительной борьбе, но борьба — его родная стихия. Другой жизни он не знает.

Аллен Клейн родился 18 декабря 1931 года в Ньюарке. В двухлетнем возрасте он лишился матери. Отец, бедный еврей-мясник, был не в состоянии одновременно вести дело и заботиться о детях, поэтому он отдал Аллена и двух его старших сестер в заурядный еврейский сиротский приют, где они пробыли десять лет, после чего возвратились в отчий дом. (Тридцать восемь лет спустя Клейн сказал своему помощнику, что на репетиции концерта Джорджа Харрисона в «Мэдисон Сквер Гарден» он не пустит никого, кроме детей из сиротских приютов.) Его племянник Майкл Крамер говорит, что Клейн сохранил удивительно живые, детальные воспоминания о годах, проведенных в приюте. Он до сих пор помнит наизусть все еврейские церковные службы, а не только кидуш[66].

Клейн любит общаться с молодыми. Даже манерой одеваться он пытается отыграться за потерянную молодость. Он постоянно вспоминает детство, рассказывает разные случаи, водит друзей туда, где часто бывал в детстве, например в ресторанчики, где подают только постную пищу. В укромном уголке дома в Риверсдейле он держит «содовый фонтанчик» со всеми «делами» — это тоже ностальгическое воспоминание о детстве. В школе с ним часто случались неприятности, говорит Крамер, его даже несколько раз выгоняли. Схожие моменты в детстве Клейна и Джона Леннона могут многое объяснить в их теперешних отношениях. Оба росли без отцов, были заядлыми задирами и драчунами, оба не знали материнской ласки, за тем и другим присматривали тетки: за Ленноном — тетушка Мими, за Клейном — младшая сестра матери Элен.

Некоторое время Клейн провел на военной службе, потом стал разносчиком газет, а по вечерам ходил на занятия по бухгалтерскому делу в Упсальский колледж. Сложив руки на парте и уронив на них голову, он погружался в дремоту. Это раздражало профессора-японца. Полагая, что Клейн спит, он внезапно задавал ему вопрос. Клейн отбарабанивал правильный ответ, даже не поднимая головы.

Получив диплом, Клейн влился в ряды многомиллионной армии нью-йоркских бухгалтеров. Вскоре он нашел область, где еще существовал спрос на людей этой профессии — поп-музыку.

Первое время он работал в компании, которая ведала счетами Бобби Дарина[67], но очень скоро решил основать свою собственную, выпускающую музыкальные произведения. В числе прочих его компания издавала песни Shirelles[68]. Прошло еще немного времени, и Клейн стал менеджером. Среди самых первых его артистов были такие светила, как Сэм Кук и Бобби Винтон. Вскоре Клейн уже купался в долларах, а его репутация крутого дельца росла вместе с его банковским счетом.

В житейских делах он совсем не «крут», а, напротив, даже мягок. Семья — это единственное, что его интересует помимо бизнеса. Он проявляет характерную для евреев всеобъемлющую заботу о благе своих родственников. Его юные племянники обожали дядю за то, что тот каждую пятницу приносил им целую стопку комиксов, а потом вел их в кино.

Но когда Клейн поглощен бизнесом, он забывает обо всем на свете. Его племянник Майкл Крамер рассказывает такой случай. Примерно семь лет назад Клейн поехал в Филадельфию вместе с популярным диджеем Джоко (Дагом Хендерсоном) и взял Майкла с собой. Пока дядя Аллен занимался своими делами, Майкл был вынужден сидеть весь день в мотеле и томиться от безделья. Вечером они отправились на концерт с участием популярнейших в то время артистов: Чабби Чекера, Orlons, Джимми Соула и Marvelettes. Концерт шел с шести вечера до двух часов ночи, и все это время Клейн сидел в офисе театра и вел переговоры. В три часа ночи уборщик, подметавший на галерке, разбудил спящего мальчика. Майкл пошел бродить по темному театру в поисках офиса: Клейн про него совсем забыл.

Мать Крамера, Эстер, была старшей из трех сестер Клейна. Три года назад она умерла от рака. Когда Клейн в первый раз пришел навестить ее в больницу, он обнаружил, что в палате нет кондиционера. Он попросил перевести ее в палату, где есть кондиционер, но такой палаты не оказалось. Тогда он вызвался купить кондиционер для ее палаты, но ему сказали, что это против больничных правил. Тогда он сделал широкий жест, предложив купить кондиционеры для всей больницы. В минуту сильного душевного порыва он даже вызвался купить саму больницу, но вовремя спохватился, осознав всю нелепость такого шага. Клейн забрал сестру из больницы и нашел для нее врача, специалиста по химиотерапии. Он пожертвовал 10 тысяч долларов на научные исследования и на три года оттянул смерть сестры. В день, когда она умерла, Клейн ушел из дома сестры, чтобы не слышать причитаний, и увел с собой ее осиротевших детей играть в стикбол[69]. Похороны состоялись на другой день, под проливным дождем. Когда после церемонии все садились в автомобиль, сквозь тучи пробилось солнце. «Господи, солнце!» — воскликнул вдруг Клейн и, к удивлению родственников, разрыдался. «Надо было видеть, как рыдает такой человек», — говорит один из его родственников.

Клейн очень расстроился, когда его любимый племянник Ронни Шнайдер, пожинавший сладкие плоды усилий своего дядюшки, покинул АВКСО, прихватив с собой гордость компании, Rolling Stones. Stones вскоре ушли от Шнайдера, и он бросился было назад к дядюшке, но тот больше не желал его видеть. Главным объектом его опеки теперь стал второй племянник — Майкл Крамер, но Крамер взвыл от такой заботы, потому что работать пришлось вдвое больше. Однажды во время своего отпуска он имел глупость поехать с дядей в Лондон. Там Клейн заставлял его заниматься делами каждый день, каждый час. Отчаявшийся племянник незаметно улизнул из офиса, прыгнул в такси и бросил шоферу: «Покажите мне город!»

«Аллен не знает ни минуты покоя, — говорит Крамер. — Теперь я всегда отказываюсь, если он зовет меня поехать куда-нибудь отдохнуть. Несколько месяцев назад мы с ним были на бар-мицве[70], только сидели за разными столиками. Аллен как увидел меня, так сразу заерзал на стуле. Потом все-таки не вытерпел, подкрался к моему столику, сел и битых четыре часа обсуждал (в который уже раз!) со мной проблему Маккартни».

Благодаря неуемному тщеславию и напористости Клейну удалось благополучно миновать множество опасных рифов в океане бизнеса. Сколько раз его вызывали в суд! Против него было возбуждено свыше сорока судебных дел, но обвинения почти всегда отскакивали от него, как резиновый мячик от стенки. Бурная история Клейна-бизнесмена стала достоянием широкой публики после того, как лондонская Sunday Times поместила на своих страницах некоторые документы из запрошенного Рихенбергом доклада Bishop о деятельности Клейна. Это подорвало его престиж в серьезных финансовых кругах Лондона.

«У меня не было ни гроша, когда на меня обрушились все эти судебные дела, — небрежно бросает Клейн, — так что они сварили щи из топора».

Но это было еще не все. К несчастью для Клейна, как раз в то время, когда английский суд рассматривал просьбу Пола Маккартни о расторжении товарищества Beatles, федеральный окружной суд Нью-Йорка признал его виновным по десяти пунктам обвинения в том, что он не представил в налоговое управление документы на своих служащих для взимания подоходного налога. Британские газеты, не теряя времени, бросились пересказывать эту историю. Клейн подчеркивает, что он уплатил все налоги, а дело было возбуждено только потому, что он не представил налоговую декларацию. Он утверждает, что это вина одного из его подчиненных, который не выполнил своей прямой обязанности, и что поэтому он, Клейн, обжалует решение суда.

Судьба свела Клейна с Rolling Stones весной 1965 года, когда их менеджеры Эрик Истон и Эндрю Олдэм прибегли к его услугам для ведения переговоров о пересмотре условий контракта с фирмой грамзаписей Decса. Деятели Decca испугались маленького напористого ловкача и согласились расстаться с кругленькой суммой в один миллион двести пятьдесят тысяч долларов.

Сначала Stones были очень довольны услугами Аллена Клейна, но с течением времени они пополнили лагерь музыкантов, которые его терпеть не могут (среди них теперь также Пол Маккартни и Джеймс Тэйлор). С другой стороны, многие звезды рока не в силах устоять перед блестящим умением Клейна выколачивать для них деньги.

Клейн относится к Джону Леннону как к близкому другу. Он не скупится на расходы, когда Джон и Йоко приезжают в Нью-Йорк. Один из сотрудников АВКСО жалуется, что они всегда доставляют массу хлопот: например, если они хотят пива, то требуют целый ящик. Он также считает, что Джон Леннон — «лицемер, каких мало».

«Вот он поет: “Представьте, что нет никакой собственности”[71] — пустые слова! — говорит разочарованный служащий. — Приезжая в Нью-Йорк, он отправляется по магазинам и готов, кажется, скупить весь Манхэттен. А эта строчка из “Working Class Него”: “Они одурманивают вас религией, сексом и ТВ…” Бог ты мой, да он смотрит телевизор по 23 часа в сутки!»

Аллан Клейн, напротив, относится к Леннону с большим уважением и восхищением. «Это настоящий человек», — говорит он. Клейн даже сочинил несколько строчек для песни Леннона «How Do You Sleep?», направленной против Пола Маккартни.

«Я говорил Джону, что песнями вроде “Power to the People” он только вредит себе», — с гордостью заявляет Клейн.

Поначалу Леннон говорил, что доверяет Клейну ничуть не больше, чем любому бизнесмену. Сейчас он, по-видимому, не только доверяет Клейну, но даже любит его. Таким отношением Леннона могут похвастаться не многие бизнесмены.

«Он умный человек, и к тому же очень чуткий и впечатлительный, — говорит Джон. — Он глух ко всему, что не касается музыкального бизнеса. Иногда это меня раздражает: например, когда я пытаюсь ему что-то пропеть, а он не реагирует, пока не услышит песню на пластинке. Но он все равно относится к творческому типу людей в том смысле, что умеет сводить родственные души, как он свел, например, меня с Филом Спектором. Он говорит, что помог престарелому отцу Сэма Кука [Клейн был менеджером Сэма Кука, которого застрелили в мотеле], и я верю ему. Он похож на сентиментальную еврейскую мамашу. Я вижу, как он силится понять Йоко и ее искусство, и как ему это трудно. Долгое время он считал ее обыкновенной бабой, а теперь понял, что она по меньшей мере ровня ему».

По словам Йоко, Клейн однажды обмолвился, что если бы он завязал с управлением Beatles, то был бы ничуть не против того, что Джон приятно проводит с ней время. «Я была почти польщена, — заявляет она, — тогда я подумала: боже, возможно, я выгляжу не такой уж и старой».

Аллен никогда не говорит с тобой свысока, — продолжает Джон. — Ему чужда эта игра, в которую играют Рихенберг или Истмэн: мы-де пришли, чтобы помочь вам. Он ценит юмор, любит посмеяться вместе со всеми. Когда я думаю о Рихенберге, то представляю себе, как он играет в гольф и т. п. Аллен человечен, в то время как другие — не люди, а автоматы. Аллена можно пощекотать, а Рихенберга или Истмэна… да я этого просто не могу себе представить!»

Что бы ни говорил сейчас Леннон про Клейна, но в 1969 году он нанял его ради одной цели: чтобы тот предотвратил угрозу банкротства. Джон остался доволен той чисткой, которую Клейн учинил в Apple, и порядком, который он там навел. Нат Вайс высказывается об этом менее восторженно:

«Я ужинал с ним и его дружками как раз перед тем, как он захватил Apple. Я знал, что он добьется своего. Иначе и быть не могло: он выбрал самый подходящий момент. Действовал, как Муссолини, который, придя к власти, навел такой невиданный порядок, что поезда стали ходить точно по расписанию. Он любит угрожать и запугивать, это его излюбленная тактика: сперва намекает, потом слегка угрожает и смотрит, как вы на это реагируете. Если увидит, что вы дрогнули, тогда совсем наглеет и начинает угрожать уже в открытую. Джордж все время твердит мне: “Клейн-де молодец, гляди, сколько денег мне принес!” А я отвечаю: не надо этих песен, я вижу Клейна насквозь».

Став хозяином Apple, Клейн принялся чистить авгиевы конюшни. Начались повальные увольнения. Служащие Apple с ужасом наблюдали, как рушится их идиллический быт. Крис О'Делл, как и все остальные, раскрыв рот от изумления, наблюдала, как лихорадочная суета нью-йоркской Седьмой авеню вторгается в старомодное здание в Мэйфэйер[72], нарушая безмятежный покой его гостиных с роскошными узорчатыми портьерами. Она убедилась, что Клейну не знакомо такое чувство, как ностальгия по битломании, и что он не собирается с ним считаться.

«Он как появился, так сразу стал увольнять людей, — говорит Крис. — На это ушло больше года, но за это время он избавился от всех, от кого только мог. Действовал по-разному: одних просто выгонял без лишних слов, у других отбирал работу, так что им нечего было делать, третьим создавал такие невыносимые условия, что те уходили сами. Он не любил людей, которые были близки к Beatles: боялся, что те будут на него доносить. Первой жертвой стал Рон Касс [глава Apple Records]. Когда Касс ушел, все забеспокоились. [Клейн говорил впоследствии, что был еще снисходителен к Кассу, дав ему уйти так просто.] Клейн действовал коварно и подло: увольнял людей, пока они были в отпусках. Только Нила Аспиналла и Мэла Эванса не посмел тронуть, потому что те были с Beatles с самого начала».

Клейн ожидал встретить в Аспиналле соперника и долгое время подозрительно на него поглядывал, но постепенно понял, что перед ним старый приятель битлов, который не собирается играть с ним в борьбу за власть. Крис О’Делл говорит, что, как ей показалось, Джордж Харрисон тоже был не в восторге от Клейна после первой встречи, но за него был Джон, и Джордж успокоился.

«Однажды, когда я была у Джорджа, зашел Клейн, и они о чем-то беседовали, — рассказывает она. — Когда он ушел, я откровенно призналась Джорджу, что не люблю Клейна. На это он мне сказал: “Ну да, ведь он бизнесмен. Я тебя понимаю, но он делает нам деньги!”

Время шло, атмосфера в Apple становилась все хуже, — продолжает Крис. — Самого Клейна мы редко видели. Я смогла как следует его рассмотреть, только когда увидела фото в газетах».

Клейн знал, как понравиться Beatles, по крайней мере троим из них. Во время той знаменитой первой встречи, пока Ли Истмэн горячился, выходил из себя и орал на него, маленький нью-йоркский бухгалтер сидел с видом невинной овечки, позволяя своему обидчику рвать его на куски. Трое битлов поспешили ему на выручку. Как говорил Дерек Тэйлор, «они всегда за тех, кого бьют».

Со стороны Пола Маккартни Клейн не встретил такого сочувствия. Пол возненавидел его. Его возненавидели также служащие Apple, которых он увольнял наобум и без разбору. Уцелели лишь те, кто смог доказать свою незаменимость или хотя бы безобидность. Впоследствии Клейн признавался, что некоторых он все-таки зря уволил. Например, он выгнал девушек, которые подавали чай, а потом оказалось, что в Apple нельзя выпить даже чашечку чаю. Впрочем, он всегда находит себе оправдание. Лес рубят — щепки летят, говорит он, при любой чистке всегда кто-то страдает. Он утверждает, что битлы хотели избавиться от присосавшихся к ним паразитов, но не решались сделать это сами и потому поручили ему, Клейну.

После десятимесячного «правления» Клейн объявил, что Apple процветает как никогда. К этому времени все охотники выпить и закусить за счет Beatles были уже «за воротами». Алекс-волшебник утратил звание «сумасшедшего изобретателя», а вместе с ним и должность начальника отдела электроники. Поток денежных средств, которые, бывало, свободно утекали через передние двери фирмы, был теперь остановлен. За первый год существования Apple потеряла почти миллион долларов. Клейн за 10 месяцев принес Beatles 10 миллионов. Во всяком случае, так он утверждает.

Клейн не скупится на похвалы в свой адрес. Одни его хвастливые замечания заслуживают доверия, другие требуют тщательной проверки. То, что он освободил Beatles от торговых банкиров, — чистая правда, а вот с десятью миллионами еще надо разобраться. Эта сумма появилась в результате сделки в отношении Northern Songs: 10 миллионов — всего лишь сумма, которую Beatles получили от продажи своих акций в этой компании. Вскоре после того, как Beatles продали свои акции Northern Songs концерну ATV, Клейн начал заявлять во всеуслышание, каким плохим бизнесменом был Брайан Эпштейн. Однако именно Эпштейн добился того, чтобы Beatles держали свои акции в Northern Songs. В свете этого факта нападки Клейна на первого менеджера Beatles не имеют под собой никакого основания, поскольку на момент продажи эти акции составляли значительную часть всех капиталов Джона и Пола. А Клейн продолжал называть дураком человека, который обеспечил им такое ценное помещение капиталов.

«За все годы Эпштейн сделал Beatles всего 7 миллионов фунтов, — говорит Клейн, воздевая руки к небесам, словно призывая в свидетели самого Господа Бога. — А я за короткое время принес им 9 миллионов. Beatles переросли Эпштейна, так же как они переросли того аранжировщика… как бишь его… Мартина. Чего добился Джордж Мартин с тех пор, как они ушли от него, я вас спрашиваю. Ничего. Beatles хотели завязать с Эпштейном, они лишь ждали, когда закончится срок контракта, а Эпштейн пытался помешать им».

Такие заявления требуют весомых доказательств, но Клейн не готов их представить. Он лишь добавляет, что «результаты покажут». Справедливости ради надо отметить, что сами битлы никогда не предъявляли таких жестоких обвинений своему первому менеджеру. Клейн замалчивает тот факт, что Эпштейну принадлежит заслуга создания выдающегося музыкального феномена мирового масштаба, три четверти которого ему, Клейну, удалось унаследовать. В то время когда Эпштейн превращал четырех неряшливых парней, игравших в ливерпульском подвале, в крупнейшее событие шоу-бизнеса 60-х годов, Клейн торчал в офисе захудалого филадельфийского театрика и заключал очередную мелкую сделку. Подобная слепота в отношении таланта Эпштейна удивительна для такого педантичного и искушенного в музыкальном бизнесе дельца, как Аллен Клейн. И объяснить ее можно лишь одним: он нарочно умаляет заслуги Эпштейна, дабы преувеличить свои.

Почему Клейн захотел быть менеджером именно Beatles? Он дает очень простой ответ: «А кто этого не хотел? Каждый желает получить самое лучшее, разве не так? — И на лице его появляется лукавая усмешка. — Я пошел к Леннону, когда прочел его заявление, что Beatles скатываются к банкротству. Да, вот так просто взял и пришел. Джон Истмэн уже крутился возле них, а потом прикатил и сам старик [Ли Истмэн]. Они претендовали на роль менеджеров, будьте уверены!

Я поймал Ли Истмэна на удочку, — торжествующим тоном говорит Клейн. — Он не выдержал, распсиховался, стал орать и оскорблять меня. Это решило исход дела: битлы поняли, что он за человек, — все, кроме Пола».

Распря Клейна с семейством Истмэнов принимала примитивные формы. Истмэн приглашал Клейна в такие элитарные заведения, как Гарвардский клуб или Университетский клуб, зная, что Клейн будет чувствовать себя там не в своей тарелке. Клейн действовал проще: он отказывался сотрудничать и игнорировал любые предложения Истмэнов. Несмотря на то, что Ли Истмэн наорал на Клейна при первой встрече, Клейн и Джон Истмэн некоторое время продолжали поддерживать видимость корректных отношений. Но уже к сентябрю 1969-го от этой формальной вежливости не осталось и следа. Вот одно из писем Клейна Джону Истмэну, написанное в этот период:

Любезный Джон! Я на диете, поэтому не заставляй меня переваривать свои неаппетитные речи. Ты кажется, решил превзойти всех в искусстве искажения истины…

Говоря о Клейне, Ли Истмэн не стесняется грубой лексики: «Я не хочу иметь с ним дело, он свинья, — за являет Истмэн. — Если ляжешь спать с вошью, то неизбежно завшивеешь».

«Мы сотрудничали с Клейном около двух недель, — говорит его сын Джон. — Вы знаете, что он сделал? У нас [у Истмэнов и Клейна] была договоренность вдвоем просмотреть все бумаги Beatles, но Клейн добрался до них первым, выбрал все самое важное, а мне послал кучу документов, не содержащих ничего существенного. С Клейном невозможно иметь дело. Похоже, открывая рот, он еще сам не знает, что оттуда вылетит».

«Он прав, я действительно этого не знаю, — соглашается Клейн, в то время как Леннон покатывается в истерике. — Да, он прав, черт бы его подрал, я и в самом деле изъял эти бумаги! Но до этого Истмэн с Маккартни тайком от нас скупили акции Northern Songs!

Ли Истмэн многого добился, — признает Клейн. — Но игра есть игра: кто-то должен выиграть, кто-то проиграть. Коли проиграл — ну что ж, значит, не судьба, не бросаться же на всех после этого? А Истмэн именно так и сделал. Он решил в отместку всем гадить и пакостить.

Пол слишком легко позволял Истмэнам манипулировать собой. Но это в прошлом; сейчас он под башмаком у Линды. Она вертит им как хочет, даже музыкантов для него подбирает. “Мы хотим вас прослушать”, — говорит она. Сейчас Пол отстает от Джона почти на два года: одно время Йоко вот так же вертела Джоном, но сейчас это уже позади. Я оторвал Джона от Йоко — в творческом плане, конечно. Совместных альбомов Джона и Йоко больше не будет.

Маккартни — человек идей. Его талант нельзя недооценивать, но именно Леннон претворил в жизнь многие из его идей. Слабость альбомов Пола в том, что самолюбие не позволяет ему подключать к работе хороших музыкантов, которые помогли бы реализовать его идеи. Джордж, например, не побоялся сотрудничества с Филом Спектором и Эриком Клэптоном. Когда встал вопрос о пластинке Ринго, я сказал Джорджу: “Ты должен с ним поработать, ему нужна помощь”.

Я много сделал для Ринго, — говорит Клейн, принимаясь за кока-колу и делая с каждым разом все большие глотки. — Ему никто не предлагал главные роли в фильмах, а я предложил. Посоветовал поехать в Европу, переговорить с режиссером и сообщить мне, если все будет в порядке. Он так и сделал: поехал на континент, встретился с этим человеком и быстро нашел с ним общий язык. Уже через полчаса он сказал: “Отлично! Давай звонить Аллену”».

Клейн внезапно чувствует потребность извиниться за свою нескромность, потом продолжает:

«Английские газеты смешали меня с дерьмом. Особенно усердствовала лондонская Sunday Times. Сначала они припомнили мне старые дела, а потом стали расписывать, как я диктаторствую в Apple. Я не отвечал на нападки, и тогда Джон выступил в мою защиту — я имею в виду его интервью в Rolling Stone».

Президенту АВКСО трудно возражать: вытаскивая из ящика стола толстые папки и роясь в бумажных завалах, он отыскивает доказательства по любому пункту. Время от времени он извлекает из заднего кармана старый конверт и исписывает его цифрами, подтверждающими великолепие его сделок. Его невозможно припереть к стене.

«Не будем рассуждать о методах управления, — говорит он. — Поговорим лучше о чистой прибыли. — При этом голос его приобретает металлический оттенок, а на губах играет ангельская улыбка. — Благодаря мне ребята сделали кучу денег, — похваляется он, возвращаясь к излюбленной теме. — Let It Be принес им больше денег, чем все другие фильмы, взятые вместе. Они хотели отдать его на телевидение, но я отговорил их от этой глупости.

До меня битлов все дурачили. Я добился для них отличных условий контрактов с Capitol и EMI. Их авторские гонорары возросли в разы. Пятьдесят процентов всего бизнеса Capitol — это Beatles. Capitol должен сказать мне спасибо: я поставил ему товар высшего качества. Ребята хотят работать, но их нужно заинтересовать. Они не будут работать, пока их кто-то дурачит. Им нужны справедливые условия — вот тогда они будут выкладываться».

Новые условия контракта, которых добился Клейн, бесспорно, очень выгодны для Beatles. Он утверждает, что даже Маккартни поздравил его с новой удачной сделкой. Трудолюбивый бухгалтер, без сомнения, не имеет себе равных, когда речь идет о «запугивании» компаний грамзаписей. И все-таки он бизнес-менеджер, а не продюсер.

«Он сделал им много денег, это точно, — говорит один наблюдатель, — но он же поссорил Маккартни с остальными, и Beatles распались. Конечно, Пол очень трудный человек, но Брайану Эпштейну как-то удавалось с ним ладить».

Клейн все еще надеется на то, что Пол одумается. «Битлы могли бы снова сойтись вместе, — говорит он, — но для этого нужно, чтобы Пол повзрослел и выкинул из головы все эти буржуазные предрассудки».

Это невозможно, считают другие наблюдатели. Помимо всего прочего, Клейну, видимо, будет очень трудно помирить Джона Леннона с Полом.

«Этот дом — наша общая собственность, — говорит Леннон, — и управлять им мы сможем лишь в том случае, если все будем жить в нем. Раньше мы сочиняли музыку вместе, но только потому, что сначала это было забавно, а позднее — удобно. Но лучшие наши песни написаны порознь. Мы уже никогда не будем писать вместе, об этом нечего и думать. Даже если я снова сойдусь с ним, мы не станем писать вместе. В этом больше нет смысла. Возможно, я буду писать с Йоко, потому что мы живем с ней в одной комнате. Я писал с Полом, когда мы жили вместе. Теперь он пишет с Линдой, ибо живет с ней. Это естественно. Черт возьми, за пять лет человек пробуждается ото сна!»

Клейн продолжает тешить себя надеждой на возвращение Пола. А пока его терзают воспоминания о недавнем поражении в английском суде.

«Мой друг Джонни Истмэн выиграл первый раунд, — иронизирует он. — Но это недостойная победа. Против нас был истеблишмент. Проклятые суды, правительство — они пользуются своими полномочиями, когда не желают смотреть в лицо фактам.

Я знал, что партнерство будет расторгнуто. Я знаю английские законы. Но я все-таки боролся, потому что хотел избавить битлов от тяжелого налогового бремени. Но этот старик Стэмп [судья Джастис Стэмп, назначивший ресивера] так и не понял, о чем идет речь. Он оказался в плену битломании».

Клейн опять зарывается в бумаги, но в это время в кабинет врывается Джордж Харрисон, только что прибывший из Лондона. Он в чудовищно огромных солнцезащитных очках итальянской фирмы. Клейн бросает бумаги и с шумными приветствиями кидается к Джорджу, пытаясь тут же заинтересовать его какими-то деловыми вопросами, но Джордж уже переключился на Леннона, который, как тинейджер, восторгается его новыми сапоги. Президент АВКСО в отчаянии разводит руками. Йоко продолжает кричать в телефонную трубку.

Наконец Джордж готов говорить о делах, но перед этим жалуется Клейну на толпу группиз, расположившихся у здания АВКСО.

«Аллен, нельзя ли избавиться от этого хвоста? — вежливо осведомляется он. — Они вредят нашей репутации. Им далеко до “яблочных бродяжек”[73]».

Аллен Клейн не находит что сказать. С ним это случается крайне редко.

«ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ СЕВЕРНАЯ ПЕСНЯ»[74]

«Я не позволю, чтобы меня поимели эти типы в костюмах, сидящие на своих толстых жопах в Сити!»

Этот резкий выпад Джона Леннона против мира большого бизнеса, прозвучавший весной 1969 года, был выражением решимости Beatles бороться за «настоящие деньги». Неудачная попытка завладеть компанией Northern Songs вызвала между ними разлад и навсегда отдалила их от делового истеблишмента, которому они и раньше не доверяли, а теперь стали просто презирать.

Многие годы битлы получали по 100 фунтов в неделю каждый на карманные расходы и были довольны. Но теперь им вдруг захотелось получить контроль над компанией с капиталом в 24 миллиона долларов. Northern Songs была частью их самих, вернее сказать — это были они сами, поэтому их права на эту компанию казались им неоспоримыми.

Northern Songs была создана Брайаном Эпштейном и музыкальным издателем Диком Джеймсом в январе 1963 года В 1965-м компания получила статус открытого акционерного общества и была зарегистрирована на лондонской бирже. Не будучи опытным финансистом, Брайан Эпштейн все-таки понимал преимущества превращения доходов, хоть и облагаемых высокими налогами, в прибыль за счет роста курса акций. Джон и Пол получили по 15 % от 5 миллионов акций, принадлежавших компании, или по 267 тысяч фунтов. Джордж Харрисон и Ринго Старр — по 1,6 % акций, или по 27 тысяч фунтов. Nems владела 7,5 % акций. Председателем Northern Songs был Чарлз Силвер, управляющим — Дик Джеймс. Они контролировали 37,5 % всех акций, или 700 тысяч фунтов.

Когда-то Дик Джеймс был известным певцом, но с годами растерял популярность, облысел и обнаружил, что париком теперь никого не обманешь. Его положение в шоу-бизнесе уже было шатким, когда Брайан Эпштейн вошел в его кабинет с демо-диском «Please Please Ме». Было это в 1962 году. До этого битлов отвергли все сколько-нибудь крупные музыкальные издательства. Джеймс решил рискнуть и принял предложение Эпштейна. И не пожалел об этом.

Благодаря творческой энергии Beatles прибыли Northern Songs с самого начала динамично росли. За четыре года они пополнили первоначальный каталог компании (59 песен) более чем сотней новых песен, хотя контракт требовал от них всего шесть песен в год. Половину авторских гонораров Джон и Пол (как сочинители) получали через компанию Maclen Music Ltd. Каждому из них принадлежало 40 % ее акций, а остальными 20 % владела Apple. Первоначально Джон и Пол владели компанией Lenmac Enterprises, которой принадлежали права на сочиненные ими первые 59 песен. Однако Lenmac влилась в Northern Songs еще до официальной регистрации последней на бирже, а попытка Пола Маккартни выкупить ее пока что не увенчалась успехом.

Попытки Beatles приобрести Northern Songs начались с приходом в Apple Аллена Клейна («Я не новый Эпштейн, а старый Аллен», — говорил он). Но не успел он появиться на сцене, как, по его же словам, собственность Beatles пришла в движение: сначала Nems была продана Triumph, потом Чарлз Силвер и Дик Джеймс продали Northern Songs телевизионной корпорации ATV за 9 миллионов фунтов.

ATV — детище сэра Лью Грейда, известного продюсера и шоумена. Этот король империи развлечений имел все, кроме музыки, достойной увенчать его славой. Проиграв долгую битву за музыкальное издательство Chappell гиганту электронной индустрии Phillips, он решил: если не могу получить Гершвина, попробую завладеть Beatles.

Дик Джеймс и Лью Грейд хорошо знали друг друга. В 50-е годы, когда Джеймс пел на эстраде, Грейд был его продюсером. Проиграв битву за Chappell, сэр Лью вспомнил про Джеймса. Но Джеймс не проявил интереса к предложенной сэром Лью сделке. Он лишь пообещал ему, что если когда-нибудь вздумает заключить партнерское соглашение, то в первую очередь обратится к Грейду.

Такой момент настал в марте 1969 года Джон Истмэн говорит, что Дик Джеймс был напуган тем, что Клейн может попытаться захватить Northern Songs. К этому времени отношения между Джеймсом и Beatles были напряженными: ему не удалось добиться от них продления контракта Поговаривали даже о возможности судебного разбирательства между ними и Джеймсом, поэтому он решил искать спасения в сделке с ATV.

«Джеймс боялся Клейна, но это не помешало ему здорово нажиться на этих двоих [Джоне и Поле], — говорит Джон Истмэн. — Он поступил подло, продавшись Грейду. Я ему так и сказал».

Битлы тоже считают, что Джеймс поступил подло. Они не подозревали о его планах продать Northern Songs, а то, что он решился на это, даже не посоветовавшись с ними, привело их в ярость. Продаться такой корпорации, как ATV, означало продаться истеблишменту, а мысль об этом была для Beatles невыносимой. Джон Леннон узнал эту ошеломляющую новость 28 марта из газет. Пол в это время проводил с Линдой медовый месяц где-то в Штатах, а сам Джон, лежа в постели с Йоко, устраивал знаменитый «хепенинг мира». Как только Джон услышал о победе Лью Грейда, он, как ошпаренный, вскочил с постели, забыв про желуди и послания о мире. В нем снова проснулся боец. «Я не собираюсь продаваться, — заявил он. — Это мои акции и мои песни. Мне нет нужды звонить Полу: я и так знаю, что он со мной согласен».

Джек Гилл, финансовый директор ATV, хитрый человек с вкрадчивым голосом, начал переговоры с Джеймсом и Силвером в середине марта. Первая встреча состоялась ранним утром и закончилась очень быстро, после чего Джек Гилл связался по телефону с сэром Лью и сообщил: «Переговоры зашли в тупик. Возникло слишком много осложнений». Сэр Лью в тот же день лично прибыл на переговоры. «Я пришел с Джеком на десять минут раньше, — говорит он. — Дик Джеймс и Чарлз Силвер явились, когда не было еще ни наших, ни их юрисконсультов. Я сказал им: “Не будем терять времени. Давайте заключать сделку”, — и выдвинул свои условия. Вот так просто. Через пять минут они заявили: “Мы согласны на ваши условия”. Потом прибыли наши консультанты, банкиры и маклеры, но они зря пришли — сделка уже была заключена. На это понадобилось ровно пять минут».

Джон и Пол связались с Алленом Клейном, отдыхавшим в Пуэрто-Рико, и забросали его вопросами: что делать, как остановить ATV и самим получить Northern Songs? Клейн срочно вылетел в Лондон. То же самое сделали Джон, Пол и Йоко. Вчетвером они отправились в лондонский торговый банк «Генри Ансбахер и Ко.», где им представили мистера Брюса Ормрода, их неудачливого советника в предстоящей битве. Мистер Ормрод, прозванный потом Сержантом Ормродом, — долговязый, немного нервный субъект. По всей видимости, ему было очень трудно иметь дело с Beatles и Клейном. Мистер Ормрод изо всех сил пытался найти решение болезненной для битлов проблемы. Превзойдя самого себя, он чуть было не добился разумного соглашения между Beatles и одной финансовой группой, которая владела частью акций Northern Songs и потому могла помочь Beatles установить контроль над этой компанией. Повторяем: он чуть было не добился этого соглашения. Документ уже был составлен и ждал подписей Джона, Пола, Джорджа и Ринго. В этот критический момент Джон произнес свою знаменитую фразу в адрес Сити: «Я не позволю, чтобы меня поимели эти типы в костюмах, сидящие на своих толстых жопах в Сити!» Ясно, что после такого высказывания ни о какой сделке не могло быть и речи.

Как бы там ни было, Beatles еще не потеряли своих позиций в Northern Songs. Скупив 1 604750 акций у Силвера и Джеймса, ATV стала обладательницей 35 % капитала компании. Beatles контролировали 29,7 %: Пол Маккартни имел 751 тысяч акций, Джон Леннон — 644 тысяч (плюс еще 50 тысяч, которыми он владел на правах попечителя), Ринго Старр — 40 тысяч, Джордж Харрисон продал свою долю в марте 1968 года, когда истек срок контракта с Northern Songs, но его жена Патриция (Патти Бойд) сохранила свою тысячу акций. 30 тысяч акций принадлежали Subafilms — компании, контролируемой Apple Corp. Triumph оказался счастливым обладателем «стратегического» пакета акций — 237 тысяч, или 4,7 %, — после приобретения Nems в феврале того же года.

Beatles были не в состоянии сделать контрпредложение о приобретении всей компании: это стоило бы им по меньшей мере 9,5 миллиона фунтов наличными, такой суммы у них просто не было. Но к 10 апреля стало очевидно (судя по их затянувшимся переговорам с Сержантом Ормродом и Капитаном Клейном у Ансбахера), что они все-таки хотят сделать контрпредложение. Газеты цитировали мистера Ормрода, который говорил, что «у Beatles есть надежда на успех», и сэра Лью Грейда, который, сохраняя абсолютное спокойствие, указывал, что ATV принадлежат 35 % Northern Songs и она «ни за что не откажется от этой доли».

Beatles продолжали нажимать, полные решимости довести до конца борьбу, которую Джон Леннон назвал «игрой в монополию на настоящие деньги». Ни сэр Лью, ни Beatles не знали тогда, что в их борьбу за Northern Songs вмешалась третья сторона. Как только ATV выложила карты на стол, профессионалы — биржевые маклеры и управляющие инвестиционными фондами — придвинули свои стулья поближе, надеясь принять участие в игре. Потихоньку тесня друг друга, они наудачу скупали акции Northern Songs в ожидании контрпредложения Beatles или вынужденного увеличения ставки со стороны ATV. Биржевые дилеры очень скоро распознали покупателей и свели их друг с другом. Так образовался мощный синдикат институциональных акционеров[75] Northern Songs. Они регулярно собирались на тайные совещания и обсуждали каждое событие. Никто не знал, что им принадлежит уже 14 % всех акций Northern Songs. Это обнаружилось только спустя много недель, когда новоявленный синдикат вбил клин между АТУ и Beatles, запутав и без того сложное положение.

В этот синдикат, или консорциум, входили клиенты трех ведущих брокерских фирм Лондона: Astaire and Company, W. I. Carr и Spencer Thornton. Наиболее активную и, в конечном итоге, решающую роль в этом деле сыграли клиенты Астера — владельцы театральных и концертных залов Говард и Виндэм. Им помогал опытный в делах шоу-бизнеса адвокат из Америки Ральф Филдз.

Филдз видел в каталоге битловских хитов огромный потенциал. Другие члены консорциума — траст Ebor Unit, траст The Slater Walker Invan и торговый банк Arbuthnot Latham — поначалу проявляли известный скептицизм, но Филдз убедил их, что хорошие песни, подобно хорошему вину, с годами ценятся все выше, поэтому, говорил он, члены консорциума поступят благоразумно, если, сохраняя свои позиции в Northern Songs, обеспечат новое, независимое управление этой компанией. Для этого Филдз предлагал потребовать от ATV увеличения номинальной стоимости акций, а еще лучше — попытаться сговориться с самими Beatles.

Консорциум был связан одной нитью с Beatles, точнее, с Полом Маккартни, так как Астер был знаком с Ли Истмэном. Однако это не только не помогло, но, наоборот, помешало консорциуму наладить контакт с остальными, прежде всего с Джоном Ленноном и Алленом Клейном, которые диктовали свою политику в битловском лагере всем, кроме Маккартни. Старший партнер фирмы Astaire and Company Эдгар Астер вспоминает, как однажды он пригласил Ли Истмэна на ланч в ресторан «Амбасадор» в лондонском Вест-Энде. В промежутке между десертом и кофе в ресторан вошли Джон, Йоко и Аллен Клейн.

«Было очень весело, — говорит Астер. — Правда, я не совсем понимал, что происходит. Помню, как я предложил Джону сигарету, но его, по видимости, оскорблял сам факт, что я не курю самокруток. Еще он заявил, что дельного разговора у нас не получится, по той причине, что я — в костюме».

На этом прямые контакты между Beatles и людьми из Сити закончились. Правда, потом мистер Астер имел встречу с Полом Маккартни и назвал его «весьма благоразумным парнем».

Далее события развивались следующим образом:

10 апреля. Beatles выступают с заявлением, что они, все вместе и порознь, оспаривают предложение ATV и «проводят консультации со своими финансовыми советниками с целью выработки контрпредложения». Они не забывают отметить, что владеют 30 % Northern Songs и что доходы этой компании «в значительной мере зависят от авторских гонораров за сочиняемые Beatles песни». Они «настоятельно рекомендуют» всем акционерам спокойно ждать их контрпредложения.

11 апреля. Торговый банк S. G. Warburg от имени ATV рассылает всем акционерам официальный документ на 15 страницах, в котором сообщается о повышении стоимости одной акции до 196 пенсов.

12 апреля. Джон и Йоко заходят к Ансбахеру, офис которого расположен рядом с банком Варбурга. Они во всем белом, на ногах — тенниски, волосы ниже плеч. «Юродивые от рока» наносят визит Сити. Цель визита — договориться об условиях контрпредложения Beatles.

15 апреля. Продолжение переговоров с Ансбахером. Джон и Йоко подъезжают на ослепительно белом роллс-ройсе с телевизионной антенной. Вслед за ними из автомобиля появляется коренастая фигура Аллена Клейна в свитере с высоким воротом.

16 апреля. На бирже распространяются слухи о том, что некоторые организации скупают акции Northern Songs. Возникает предположение, что кроме Beatles и ATV в контроле над компанией заинтересована некая третья сторона. Курс акций Northern Songs моментально подскакивает.

18 апреля. Beatles объявляют, что их интересует только полный контроль над Northern Songs. Спекулянты на бирже захвачены врасплох. Курс акций компании падает.

19 апреля. Подробности предложения Beatles просачиваются в прессу. Предложение исходит от трех компаний: Apple Corp., принадлежащей всем четырем битлам поровну; Subafilms, на 76,1 % принадлежащей Apple; и Maclen Music Ltd., 20 % акций которой принадлежат Apple, а остальная часть — Полу Маккартни и Джону Леннону поровну.

20 апреля. Грандиозный скандал у Ансбахера: Пол Маккартни отказывается предоставить свою долю акций в Northern Songs в качестве дополнительного обеспечения займа, который Ансбахер согласен предоставить для финансирования предложения Beatles. Солидарность битлов нарушена. Впоследствии становится известно, что это Ли Истмэн убедил Пола проявить осторожность и не выставлять свои акции на продажу.

24 апреля. Битлы излагают в общих чертах суть своего предложения: они согласны продлить свои контракты с Northern Songs еще на два года, если получат контроль над этой компанией. Критикуя предложение АТV, они заявляют, что не желают «не только возобновлять, но и продолжать еще действующие контракты с Northern Songs под эгидой АТV».

Если предложение АТV было неприемлемо для консорциума по той причине, что она предлагала слишком низкую цену, то предложение Beatles не устраивало его по другим, более сложным причинам. Дело в том, что, обладая 35 % Northern Songs, ATV имела более прочную позицию, чем Beatles. Последние предлагали 2,1 миллиона фунтов (из них 1,2 миллиона в рамках займа Ансбахера), однако никто из битлов по отдельности не мог выставить такую сумму. Конечно, самые богатые из них, Джон и Пол, могли бы использовать свои акции в Northern Songs в качестве дополнительного обеспечения этой сделки, но Пол не захотел выставлять свои акции. Maclen Music могла внести 575 тысяч фунтов, a Subafilms, владеющая правами на кинофильмы A Hard Day's Night, Help! и Yellow Submarine, — 350 тысяч. Вместе с акциями Джона стоимостью 1,1 миллиона фунтов это составляло свыше двух миллионов, и все-таки этого было мало. Тогда Аллен Клейн продал 45 тысяч своих акций стоимостью 640 тысяч фунтов, которые он держал в Metro Goldwyn Mayer, и внес недостающую сумму.

Клейн давно уже подвергался враждебным нападкам со стороны английской прессы. Он не имел намерений войти в совет директоров Northern Songs, битлы неоднократно на это указывали, но многие все-таки опасались, что в случае перехода компании под контроль битлов «этот американец» будет всем заправлять, действуя из-за кулис. Если же ни битлы, ни Клейн не собираются управлять Northern Songs, кто же тогда встанет у руля компании? Дика Джеймса наверняка можно исключить — он потерял доверие. Но кто тогда? Держатели акций не собирались продавать Beatles все свои вклады, поэтому они имели полное право задать такой вопрос.

28 апреля. Аллен Клейн созывает в Apple пресс-конференцию в надежде умиротворить критиков. Как отметила газета Investors Chronicle, «по обилию непечатных выражений эта пресс-конференция, вероятно, побила все рекорды Сити». Одетый в свой неизменный свитер с воротником типа «хомут», Клейн все время попыхивал трубкой — трюк, заимствованный им у Гарольда Вильсона. Пересыпая свою речь нецензурными словечками, он заявил, что ссылки на его характер совершенно не относятся к делу. Пусть он самый дурной человек на свете — это не имеет никакого отношения к сравнительным достоинствам предложений Beatles и ATV. Что касается будущего управления компанией Northern Songs, то Beatles назначат музыкального издателя Дэвида Плаца из Essex Music Group председателем совета директоров компании.

29 апреля. Консорциум институциональных акционеров раскрывает карты: он готовится к «операции блокирования».

30 апреля. Битлы пытаются заручиться серьезной поддержкой своих «публичных» акционеров. В четырех крупных газетах появляются объявления на четверть страницы, в которых они обещают своим финансовым поклонникам значительно увеличить свой творческий вклад в Northern Songs. Более того, они обещают не вмешиваться в управление компанией.

Первые числа мая. Финансовый директор ATV Джек Гилл объявляет, что, если до 15 мая ATV не получит контроля над Northern Songs, она примет предложение Beatles. Как мы помним, на первом этапе борьбы АТУ твердо стояла на том, что «ни за что» не продаст своих акций, однако, по мере того как борьба разгоралась, ATV начала менять свою стратегию, угрожая выйти из игры и принять условия Beatles. В этом случае, предупреждала АТV, «институциональные» и «публичные» акционеры окажутся запертыми в контролируемой Beatles компании. Консорциум подозревал обман, но не мог знать наверняка. Попытки оказать на ATV давление, чтобы заставить ее дать твердое обещание продать свои акции Beatles (если ее собственное предложение не пройдет), ни к чему не привели.

Итак, консорциуму приходилось рассчитывать только на свои силы. Пока в нем сохранялось единство, его позиция была достаточно сильной. Однако к началу мая некоторые члены консорциума заметно утомились и стали искать возможности легкого выхода. Они предложили ATV скупить все принадлежавшие им акции по 165 пенсов за штуку. Джек Гилл, заняв твердую позицию, решительно отверг эту сделку: «Они хотели получить от меня наличные деньги, но в таком случае мне пришлось бы предложить их всем, в том числе Beatles». ATV не хотела покупать то, что она называла «бесперспективными активами». Будущее процветание Northern Songs можно было обеспечить только одним путем: а именно держа Beatles в доле или продав им акции ATV.

Отказ ATV заплатить наличными подхлестнул деловую активность консорциума. Он начал сколачивать коалицию из «институциональных» акционеров и битлов, которая могла бы одолеть ATV. План был такой: консорциум, заручившись согласием битлов, упразднит прежний совет директоров Northern Songs и введет новое, независимое управление. Коль скоро это будет сделано, ни битлы, ни «институционалы» не будут иметь прямого права участия в голосовании. Все их акции будут до 1973 года переданы «голосующему трасту»[76], во главе которого будут стоять два независимых попечителя, не являющиеся директорами Northern Songs.

Этот план был рассмотрен на серии совещаний у Ансбахера с участием ведущих членов консорциума и мистера Ормрода. Ни Аллен Клейн, ни битлы не присутствовали на этих совещаниях. Но мистер Ормрод считал, что это очень разумная сделка.

Новым председателем решено было назначить Дэвида Плаца. Представителем консорциума в новом совете директоров стал Иен Гордон, директор инвестиционного траста Constellation Investments.

«Ормрод делал все, чтобы продвинуть это соглашение, — говорит м-р Гордон. — В первую очередь надо было добиться согласия Джона Леннона, который, безусловно, диктовал свою волю двум другим битлам. Позиция Пола была неясна. Он отрицал, что Клейн представляет его, но, я думаю, он пошел бы на эту сделку — ведь мы были в хороших отношениях с его тестем. Но тут Леннон начал ставить палки в колеса. Он нехотя согласился на мое участие в совете директоров, но потом стал высказываться в таком духе: почему Beatles должны бороться за владение компанией, если после этого они не смогут распоряжаться ею как им вздумается? Он сказал, что скорее отдаст компанию Грейду, чем разрешит собой командовать. Вот тут-то мы все и зашли в тупик».

Заключение этого соглашения казалось настолько реальным, что был уже заготовлен пресс-релиз на 14 мая, то есть за день до окончания срока, установленного АТV. Теперь консорциуму оставалось одно — выступить против предложения ATV. На следующий день брокеры собрались со своими клиентами в офисе Астера. К вечеру стало ясно, что АТV отказывается от сделки. В тот же день, около семи вечера, Эдгар Астер сделал первый шаг к заключению сделки с АТV. Позвонив Варбургу, он предложил переговорить, но получил отказ. Консорциум оказался в трудном положении. Он понял, что у него остается всего один рабочий день и уикенд до понедельника, когда кончается срок предложения Beatles, чтобы превратить ATV в своего союзника. Но ATV не проявляла желания «подружиться». Пятница прошла в угрюмом молчании. Оставалась надежда на уикенд.

В субботу центр деловой активности переместился в дом Эдгара Астера. Здесь состоялась серия долгих телефонных переговоров между Астером, Варбургом и другими ведущими деятелями консорциума. Цель переговоров состояла в том, чтобы успеть до понедельника заключить соглашение с ATV и тем самым не дать Beatles установить свой контроль над Northern Songs. ATV не доверяла консорциуму: она выдвигала справедливое возражение: группа маклеров, имея один голос, не может диктовать условия своим клиентам. ATV требовала гарантий. Ей нужны были подписи всех, кого затрагивало это соглашение.

В воскресенье центр переговоров переместился в ресторан «Золотая шпага». Здесь произошел решающий эпизод этой драматической саги. Йен Гордон рассказывает: «Мы пообедали, потом перешли к делу. Разговоры были бесконечные. Мы закончили, кажется, в три часа утра. Вокруг нас стояли составленные столы, все ушли домой, остался только ночной сторож. А мы сидели там в одних рубашках, склонившись над листом бумаги».

Срок действия предложения Beatles истекал в понедельник, 19 мая, в три часа дня. Члены консорциума договорились собраться в офисе Варбурга в половине третьего, чтобы подписать соглашение со всеми главными акционерами и таким образом не дать Beatles выиграть. Важнейшим пунктом соглашения был четвертый, в котором говорилось: «Члены консорциума берут на себя обязательство пользоваться своими голосами таким образом, чтобы обеспечить участие в совете директоров Northern Songs такого числа представителей АТV, которого было бы достаточно для составления ими большинства». Этот пункт означал передачу Northern Songs под контроль ATV.

Соглашение было подписано за пятнадцать минут до истечения срока действия предложения Beatles. Northern Songs перешла под контроль ATV.

Тем временем Аллен Клейн и Beatles сидели у Ансбахера и даже не подозревали о возбуждении, кипевшем всего в нескольких ярдах от них. Джек Гилл, улыбаясь, говорит: «Клейн потом рассказывал мне, что как раз в это время они решали, что делать с компанией, когда она окажется под их контролем. Они спорили о том, кто должен стать ее директором!»

Поражение в битве за Northern Songs подействовало на Beatles угнетающе. Разочарованные в своих надеждах, они озлобились против ATV и ее новых союзников. ATV, не теряя времени, назначила своих людей в совет директоров Northern Songs. Она была настолько «любезна», что предложила Beatles включить туда и своего представителя. Это предложение было оставлено без внимания.

Итак, действие переместилось за кулисы. Лондонские финансовые круги потеряли к нему интерес, полагая, что с Клейном теперь покончено, а разочарованные битлы переживали свое поражение где-то за границей. Сэр Лью Грейд ликовал: талантливые певчие птички скоро будут надежно заперты в его клетке! Контролировать компанию, в которой битлы держат незначительное число акций и в то же время составляют ее главную собственность, — о лучшем сэр Лью не мог и мечтать. Однако в конце концов, как мы увидим, все вышло не совсем так, как он предполагал.

Наступило затишье. Но Клейн не сидел сложа руки. Отнюдь! Перемещаясь из Лондона в Нью-Йорк и обратно, он держал котел Northern Songs на медленном огне и одновременно колдовал над другими лакомыми кусками битловского блюда — свидетелями чему сэр Джозеф Локвуд из EMI и Леонард Рихенберг из инвестиционного траста Triumph. У битлов оставались незаконченные дела с обоими джентльменами, и Аллен занимался ими с обычным рвением.

Первое дело касалось контракта Beatles с EMI. Срок его действия истекал в 1976 году, но Beatles уже к 1969-му фактически выполнили минимальные условия, предусмотренные этим контрактом: пять долгоиграющих пластинок и пять «сорокапяток». Поэтому теперь у них были солидные основания требовать повышения ставки авторских гонораров за будущие записи. Позиция Клейна была бескомпромиссной: не будет повышения ставки — не будет и записей. EMI, собиравшая в это время рекордные урожаи от продажи пластинок Beatles в Америке и во всем остальном мире, прекрасно понимала логику такой позиции.

Жесткая позиция, занятая Клейном на переговорах в офисе EMI и в штаб-квартире Capitol в Голливуде, снискала ему уважение со стороны руководства EMI. Один из ведущих деятелей этого концерна говорит про него: «Он очень хороший бизнесмен, это несомненно. Клиенты должны сказать ему спасибо. Не многие на его месте смогли бы добиться такого выгодного контракта».

Конечно, в борьбе за контракт у Клейна был мощный побудительный мотив: ему надо было доказать свою полезность Beatles, в особенности Джону Леннону, сначала защищавшему его перед лицом яростных атак Пола, но позже начавшему сомневаться в его способностях. Ведь Клейн обещал совершить массу подвигов, но пока что не только не совершил ни одного, а наоборот, потерпел две крупные неудачи, не сумев добиться контроля над Northern Songs и откупить Nems у Triumph.

Новые условия контракта предусматривали, что Beatles будут получать 25 процентов от оптовой цены их пластинок, проданных в Америке. Раньше они получали 17,5 процентов, да и то по тогдашним стандартам эта ставка считалась слишком высокой. Но ведь Beatles были особенными; на выпуск их пластинок требовалось много времени (от пяти до шести месяцев) и денег (несколько тысяч фунтов). Зато какой ходкий это был товар!

Повышение ставки оговаривалось одним условием: Beatles, вместе или порознь, обязаны выпускать две долгоиграющие пластинки в год вплоть до 1976 года. Выполнение этого условия будет приносить им 58 центов с каждого альбома до 1972 года и 72 цента в течение 1972–1976 годов. Для сравнения можно вспомнить, что до 1966 года они получали всего шесть центов за альбом, а в период с 1966 по 1969 год — 39 центов. Переиздание старых записей сулило им доход в 50 центов за каждый альбом, выпущенный до 1972 года, и 72 цента — в последующий период.

Новый контракт стал поворотным пунктом в отношениях между Алленом Клейном и Beatles. Клейн доказал свою полезность всем, кроме Пола, хотя и Пол с удовольствием поставил свою подпись под этим контрактом.

С не меньшим усердием Клейн трудился и на фронте Northern Songs. Сначала через своего старого друга, известного биржевого маклера А. Д. Батлера, он попытался скупить пакет акций, принадлежавший в Northern Songs консорциуму. Однако предложенная Батлером цена (165 пенсов за акцию) показалась членам консорциума чересчур низкой. Кроме того, консорциум был связан с ATV и без ее согласия не мог продавать свои акции.

Тогда Клейн начал переговоры с ATV. Пока они велись, произошли важные события. В начале сентября консорциум стал разваливаться. Его клиенты, напуганные газетными спекуляциями на тему о будущем компании Northern Songs, решили, пока не поздно, продать свои акции. «Мы давно этого ждали, — говорит Джек Гилл, — с консорциумом такого рода очень трудно иметь дело: у всех его членов разные интересы. Да и вообще, разве может брокер распоряжаться акциями своих клиентов? Если клиент решает их продать, ему никто не может помешать».

19 сентября ATV приобрела акции консорциума, повысив свою долю в Northern Songs почти до 50 %. Теперь у Клейна и Beatles не осталось ни малейшего шанса установить свой контроль над Northern Songs.

Но Клейн был полон решимости спасти то, что еще можно было спасти из-под обломков своей неудавшейся финансовой акции. К тому времени он и сэр Лью научились хорошо понимать друг друга. «У них установились прекрасные отношения, а в деловых вопросах они проявляли взаимное уважение», — говорит Джек Гилл.

На переговорах Клейн предложил следующее:

1) ATV купит все акции Beatles в Northern Songs в обмен на облигации займа и наличные деньги; 2) Beatles снимут свои претензии к Northern Songs и аннулируют иск, предъявленный фирмой Maclen Music; 3) Джон и Пол подпишут контракт на сочинение песен до 1976 года, а Джордж и Ринго перейдут из Apple Publishing в Northern Songs тоже до 1976 года; 4) Lenmac будет продана Джону и Полу; 5) Apple получит субиздательские права в Соединенных Штатах.

«Все согласились, — говорит Джек Гилл, вздыхая. — Для обеих сторон это была отличная сделка. Наши адвокаты уже подготовили текст соглашения, но потом выяснилось, что Аллен Клейн не может получить согласия Истмэнов и Пола, и сделка не состоялась. Джон и Ли Истмэны убедили Пола не участвовать в сделке, заключенной Клейном от имени всех битлов. Две битловские фракции не смогли прийти к согласию. Клейн очень жалел, что сделка не состоялась; я тоже жалел, потому что один из пунктов соглашения предусматривал переход к нам Харрисона и Ринго Старра, хотя, вообще говоря, в то время они мало что значили. Как сочинитель песен Харрисон проявил себя несколько позже».

Битлы поняли, что пора нанести решающий контрудар — продать АТV свои акции в Northern Songs, поскольку они не желали хранить свои активы в корпорации, контролируемой сэром Лью. Со своей стороны, ATV не хотела выкупать их долю — и была по-своему права, так как участие Beatles в Northern Songs гарантировало ей высокие прибыли. В конце концов под нажимом судебной коллегии, рассматривающей спорные вопросы, АТV согласилась «выкупить» Beatles, но не за наличные деньги, а за облигации. Сэр Лью говорит: «Боюсь, что они уже продали все эти облигации. Они, кажется, не думают теперь о продлении контрактов. Но меня это мало волнует, мне хватит и тех песен, которые сейчас есть: они останутся навечно».

Вся эта эпопея продолжалась более полугода. Сочинительский тандем «Джон Леннон — Пол Маккартни» перестал действовать еще до начала битвы за Northern Songs, а скандальные эпизоды этой битвы углубили конфликт между ними. Пол прислушивался к советам своего тестя Ли Истмэна и шурина Джона Истмэна, тогда как Леннон и остальные битлы слушали Аллена Клейна.

Судебные споры продолжались еще почти два года после того, как ATV приобрела Northern Songs. Линда Истмэн, которая, по словам Джека Гилла, «до замужества никогда не сочиняла музыку», оказалась в центре юридического спора между Полом Маккартни и ATV. Макартни настаивал, что Линда помогала ему в сочинении «Another Day» и некоторых других композиций, и на этом основании отстаивал ее право на половину авторских гонораров. Один из бывших членов консорциума, успевший уйти из Northern Songs до того, как начались финальные разборки, заметил: «Теперь не хватает только одного: чтобы за рояль сел ребенок». Он имел в виду дочь Линды Истмэн — Хизер.

ДЛИННЫЙ ИЗВИЛИСТЫЙ ПУТЬ ПО АНГЛИЙСКИМ СУДАМ[77]

Джон Леннон и Пол Маккартни оба женились в марте 1969 года с разницей всего в несколько дней. Произошла поразительная смена ролей. Битл, всегда презиравший беззастенчивую погоню за рекламой, женился на женщине, которая всю жизнь занималась саморекламой. Когда бизнесмены подобно пираньям набросились на обнаженные части битловского состояния и стали пожирать его по кусочкам, Джон и его новая жена преспокойно сбрасывали с себя одежду, желая, чтобы их имена мелькали на страницах не только финансовых газет. Джон очертя голову принялся гоняться за саморекламой, используя для этого самые невообразимые приемы, многие из которых, безусловно, были придуманы Йоко. В то же время Пол Маккартни, всегда слывший мастером поддерживать хорошие отношения с публикой, укрылся на своей ферме в Шотландии, казалось, потеряв всякий интерес к людям. Затворничество Пола оказалось настолько успешным, что, когда осенью 1969 года прошел слух о его смерти, многие искренне в это поверили.

Хотя в ту весну Джон и Йоко провели много часов в компании лондонских банкиров, большинству людей они представлялись парочкой голубей мира. Одетые во все белое, они поженились на Гибралтаре и, к радости европейской богемы, превратили свой медовый месяц в публичное событие, устроив «лежачую демонстрацию» в амстердамском отеле «Хилтон». Показываясь из-под мятого постельного белья, Джон говорил журналистам: «Все, что мы будем делать, мы будем делать вместе… Я не хочу сказать, что собираюсь расколоть Beatles, но мы с Йоко хотим делать все сообща». Оговорки такого рода были характерны для Леннона, у которого вошло в привычку сначала сказать, а потом подумать.

«Освободив» Нидерланды, Джон и Йоко перебрались в Вену, избрав ее бастионом для пропаганды своей философии любви, мира и всеобщего взаимопонимания. Пропаганду эту они вели, сидя на сцене в наволочке. Искренность их приверженности таким благородным идеям была поставлена под серьезное сомнение, когда через пару дней они срочно отбыли назад в Лондон, дабы заняться таким «земным» вопросом, как борьба за перекупку музыкального издательства.

Убедившись, что их бизнес в надежных руках, они вернулись к своим благородным порывам и стали готовиться к «вторжению» в Соединенные Штаты. Но здесь их ждало разочарование: американскую визу Леннона аннулировали. За несколько месяцев до этого Джон был осужден английским судом за хранение марихуаны — и даже то, что он забросал города Америки плакатами типа «Войне конец» и «Желуди для мира», не смогло заставить седовласых джентльменов из государственного департамента пересмотреть свое решение. В результате «вторжение» было остановлено на американской границе, в добропорядочном городе Торонто. Отсюда Леннон проповедывал свою «мирную философию», вещая по телефону из своего гостиничного номера через радиостанции на всю Америку. Он даже пригласил канадского премьера Пьера Трюдо присоединиться к его «лежачей демонстрации» или хотя бы встретиться с ним, чтобы получить от него желуди. Трюдо, проявляя известную осторожность, заявил: «Не знаю, как насчет желудей, но раз он здесь, я бы хотел с ним встретиться. Он хороший поэт». Канадский премьер дал им аудиенцию через полгода, когда Джон занимался организацией «Фестиваля мира» в Торонто. Трюдо показался им еще более «прекрасным человеком», чем они думали, и с тех пор они считают его своим «фэном № 1».

Джон и Йоко решили подчеркнуть свое единство выпуском совместных альбомов. За «Двумя девственниками» («Two Virgins») последовала «Жизнь со львами» («Life With The Lions[78]»), а затем «Свадебный альбом» («Wedding Album»), вышедший спустя восемь месяцев после самого события. К этому времени они уже вполне могли оспаривать у Ричарда Бартона и Лиз Тэйлор титул «наиболее затасканных мировых знаменитостей», но неуемная жажда рекламы влекла их все дальше и дальше в погоне за паблисити. Леннон решил, что пора положить конец мучениям, которые он испытывал с тех пор, как четыре года назад получил орден Британской империи, хотя награда все это время спокойно лежала на телевизоре в доме его тетушки Мими. Он заявил, что отказывается от ордена в знак протеста против участия Великобритании в нигерийско-биафрском конфликте, а также против молчаливой поддержки британским правительством американских действий во Вьетнаме. Кроме того, он воспользовался случаем, чтобы посетовать на то, что его сингл «Cold Turkey» ползет вниз в чартерных списках. Спустя несколько месяцев Леннон проговорился, что в ожидании вручения им орденов Британской империи из рук королевы битлы курили «травку» в туалете Букингемского дворца. Карикатурист Джайлз сделал озорной рисунок, изображавший полицейскую облаву во дворце: специально обученные собаки рыщут по королевским покоям, пытаясь обнаружить наркотики. Реакция самого дворца была, как всегда, сдержанной. Представитель дворцовой канцелярии сказал с характерной невозмутимостью: «Приходящие на церемонию награждения имеют право пользоваться туалетами дворца».

Некоторые действия Леннона имели вполне благородные побуждения. Например, он помог демонстрантам, арестованным за акцию протеста против приезда в Англию южноафриканской команды регбистов, уплатив за них штрафы на общую сумму 1000 фунтов. Однако все, что он делал, неизменно сопровождалось рекламной шумихой, и его имя не сходило с газетных полос.

С другой стороны, абсолютное молчание прессы по поводу Маккартни способствовало поразительно быстрому распространению слухов о его смерти. Эти слухи захлестнули Соединенные Штаты осенью 1969 года, незадолго до выхода альбома «Abbey Road». Альбом еще сильнее подогрел и без того горячие слухи, потому что на обложку был помещен Пол с закрытыми глазами и босой, что, видимо, должно было означать его воскрешение из мертвых. Кроме того, на. обложке был изображен белый фольксваген с номером «28 IF». Это интерпретировалось как тонкий намек трех битлов на то, что, если бы Пол был жив, ему было бы сейчас 28 лет. Некий студент из Мичигана провел детальный анализ всех «намеков» и сделал вывод, что Пол погиб в 1966 году в автомобильной катастрофе. В широкий эфир этот слух запустил диджей из Детройта Расс Джибб. Другие диджеи Среднего Запада подхватили «новость», и вскоре об этом говорила уже вся молодежь Америки.

Хотя никто не обвинял ни Capitol Records, ни АВКСО, ни кого-либо из битлов в инициации этого мифа, особых мер к его развенчанию никто не принимал. И не удивительно: продажи «Abbey Road» стремительно росли, ибо ничто так не стимулирует спрос на произведения художника, как его смерть. Магазины грампластинок сообщали о резком росте спроса не только на «Abbey Road», но и на все выпущенные ранее пластинки Beatles. Один магазин додумался до того, что поместил в газетах объявление о продаже шести последних альбомов Beatles в траурной упаковке. В результате «Abbey Road» был продан в количестве более пяти миллионов экземпляров — на миллион больше, чем любой предыдущий альбом Beatles. Понятно, что Аллен Клейн довольно улыбался.

«Abbey Road» был последним альбомом, который Beatles записали вместе, но не последним выпущенным ими. Таким альбомом стал «Let It Ве», записанный еще зимой 1969 года в холодной, негостеприимной студии лондонского пригорода Твикенэм. То был период спада творческой активности Beatles, вызванного обострившимися разногласиями между ними. Присутствие в студии кинооператоров еще больше усиливало напряженность в их отношениях. В конце концов альбом был заброшен и пролежал незавершенным вплоть до весны 1970 года. Разногласия между битлами, в особенности между Джоном и Полом, возникали и до «Let It Be», но если раньше они разрешались по-дружески, то теперь дело доходило до открытых столкновений. Когда Пол Маккартни пытался расторгнуть партнерство с Beatles через суд, каждый из битлов в своих показаниях свидетельствовал об этих спорах. Дерек Тейлор особо отмечает, что хотя Пол с Джоном давно уже расходились во мнении по многим вопросам и ругались из-за того, кому быть их менеджером, но теперь все больше росла пропасть между их музыкальными вкусами.

Первым битлом-раскольником стал, как это ни странно, Ринго Старр. В конце 1968 года, когда записывался «Белый альбом», Ринго объявил, что покидает группу. Правда, спустя несколько дней он вернулся.

«Я устал, у меня пропала охота что-либо делать, — говорит он. — Решил отдохнуть неделю-другую, а когда вернулся к работе, все снова встало на свои места». Он, однако, добавил несколько резких слов в адрес Пола: «Пол — лучший бас-гитарист в мире, но он слишком упрямый — готов часами долбить об одном и том же, пока не настоит на своем. Может, это и достоинство, не знаю, только у нас это неизбежно приводило к творческим спорам».

Друзья говорят, что Пол придирался к Ринго, особенно в последнее время. Пол сам отличный ударник, и Ринго начал чувствовать себя лишним в группе. Позже Пол почувствовал что-то вроде легкого раскаяния, так что вернувшегося в студию Ринго ждали барабаны, утопающие в цветах.

Следующим диссидентом оказался Джордж. Хотя Пол утверждает, что Джордж спорил со всеми битлами, сам Джордж настаивает на том, что ссорился он только с Полом. С тех пор как группа перестала гастролировать, «тихий битл» сочинил множество новых песен. Недавно он вернулся из Штатов, где играл со многими ведущими музыкантами в спокойной, дружеской атмосфере.

«Эта атмосфера была полным контрастом тому высокомерному отношению, которое Пол многие годы проявлял к моей музыке, — говорил Джордж. — При обычных обстоятельствах я старался этого не замечать, всегда уступал ему, дабы не портить себе кровь, даже в тех случаях, когда он отказывался записывать мои песни. По возращении из Штатов я был в прекрасном расположении духа, но отрезвление наступило очень скоро: я понял, что передо мной все тот же Пол. Перед кинокамерами, которые нас снимали, он опять стал придираться к моей игре».

Правда, после ссоры Джордж почувствовал, что Пол стал относиться к нему с большим уважением. До этого Маккартни эгоистично требовал, чтобы все внимание было всегда сосредоточено на нем одном, и только Джона он считал равным себе. Джорджу всегда не хватало уверенности в своих силах, но теперь он начинал приобретать способность постоять за себя. К тому же он заметно вырос как музыкант и начал реализовывать свой потенциал сочинителя песен. Репутация талантливого композитора окончательно утвердилась за ним после выпуска альбома «Abbey Road», среди лучших песен которого были две его композиции — «Something» и «Неге Comes The Sun».

После выпуска «Abbey Road» произошли события, которые привели к фактическому распаду Beatles как группы. Маккартни, который, вопреки широко распространившимся слухам, был жив-здоров, предложил, чтобы группа выступала перед небольшими аудиториями. Идея Пола состояла в том, что Beatles, скрывшись под псевдонимом, будут просто появляться в маленьких городах и играть. Несмотря на творческие разногласия и продолжавшуюся уже восемь месяцев борьбу между Клейном и Истмэнами, Маккартни в то время еще продолжал считать себя битлом и хотел, чтобы группа существовала. Никто иной как Леннон решил, что это «не очень мирное сосуществование» слишком затянулось. Он заявил потрясенному Маккартни, что хочет «развода». Было решено, что о распаде группы никто не должен знать — поэтому нельзя, чтобы эта новость попала в газеты. Поэтому, когда восемь месяцев спустя Маккартни во всеуслышание заявил, что он уходит из группы, трое остальных почувствовали себя преданными. «Для Пола сигналом к действию послужила просьба Джона о разрыве», — говорит Джон Истмэн.

Как ни странно, но битл, требовавший распустить группу, то есть Джон, в суде старался доказать, что рабочие отношения между битлами за последние годы ничуть не ослабли. Леннон утверждал, что в период работы над двойным альбомом в 1968 году творческие разногласия между ним и Полом были не острее, чем раньше. Он отрицал, будто битлы «теряют взаимопонимание по музыкальным вопросам».

«В 1968 году мы спорили о музыке не чаще, чем раньше, — сказал Джон. — Я не согласен, что [как утверждал Пол] после прекращения гастрольных поездок мы стали отдаляться друг от друга и что после смерти Брайана Эпштейна разобщенность усилилась».

Маккартни в сильных выражениях опроверг это заявление в одном из своих письменных показаний. Пока Пол спокойно готовился предъявить иск о расторжении партнерства, Леннон наделал много шуму своим интервью в журнале Rolling Stone, в котором высказался в своей обычной манере — резко, прямо и грубо. Пол указал на то, что замечания Леннона, представленные в его письменных показаниях, противоречат его заявлениям в этом интервью.

Полных восемь месяцев прошло с того времени, когда Леннон потребовал роспуска, до того момента, когда Пол сделал сенсационное заявление о выходе из группы. Леннон был взбешен тем, что Маккартни опередил его, потому что заявление Пола звучало так, будто он был единственной недовольной стороной. Пол утверждал, что решение уйти из группы зрело в нем постепенно, пока он записывал свой первый сольный альбом. Однако дело было, конечно, не только в «созревании» какой-то идеи. Он почувствовал себя глубоко оскорбленным, когда остальные битлы попросили его отложить выпуск сольного альбома «McCartney», с тем чтобы он не совпал с выходом их совместного альбома «Let It Be». Спор о дате выпуска обоих альбомов, по-видимому, и лежал в основе решения Пола уйти из группы, к которому он пришел спустя несколько месяцев. Хотя Джон Истмэн уверяет, будто главной причиной было беспокойство Пола по поводу своего налогового положения, важнее было другое: после стычки с другими битлами из-за альбома «McCartney» Пол предвидел дальнейшие препятствия своей сольной карьере. Налоговая же проблема возникла уже позже.

Пол говорит, что позвонил в United Artists и узнал, что дата выпуска фильма Let It Be еще не определена. Примерно в те дни его посетил Ринго.

«Ринго принес два письма, подписанные Джорджем и Джоном, и сказал, что согласен с ними, — рассказывает Пол. — Эти письма подтверждали, что они решили затормозить мою пластинку. Я разозлился, когда Ринго сказал:

— Клейн говорит, что твой альбом еще не готов и что дата выпуска Let It Be уже согласована.

Я знал, что ни то, ни другое не соответствует действительности. Эта капля переполнила чашу моего терпения, и я сказал:

— Ну что ж, как вы ко мне, так и я к вам».

Изящный домик Пола Маккартни в Сент-Джонз-Вуд, наверное, никогда еще не видел столь бурной сцены. С поручением послали именно Ринго, потому что он единственный еще сохранял нормальные отношения с Полом.

«К моему ужасу, он распсиховался, стал на меня орать, тыкать в лицо пальцами, — говорит Ринго. — Он кричал: “Теперь я вас всех уничтожу, вы мне за это заплатите!” Вел себя как капризный ребенок. Он долго еще орал, а потом сказал, чтобы я одевался и уматывал. Но я понял, что дата выхода сольной пластинки очень важна для него психологически, поэтому я сказал остальным: пусть делает, как хочет».

Враждующие стороны выстраивались для решающей битвы. Три других битла и Аллан Клейн были, мягко говоря, удручены тем, что продажа «Let It Ве» может пострадать, если сольный альбом Маккартни будет выпущен в это же время. «Let It Ве» и так достаточно долго пролежал в бездействии, а Пол даже не дал им послушать свой альбом. «Факты говорят сами за себя. Ведь фильм уже был выпущен на экраны, не так ли? — говорит Клейн. — Мы хотели задержать выпуск альбома Маккартни, но оказалось, что Истмэн уже оплатил для него рекламу в Америке».

Правая рука Маккартни, Джон Истмэн постепенно начинал играть все более важную роль в этой драме. Он чувствовал, что близится час решающей схватки. Истмэн говорит, что, проверяя кое-какие детали, касающиеся обложки альбома, он обнаружил, что Capitol Records искусственно задерживает его выпуск. «Тогда я привез записи в Штаты и сказал людям из Capitol: если вы не выпустите этот альбом, я передам записи Columbia, — говорит вспыльчивый Истмэн. — Apple должна была утвердить наше решение, но Клейн и трое других отказались это сделать».

Сага о «Let It Ве», однако, на этом не кончилась. Клейн нанял продюсера Фила Спектора и поручил ему подготовить «Let It Ве». Спектор всегда имел пристрастие к роскошным оркестровым аранжировкам с обилием струнных, женского вокала и духовых инструментов. Благодаря этой формуле и голосам Ronnettes и Righteous Brothers он в очень молодом возрасте стал одним из первых миллионеров рока. Используя излюбленные методы, он обработал песню Маккартни «The Long And Winding Road», но Пол остался недоволен. Прослушав ацетатную копию альбома, он захотел внести туда целый ряд изменений. Связаться со Спектором ему не удалось, и он сообщил о своем желании трем другим битлам и Клейну.

Так говорит он сам. В действительности же Пола терзали сомнения, и его отношение к «Let It Ве» было неоднозначным. Он признает, что одобрил переделанный вариант альбома — но только потому, что восторг остальных битлов заставил его усомниться в справедливости собственной оценки. В письменных показаниях Пола есть такое заявление: «Мое одобрение было высказано таким тоном, из которого становилось ясно, что я скорее понимаю их точку зрения, чем соглашаюсь с ней». Адвокаты других битлов, наверное, до сих пор гадают, что он хотел этим сказать. Пол утверждает, что позднее он в более решительной форме потребовал переделать альбом и что времени для этого было более чем достаточно. Остальные битлы говорят, что Пол слишком поздно известил Клейна о желании внести изменения в альбом, и «Let It Ве» вышел в том виде, как его подготовил Спектор. Просьба Пола осталась неудовлетворенной.

«Если бы Пол хотел что-то изменить, он мог бы это сделать, — говорит Джон Леннон. — Один трек можно переделать за два-три часа, а весь альбом — за два-три дня. До запуска альбома в производство оставалось не меньше двух недель, но, насколько я знаю, Пол ничего не предпринял за это время. А Клейну он написал, когда уже поздно было что-то менять».

Эра музыки Beatles закончилась. Потерявшие интерес к совместному творчеству, придирающиеся друг к другу, они и часа не могли выдержать в одной комнате, а тем более в студии звукозаписи, чтобы не поругаться. Однако творческие разногласия были лишь частью споров, в которые вовлекала трех битлов тяжба с Маккартни. Судья Стэмп в своей длинной речи на суде только вскользь упомянул о музыкальных спорах. Он отметил, что Леннон заявил об уходе из группы за несколько месяцев до того, как аналогичное решение принял Маккартни.

«Взаимное доверие утрачено, — сказал Стэмп, — и, хотя прекращение совместных записей теоретически не является окончанием партнерства, с практической точки зрения было бы нецелесообразно настаивать на его сохранении».

Упомянув коротко о музыкальных расхождениях, Стэмп подробно остановился на спорах, вызванных проблемой менеджера, и других разногласиях. Он очень много говорил о присутствовавшем в зале маленьком коренастом человеке, который из тактических соображений сменил свободную повседневную одежду на строгий костюм и теперь тихо сидел на своем месте, не имея права отвечать на обвинения, поскольку не числился на этом процессе ни истцом, ни ответчиком. Мистер Стэмп так сформулировал причастность Аллена Клейна к этому делу: «Настоящий судебный спор концентрируется вокруг личности мистера Клейна и его деятельности».

Чтобы началась драка, обычно нужны двое, но по какой-то непонятной причине мистер Стэмп ограничился рассмотрением роли лишь одной из сторон. Он почти ничего не сказал об участии в этом деле семейства Истмэнов, а ведь они, будучи заинтересованной стороной, могли бы сообщить немало интересного.

Свое требование расторгнуть партнерство и назначить ресивера Пол Маккартни подкрепил четырьмя главными аргументами: 1) Beatles как группа давно уже не выступает перед публикой; 2) сохранение партнерства сковывает его творческую свободу; 3) со времени оформления партнерства Beatles (в апреле 1967 года) не было подготовлено ни одного финансового отчета; 4) трое других участников группы пытались навязать ему менеджера, кандидатуру которого он считал неприемлемой.

Хотя Пол подал свой иск только в декабре 1970-го, решение расторгнуть партнерство созрело у него еще летом предыдущего года. В июне 1969 года Джон Истмэн послал Клейну такое язвительное письмо:

Дорогой Аллен! Я обратился в налоговый совет Аондона с просьбой высказать мнение по поводу предполагаемого расторжения партнерства. Было бы очень кстати, если бы вы тоже высказались на эту тему. Пораскиньте своим плодовитым умом и продумайте все аспекты этого дела. Надеюсь, что мы сможем решить его к всеобщему удовольствию.

Письмо осталось без ответа: Аллен Клейн не пожелал «пораскинуть своим плодовитым умом» ради Джона Истмэна. Тогда за дело взялся сам Пол. В августе он написал Джону письмо, в котором предлагал «освободить друг друга из западни». В ответ Джон прислал фотографию, где он был снят вместе с Йоко и изо рта у него вылетало: «Как и почему?» Пол ответил: «Как? — Подписанием документа, удостоверяющего расторжение партнерства. Почему? — Потому что партнерства не существует». В ответ Джон прислал Полу открытку с таким текстом: «Чем скорее, тем лучше. Добывай остальные подписи, а я пока поразмышляю над этим».

Однако Маккартни и Истмэн ничего не предпринимали до самого ноября, когда британское налоговое управление заинтересовалось заработками Beatles. Истмэн признает, что он уже готовил иск о расторжении партнерства, но утверждает, что они с Маккартни решили подать этот иск только после того, как налоговое управление возбудило против Beatles дело о непредставлении документов на налогообложение. После назначения ресивера Пол нарушил добровольный обет молчания, чтобы объяснить, как тяжело дался ему этот шаг. Рассказ об этом, занявший несколько страниц журнала Life, был тонко рассчитан на поддержание репутации Пола как порядочного, деликатного, доброго малого. Пол рассказывал, что окончательное решение подать иск принималось во время долгой прогулки с Джоном Истмэном среди шотландских озер. «Мы говорили по душам, стараясь самокритично подойти к своим поступкам. А что еще оставалось делать?» — говорит Пол, и в голосе его чувствуется боль.

«Пол не хотел порывать с Beatles, — говорит Ли Истмэн, — это было очевидно, но счета были в таком ужасном состоянии… Он долго не решался это сделать, потому что ему было больно. Но его вынудили».

Джон Истмэн высказывается более прямолинейно. Он считает это решение большой победой добра над силами зла.

«Клейн не думал, что мы обратимся в суд, — гордо заявляет он. — Он считал, что Пол слишком труслив, а я слишком глуп, чтобы додуматься до этого. Я всегда считал, что артист должен на все сто процентов распоряжаться сам собой. Положение Пола, особенно налоговое, стало невыносимым. Ему пришлось выбирать: либо расторжение партнерства, либо возможное банкротство и семь лет с Клейном. Клейн — акула, не способная логически мыслить. Согласен: он великий бизнесмен — такой великий, что может продавать холодильники эскимосам, но он засранец, каких мало».

Неприязнь Пола к Клейну, ставшая очевидной уже после первой их встречи, со временем усилилась в результате продолжительных контактов с Истмэнами. Человек с Бродвея, Аллен давно оставил надежду завоевать доверие Маккартни к себе — хотя бы как к бизнесмену. Пол уже целиком был прибран Истмэнами. Их офис находился между Пятой и Шестой авеню, а это, по словам Джона, Пол считал весьма важным фактором в пользу Истмэнов, когда Beatles подыскивали себе нового менеджера. Пол сильно изменился с тех пор, как бросил работу в ливерпульской разгрузочной конторе. Увидев картины в доме Истмэнов, он, должно быть, сразу узнал Пикассо. К тому же обладатели этих картин были адвокатами, имели приятные манеры и, конечно же, не макали мясо в томатный соус.

Когда Леннон представил Клейна Beatles, Джон Истмэн уже около месяца работал на группу. Леннон остался им недоволен. В своих письменных показаниях он заявил, что Истмэн показался ему неопытным, раздражительным молодым человеком, которого легко можно сбить с толку.

«Мы знали о дружбе Пола с этой семьей, — говорит Джон, — а в марте 1969-го [через два месяца после появления Клейна] Пол и Линда поженились. Лично я был против того, чтобы наш менеджер находился в таких тесных отношениях с кем-либо из битлов. Кроме того, Истмэны не произвели на нас впечатления достаточно опытных и знающих людей».

У Клейна, бесспорно, было больше опыта в запутанных делах шоу-бизнеса. Пол сразу понял, что с новым претендентом придется считаться. Он признает, что не дал Клейну возможности продемонстрировать свои способности. В разгар первой встречи он демонстративно вышел из комнаты и, по словам Клейна, позвонил в Нью-Йорк Джону Истмэну, прося его приехать в Лондон на следующую встречу.

Маккартни говорит, что не доверял Клейну, потому что у того была дурная репутация, и хотел, чтобы его дела вели Истмэны. Тем не менее Пол был готов воспользоваться сладкими плодами упорных трудов Клейна. Почти целый год он занимал выжидательную позицию, не проявляя никаких признаков недовольства. Когда все шло хорошо и Клейн заключал выгодные сделки, Пол спешил первым скрепить их своей подписью. Но когда что-то оборачивалось «не по его хотению» или просто ему не нравилось, он бросался в раскрытые объятия Истмэнов, которые только рады были еще одной возможности насолить Аллену Клейну.

Клейн перечисляет несколько случаев, когда Пол не только сотрудничал с ним, но и обращался к нему за помощью. Сам Маккартни подтверждает, что согласился на то, чтобы Клейн обследовал финансовое положение Apple и Beatles. Пол также одобрил решение прекратить контракт с Nems, по которому авторские гонорары Beatles стекались в эту компанию. В письме, направленном в EMI по этому поводу, есть и подпись Пола. Далее, Маккартни не возражал также против исключительного права Клейна вести переговоры с EMI от имени Beatles.

Переговоры состоялись летом 1969-го; велись они непосредственно с американским филиалом EMI — фирмой Capitol Records. Когда Клейну удалось выбить для Beatles блестящие условия (25 процентов), Маккартни с радостью подписал новый контракт. Он поставил свою подпись также под соглашениями, регулирующими права перезаписи песен Beatles во всем мире, кроме США и Канады. Когда Дик Джеймс и Чарлз Силвер продали ATV свои акции в Northern Songs, Пол вместе с Джоном просил Клейна приехать в Лондон и помочь им сдержать натиск ATV. Клейн говорит, что Маккартни согласился, чтобы Beatles выдвинули контрпредложение, но потом отказался предоставить свои акции в Northern Songs в качестве дополнительного финансового обеспечения будущей сделки. Взамен акций Пола Клейн предоставил свои, которые он держал в компании MGM. В июле 1969-го Клейну удалось освободить Beatles от Nems, и Пол первым подписал это соглашение.

В своих показаниях Пол не оспаривал всех этих достижений Клейна, но судья Стэмп, упомянув мимоходом, что Пол не отрицает «результатов деятельности АВКСО» (то есть Клейна), не заметил явного противоречия между сотрудничеством Пола с Клейном в прошлом и его нынешними нападками на последнего. Возможно, судья не счел это важным. Так или иначе, бесспорно то, что Маккартни некоторое время набивал свои карманы благодаря удачным сделкам Клейна, поэтому некоторые утверждения Пола, изложенные в его письменных показаниях, в свете этого факта просто не выдерживают критики.

«С течением времени росло мое недоверие к Клейну, — писал Пол. — Он был склонен восхвалять свое умение заключать феноменальные сделки, но это умение не подтверждалось делами. Мое нежелание видеть Клейна менеджером частично основывалось на неудачных сделках, заключенных им в начале 69-го года и в мае. Клейн говорил: “Я добуду вам Nems даром”. Вот типичный образец бахвальства, которое Клейн проявлял тогда в разговорах с нами. Постепенно я пришел к убеждению, что Клейн не подходит на роль менеджера Beatles».

Клейн признает, что любит прихвастнуть. «Это верно, что я обещал добыть Nems даром, — говорит он, — но, если сделки были так уж плохи, почему Маккартни на них соглашался?»

У Пола был один сильный аргумент, сыгравший на суде в его пользу: он не подписал основной документ — контракт, предоставлявший Клейну права менеджера. Леннон вспоминает, что на одной из первых встреч с Beatles Клейн изложил условия, на которых он согласен работать менеджером, и все, в том числе Пол, в принципе одобрили эти условия. Спустя четыре месяца, в течение которых Клейн оказывал группе различные услуги, он потребовал ясного ответа на вопрос, хотят ли они передать ему функции своего бизнес-менеджера. Джон говорит, что Пол как мог тянул время, ссылаясь то на занятость, то еще на что-нибудь. На телефонные звонки он не отвечал. Наконец, в первых числах мая 69-го года они встретились все четверо, чтобы окончательно решить вопрос о менеджере. Маккартни сказал, что ему нужно еще подумать. «У тебя было достаточно времени, чтобы подумать», — отрезал Джон. В тот день Джон, Джордж и Ринго подписали контракт с Алленом Клейном.

Кроме недоверия к Клейну и раздражения от его самохвальства, была еще одна причина, почему Пол его не любил: он подозревал, что нью-йоркский бухгалтер хочет рассорить битлов, стравливая их друг с другом в своих интересах. В своих показаниях Пол привел пример такой политики Клейна. Он писал, что однажды Клейн сказал ему по телефону: «Ты знаешь, почему Джон зол на тебя? Потому что на “Let It Be” ты сработал лучше, чем он! Но главная беда — это Йоко. Она страшно честолюбива». Пол добавлял, что часто задумывался над тем, какова была бы реакция Джона, если бы он услышал тогда это замечание. Маккартни, очевидно, усматривал в политике Клейна старую как мир, но мудрую военную тактику — заставить своих врагов перерезать друг другу глотки. Вдобавок, он прекрасно знал, что ничто так не выводит Леннона из себя, как шпильки в адрес его жены.

Остальные битлы в своих показаниях всю вину за разжигание разногласий возложили конечно же на Истмэнов, которые, по их словам, не только хотели быть юрисконсультами группы, но также стремились взять в свои руки управление ее финансами. Для этого, считали битлы, у Истмэнов нет никаких оснований. Кроме того, их неприятно поразил вздорный характер Ли Истмэна. Леннон припомнил два случая, когда Ли Истмэн «начал психовать, истерично кричал, топал ногами и ругал Клейна последними словами». Один такой случай произошел в ресторане «Клэридж», другой — в офисе Apple, в присутствии одного банкира. Джон и Ли Истмэны не только отказывались сотрудничать с Алленом Клейном, но и чинили ему всяческие препятствия. «Поэтому, — говорит Леннон, — мы с Джорджем уволили их даже с должности наших юрисконсультов».

Клейн привел множество примеров вмешательства Истмэнов в его деловые операции. Когда он вел переговоры с компанией United Artists о выходе в прокат фильма Let It Be, Пол возражал под тем предлогом, что фильм нельзя перевести с 16-миллиметровой на 35-миллиметровую пленку без ущерба для качества. Согласно показаниям Клейна, это возражение было основано на совете, который Ли Истмэн получил от одной кинокомпании. Однако 16-миллиметроовая пленка отлично подошла для производства фильма Let It Be ив этом качестве принесла Beatles очень высокие доходы.

За несколько месяцев до этого Клейн решил вопрос об отношениях Beatles с Nems. Узнав об этой сделке, Джон Истмэн написал всем битлам, в том числе Полу, что Клейн «стоил группе 1,5 миллиона фунтов». Откуда он взял эту цифру, Истмэн не сообщал. Пол, по-видимому, считал сделку достаточно выгодной, потому что охотно подписал соответствующий документ. Когда Клейн повел переговоры с EMI о пересмотре условий контракта Beatles, Истмэн писал в Capitol, что Клейн не имеет права говорить от имени Маккартни и что последний никогда не согласится подписать контракт, заключенный Клейном. Но когда Клейн сделал то, что обещал — выбил для Beatles гораздо более выгодные условия, — Истмэну пришлось капитулировать. Пол подписал контракт.

Во всех упомянутых случаях вмешательство Истмэнов не сорвало планы Клейна. Только в одном (правда, очень важном) деле Истмэнам удалось ему помешать. Осенью 1969-го Клейн вел переговоры с монстром британской развлекательной индустрии — ATV, пытаясь убедить ее скупить акции, принадлежавшие Beatles в Northern Songs в обмен на акции самой ATV. Клейн договорился с ATV, что Northern Songs получает композиторские контракты с Джорджем и Ринго, а действующие контракты с Джоном и Полом будут продлены после 1973-го — когда истекает срок действия ранее заключенных соглашений. В обмен на это Apple получит субиздательские права в Соединенных Штатах.

Но незадолго до официального оформления сделки Клейн узнал, что ATV получила от Джона Истмэна письмо, в котором говорилось, что Клейн не уполномочен говорить от имени Маккартни. И это после того, как Пол, пока шли переговоры, несколько раз в беседах с президентом АТУ сэром Лью Грейд ом одобрял условия будущего соглашения. По словам Клейна, Пол позвонил Джону Истмэну в Нью-Йорк, чтобы узнать, почему он написал такое письмо. В конце разговора, говорит Клейн, Маккартни просил Истмэна больше не посылать писем, не получив сначала его одобрения.

Так или иначе, действия Истмэна повлияли на руководство АТУ, и сделка не состоялась.

«Я считал эту сделку безумием, — говорит Джон Истмэн, — и сказал всем Beatles: пойдете на это — вам конец. Клейн грозил им финансовым крахом в случае провала переговоров. Пол испугался и уже начал колебаться. Мое письмо Грейду разрушило планы Клейна».

Ли Истмэн утверждает, что это он предотвратил сделку.

«Не столько письмо Джона, сколько мой звонок решил дело, — говорит он. — Это я провалил сделку. Я позвонил Грейду и сказал: “Послушайте, мы не согласны продлевать контракт, а Клейн вообще не имеет права представлять Маккартни”».

Комментарии Истмэнов не дошли до ушей судьи Стэмпа.

Истмэны подбирались к Клейну начиная с января 1969 года. Их враждебность к нему не знала границ. Тем не менее в своем судебном решении, которое заняло 34 страницы, мистер Стэмп упомянул только, что Маккартни и Истмэны как союзники «значительно усложнили задачу Клейна». Он не нашел что добавить по этому вопросу.

У Маккартни в борьбе с Клейном был еще один козырь: он не получил проверенных счетов Beatles. Пол заявил, что на одной из первых же встреч Клейн обещал представить полный, подробный отчет о финансовом состоянии Beatles. «Но я пока что не видел ни единого счета», — жаловался Пол.

В свое оправдание Клейн заявил, что после увольнения бухгалтера Apple Джона Чемберса (август 1969 года) некому было взять на себя проверку счетов, потому что новый бухгалтер появился только спустя полгода. Клейн говорил, что в этот период он был полностью поглощен другими, более важными для Beatles делами. Действительно, всего через несколько недель после начала судебного разбирательства, 31 декабря 1970 года, Клейн передал Маккартни черновик финансового отчета о делах партнерства. При этом он указал, что, если бы счета за 1970 год действительно находились в плачевном состоянии, было бы невозможно за такой короткий срок составить даже черновик отчета.

Январь 1971-го, похоже, доставил Аллену Клейну массу хлопот. Истмэны и Маккартни имели некоторое преимущество, так как первыми возбудили дело о расторжении партнерства. Джон Леннон находился где-то в Тихом океане, вернее, над ним, на пути в Японию к родственникам жены. «Нас застали врасплох, мы не были готовы к процессу, — признается Клейн. — Всякий раз, когда мы подаем одно письменное показание, они подают пять».

В феврале британские газеты запестрели заголовками: «Фирма Beatles в тяжелом состоянии!», «Ринго: “Пол — избалованный капризный ребенок”», «Леннон: Beatles и прихлебатели». Да, времена «All You Need Is Love» явно ушли в прошлое.

Пол Маккартни, щеголяя роскошной бородищей, сидел в коридоре перед залом заседаний, держа за руку свою жену Линду, а в это время его юрисконсульт Дэвид Херст перечислял «грехи» Аллена Клейна: «Мистер Клейн не обеспечил необходимого бухгалтерского учета финансовых дел Beatles. Он сам себе выплатил комиссионные, на которые не имел права, и претендует на еще более крупные суммы комиссионных. Мистеру Клейну нельзя доверять управление партнерством, его собственностью и вкладами. Многочисленные факты подтверждают, что ведение бухгалтерских книг находится в плачевном состоянии. Самые последние счета указывают на то, что денег недостаточно даже для уплаты подоходных налогов, которыми облагается каждый участник Beatles, не говоря уже о корпорационном налоге».

Юрисконсульт защиты Моррис Файнер не согласился с последним заявлением. Он сказал, что за первые 9 месяцев своего сотрудничества с Beatles Клейн более чем удвоил их доход, а в 1970 году увеличил его в 5 раз. За 9 месяцев, с 31 марта по 31 декабря 1969 года, доход партнерства вырос с 850 тысяч до 1 миллиона 708 тысяч фунтов. В 1970 году доход вырос до 4 миллионов 350 тысяч фунтов. «Странные цифры для умирающего предприятия», — иронизировал Моррис Файнер.

На суде фигурировали представленные Клейном документы, из которых было видно, что за период с июня 1962-го по декабрь 1968 года общий доход Beatles (за вычетом доходов от сочинения песен, которое никогда не было частью совместной деятельности) составил 7,8 миллиона фунтов, а за 19 месяцев пребывания Клейна в должности менеджера Beatles их общий доход превысил 9 миллионов фунтов. «Эти цифры подтверждают, что Apple абсолютно платежеспособна», — констатировал мистер Файнер.

Судья Стэмп с этим согласился. «У нас есть доказательства, свидетельствующие о том, что ответчики имеют достаточные ресурсы для выполнения своих налоговых обязательств», — сказал он. Это была одна из немногих уступок ответчикам, на которые он пошел. Большое внимание Стэмп уделил соглашению с АВКСО, составленному Клейном, назвав его «замечательным документом». Вот его текст:

Господа! Настоящим подтверждается назначение вас [то есть АВКСО] нашим бизнес-менеджером на указанный ниже срок и на указанных ниже условиях:

1) Срок: три года. Причем а) любая из договаривающихся сторон может отказаться от настоящего соглашения, подав письменное заявление об этом за три месяца до окончания года; б) Apple может расторгнуть настоящее соглашение, если Аллен Клейн по той или иной причине отойдет от личного участия в непосредственном руководстве АВКСО.

2) Условия: а) 20 % комиссионных сборов, полученных из любого источника в период действия настоящего соглашения, и 20 % всех доходов, полученных в результате всех контрактов, которые будут заключены в период действия настоящего соглашения…

Документ подписан Джоном, Джорджем, Ринго и Apple. Пол Маккартни его не подписывал. Клейн согласился с тем, что Маккартни никогда не признавал его своим менеджером, но партнерство как таковое — признавало. Мистер Стэмп отметил, что три других битла претендовали на заключение любых сделок с Клейном без консультаций с Маккартни, в то время как в «Соглашении о партнерстве», заключенном в 1967 году, было оговорено, что делами партнерства будет управлять Apple. «Поэтому, — решил судья, — назначение Клейна, представляющего АВКСО, на должность менеджера без согласия истца следует считать нарушением условий “Соглашения о партнерстве”».

Судья потратил, наверное, не один час, разбираясь с новым контрактом, который Клейн заключил с американским филиалом EMI — фирмой Capitol. Это был очень сложный, запутанный контракт. Выражаясь языком Джона Истмэна, он был продуктом «плодовитого ума» Аллена Клейна. Контракт принес Beatles кучу денег, но Стэмп подозревал, что не меньшую кучу денег он принес также компании Клейна АВКСО. По условиям контракта, концерн EMI, владеющий всеми наличными и будущими записями Beatles, предоставляет одной из компаний Beatles, а именно Apple Corp. Inc., право производить и продавать в Северной Америке любые пластинки. Для производства пластинок Capitol предоставляет Apple Corp. свои фабрики, за что Apple обязывается платить ему X долларов. Изготовленные пластинки распространяет и продает филиал Capitol, который покупает их у Apple Corp. за Y долларов. То, что получали Beatles через Apple Corp., представляло собой разницу Y — X долларов. Стэмп сказал, что, согласно новой сделке Клейна, увеличение платежей, поступающих в Apple, должно соответствовать увеличению ставки авторских гонораров на 7,5 %. Вот тут-то ученый судья и обрушил свой топор.

«АВКСО получила 20 % комиссионных не от роста платежей, а от всей суммы, выплаченной Apple. Таким образом, сумма комиссионных, фактически полученная АВКСО, намного превышает сумму, оговоренную в контракте».

Один из параграфов показаний Клейна дал Стэмпу повод блеснуть своим красноречием и произнести длинную тираду против Клейна и его адвоката. В этом параграфе говорилось:

«Приложение № 2» показывает, какую сумму заработала АВКСО с 31 декабря 1970 года. Эта сумма полностью соответствует условиям, на которых я настаивал с самого начала. Не считая личных подарков, которыми я обменялся с отдельными участниками Beatles, ни АВКСО, ни я сам ни прямо, ни косвенно не извлекали никаких дополнительных выгод от нашей связи с Beatles.

Мистер Стэмп ядовито улыбался. Адвокат Маккартни, Дэвид Херст, уже доказал, что ни одно из этих «страстных, решительных заявлений» не соответствует действительности. Ему пришлось убить на это уйму времени.

«Мистер Файнер от имени своих клиентов попытался снизить эффект, произведенный этими “неправдами”, назвав “Приложение № 2” “глупым параграфом”, составленным “по небрежности” новичком, которого мучила бессонница, — язвил Стэмп. — Он даже пожурил юрисконсульта истца за то, что тот затруднил себя разоблачением этих очевидных “неправд”. Советчики истца, конечно, знали, что это ложный параграф, но я не представляю себе, каким образом судья мог это знать, прежде чем ложность параграфа была доказана или признана (последнего, кстати говоря, сделано не было). Лично я сочувствую депонентам[79], которых пытаются осудить на основании ошибочных заявлений, составленных их консультантами. Но в параграфах 125 и 137 своих показаний мистер Клейн защищается от обвинения в присвоении комиссионных, на которые он не имел права. Если цель этих параграфов иная, чем ввести суд в заблуждение, заставив его поверить, что АВКСО присвоила себе комиссионные на многие сотни тысяч фунтов меньше, чем могла бы присвоить, — тогда все эти заявления звучат для меня как безответственный лепет посредственного бизнесмена».

Стэмп сказал, что обстоятельства, относящиеся к назначению Клейна менеджером и к тому, что он назвал «тайным увеличением вознаграждения АВКСО», ясно указывают на то, что три других битла, в сотрудничестве с Клейном или по его наущению, были готовы принимать самые важные решения, игнорируя интересы Маккартни. По словам Стэмпа, они заняли позицию «подавления Маккартни». Защита указала на то, что Beatles and Со. на 80 % принадлежит Apple и только на 5 % каждому битлу в отдельности, поэтому, разбирая вопрос о расторжении партнерства, суд должен рассматривать Маккартни только как одного из партнеров, который владеет лишь пятью процентами капитала партнерства. Стэмп игнорировал это замечание.

«Apple — не Франкенштейн, созданный для контроля над отдельными партнерами, — сказал он. — Равным образом в партнерстве нет никакой аналогии с идеей демократии, позволяющей большинству навязывать свою волю меньшинству. Какими бы полномочиями ни был наделен каждый партнер в отдельности, он обязан доверять другим партнерам и быть справедливым по отношению к ним. Он обязан также предоставлять им всю информацию, касающуюся партнерства. Поэтому если ответчики — все вместе или кто-либо из них в отдельности — заключили устное соглашение втайне от одного из партнеров (как я уже отмечал, это соглашение привело к увеличению доходов АВКСО), то, на мой взгляд, это серьезное нарушение ответчиками (или кем-либо из них) своего долга перед одним из партнеров».

Стэмп дал газетам массу сенсационного материала о менеджере Beatles. Теперь он решил его немного утешить.

«Мы не судим здесь мистера Клейна, — сказал он. — Я сожалею, что он вынужден был каждый день выслушивать замечания о своих действиях, не имея возможности защищаться, поскольку он не является в этом процессе ни истцом, ни ответчиком. Я сожалею, что ответчики не указали в своих показаниях, что, оправдывая выплату огромных сумм АВКСО, они опирались на свое соглашение с мистером Клейном. Я сожалею также, что он сам дал понять, что выплаченные ему суммы находятся в согласии с условиями, на которых он был назначен менеджером. В противном случае обвинения в адрес мистера Клейна были бы не столь суровы.

Нет никаких доказательств (я считаю нужным подчеркнуть это ввиду шума, поднятого вокруг настоящего процесса), которые подтверждали бы, что мистер Клейн положил или собирался положить в свой карман какую-либо сумму денег, принадлежавших партнерству Beatles. С другой стороны, я понимаю, что у истца есть основания не доверять мистеру Клейну — основания, которые могут быть полностью или частично развеяны в ходе слушания этого дела».

Вложив карающий меч в ножны, Стэмп вдруг снова обнажил его:

«К сожалению, одно печальное обстоятельство мешает нам отнестись к мистеру Клейну с полным доверием: на процессе, проходившем недавно в Нью-Йорке, он был признан виновным в том, что умышленно и противозаконно не представил налоговому управлению документы, необходимые для составления налоговых деклараций. Представленные тогда Клейном письменные показания были полоны изворотливых оправданий и никого не убедили».

Ученый судья, как видим, умело воспользовался оплошностью, которую Клейн допустил в своих показаниях. Далее Стэмп перешел к счетам.

«До подачи искового заявления истец не смог получить в свое распоряжение ни одного счета, относящегося к финансовой деятельности партнерства, — сказал судья. — По свидетельству служащих фирмы Arthur Young and Company [бухгалтеров Beatles], мистера Клейна больше интересовало извлечение прибылей, чем составление счетов.

В деле извлечения высоких прибылей мистер Клейн действительно преуспел, однако свидетельства бухгалтеров и счета, имеющиеся в моем распоряжении, не оставляют никаких сомнений в том, что в финансовых делах партнерства Beatles and Со. царят путаница, неразбериха и неопределенность. Я убежден в том, что единственным выходом из создавшегося положения является назначение ресивера. Оно диктуется необходимостью навести порядок и обеспечить сохранность вкладов… Я не вижу ни малейшего основания опасаться, что назначение ресивера нанесет ущерб продажам пластинок Beatles, являющимся для них основным источником доходов».

Итак, суд вынес решение назначить ресивера. Когда судья объявил об этом решении, в зале суда не было никого из битлов. Аллен Клейн тоже отсутствовал. Джон Истмэн узнал добрые для него вести, позвонив с лыжного курорта под Денвером, где он отдыхал. Друзья говорят, что, вернувшись в Нью-Йорк, Истмэн созвал своих знакомых по музыкальному бизнесу и радостно объявил: «Первый раунд за нами!»

«По моему мнению, Стэмп очень четко разобрался в этом деле, — говорит Джон Истмэн. — Как он здорово поддел Клейна, когда назвал часть его показаний детским лепетом посредственного бизнесмена! В целом, я считаю, это замечательная победа — расторжение партнерства и назначение ресивера. Я всегда верил в английскую систему правосудия, как, впрочем, и в американскую. Клейн думал об одном: как бы сделать побольше денег для своей компании. Если бы не битлы, ему было бы не с кем работать, у него нет стоящих артистов. Вы знаете, Клейн даже сейчас отказывается признать, что у меня есть голова на плечах. Он не хочет признать моей роли на этом процессе».

Клейн отрицает, что он якобы не признает заслуг Истмэна.

«Чушь собачья! — говорит он. — Истмэн работал как зверь и чертовски ловко провернул это дело. Наши люди даже не подозревали, насколько все это серьезно».

«Аллена не любят за то, что он американец, — вставляет Леннон, — а еще за то, что он говорит резко и прямо».

«Не могу понять, зачем назначен этот ресивер, — вздыхает Клейн. — Будь битлы бедны — это было бы понятно, но ведь у них столько денег! Да, Истмэны выиграли первый раунд, тут ничего не скажешь. Но победы такого рода обычно не приносят радости тем, кто их одерживает. Неужели Истмэн и Маккартни не понимают, что ресивера назначили не для Apple, а для Beatles?»

Почему Аллен Клейн не продолжил борьбу, не подал апелляцию?

«Истеблишмент, истеблишмент! — горестно вздыхает Клейн. — У них власть, у них свобода действий. В Англии меня не любят».

А что же Джон Истмэн? Неужели ему никогда не приходило в голову, что появление посторонних лиц может подлить масла в огонь и усилить разлад среди Beatles? Не кажется ли ему, что вместе с Клейном он ускорил распад группы?

«Я никогда об этом не думал», — отвечает он.

СУММА ЧЕТЫРЕХ БОЛЬШЕ НЕ РАВНЯЕТСЯ ЦЕЛОМУ

В тот день, когда Линда Истмэн познакомила Пола со своей семьей, он вызвался сыграть на гитаре для детей Джона Истмэна. Возможно, это было предзнаменованием, определившим будущее направление его музыки. Будь Джон Истмэн заинтересован в музыке Пола, а не в долларах, которые она приносит, он бы непременно заметил, что в ней стало чего-то не хватать. Лишенные напора ритм-гитары Джона Леннона, мелодии Пола потеряли былой блеск. Его альбом «Ram», про который он с любовью говорит как о «провинциальном семейном альбоме Пола и Линды», был, по словам рекламного агента Beatles Тони Барроу, просто собранием красивых пустячков, лишенных какого-либо смысла. Один рецензент назвал «Ram» «идеальной автомобильной музыкой», а независимые газеты вообще с презрением отвернулись от него. Пол не оправдал ожиданий.

Несмотря на затеянный им процесс с целью расторгнуть партнерство Beatles, Пол Маккартни сохранял популярность среди широкой публики. На обложках своих пластинок он красовался вместе с женой и детьми, как будто хотел, чтобы его знали как «семейного человека рок-н-ролла». Он даже не пытался отвечать на враждебные выпады андеграундной прессы. Его альбомы по-прежнему покупались, хотя их аудитория была, конечно, иной, чем у альбомов Джона и Джорджа. Спустя несколько месяцев после релиза «Ram» Пол объявил о том, что формирует свой собственный ансамбль. В число его участников вошла жена Пола Линда — дебютировавшая тут на клавишных, но бывшая вполне «легендарной» личностью в закулисной жизни «Филлмор-Ист». Остальные участники были малоизвестными музыкантами: Пол слишком самолюбив, чтобы терпеть рядом с собой человека столь же талантливого, как он сам. Впрочем, не исключено, что он просто разочаровался в сотрудничестве с равными ему людьми. Во всяком случае, он оборвал фактически все связи с рок-миром. Когда он объявил о создании новой группы, маститые продюсеры стали обзванивать Нью-Йорк, пытаясь выйти на него, но Пол как в воду канул.

Джон Леннон, подстрекаемый взбалмашной женой, напротив, продолжал привлекать к себе внимание публики. Его усилия порой стоили ему потери нескольких тысяч фэнов. Леннон всегда был склонен к вспышкам агрессивности; в последние годы она проявлялась против всех, кто осмеливался усомниться в художественных способностях его жены или в его собственной искренности. Беда в том, что некоторые действия Леннона в самом деле ставили под сомнение его искренность. Джон как-то сказал, что он с глубоким волнением слушал, как во время митинга люди пели его песню «Power to the People». «Мне хотелось написать песню, которую люди распевали бы на демонстрациях», — говорил он. Однако, по словам человека из его окружения, Джон написал эту песню по совсем другой причине: у него давно не было хита № 1, и ему казалось, что «Power to the People» станет стопроцентным хитом. Возможно, он забыл про это.

Джон окружил себя сливками рок-музыки. Среди массы известных музыкантов, которых он привлекал к участию в своих записях, были Билли Престон, Фил Спектор и Эрик Клэптон. Иногда с ним сотрудничали также Джордж и Ринго. Джон заявлял, что без Пола он пишет песни и делает музыку более высокого качества, но если Пол и не принимал участия в его записях, то он, конечно же, сидел у него в мозгу. Первый сольный альбом Леннона был великолепным образцом интроспективного анализа. Джон говорил, что выплеснул в нем всю свою боль. Зато второй альбом, похоже, был задуман с целью причинить боль кому-то другому. Одна из песен называлась «How Do You Sleep?» и содержала резкие выпады против Пола. «Она очень гаденькая», — злорадствовал Джон, забыв о том, что совсем недавно он был нафарширован идеями миролюбия и всеобщего братства. Но Джон Леннон способен многое забыть, и очень быстро.

Ринго Старру распад Beatles не сулил ничего хорошего. После двух неудачных альбомов он вдруг всех удивил, выпустив великолепный сингл «It Don't Come Easy». Будучи одним из самых обаятельных музыкантов в истории рок-музыки, Ринго все-таки не мог претендовать на статус суперзвезды. Кажется, он и сам это всегда понимал. Его будущее — в кино, возможно в качестве ведущего комедийного актера, но уже без трех других битлов.

Как это часто случается, не обошлось без «темной лошадки». С 1966 года Джордж Харрисон стал сочинять гораздо больше песен, чем раньше, но большую их часть он откладывал про запас, приберегая до того дня, когда выйдет из-под пяты Пола Маккартни. Сольный альбом Джорджа «АН Things Must Pass» получил более широкое признание, чем индивидуальные работы более знаменитых бывших его коллег. Леннон говорит, что Джордж всегда страдал комплексом неполноценности. Публичный концерт в нью-йоркском зале «Мэдисон Сквер Гарден» помог ему избавиться от неуверенности. Джордж Харрисон продолжает оставаться самым загадочным битлом, человеком, который предупреждает: «Остерегайтесь майи[80]»— и в то же время украшает свой особняк дорогими люстрами.

Неизбежно возникает вопрос: кто был главным, имевшим самое большее влияние участником Beatles? По этому поводу можно дискутировать до бесконечности. Группа была основана Джоном. В те ранние годы он был самым честолюбивым битлом, и ранний стиль Beatles во многом несет на себе отпечаток его взглядов, вкусов и привычек. Джон знал, что такое добротный рок. Черпая из собственного опыта, он умел передавать его другим — через свою музыку, свои тексты и свой юмор. В более поздний период интересы Джона вышли за пределы интересов Beatles как группы, и стало создаваться впечатление, что теперь группой командует Пол. Хотя расторжения партнерства потребовал Пол, именно Джон развалил группу — так же, как создал.

Но феноменальный успех Beatles был не столько результатом конкретного вклада кого-либо из них, сколько продуктом мастерски созданного «группового образа», который они являли миру. У каждого из них были свои особенности, свои «фишки», умилявшие публику, но Beatles всегда рассматривались скорее как групповой талант, и порознь они выглядят такими же потерявшимися, как каждый из братьев Маркс в отдельности.

Хотят они это признать или нет, но своей огромной популярностью и колоссальным успехом они во многом обязаны искусной политике Брайана Эпштейна, который приглушал индивидуальность каждого, делая их похожими на четыре части одного целого: одинаковые прически, одинаковые костюмы, одинаковый акцент; все любят веселиться и дурачиться; перед публикой всегда вчетвером. Поколению, стремившемуся уйти от реальной действительности и жадно искавшему свободы, казалось, что Beatles указывают ему путь. Люди, на вкусы и привычки которых они повлияли, теперь смотрят на них с недоверием, как дети, которые выросли и узнали про недостатки и слабости своих родителей. Брайан Эпштейн, знавший, конечно, об изъянах выброшенного им на рынок продукта, в 1967 году увидел, что монстр пошатнулся. Он понял, что миф скоро кончится. На фоне того огромного влияния, которое они оказали на шоу-бизнес и вообще на молодежь, сами битлы всегда казались удивительно наивными. Их попытки управлять компанией кончились неудачей. Поколение, считавшее их богами, увидело, что они, как и все люди, состоят из плоти и крови.

Что касается песен Beatles, то большую их часть Джон и Пол написали порознь, хотя иногда каждый из них придумывал и вставлял в композиции другого свои кусочки. В некоторые произведения Джон и Пол вложили свой труд поровну. Такие песни зачастую сочинялись в пути во время гастрольных поездок. Например, «From Me То You» была написана в кузове пикапа. Как правило, каждый солирует в песне своего сочинения. Джон и Пол оба обладают музыкальным талантом, а кто из них талантливее — это вопрос личных пристрастий. Пол, например, написал «All My Loving», «Yesterday», «Неге, There & Everywhere» и, за исключением восьми строчек в середине, «Michelle». Джон сочинил «In My Life», «Across The Universe» и «If I Fil». Тяжелые роковые композиции есть у того и другого: «Please Please Me» и «Day Tripper» принадлежат Джону, а «Paperback Writer» и «Lady Madonna» — Полу. Но когда они объединяли свои усилия, почти всегда рождался суперхит: «She Loves You», «I Wanna Hold Your Hand», «Can't Buy Me Love», «А Day In The Life» и многие другие. К 1968 году они потеряли интерес к совместному творчеству, и все песни с вышедшего в том году «Белого альбома» — плод индивидуальных усилий. Следующим шагом неизбежно должен был стать выпуск сольных альбомов.

Возможно, битлы продолжали бы сотрудничать если не как сочинители, то хотя бы как артисты, не случись спора по поводу менеджера и сопровождавших этот спор баталий. Вторжение таких честолюбивых и яростно враждебных фракций, какими оказались Клейн и Истмэны, обнажило противоречия между Beatles. Ссора Джона и Пола сделала распад группы неизбежным. Дерек Тэйлор вспоминает, как Джон Леннон носился по офису Apple и бушевал, вопя: «Грёбаный Маккартни! Все кончено, не собираюсь больше работать с ним!» Он взбесился, говорит Тэйлор, из-за отказа Пола подписать контракт с Клейном.

Аллен Клейн очень помог Джорджу в его сольной карьере, но он из тех людей, которые почему-то чувствуют потребность скрывать свою человечность. Клейна часто изображают жадным и крайне эгоистичным человеком, чьи глаза загораются при виде долларового знака. «Но верно и то, что он с самого начала любил битлов, — говорит Дерек Тэйлор, — даже Пола».

Клейн стал лучше стараться и больше заботиться о своих артистах, с тех пор как заполучил трех битлов. Наверное, он тоже кое-чему научился у Брайана Эпштейна, хотя, конечно, сам он никогда в этом не признается. Джон, Джордж и Ринго, по-видимому, очень им довольны. В конце концов, он делает им деньги, а это интересут их далеко не в последнюю очередь. Но битлы требуют к себе много внимания; с ними бывает очень трудно работать. Падение Брайана Эпштейна, вероятно, объясняется его неспособностью доверить управление делами Beatles своим коллегам. Он чересчур много брал на себя, тратил слишком много энергии на битлов. Аллен Клейн, подобно Эпштейну, сторонник единоличного управления, и то, что он тоже никому не доверяет, возможно, не простое совпадение[81]. Ли Истмэн, напротив, охотно поручил «приобретение» битлов своему сыну Джону. Странно, что такой искушенный в шоу-бизнесе человек, как Ли Истмэн, приложил так мало стараний к тому, чтобы сохранить целостность Beatles. Если бы ему удалось стать их менеджером, он мог бы купаться в лучах их славы. Они стали бы его почетными трофеями — наподобие картин Пикассо, развешенных в его кабинете. Но Ли предпочел остаться в тени, бросив на битву с Клейном своего сына. Когда же Джон Истмэн оказался не способен противостоять натиску «дяди Аллена» и переманить на свою сторону большинство битлов, Ли с яростью набросился на маленького нью-йоркского бухгалтера, но преуспел только в одном: оттолкнул от себя битлов. В то время когда британские газеты вовсю трепали имя Клейна, а публика внимала истории о том, как этот страшный человек развалил Beatles, имя Ли Истмэна даже не упоминалось. А он отдыхал в своем загородном доме в Ист-Хэмптоне и преспокойно играл в теннис.

Сага о распаде Beatles еще не закончена. Леннон и Маккартни поддерживают между собой телефонную связь, хотя разговоры их обычно кончаются соревнованием — кто кого переорет, после чего несколько недель они дуются друг на друга и не общаются. Истмэн с Клейном тоже не разобрались еще до конца. Джон Истмэн твердо намерен «убрать Аллена Клейна».

Уже после того, как был назначен ресивер, Клейн вызвался «выкупить» Маккартни. Он получил несколько предложений от заинтересованных лиц приобрести Apple; одно из них исходило от его соседа по Бродвею — Роберта Стигвуда. Но продавать Apple совсем не входило в намерения Клейна; он просто хотел предложить Маккартни выгодную сделку.

«Пол не захотел мне продаваться, — говорит Клейн. — Ко мне пришел Истмэн и сказал, что хочет сам выкупить Пола». Итак, опять тупик и, вполне возможно, опять судебные тяжбы в будущем.

На протяжении нескольких лет Beatles почти единолично направляли развитие индустрии грамзаписей. Такая мощная организация, как EMI, была готова и готова до сих пор угождать малейшим их прихотям — конечно, не столько ради их творчества, сколько ради устойчивости своего торгового баланса. Вращаясь медленно, но верно, колеса истеблишмента в конце концов настигли битлов. Попав в сети большого бизнеса, парни забыли о музыке. В свете всего этого «Ты никогда не даешь мне денег» («You Never Give Me Your Money») звучит куда более правдиво, чем «Все, что нужно, — это любовь» («All You Need Is Love»).

Рок-музыка признана самой популярной формой искусства 60-х годов. Парадоксально, что покровителями этой музыки выступают коммерческие организации, которым нет дела до самой музыки и которых интересуют лишь приносимые сверхприбыли. Артисты вроде Beatles, стремившиеся донести свою музыку до людей, могли этого добиться единственным путем: придя на поклон к фабрикантам грамзаписей и прочей алчной братии мира развлечений. Ставя свои подписи под тем или другим контрактом, артисты теряли часть своего достоинства. Джон Леннон, бросающий все свои дела и мчащийся на Британские острова, чтобы заняться перекупкой издательской фирмы, являл собой зрелище еще более жалкое, нежели Джон Леннон, устраивающий публичную «демонстрацию в кровати». Бизнесмены ликовали: наконец-то к ним в лапы попал человек, всегда гордившийся своей независимостью. Beatles сделали колоссально много для индустрии развлечений. Что же они получили взамен?

Корпоративное воровство, процветавшее на Apple, хоть и не разорило их, но вызвало сильное беспокойство по поводу заметного истощения их кошельков. Джон Леннон, когда-то певший: «Не думай ни о чем, расслабься и плыви по течению» (из «Tomorrow Never Knows»), вдруг забеспокоился, что может обанкротиться.

«Спасители», как их раньше называли, теперь сами искали спасения. Пол и, в меньшей степени, Джордж незаметно примирились с истеблишментом. Джон продолжает считать себя самым просвещенным битлом. Подхватывая любую, лишь бы она была злободневной, тему, он подкрепляет ее своим именем и получает себе паблисити. Ринго остается истинным пролетарским героем.

60-е годы дали нам боговдохновенных личностей почти во всех областях жизни. Сияние многих из них потускнело в холодной, тусклой атмосфере 70-х годов. Такая судьба постигла и Beatles. Новая эра, по-видимому, не нуждается в суперзвездах, и Beatles, суперзвезды из прошлого, потихоньку превращаются в историческую реликвию.

Битлы изначально были совершенно разными людьми. На протяжении многих лет их опекал искусный дипломат, мечтатель, превративший свои видения в реальность. Эпштейн во многих отношениях был уникальным стратегом, но даже он зачастую бывал бессилен перед лицом необыкновенных обстоятельств, которые влияли на столь же необыкновенную жизнь четырех битлов. Незадолго до смерти Эпштейн, кажется, понял, что империя достигла наивысшего расцвета, после которого неизбежно следует ее упадок.

После его смерти битлы запутались в финансовых неурядицах, а его преемники только усугубили положение. При Эпштейне денежные проблемы, казалось, ничуть не беспокоили битлов. Как сказал Дерек Тэйлор: «Эпштейн умел так поставить дело, что все проникались убеждением, что деньги их не волнуют». Люди принимали как нечто само собой разумеющееся, что битлы невероятно богаты. И вдруг все обнаружили, что их тоже заботят прозаические денежные проблемы. Вот тогда-то и наступил конец мифа о битлах-спасителях.

Обнаружив, что многие так называемые друзья оказались просто-напросто охотниками поживиться за чужой счет и уже успели порядком их обчистить, битлы стали отчаянно цепляться за свои особняки и роллс-ройсы. Акулы большого бизнеса, почувствовав поживу, немедля проявили интерес к их убывающим капиталам. Их вопли о помощи были услышаны прожженными дельцами, которые почуяли редкий шанс добраться до золотой жилы и извлечь из нее то, что там еще осталось. По иронии судьбы, битлы даже сейчас не видят, что их новыми опекунами движут все те же корыстные побуждения.

Битлов изрядно «выдоили», их образ потускнел. Осталась только их музыка. Как ни странно, именно сэру Лью Грейду принадлежат слова: «Песни Beatles будут жить вечно».

Фотографии

1

Министерство иностранных дел Великобритании. — Здесь и далее примечания переводчика и редактора.

2

Частная благотворительная организация, помогающая бездомным и обитателям трущоб с 1966 года; букв, «кров», «приют».

3

Имеется в виду концерт, устроенный Rolling Stones на Алтамонтском автодроме в конце 1969 года. Во время концерта нанятые для охраны порядка «ангелы ада» избили многих зрителей и закололи ножами одного чернокожего парня.

4

Смэк — жарг. героин.

5

Gannett — крупнейший газетный холдинг США, в чьей собственности находятся 94 ежедневные газеты (в том числе популярнейшая USA Today) и еще около 300 изданий с другой периодичностью. Назван по имени своего основателя — Фрэнка Ганнета, который в 1906 году с группой товарищей приобрел долю в провинциальной газете в штате Нью-Йорк.

6

Фил Спектор (р. 1939) — один из известнейших продюсеров, оставивший свое имя в «Зале славы рок-н-ролла». Разработал знаменитую технологию аранжировки, названную им «стена звука». Являлся аранжировщиком и продюсером последнего альбома Beatles «Let it be».

7

«Тедди-бои» (англ. Teddy Boys) — молодежная субкультура, существовавшая в 1950-е годы в Великобритании, представители которой отличались агрессивным поведением, многие из них входили в местные хулиганские группировки. Из музыки первоначально предпочтения отдавались американскому блюзу, кантри и свингу, позже рок-н-роллу и скиффлу, который вобрал в себя стиль «тедди-боев».

8

Джук-бокс (англ. jukebox) — музыкальный автомат.

9

Гризеры (от англ. grease — «смазывать волосы жиром») — так называли фанатов раннего рока.

10

Альберт Джеймс «Алан» Фрид (15 декабря 1921 — 20 января 1965), также известный как Лунный Пес. Человек, запустивший в оборот выражение «рок-н-ролл». Диджей, радиоведущий и промоутер, чья карьера рухнула из-за скандала с так называемой «пайолой» (payola) — этим термином называется элементарная проплата в карман диджею за то, чтобы та или иная песня попала в чарты.

11

Филадельфия — город квакеров, «город братской любви» — традиционно считается консервативным и сентиментальным городом.

12

Легендарный вышибала, стоявший некогда на фэйс-контроле возле клуба «Пещера», умер в 2009 году, в возрасте 77 лет.

13

Crack (англ.) — 1) щель; 2) шутка; 3) треск; 4) удар; 5) что-либо потрясающее.

14

Город в Мексике, известный обилием притонов и злачных мест.

15

Искаж. англ. «make show».

16

«Черные бомбардировщики» (black bombers) — капсулы, содержащие 20 мг амфетаминов в смеси с каким-либо успокаивающим средством. «Пурпурные сердца» (purple hearts) — пилюли, содержащие дексамил (смесь амфетамина «декседрин» и барбитурата «амобарбитал»). Название дано по цвету и форме пилюли.

17

Джеймс Дин (1931–1955) — популярный американский киноактер, яркий представитель поколения битников, идеал западной молодежи в 50-е годы. Погиб в автомобильной катастрофе.

18

«Полковник» (Colonel — распространенное на юге США прозвище уважаемого человека) Том Паркер (настоящее имя — Андреас Корнелиус ван Куйк, 1909–1997), став менеджером Элвиса, по сути, создал бренд Пресли, который в дальнейшем усиленно раскручивал.

19

EMI (Electric and Music Industries) — британская медиагруппа (EMI Group), одна из крупнейших звукозаписывающих компаний мира (в настоящее время третья по величине после Universal Music Group и Sony Music Entertainment). EMI продают свою продукцию в 50 странах. Компании принадлежат права более чем на 1 млн композиций.

20

Ежегодное британское гала-представление (впервые состоялось в 1912 году), на котором присутствуют старшие члены королевской семьи, обычно во главе с царствующим монархом. Шоу проводится в поддержку благотворительного фонда Entertainment Artistes’ Benevolent Fund и воспринимается как традиция рождественского сезона, потому что проходит в конце ноября — начале декабря. Выступление Beatles на Royal Variety Performance в 1963 году запомнилось, в частности, легендарной фразой Леннона, сказавшего: «А теперь, для нашей последней песни, мы просим вас помочь. Сидящие на дешевых местах пусть хлопают, а остальные могут просто побренчать своими драгоценностями».

21

Limey (амер. от lime — вид цитрусовых) — прозвище англичан. В прежние времена матросам на английских кораблях давали сок лайма как профилактическое средство от цинги.

22

«Шоу Эда Салливана» — часовая передача на американском телевидении, выходившая с 1948 по 1971 год. В числе знаменитых гостей Салливана в разное время были Элвис Пресли, Rolling Stones, Doors, Бадди Холли, Луи Армстронг, Byrds, Animals и Beatles.

23

Monterey International Pop Music Festival — международный фестиваль поп-музыки, прошедший в Калифорнии в 1967 году и ставший крупнейшим рок-концертом своего времени. В течение трех дней его посетили 200 тысяч человек. Среди выступавших были в частности Eric Burdon & The Animals, Simon & Garfunkel, The Who, Дженнис Джоплин и Джими Хендрикс — который в конце выступления сжег на сцене свою гитару.

24

Дэвид Нивен (1909–1983) — англо-американский киноактер с элегантной внешностью джентльмена.

25

Дерек Тэйлор скончался 8 сентября 1997 года, ему было 65 лет. Последним, что он сделал для Beatles, было руководство выпуском их знаменитой «The Beatles Anthology».

26

Jet-setter (от англ. jet — «реактивный самолет») — богатый человек, который может позволить себе часто летать во все концы света на фешенебельные курорты.

27

Билли Грэм (р. 1918) — знаменитый американский проповедник-евангелист.

28

«Библейский пояс» — юго-восточная территория США, население которой исповедует преимущественно евангельский протестантизм и отличается особой консервативностью.

29

Секонал (секобарбитал) — успокаивающее средство; действие начинается очень быстро и продолжается недолго. Относится к барбитуратам.

30

Имеется в виду дело о хранении наркотиков. Джаггеру тогда удалось отделаться большим штрафом.

31

Коронер — следователь, производящий дознание в случаях насильственной или скоропостижной смерти.

32

Эрик Андерсен (р. 1943) — американский фолк-певец и гитарист.

33

The Tremeloes — британская поп-рок-группа, образовавшаяся в Лондоне в 1958 году (когда участники первого состава были еще подростками) и спустя несколько лет занявшая большое место на британской поп-сцене. В общей сложности 14 синглов группы входили в первую двадцатку UK Singles Chart; два из них — «Неге Comes My Baby» и «Silence is Golden» — имели успех и в США.

34

В течение 20 лет Бест работал на государственной службе в Ливерпуле, в бюро занятости населения. До этого пытался покончить жизнь самоубийством. Его финансовое положение временами становилось безнадежным, пока в 1995 году на «Beatles Anthology» не вышло несколько записей Beatles вместе с Бестом. Сейчас часто дает концерты в составе собственной группы The Pete Best Band. В 2007 году Джордж Мартин принес ему публичные извинения за увольнение из Beatles.

35

Своеобразный и довольно популярный в первой половине 1960-х годов квартет из Ливерпуля. Среди своих немалочисленных коллег по мерси-биту он выделялся безупречно аккуратными аранжировками, чистым звучанием и комическим талантом, что помогло ему по окончании эпохи бита найти себя в сатирических эстрадных шоу.

36

В обязанности Эванса входили проверка и настройка оборудования и перевозка его с места на место. Все битлы отмечали его редкую ответственность и обязательность. Он был не просто работником, а скорее их близким приятелем. После официального распада группы перебрался в Лос-Анджелес, где 5 января 1976 года трагически погиб в результате нелепейшего недоразумения с местной полицией.

37

Родившийся и выросший в Ливерпуле, он был близким другом Пола Маккартни, и особенно Джорджа Харрисона. В январе 1961 года Аспиналл приобрел на свои деньги автофургон, на котором Beatles разъезжали в рамках своих турне. В 1968 году он возглавил созданную совместными усилиями с Beatles звукозаписывающую компанию Apple Records. Умер 24 марта 2008 года в Нью-Йорке.

38

Кристин Килер — в прошлом британская модель и «звезда» политического скандала, потрясшего Британию в 1963 году, когда выяснилось, что Кристин состояла в сексуальной связи одновременно с военным министром Великобритании Джоном Профьюмо и советским военно-морским атташе в Лондоне Евгением Ивановым. Подозревали, что через постель она могла шпионить на оба лагеря.

39

«Новые рубежи» (New Frontier) — термин, которым Джон Кеннеди обозначил свою политическую концепцию: вывести Америку на новые рубежи, создать сильную страну со стабильно развивающейся экономикой.

40

Джон Пол Гетти (1892–1976) — живший в Англии нефтяной магнат американского происхождения. В 60-х годах считался самым богатым человеком в мире.

41

Торговая марка (trading stamp) — купон, получаемый покупателем вместе с товаром в качестве премии. Накопив определенное количество таких купонов, покупатель может обменять их на товары той фирмы, которая отпечатала эти купоны.

42

Сан-францисский звук (San Francisco Sound) — общее название для групп, базировавшихся в Сан-Франциско в период с середины шестидесятых и по ранние семидесятые и выработавших свой определенный стиль, связанный с влиянием не столько так называемого «британского вторжения», сколько американской фолк-музыки, чикагского блюза, детройтского соула, а также всей атмосферы контркультуры и города, бывшего меккой хиппи тех лет. Самые видные представители — Sly & the Family Stone, Дженис Джоплин и Big Brother & the Holding Company, Грейс Слик и ее группа Jefferson Airplane, The Grateful Dead.

43

Квартал в Сан-Франциско, в 1966–1967 годах облюбованный хиппи.

44

«Оглянись во гневе» (Look Back In Anger) — пьеса английского писателя Джона Осборна (1956), одного из поколения «сердитых молодых людей» — литературного направления в Великобритании 50-х годов.

45

Питер Макс (р. 1937) — американский художник-график и дизайнер, яркий представитель поп-арта.

46

Groovy — англ. «клёвый», «кайфовый».

47

Magical Mystery Tour — фильм, снятый в 1967 году и показанный на Рождество. Также у Beatles есть одноименный альбом с песнями и музыкой из фильма.

48

Шива — в иудейской традиции первая неделя после похорон, период глубокого траура.

49

Ресивер (receiver) — официальное лицо (адвокат или бухгалтер), назначенное судом для проведения ликвидации неплатежеспособной компании.

50

Стиль внутреннего убранства помещений, развившийся во Франции в эпоху регентства (1715–1723); для него характерно множество орнаментов в виде завитков.

51

В оригинале «nothing box».

52

Эрик Вольф Сигал (1937–2010) — американский писатель и сценарист. В 1967 году написал для группы Beatles сценарий анимационного фильма Yellow Submarine («Желтая подводная лодка», 1968).

53

9 ноября 1966 года.

54

Калиль Гибран — автор книги «The Prophet» («Пророк»), одной из любимых книг американской богемы 60-х.

55

На обложке «Грейпфрута» был изображен голый зад.

56

На момент написания книги, естественно.

57

В оригинале игра слова: «rocks» («камешки») и «rock» («рок»).

58

Группиз (groupies) — фанатки, сопровождающие своих рок- и поп-кумиров во всех турне и передвижениях и оказывающие им самые разнообразные услуги.

59

Драйв-ин (drive-in) — кинотеатр для автомобилистов под открытым небом.

60

Лилиан Роксон (1932–1973) написала первую рок-энциклопедию, ставшую эталонной, — она была издана Grosset & Dunlap в конце 1969 года.

61

Песня Маноса Хаджидакиса из греческого кинофильма «Только не в воскресенье», получившая «Оскар» в 1961 году и ставшая мировым хитом.

62

«Молоды сердцем» — баллада, написанная Джонни Ричардсом (музыка) и Каролин Лэй (текст). Впервые ее записал Фрэнк Синатра, пластинка разошлась в 1953 году более чем миллионом копий.

63

B’nai B’rith (ивр. «сыны завета») — еврейская националистическая организация, основана в 1843 году в Нью-Йорке.

64

Ансбахер был личным банкиром Beatles и вызывал меньше опасений.

65

Частная сыскная контора, специализирующаяся на «большом бизнесе».

66

Кидуш — иудейская молитва в честь шаббата над бокалом вина.

67

Бобби Дарин (Уолден Роберт Кассотто, 1936–1973) — один из самых популярных американских исполнителей рок-н-ролла и кантри в конце 1950-х — начале 1960-х гг.

68

Американский «гёрлз-бэнд» начала шестидесятых, первая из групп, чей сингл возглавил хит-парад из 100 песен журнала «Биллборд».

69

Упрощенный вариант бейсбола.

70

Бар-мицва — церемония и праздник вступления еврея-подростка в «возраст ответственности» (13 лет).

71

Цитата из песни «Imagine»: «Imagine no possessions..».

72

Mayfair — фешенебельный район Лондона.

73

«Яблочные бродяжки» (Apple scruff’s) — так назывались фанаты Beatles, постоянно сидевшие то на ступенях главного офиса Apple, то возле студии Abbey Road.

74

Глава написана при участии Стеллы Шамон из лондонской Daily Telegraph.

75

К институциональным инвесторам относятся инвестиционные фонды, пенсионные фонды, страховые организации, кредитные союзы (банки).

76

Голосующий траст (voting trust) — форма траста, возникающая, когда несколько акционеров на определенный срок передают свое право голоса определенному лицу или небольшой группе лиц; в этом случае голоса многих акционеров концентрируются у одного или нескольких доверенных лиц, что упрощает принятие решений в ходе собраний акционеров.

77

В оригинале: The Long and Winding Road Through the English Courts — аллюзия на песню Beatles «The long And Winding Road».

78

В названии этого альбома обыгрывалось название серии передач английского телевидения «Жизнь семейства Лайонс» («Life With The Lyons»).

79

Депонент — лицо, дающее письменное показание под присягой.

80

Майя — в индуизме обозначение непостоянного и изменчивого мирского бытия.

81

К 1973 году все битлы разочаровались в Аллене Клейне и отказались от его услуг. Окончательно избавиться от него им удалось только в январе 1977 года, когда они выплатили ему 4,2 миллиона долларов комиссионных. А в 1979 году федеральный суд приговорил Клейна к двухмесячному тюремному заключению и штрафу в 5000 долларов за уклонение от уплаты налогов.

Content

МакКейб Питер и др Сердцевина яблока: Демифологизированная история The Beatles

* * *

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПРОЛОГ

ОТ БОГАТСТВА — НАЗАД К НИЩЕТЕ

«ХОРОШО, БРАЙАН, БУДЬ НАШИМ МЕНЕДЖЕРОМ!»

ФОРМУЛА ЭПШТЕЙНА ПРИВОДИТ К БИТЛОМАНИИ

«РАСШИРЕНИЕ СОЗНАНИЯ» И СМЕРТЬ БРАЙАНА ЭПШТЕЙНА

СЕМЕНА «ЯБЛОКА»

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ: BEATLES ПРОТИВ NEMS

ВХОДИТ ДЕМОН ПОП-БИЗНЕСА — АЛЛЕН КЛЕЙН

«ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ СЕВЕРНАЯ ПЕСНЯ»

ДЛИННЫЙ ИЗВИЛИСТЫЙ ПУТЬ ПО АНГЛИЙСКИМ СУДАМ

СУММА ЧЕТЫРЕХ БОЛЬШЕ НЕ РАВНЯЕТСЯ ЦЕЛОМУ

Фотографии

1