Рэмси Кэмпбелл

Усмешка тьмы

Ramsey Campbell

The Grin Of The Dark

© Ramsey Campbell, 2007

© Григорий Шокин, перевод, 2017

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Посвящается Питу и Ники, которые уберегли меня от безумия

1: Я – не Лишенец

Не успел я и палец от кнопки звонка оторвать, как интерком, кашлянув, оживает и выдает:

– М-да?

– Привет, Марк.

– Это Саймон! – рапортует Марк, семилетний сынишка Натали, затем спрашивает нетерпеливо:

– Работу нашел?

Едва я раскрываю рот, за моей спиной – где-то на волнах Темзы – гудит прогулочный пароход. Звук услужливо доносит до меня недружелюбный ноябрьский ветер. Под Тауэрским мостом проплывает баржа, расцвеченная яркими огоньками. Проезжая часть снизу идет мерцающей рябью, словно двигается, как будто мост сейчас разведут. Корабль, забитый элегантно выглядящими кутилами, скользит мимо меня. Мужчина с круглым луноподобным лицом смотрит на меня из иллюминатора и салютует бокалом шампанского – при этом улыбается так широко, что я невольно думаю: с моим внешним видом что-то не так. Но нет, все в порядке. Пароход уплывает дальше, оставляя за собой блики на воде, вскоре, впрочем, исчезающие в черноте реки, зеркально отражающей мрак вечернего неба.

По обитому сосной полу вестибюля стучат чьи-то поспешные шаги, и я уже готовлюсь улыбнуться Марку, но открывает дверь отец Натали.

– А вот и Саймон, – объявляет он. В его полном, но при этом угловатом лице больше радушия, чем в голосе. Возможно, всему виной искусственный загар – жалкая альтернатива отъезду из Калифорнии; выбеленные солнцем брови стали почти серебряными, гармонируя с короткими жесткими волосами такого же оттенка и бледно-голубыми глазами. Пока мы с отцом Натали обмениваемся крепким, несколько болезненным и коротким рукопожатием, эти глаза изучают меня.

– У тебя пальцы как ледышки, дружище, – сообщает он и тут же поворачивается ко мне спиной. – Марк говорит, у тебя хорошие новости.

К тому времени как я затворяю за собой тяжелую дверь – стены здесь толстые, дом переделан из складских помещений, – он уже карабкается вверх по лестнице из бледной сосны.

– Уоррен… – говорю я ему вслед.

– Скажешь все семье, – отмахивается он и добавляет, повышая тон, чтобы услышали во всем доме: – Наш Мистер Успех прибыл!

Жена Уоррена, Биб, появляется из главной спальни, и вид у нее такой, словно она пытается чисто на глазок угадать, не изменяю ли я Натали. Ее щекастая физиономия в обрамлении коротко стриженных по последней моде волос цвета меди краснеет на глазах от воодушевления.

– Что ж, послушаем, что он нам скажет, – говорит она и следует за мужем мимо развешанных по стенам дизайнерских журнальных обложек Натали, скрашивающих местное убранство.

Марк стрелой вылетает из своей комнаты рядом с ванной, кричит на бегу:

– Вау, Саймон!

И вот наконец сама Натали появляется в гостиной. Одаряет меня улыбкой – гордой, но в то же время понимающей, предназначенной только для нас двоих. Когда рядом ее родители, особенно заметны общие семейные черты: такие же веснушки, как у Биб, такие же рыжие волосы – если даже не короче. Чувствую себя изгоем. Разеваю рот, пробую начать:

– Послушайте, все, я…

– Придержи коней, – говорит Уоррен и идет на кухню.

Почему все-таки супруги Хэллоран здесь? Что они купили дочери и внуку на этот раз? Их деньгами тут оплачено все: плазменный телевизор, DVD-плеер, миниатюрный роутер и компьютер с корпусом, напоминающим шоколадную плитку. Надеюсь, бутылка шампанского, которую Уоррен вносит на серебряном подносе, в окружении четырех бокалов, из старых запасов.

Я прочищаю горло – во рту настоящая пустыня.

– Это ведь все не для меня, да? – хрипло каркаю я. – Меня не взяли на работу.

Уоррен меняется в лице. Он ставит на низкий столик поднос с шампанским. Хмурит брови – застывший бодрый оскал выглядит теперь нелепо. Губы Биб стягиваются в тончайшую бескровную полоску. Натали склоняет голову – в ту же сторону, куда кривится краешек ее нервной улыбки. И только Марк, похоже, в замешательстве.

– Но ты… ты был такой счастливый, – обвиняющим тоном произнес он. – Такой… такой звук выдал…

– Это был пароход, – говорю я ему.

– Неужели нельзя отличить Саймона от парохода? – спрашивает Натали Марка, и ее родители тускло переглядываются.

– Рассказывай – подает голос Уоррен.

– Ну… – приходится объяснить. – Там по реке плыл…

Прежде чем Марк дослушал, встряла Биб – и раздражение, звучавшее в ее голосе, лишь должно было казаться незначительным:

– Вот уж не думал никто, что ты подался в защитники китов. Может, сэкономишь время и найдешь-таки себе достойную работу?

– Нет. В смысле… киты тут ни при чем. Мне на них плевать. Марк, разница между мной и пароходом: пароходу, чтобы плыть, нужно паром напитаться, ну а мне, чтоб просто жить, нужно на плаву держаться.

Понимаю, не самый подходящий момент для рифмованных шуточек, но мне она показалась к месту. А вот родители Натали явно думали, что я должен сгореть со стыда прямо на месте за всю эту клоунаду.

– Почему тебя не взяли работать в журнал? – спрашивает Марк. – Ты же сказал, это то, что нужно. Ты хотел эту работу!

– Не всегда мы получаем то, что хотим, малыш, – говорит Уоррен. – Порой приходится соглашаться на то, чего мы заслуживаем.

Натали смотрит на меня – быть может, побуждая к ответу, – и произносит:

– Так и есть.

Биб приобнимает дочь за плечи.

– А еще у вас двоих всегда есть мы, ты же знаешь.

– Ты так и не сказал, – напоминает о себе Марк.

Стол редактора стоял у самого окна, и за ним были видны лондонские просторы, но когда он озвучил мне свое решение, я почувствовал себя так, будто меня запихнули в тесную коробку.

– Они бы взяли меня на работу, – отвечаю я, – если бы я не упомянул… кое-что. Одно словечко.

Биб закрывает ладонями уши Марка:

– Если это то, о чем я думаю, то мальчику не стоит его слышать.

– Да нет же, – отвечает тот. – Он про «Кинооборзение».

Она убирает руки так быстро, словно уши внука раскалились:

– Мамочка, я поражаюсь, что ты позволяешь ему слышать такие слова.

– Он видел, как я читала один из номеров. Как же быстро ты забываешь, – качает головой Натали. – Я тоже работала на этот журнал. Если бы не он, я никогда бы не повстречала Саймона.

Все взгляды сходятся на мне, и слово берет Уоррен:

– Не понимаю, как одно-единственное упоминание об этом заставило их отказаться от тебя, тогда как за Натали чуть ли не борьба шла.

– Она была всего лишь дизайнером.

– Не меньший грех, скажу я тебе.

– Не спорю. Даже побольше моего. Внешний вид журнала – целиком на ее совести, и именно благодаря ей он так хорошо продавался… Ну, а моим именем просто была подписана добрая половина статей.

– Может, тебе стоит просто не упоминать его?

– Не хочешь же ты, чтобы люди думали, что ты намеренно отлыниваешь? – добавляет Биб.

– Саймон работает. Ему нелегко, – Натали не оборачивается к родителям – смотрит куда-то надо мной. – Одна работа днем, другая ночью. Это, если хотите знать мое мнение, не так-то просто.

– Просто не слишком выгодно, – подводит черту ее отец. – Ладно, Саймон, давай отвезу тебя на работу. Нам как раз пора домой…

– Не ждите меня. Я успею на метро.

– А может, не стоит рисковать? Представь себе – только что потерял одну работу, опаздываешь на вторую…

Натали ободряюще улыбается мне, а Марк говорит:

– Пойдем, я покажу тебе мой новый комп, Саймон! Он круче того, что накрылся!

– Все лучшее для юного мозга! – восклицает Биб.

– Вложение в наше общее будущее, – поддакивает Уоррен. – Ты уж прости, Марк, но как-нибудь потом, сейчас нам надо ехать.

Супруги Хэллоран обмениваются с дочерью невинными семейными поцелуйчиками, и я вслед за ними одаряю Натали таким поцелуем, который не смутил бы Марка. А тот, отделавшись коротким «пока», уходит в свою комнату – возиться с новообретенным компьютером. Я стискиваю холодную ладонь Натали напоследок, будто извиняясь, и следую за ее родителями на подземную парковку.

Кирпичная колоннада, взирающая на нас глазками камер видеонаблюдения, бросает на каменные плиты пола решетчатую тень. Машина бибикает и мигает фарами со своего парковочного места, отзываясь на брелочную сигнализацию Уоррена. Я забираюсь на заднее сиденье и защелкиваю ремень безопасности; машина выруливает задним ходом, разойдясь впритирку со стоящим неподвижно «ягуаром». На выезде нас едва ли не скребет по крыше поднимающаяся автоматическая дверь.

– Уоррен! – взвизгивает Биб, скорее восторженно, чем испуганно.

Узкое пространство пролегшей между бывшими складами аллеи усиливает рев двигателя. Мы выезжаем на большую дорогу. Уоррен не глядя (и не особо церемонясь) втискивается в общий поток машин.

– Эй, а тормоза для чего придумали? – отвечает он на возмущенную симфонию клаксонов и включает музыку.

Первые ноты «1812 года» Чайковского обволакивают все вокруг, когда подсвеченные башни Тауэра исчезают в зеркале заднего вида. На резком повороте меня бросает вперед – настолько, насколько позволяет ремень. Уоррен, видимо, слишком захвачен музыкой, чтобы это заметить. Когда мы проезжаем Кенсингтон, он еще больше увеличивает громкость, чтобы заглушить диско, доносящееся из «тойоты», которая стоит рядом с нами на светофоре – Биб зажимает уши ладонями. Увертюра возносится к уверенному крещендо на Хаммерсмитской эстакаде, за которой виден извив Темзы и небо над ним – небо, чье спокойствие нарушено огненными сполохами и грохотом, сотрясающим даже нашу машину. Фейерверки взлетают ввысь над Кастелно и пышно расцветают один за другим – искры-осколки растворяются в вечерней тьме. К Ночи Гая Фокса они опоздали ровно настолько же, насколько опередили новогодние празднества. На Грэйт-Уэст-роуд мелодия подходит к торжественному финалу, из-за чего далекие взрывы кажутся моим бедным ушам слабыми и какими-то искусственными.

– Как тебе музыка, Саймон? – окрикивает меня Уоррен.

– Великолепно, – я сам себя едва слышу.

– Вот и мне нравится! Парень знал, что любят люди, и впаривал им это. Так много врагов не наживешь.

– Не можешь понравиться – не стоит и пытаться, – поддакивает Биб.

– Все, что я делал, – раскрывал подноготную фильмов, которые стояли на верхних строчках кассовых сборов и критических рейтингов, – раздражаюсь я. – Колин написал статью про оскароносных наркоманов. Ну да, названо было много чересчур громких имен, вот нам и заткнули глотки.

Супруги Хэллоран уставились на меня в зеркало заднего вида – так, будто бы и думать не думали про «Кинооборзение». После паузы Уоррен выдал:

– Вот поэтому и стоит быть осторожнее в выборе друзей. Их репутация может повлиять и на твою.

Не знаю, говорит ли он это мне – или обо мне. Не знаю. На Темзе рыбачат. С Хитроу взлетают самолеты – неугасимые фейерверки. А Уоррен тормозит у видеотеки – тут моя дневная работа – и, визжа шинами, выносит машину на кольцевую в Эгхем. Когда мы съезжаем с Мэйн-роуд, неподалеку от шлагбаумов Лондонского университета, Биб тычет пальцем в студента, на голове у которого дорожный конус – милое воспоминание о Хэллоуине. Машина Уоррена тормозит наверху улицы, меж двух рядов кое-как припаркованных машин.

– Открывай, а я пока подыщу местечко для машины, Саймон, – напутствует он меня.

Спешу к погнутым металлическим воротцам у дома, что принадлежит Хэллоранам, распахиваю их навстречу кривой подъездной дорожке. Низкорослый рододендрон опутал сетью большой полосатый паук. В их саду этот чахлый кустик – единственная растительность, если не считать косматых пучков травы. В свете фонарей паутина трепещет оранжевым светом, куда более ярким, чем цвет листьев, и даже сам паучара кажется светящейся лампочкой. Взбежав трусцой по ступенькам к обшарпанной двери, я с трудом проворачиваю ключ в тугом замке.

– Здрасьте! – кричу я в отворившийся проем. – Ваши хозяева прибыли!

Холл тускло освещен, тени ложатся на щербатую мозаику на полу. Тут две двери: в одну из них преграждает вход запечатленный на постере детина с мачете в руке (там живет Вул), в другую – криво нарисованный Голлум (обитель Тони). Все тут провоняло пиццей и чем-то вроде конопли. Обстановочка та еще, но, оборачиваясь к Биб, я стараюсь сохранить невинное выражение:

– Просто даю знать людям, что вы тут – вдруг они в непотребном виде.

Уоррен приближается к нам от машины, запаркованной через дорогу от дома, и она сразу рапортует ему:

– Он предупредил студентиков о том, что мы здесь.

– Свои люди – сочтемся, да, Саймон?

– Ну, когда-то и я был студентом. Не так уж и давно. Большое спасибо за то, что разрешили мне занять эту клетушку.

Смотрю, как супруги Хэллоран нога в ногу вышагивают через холл, оклеенный обоями в крупный листик, который кажется неуместным в здешней тесноте. Биб стучит в дверь Вула и сразу же пробует открыть, Уоррен проделывает то же самое с дверью Тони, но обе комнаты заперты. Биб включает свет в гостиной и одаривает меня хмурым взглядом. С чего бы, думаю я, ведь моя совесть чиста – в отличие от загаженного пегого ковра на полу. В любом случае весь этот мусор – комки газет, немытые тарелки, два фольговых контейнера с заплесневелыми пластиковыми вилочками, наполовину рассыпавшимися, босоножка со сломанным ремешком – не так уж сильно противоречит интерьеру, представленному разнообразными дряхлыми стульями, допотопным телевизором и пыльным видеомагнитофоном.

Биб собирает всё с пола и несет на кухню. В мусорном ведре, разумеется, нет места. И раковина забита до отказа.

– Ты вроде бы взрослый человек, Саймон, – жалуется она, вываливая свою ношу на стол между тарелок с присохшими заскорузлыми хлопьями. – Долго тут все это копилось?

Я бы сказал ей, где провел прошлую ночь, но Натали предпочла держать наши отношения под неким покровом недосказанности до тех пор, пока у меня не появится работа, которой мы могли бы гордиться. Храня молчание, я смотрю, как Уоррен забирает ведро, но Биб, расставляя посуду, разыгрывает такой раздражающий моноспектакль из вздохов и охов, что я вынужден вмешаться:

– Я не могу изображать хозяюшку при такой загрузке на работе.

– Студенты – точно такое же вложение средств, как и эти дома, – говорит Уоррен, затворяя за собой дверь черного хода. Ведро в его руке теперь пустое. – Инвестиции, которые мы все делаем.

– И как думаешь, Саймон, какую часть из этих инвестиций составляешь ты? – Биб протягивает мне тарелку, кивает: протри, мол.

Я кладу ее в шкафчик – несмотря на большое желание грохнуть об пол.

– Если Натали ценит меня, это кое-что да значит.

– Ах, как романтично. Ей точно понравится, – Биб вручает мне еще одну и добавляет: – Мне кажется, мы тоже кое-что значим. Мы вложили в нее чертовски много.

– Я собирался сказать ей, что мы встретили одного ее старого знакомого, – добавил Уоррен. – У него, да и у всех в его кругу, дела идут очень даже хорошо.

Мне, видимо, надо было ответить что-то в духе «чудесно, пусть выходит за него» – или найти какой-то более изящный выход? Ясно ведь было как божий день, что они только и ждали, когда Натали перестанет в меня верить. Предоставленный мне клоповник только мешал им открыто заклеймить меня как паразита. Никакие ссоры и пересуды не помогли бы. Вот и приходилось держать язык за зубами… и вытирать тарелки.

Слова Уоррена крутятся у меня в голове, пока мы все вместе поднимаемся на второй этаж. Я спотыкаюсь о дырку в ковре и чуть не скатываюсь вниз по ступеням. Биб снова охает – на этот раз из-за беспорядка в общей на весь этаж ванной. Дверь Джо заклеена постером какой-то труппы, замечательно названной «КЛОВАНЫ БЕЗ ГРАНИЦ». На стук Уоррена никто не отвечает – и, понятное дело, дверь заперта.

– Коли уж моим владениям надлежит инспекция, открою я, да простит меня Бог, – изрекаю я замогильным голосом.

– Валяй, – говорит Биб.

Я подшучиваю над ними – и если они этого не понимают, тут уж все врачи мира бессильны. Я мог бы сказать им больше – но слов не осталось, одно только чувство оплёванности. Распахивая настежь черную дверь без всяких постеров и пометок, я включаю лампу под украшенным кисточками зеленым японским абажуром – мелочь для уюта, вот как называет подобные штуки Натали. Взгляды ее родителей устремляются внутрь – хотя там, внутри, нет ничего такого, на что имело бы смысл долго смотреть, ничего такого, что можно было хотя бы покритиковать. Моя одежда хранится в покосившемся шкафу, и вчера я перетащил одеяло на кровать. Книги выстроились на полках рядом с видавшим виды рабочим столом, на котором занимает почетное место компьютер.

– Скажите, что показать, и я покажу, – подаю голос я.

– Тут все, похоже, в порядке, – говорит Биб, недобро сопя.

– Проверим остальных жильцов, – объявляет Уоррен, – и потом отвезем тебя на твою бензоколонку.

– Спасибо, не стоит, – отвечаю я. – Моя смена только через час. А пока что я тут кой-чем займусь.

– Надеюсь, чем-нибудь полезным, – хмыкает Уоррен на прощание.

Я сжимаю кулаки, глядя им вслед. Они спускаются вниз по лестнице, отсвет из моей двери окрашивает лысину Уоррена в зомбоидный зеленый цвет. Он оборачивается на секунду, улыбается мне, и эту мерзкую зеленую ухмылку я ну никак не могу принять за добрый знак. Закрыв дверь, включаю компьютер. Довольно с меня Хэллоранов. Я удивлю и их, и, быть может, Натали. Я всерьез возьмусь за свою жизнь.

2: Псевдонимы

А вот вам и вся моя жизнь – те факты, что явно пригодны для печати, и кое-что не столь пригодное в придачу: Саймон Ли Шевиц, родился 1 января 1977 года в Ланкашире. Ходил в начальную школу на Гримшоу-стрит (с 82-го по 88-й), затем – в старшую школу Уинкли (с 88-го по 95-й). Последствия: «отлично» по английской и мировой литературе, математике и испанскому, «хорошо» по физике, химии, обществознанию (про историю и географию не спрашивайте; сомневаюсь, что оценки по этим дисциплинам были бы выше, не влюбись я столь не вовремя в кинематограф и видеокассеты). Поступил в Ройал Холлоуэй[1] в Лондоне, проучился там с 95-го по 98-й. Бакалавр гуманитарных наук, особо отличился в исследованиях в области СМИ. Соавтор (на пару с Колином Верноном, но только тссс) университетского журнала о кино «Стоп-кадр», писал статьи и критические очерки. С 98-го по нулевые – кинорецензент в «Престон Газетт». Также писал статьи для «Сайт энд Саунд» и «Эмпайр». Ну а потом…

На электронную почту мне упала весточка от Колина Вернона: «Кинооборзение» будет самым дерзким журналом про кино. Его отец согласен спонсировать начинание. Колин поселит меня в своем доме в Финчли, и я буду жить там, пока не смогу позволить себе квартиру. Последние сомнения развеяны в ходе редакционного совещания, не говоря уже о выпивке с Натали. Хотя бы из-за того, что встретил ее, стоило в это ввязаться. Ну а теперь журнал обвиняют в клевете, назначен суд, но Колин сможет выступить только в следующем году. Активы журнала заморожены. Как и моя карьера, судя по всему. Ну да ладно, главное – чтобы мозги не замерзли.

2001–2002: штатный журналист «Кинооборзения». Я выделил эту строчку, стёр ее и уставился в никуда. Всякий раз, когда я буду упоминать, что обозревал фильмы, интервьюеры будут вспоминать, где именно они обо мне слышали. Мне что теперь – имя поменять? Я зашел в Интернет и стал искать генератор анаграмм. Нашелся какой-то сайт с дурацким названием «Ослослов». Забив свое имя в поле, я кликнул по клавише «Сгенерировать».

Столбик полученных анаграмм уполз вниз, далеко за пределы экрана. Но в предоставленном изобилии – ничего такого, что хоть отдаленно напоминает нормальное имя. Тем не менее некоторые результаты этой игры с буквами по-настоящему забавны. Например, Шмон Виселица или Маисей Шило. Прямо какие-то бандитские прозвища. Скопировав наиболее человеческий вариант (который все равно выглядит как женское имя и звучит как «ежемесячный плющ» – Айви Монсли, ну надо же!) в шапку моего резюме, я сохраняю изменения и выключаю компьютер. Под порывом ветра пластиковый стул стучится о столешницу выброшенного садового столика, и я представляю, как беру свое старое «я», сажаю туда, да там, во тьме, и оставляю. Если бы только у меня было время поискать сегодня вечером работу… Придется все перенести на завтрашнее утро.

Дыхание стынет, едва я выхожу за порог дома. Закрыв за собой дверь, достаю мобильник и набираю номер Натали. Паучище в рододендроне задумчиво перебирает сверкающие нитки своей ловчей сети. Я внимательно слежу за ним – до тех пор, пока ее голос не прорезается сквозь гудки:

– Алло?

– Айви Монсли на связи, – говорю я.

– Саймон? Саймон… – во второй раз мое имя из ее уст звучит как-то виновато. – Слушай, мне правда очень жаль. Мои родители… они нагрянули без спросу.

– Ну, ты же предупреждала, что они вернулись.

– Вот только не надо все время придираться к словам! – резко возражает она. А у меня и в мыслях не было к чему-то там придираться. – Я не про сам факт. Они позвонили мне на работу, я рассказала им про твое собеседование и про проблемы Марка с компьютером. Они не предупредили, что приедут к нам домой. Я и знать не знала, что так выйдет, пока они не появились у меня в дверях с шампанским и новым компом.

– Как мило с их стороны.

– Я не меньше твоего хотела, чтобы их уже не было к твоему возвращению.

– Пустяки, дело житейское. Скоро они услышат об Айви Монсли.

– Если это опять какая-то твоя шутка, я ее не догоняю.

– А я и не шучу. Я собираюсь взять псевдоним.

– Марк, погоди, я говорю с Саймоном. Так. Псевдоним. Ты хочешь написать книгу?

Такая идея мне в голову еще не приходила, хотя должна была бы.

– Что думаешь?

– Ну, знаешь, как говорится – у каждого из нас есть своя книга за душой.

Мне бы пришелся по душе чуть менее расплывчатый ответ. Оставляя озаренную светом монитора спальню позади, я иду к заправочной станции «Фрагойл», навстречу клаксонам, издевательски напоминающим о плачевном статусе Саймона Ли Шевица.

– Вообще, я просто хотел поставить тебя в известность о своих планах. До того как устроюсь, – говорю я ей.

– Удачи, Саймон. Я ведь могу еще называть тебя по старинке?

– Зови меня как хочешь, – отвечаю я, но голос перекрывают чертовы клаксоны нетерпеливых водил, стоящих в очереди на заправку, прямо-таки заливаются какими-то мотивчиками в три ноты, напоминающими музыкальные заставки из фильмов с Лорелом и Харди. – Люблю тебя, – добавляю напоследок, и мне хочется верить, что ответ Натали, предваривший гудки, не был всего лишь эхом моих собственных слов. Кладу телефон в карман и перехожу через дорогу.

Шарух угрюмо пялится на меня из-за кассы, когда я ступаю в его бензоколоночные владения, подсвеченные дерганым неоновым светом. Я позволяю себе маленькую роскошь: воображаю, что он даже не признал во мне рабочего – это означало бы, что я потихоньку превращаюсь из гусеницы в бабочку, в того самого Успешного Человека, каким хотел бы быть; но потом он слезает с табуретки, заправляет мятую белую рубашку в брюки и топает отпирать дверь.

– Ты опоздал, – приветствует он меня через дюймовую щелку между косяком и дверью.

Я бросаю взгляд на наручные часы. Двоеточие между циферками часов и минут весело подмигивает мне в ответ.

– Да на пару секунд же. Не спустишь такую чепуху, дружище?

– Нельзя тебе опаздывать. Работы много, – он грозит пальцем в сторону часов над стендом с сигаретами, втиснутым за узкий прилавок. – Ты медленный, – заявляет он, – и это плохо.

Я храню молчание, надеясь, что оно поспособствует сокращению сегодняшней проповеди, но он не отстает:

– Ты голодный? Ел вообще?

Я знаю этого типа слишком хорошо, чтобы не учуять подвох.

– Да так, перехватил, – отбрехиваюсь.

– Нельзя есть те сэндвичи, что просрочились. Воровство, – предупреждает он меня. – И вообще не выбрасывай их. Мистер Хан сам разберется с ними утром, если за них так никто и не заплатит.

– А, то есть это завтрак твоего папаши, да? Ну о’кей.

– Не надо издеваться. Твои остроты тут не оплачиваются, – говорит он и тычет жирным пальцем в сторону холодильного шкафа, забитого пластиковыми бутылками. – Что видишь?

– Что-то еще, что мне тут нельзя трогать?

– Там на полках пусто. А пустота не продается. Не платят люди за пустоту. Видишь пустую полку – поставь туда что положено.

А я знай себе молчу, и это его все-таки останавливает.

– Что ж, я ухожу, – говорит он и снимает свое пальто с крючка за дверью. – Все, что поставишь – запиши, мистер Хан потом проверит.

Придерживая у колен трепещущие на ветру полы, он уходит, и я затворяю за ним дверь. Его синий «мерс» выезжает с магазинной стоянки – по крыше скользят уродливые блики, и я остаюсь один, если не считать камеру видеонаблюдения, таращащуюся на здешние припасы. Если бы эта работа чего-то по-настоящему стоила, я бы относился к ней получше, но теперь, изучив установленный порядок, я прекрасно понял: все, что мне остается – валять дурака. Быть может, Айви Монсли взаправду стоит засесть за написание книги.

Из подсобки, освещенной лампочкой вдвое меньшей мощности, чем та, которую забрал домой мистер Хан, я приношу коробку пластиковых бутылок и отчетный лист. Как насчет «Продакт-плейсмента»? «Снятые на продажу», конечно, более броское название, но, подозреваю, вопрос о внедрении брендов в фильмы – это не достаточно прибыльная тема. Вспарываю ножом скотч. Может, тогда «Сцены смерти»? В кино их полно, фильмы живут ими, и я могу изучить, как их представление изменилось с самых ранних картин – реконструкций повешения – и то, как с ними работают различные актеры в разных жанрах. Или слишком уж мрачное направление я выбрал, непозитивно-непродаваемое? А что, если осветить тему популярного австралийского кинематографа? Или…

Пока я раздумываю и втискиваю две бутылки в пустующее пространство на полке, белый «вольво» въезжает на переднюю площадку. Я бреду к стойке, чтобы включить нужный насос, но когда лицо водителя показывается над краем распахнувшейся дверцы, замираю и сжимаю руки в кулаки. Тут же хочется брякнуться на пол, дабы не показываться ему на глаза: визита этого человека я страшился уже не один месяц.

3: Предложение

Покончив с бутылками и захлопнув стеклянную дверь холодильника, я расправляю плечи – смысла прятаться все равно уже нет. Водитель натыкается на меня взглядом – и забирается обратно в «вольво». Машина задом отъезжает от насосов, будто пытается покинуть мое поле зрения, удаляется за край бензоколоночного окна… И когда я уже почти уверен в том, что спасен, водитель решительно шагает к дверям из-за угла здания, от парковки.

Водитель этот – Кирк Питчек, мой бывший преподаватель-киновед.

Его румяное лицо кажется еще длиннее, чем у оставшегося в моей памяти образа – как будто косматая шевелюра и черная борода, закрывающая почти всю нижнюю часть лица, растянули его двумя магнитами. Он одет во все черное – водолазку, брюки, кожаную куртку, перчатки. Поняв, что дверь заперта, он прислоняется к стеклу.

– Саймон? – спрашивает он, и я скорее читаю свое имя по губам, чем слышу. – Можно к тебе?

Мистеру Хану, если тот вздумает проверить записи с камер видеонаблюдения, такая моя выходка не придется по душе, и я борюсь с искушением воспользоваться этим предлогом, чтоб не впустить Питчека сюда. Ветер треплет его волосы, и я могу представить, какой холод сейчас гуляет по его незащищенной шее. Проблема в том, что я не смогу не впустить его, каким бы нелепым ни получился наш дальнейший разговор. Я отпираю дверь, и он протягивает мне мягкую холодную ладонь:

– Извини, что отрываю от дел. Мне сказали, что тебя можно сыскать здесь.

Хм, здорово, тогда моя репутация пала еще ниже, чем мне думалось раньше.

– И кто же вам сказал?

– Джо – или Джоуи, не помню точно. – Он ждет, пока я закрою дверь, затем скрещивает руки и смотрит на меня. – Что ты здесь делаешь, Саймон?

– Давайте назовем это так – отдыхаю.

– С точки зрения актерской игры ты сейчас довольно убедителен, не спорю. Но ты хоть понимаешь, куда катишься? – Такой же дотошно, преподавательски настойчивый, как и всегда. Из-за этого его любили далеко не все. Из-за этого я его сейчас ненавижу. – Не знаю, говорил ли я тебе, но ты написал лучшую дипломную работу из всех, какие мне только доводилось оценивать.

– Ну спасибо, – отвечаю я. Плохо закрепленная в лотке бутылка заваливается и катается туда-сюда, будто напоминая мне о том, что неплохо бы и работой заняться. – Большое вам человеческое спасибо.

– До сих пор помню, какое мощное вступление. Я прочитал его некоторым моим коллегам – как раз тот пассаж, где ты говоришь, что старый добрый Полонски[2] – величайший кинорежиссер со времен Орсона Уэллса, и почти все решили, что речь идет о Романе Полански. Не могу вообразить себе более показательный случай утраты репутации.

– Может, именно это – показательная утрата – происходит сейчас со мной.

– Нет твоей вины в том, что твой журнал впутался в тяжбу, – взгляд Питчека падает на глянцевые ряды порнографических журналов на самой верхней полке. – Разве не лучше было бы тебе писать, а не торговать вот этим вот?

– Если у вас на уме есть хоть какой-нибудь редактор, которому можно меня порекомендовать, я был бы вам дьявольски признателен.

– Не уверен, что мне удастся убедить кого-нибудь взять тебя.

Я ставлю еще одну бутылку в холодильный шкаф, но даже повернувшись к нему спиной, не могу скрыть горечи:

– Ну тогда я лучше займусь тем делом, за которое мне хоть что-то платят.

– Могу я отнять у тебя буквально несколько минут?

Захлопнув шкаф, я внимательно-внимательно смотрю на Питчека.

– Забирайте хоть все.

– Вот, это уже больше похоже на моего старого ученика. – Он тянет себя за бороду, будто проверяя, не фальшивая ли она, потом говорит: – Слышал что-нибудь о завещании Тикелла? Чарльз Стэнли Тикелл, один из наших студентов межвоенного периода. Подлинный рыцарь искусства, законченный книжный червь – сдается мне, самым большим «ужасом войны» для него были разбомбленные библиотеки. От него университету теперь перейдет много денег. Вот только он четко оговорил их использование – мы должны издавать на них книги.

– Разве этим уже не занимаются?

– Занимаются, да не так, как ему нравится. Нужны книги об искусстве прошлого века. Разумеется, и про кино – в том числе. Меня спросили, может ли кто-нибудь из моих студентов заняться написанием такой книги, и ты, наверное, уже понял, чье имя я упомянул сразу же. Вот почему нет смысла водить тебя по редакторам. Если нам будет по плечу это дело – а я на все сто процентов уверен, что оно нам по плечу, – твое имя останется в анналах.

Мне – и такую ответственность? Слишком круто, чтобы быть правдой. Тут я отчетливо понимаю, что не имею права сейчас мешкать.

– Знаете, вообще я прикидывал кое-какие идейки для книг.

– Какие же?

– Ну… «Конец фильма». Про самые последние работы известных режиссеров того времени, ну и про то, что мы можем в целом узнать о кино, смотря их. «Умираю – хочу эту роль» – про постановку сцен смерти персонажей, понятное дело. «Мы в кадре» – про то, как кино вторгается в нашу повседневную жизнь столь активно, что мы иногда не видим границ между вымыслом и реальностью. Ну, или что-нибудь о ремейках и плагиате в кино. Можно назвать «Где-то мы это уже видели».

Далее пришлось импровизировать – ибо Кирк смотрит на меня слегка разочарованно. Ты можешь круче, говорит этот его взгляд.

– Может, про дубляж, – говорю я в некотором отчаянии. – Я могу брать интервью у актеров озвучки. А название… название будет «Они говорят за себя». О, а как насчет книги о фильмах, которые были запланированы, но так и не сняты? Вы знаете, что «Призрака оперы» студия «Хаммер» делала совместно с Гербертом Ломом – с прицелом на Кэри Гранта в главной роли? А Хичкок почти снял «Счастливчика Джима». Кто знает, сколько всего неснятого лежит по полкам – а то ведь, если покопаться, такое можно найти!..

– И лучший копатель, какого мы только можем себе позволить, – ты, Саймон, – говорит Кирк Питчек, поглаживая бороду. – Но сейчас нам желательнее получить быстрый результат. Думаю, тебе нужно опубликовать свою диссертацию.

Я уже открываю рот, чтобы начать громко восторгаться, но потом расчет берет верх.

– То есть мне за нее заплатят?

– Хорошо заплатят – если сможешь пересмотреть ее настолько, чтобы она выглядела как новая работа. Могу я предложить?..

– Конечно. Вы мой редактор.

– Если сможешь сделать ее интереснее – рули в этом направлении. Я не говорю, что твоя работа скучна в том виде, в каком она есть, но чем большую аудиторию мы сможем охватить, тем лучше. Углубись – там, где материала достаточно для углубления. Я бы с удовольствием почитал побольше о… как там звали того комика времен немого кино, вымаранного из всех архивов?

– Табби Теккерей. О нем почти ничего не известно.

– Именно. Ты здорово о нем написал – особенно об этой путанице с Роско Арбаклом[3]. На него ополчились только из-за того, что он был слишком уж похож на Толстячка, если я правильно помню. О нем должна быть как минимум отдельная глава.

– Не думаю, что смогу найти больше, чем уже найдено.

– Ты должен. Любые расходы на исследования – не вопрос, мистер Тикелл покроет их.

– Вот даже как! – Я стараюсь не выглядеть побирушкой, но не выходит. – А аванс есть?

– Увидишь его сразу же, как только контракт будет подписан. Как насчет десяти тысяч сразу и еще двадцати после выхода книги?

Больше, чем я скопил бы за два года, вкалывая на нынешней работе.

– Думаю, мне стоит сказать вам огромное спасибо…

– За следующую твою книгу мы, быть может, сумеем увеличить гонорар, – говорит Кирк, похоже, немного опечаленный проступающим у меня на лице щенячьим восторгом. – Но, как говорится, не кажи гоп. Дай мне свой емэйл, и завтра я вышлю тебе договор.

Он изымает ручку и блокнот из внутреннего кармана пальто. Десятки курчавых волос на его запястье топорщатся, когда он снимает перчатку.

– Давайте сам напишу, – беру у него ручку и старательно вывожу на чистом листке simonles@frugonet.com. – И да, стоит ли мне брать псевдоним?

– Определенно не стоит. Подумай о восстановлении доброго имени. Посмотрим, как оно пойдет.

– Посмотрим.

«Триумф» паркуется рядом с колонкой. Водитель, конечно же, плюет от всей души на знак, уведомляющий о том, что сначала нужно заплатить. Он машет мне насадкой шланга, и я иду включать насос.

– Не смею более отвлекать, – говорит Кирк и протягивает мне руку через прилавок, устеленный стареющими газетами. Мы обмениваемся на прощание понимающими улыбками. Потом, отвернувшись от водителя «триумфа», я и вовсе скалюсь в тридцать два довольных зуба. Эта смена точно пройдет в радужных тонах, и сейчас я сожалею только об одном – что уже слишком поздно звонить Натали и делиться радостью. Но до завтрашнего дня уже не так долго.

Возможно, это будет первый день моей новой – настоящей – жизни.

4: Списки

Табби Теккерей

Дата /место рождения: 1880?/Англия

Дата смерти (подробно):?

Биография: Теккерей Лэйн начал карьеру в Инглиш-мьюзик-холле. После… (показать больше)

Фильмография

Актер:

1. Пусть себе смеются (1928) (в титрах не указан) – водитель

2. Табби говорит правду (1920, не выпущено)

3. Табби на трех колесах (1919)

Я сразу понял – что-то здесь не так, и виной тому явно не «Интернет Муви Датабейз». Листая список до конца, я старался не обращать внимания на типа за соседним компьютером, мурлыкавшего себе под нос мотивчик в несколько нот, вполне подходящий для фортепианного аккомпанемента в сцене погони в немом кино.

4. Табби скалит зубы (1919)

5. Табби и его выводок (1919)

6. Табби против телефонисток (1919)

7. Табби становится черепахой (1918)

8. Табби в поезде (1918)

9. Табби и ужасные тройняшки (1918)

10. Табби играет в теннис (1917)

11. Табби за чашечкой чая (1917)

12. Табби сплетничает (1917)

13. Табби ест торт (1916)

14. Табби читает мысли (1916)

15. Табби смотрит в телескоп (1916)

16. Табби и мишурное деревце (1915)

17. Троянский конь Табби (1915)

18. Табби и полные штаны проблем (1915)

19. Табби буянит (1915)

20. Табби принаряжается (1914)

21. Табби – тролль (1914)

22. Табби пробует двадцатый век на зубок (1914)

23. Смеха ради (1914) – аптекарь Аполлинериус

24. Лучшее лекарство (1914) – фармацевт Фолли

Сценарист:

1. Пусть себе смеются (1928) (в титрах не указан)

Архивные материалы:

1. Золотой век юмора (1985)

Кнопка «Биография» на боковой панели дает мне ссылку на Surréalistes Malgré Eux (издательство Nouvelle Anne, 1971). Вот и все, и в каком-то смысле этого более чем достаточно – потому как все даты в списке неверные.

Что бы ни положило конец карьере Табби – это никак не мог быть скандал с Роско Арбаклом. Вечеринка, на которой умерла Вирджиния Рапп – и в смерти которой потом обвинили Толстячка, – имела место в День труда 1921-го, год спустя после последней роли Табби в кино.

И с чего это я решил, что Табби и Арбакл связаны? Откуда я вообще это взял – из Интернета или из какой-то книги в читальном зале Британского киноинститута? По сути, это не так уж важно, но меня вдруг раздражает собственная короткая память. Я жму на биографию, чтобы прочитать побольше. Не знаю, что уж такого с ним случилось – быть может, он настолько отъелся, что сцена однажды провалилась под ним, или слишком много (и непристойно) шутил про телескопы и пироги, а может, дело было в том, что все названия его фильмов были слишком тупые даже для начала двадцатого века… Что угодно могло быть причиной этого забвения, потому что ссылка на биографию не работала. Плюнув на нее, я отправился ловить Теккерея Лэйна в Интернете.

Оказалось, что Теккерей-лэйн – это целых две улицы в Англии. А еще это имя носил профессор средневековой истории, чьи работы хранились в Манчестерском университете. А вот ссылку на комика эпохи немых фильмов с таким именем я найти не смог. Поиск Табби Теккерея не дал никаких результатов, в каталоге библиотеки о нем тоже ничего не знали. Институтская сводная информационная база киноиндустрии содержала список его фильмов, а в Национальном архиве кино- и телефильмов не упоминался ни один из них. Даже «Золотой век юмора».

Я не сдерживаю стон разочарования – который, очевидно, привлекает внимание моего певучего соседа. Тот отлипает от своего монитора и тянется заглянуть мне через плечо. Когда я обращаюсь к нему лицом, солнечный свет, льющийся из ближайшего окна, ослепляет меня. Его лицо вдруг кажется мне каким-то неестественно бледным и неестественно раздутым. Быть может, все дело в том, что нас с ним разделяет от силы пара дюймов. Пока я хлопаю глазами, как вытащенный из норки крот, этот тип встает и шмыгает куда-то за стеллаж с книгами. Мне же ничего иного не остается, кроме как топать на абонемент. Экран над столом оповещает, что книга под названием «Тихие тайны» уже принесена из хранилища и дожидается читателя по фамилии Мур.

– Нашли что искали? – осведомилась у меня библиотекарь.

– Честно говоря, рассчитывал на большее.

Она склоняет голову, на ее губах играет легкая вопрошающая улыбка.

– А вы о Табби Теккерее, часом, не слышали? – бросаю я пробный камень.

– Имя знакомое, – она задумывается. Покачивает головой, становясь серьезнее. – Нет, похоже, я подумала о ком-то другом. О нужном вам Табби я вряд ли слышала.

– А кое-кто – слышал!

Я оборачиваюсь – но не могу определить, кто это сказал. Все читающие сидят молча, со склоненными головами. На слух я даже не смог бы прикинуть расстояние до говорившего.

– А это что было? – спрашиваю я у библиотекаря.

– Простите? Я сказала, что…

– Не вы. Кто-то другой.

Она явно недоумевает.

– Ну, кто-то сейчас сказал, – бормочу я, несколько сбитый с толку.

– Простите, но я ничего не слышала.

Но как она могла не слышать – говорили ведь громко!

– Прошу прощения, – заранее извиняюсь я и обращаюсь к читальному залу лицом. – Так кто тут знает что-то о Табби Теккерее? – почти кричу я.

Недоуменное молчание. Мне что, упомянуть еще и то, что он был комиком?

А может быть, тот самый тип, что сидел рядом со мной, и сказал это? За стеллажами было, похоже, пусто. Видимо, он бросил свои слова на прощание, уже у дверей.

Я выбегаю наружу, в оживленный гомон Стивен-стрит. Никого и близко похожего на того мужчину не просматривается до самой Тоттенхэм-Корт-роуд. Такого было бы сложно не узнать – комплекция весьма внушительная.

Перестав пялиться на спешащих к обеду клерков, я нетвердым шагом иду следом за ними. Так мне будет проще – и быстрее – добраться до Натали.

Сворачиваю за угол. Где-то на ветру хлопает порвавшийся навес – звучит, будто чьи-то шаги, большие такие, абсурдно длинные шаги, настигающие меня. Спасаюсь через Оксфорд-стрит, вышагивая позади автобуса, полного детей с размалеванными лицами, прохожу украдкой сквозь парад ранних рождественских покупателей к Сохо-сквер. В парке, под темными облаками, наливающимися вот-вот готовым пролиться дождем, какой-то мужчина в мешковатой одежде без единого звука разевает рот, словно разговаривает сам с собой.

Ресторанчик «Ограниченный выбор» – прямо через площадь от меня, рядом с офисами киноцензоров. От него три шага до бара, украшенного фотографиями деятелей кино, имевших проблемы с цензурой. Есть там и постер Кена Рассела с автографом, и плакат с жирной моськой Майкла Виннера. Стены обшиты панелями из темного дерева. Натали сидит за столиком в полукруглой беседке, и над ее головой горят буквы «ЖИЗНЬ – ЭТО ФИЛЬМ». Завидев меня, она вскакивает с обитой кожей скамейки.

– Саймон! Я никак не могла дозвониться до тебя.

Неудивительно: я забыл включить звук на телефоне, выйдя из библиотеки.

Два бокала, стоящие в сторонке на ее столике, кажется, объясняют смущенно-виноватое выражение ее лица. Со стороны туалета с шутливой табличкой «ОСОБО НЕЦЕНЗУРНО!!!» нам навстречу уже идут ее родители.

– Признайся, Нат, ты выбрала это местечко? – недовольно тянет Биб. И в этот момент, выходя вперед, конечно же, замечает меня. – О, здравствуй, Саймон.

– Я выбрал это местечко, – признаю я. – А что с ним не так?

– Весь женский туалет обклеен похабщиной. Уоррен говорит, в мужском дела не лучше.

– Мы были в Уэст-Энде, вот решили позвонить Натали, – поравнявшись со мной, отец Натали берет меня за локоть. – Мы можем уйти, если вы надумаете праздновать без нас.

– А допивать кто будет? – насмешливо указываю я подбородком на бокалы.

– Уж точно не ты, у тебя будет своя выпивка, – Уоррен осклабился. – Шучу! Бармен, белого вина нашему гостю!

– Буду через минутку, – мне по-мальчишески любопытно узнать, что же так оскорбило мистера и миссис Аристократ в оформлении туалетов. Оказалось, на стенах, отделанных белым кафелем, висели в рамочках кадры из старых порнографических комедий, но тела актеров были столь тесно переплетены, что едва ли можно было угадать их формы. Ничего такого, что задержало бы меня на пути к ближайшему писсуару, – отвлекал лишь хлопающий звук где-то за окном. Раненая птица, что ли? Вообще, звук такой, будто какой-то чокнутый извращенец раздобыл парашютные сумки единственно для того, чтобы подсмотреть, как я справляю нужду, и сейчас как раз активно ими пользуется. Быстренько застегнув ширинку, я побежал к дверям, и тут за моей спиной кто-то отрывисто кашлянул.

А, ну конечно. Сушилка для рук.

Родители Натали сидят рядом с ней на приплюснутой лавочке. Биб похлопала рядом с собой:

– Садись, тут и для тебя заказано.

– Мы здесь надолго не задержимся, – говорит Уоррен, – и Натали кое-что сказала такое завлекательно-привлекательное…

Что за ерунду он несет? Какая вообще связь между этими двумя его репликами? Я отстраненно набираю полный рот вина – или того, что здесь выдают за вино, – и тут Биб спрашивает:

– Как думаешь, этот твой журнал – он не помешает твоему издателю печатать тебя?

– Он мой старый преподаватель, – отвечаю скорее автоматически – после того, как шумно сглатываю.

– Значит, в университете он больше не работает, так?

– Нет, почему. Он выпускающий редактор университетских изданий. Им там недавно перепала куча денег от одного фанатика – как раз на публикацию книг о киноискусстве. Таких, чтоб все их читали и всем было интересно.

– Надеюсь, у них получится. За спонсора!

Бокалы стукаются стеклянными стенками: дзынь.

– Итак, ты планируешь серию книг? – интересуется Уоррен.

– Нет, пока у меня просто несколько хороших идей.

– А нам с Уорреном казалось, что тебя наняли писать всю серию. А о чем тогда твоя книга, Саймон? Расскажи нам, – тараторит Биб.

– О людях, чья слава угасла.

– О, это твоя тема, – она многозначительно подмигивает, и я почти раздражаюсь. – Тема твоей диссертации, верно?

Не знаю, действительно ли она имела в виду именно это – или просто заполировала необдуманные слова.

– Именно, – отвечаю я холодно. – Кирк хочет, чтоб я переработал ее для печати.

– Наверное, предстоит много работы. Все переделывать придется, да?

– Почему вы об этом так говорите? – вдруг встает на мою сторону Натали. – У Саймона была одна из лучших работ. Конфетка! Сам Питчек это признал!

– Твоя мать намекает, – разъясняет Уоррен, – что придется все переделать, для того чтобы не выглядело, будто университет раз за разом издает одну и ту же удачную конфетку в разных обертках.

– Такого не будет, – я подзываю официанта и прошу еще бокал. – Я планирую найти очень редкую информацию. Буду писать про актера, которого все забыли.

– Поиски – это всегда трата времени и денег, – качает головой Уоррен.

– Я знаю! Но они покроют все мои расходы.

– Пока грант не кончится, – не к месту встревает Биб.

– Это не грант, мама, – протестует Натали даже раньше меня.

– Грант, дотация, неважно. Я имею в виду те деньги, которыми университет будет держать его на плаву. У твоей книги есть название, Саймон?

– Да. «У них тоже были роли».

– А как называлась твоя диссертация? Не так же?

– «Забытые образцы кинематографического искусства». Куда более официально, правда? – допрос Биб начинает бесить меня не на шутку, и кто знает, что бы я еще ляпнул, если бы не появились официанты. Один нес мой бокал, другой – поднос с заказанным обедом.

«Ограниченный выбор» задумывался как тематический ресторанчик для кинокритиков, и, конечно же, в меню здесь тоже фигурировали малопонятные панибратски-профессиональные приколы на тему зацензуренных фильмов – «внутренняя кухня» в прямейшем смысле слова. Поэтому Уоррену досталось мясное блюдо под названием «Последний дом слева»[4] (классика), мне – отбивная «Плюю на ваши могилы» (святая простота). Натали с удовольствием взялась за «Заводной апельсин», фаршированную утку (тут даже ребенок поймет), и лишь Биб кисло глядела на тарелку с запеканкой «Резня на Марди-Гра».

– Пахнет вкусно, – пристает она к официанту, – но почему такое название?

– Не знаю, мэм, – простодушно пожимает плечами тот. – Надо спросить.

– Ой, не спрашивайте! – она щелкает пальцами, указывая на меня. – Вот у нас сидит знаток, он пусть и ответит.

– Я и сам не знаю, – отвечаю я, и это правда.

– О, дорогой мой, – протягивает Биб, – не так уж и много ты знаешь про кино, как думаешь.

Как бы она ни пыталась меня спровоцировать, присутствие официанта делает ее выпад болезненным уже почти на физическом уровне. Я на секунду полностью выпадаю из реальности – мой мозг замерз. Когда чувства возвращаются ко мне, все ведут себя спокойно, будто ничего и не произошло. Натали смотрит с сочувствием и мольбой в глазах: не теряй самообладания. Нетвердой рукой я берусь за вилку и нож. Нет, я не буду встревать в перепалку с Биб. Не буду отвечать на ее слова… но запомню их. Моя решимость от злости лишь крепнет: пора доказать всему миру, что опасно забывать о таких ребятах, как я. И как Теккерей «Табби» Лэйн, если уж на то пошло.

5: Потеря данных

«Резня на Марди-Гра» оказалась дешевой однодневкой-ужастиком, в 1971 году его запретили к показу прямо в день премьеры. По сюжету, некий галантный джентльмен регулярно выходит на ночные прогулки и снимает девочек в местных барах. Платит много, предупреждая, что любит нестандартные игры, ничего не подозревающую жертву у себя в покоях привязывает к импровизированному алтарю, мажет маслами, а потом берет в руки жертвенный кинжал и принимается за работу, которая заканчивается вырезанием сердца. Ну и старье. Дирекции «Ограниченного выбора» определенно стоит не скупиться и печатать к своим долбаным блюдам карточки с пояснениями.

Вызнав все про «Резню» на «Интернет Муви Датабейз», я еще раз зашел на страничку Табби Теккерея. Все ссылки на фильмы – глухие, страницы отсутствуют, обсуждения на форуме тоже нет.

Зайдя на «Эйббукс», я поискал «Surréalistes Malgré Eux» – книга оказалась в наличии в трех магазинах. Самый дешевый экземпляр (с многочисленными карандашными пометками на полях, как поясняло описание) пришлось выписывать у букиниста из Квебека. Заплатив за экспресс-доставку, я пожелал себе такой же удачи в поисках «Золотого века юмора».

Сайт-гид по немому кино услужливо сообщил мне, что к этому альманаху, помимо известных актеров, приложил руку и «второй эшелон» – Чарли Чейз, Табби Теккерей, Макс Линдер, Гектор Манн, Макс Дэвидсон. Одна вот только была проблема: на «Амазоне» товара не было в наличии, частных предложений тоже не наблюдалось, и лишь на «иБэй» мне свезло выловить у продавца с ником «кинопсих_1» копию за 2,5 фунта – в последний день аукциона. Повозившись с регистрацией и оформлением заказа, я облегченно выдохнул – монитор чуть запотел от моего дыхания. Взяв из ящика стола тряпочку, я потянулся вытереть его… и тут он погас.

Чертыхаясь, я пытаюсь оживить машину. Зажимаю раз за разом большой потертый кругляк кнопки включения. На пятый или шестой раз это помогает, и моим глазам предстает старый добрый экран смерти. Бессмысленные строчки бегают туда-сюда по экрану. Я ничего в этом не смыслю, но кое-что все-таки ухватываю – и мне сразу становится понятно, в какой заднице я очутился.

ПОТЕРЯ ДАННЫХ, пишет мне равнодушная система. ПОТЕРЯ ДАННЫХ. ПОТЕРЯ.

Выдав односложный яростный звук, я грохаю локти об столешницу. Замечательно. Очень вовремя. Нет, конечно, ничего такого не произошло, куча данных скопирована на диски, диссертация распечатана. Катастрофы никакой – так, временное неудобство. Я пытаюсь найти номер телефона компьютерной мастерской среди кучи чеков и квитанций в ящике стола, когда в дверь начинают стучать – сначала робко, потом все уверенней.

– Саймон? – спрашивает мой сосед Джо. – Саймон, это ты?

– А кто же еще?

– Войти можно?

Я не хочу отвлекаться, но, видимо, у меня нет выбора. Я поднимаю голову от столешницы и убираю ящик с колен – углы оставляют две пыльные буквы Г на брюках. Водворяю ящик обратно в нишу и иду к двери – хватаюсь за дверную ручку аккурат тогда, когда ее уже поворачивают:

– Чего тебе надобно, Джо?

Он делает шаг назад, машет руками, и я почти ожидаю увидеть, как он спотыкается о мешковатые обшлаги собственных джинсов и падает. Поверх свитера на нем футболка с девизом «ДАВАЙ СМЕЯТЬСЯ ВМЕСТЕ». Его светлые волосы выглядят так, будто он не причесывался неделю. Лицо – красное, одутловатое, формы весьма и весьма близкой к идеальному кругу. Он подмигивает мне и протягивает пакетик леденцов осиной полосатой расцветки:

– Хошь?

– Не сейчас, спасибо.

Он сует леденец в рот, срывает обертку зубами, шумно выплевывает обслюнявленный целлофан. Смотрит поверх моего плеча на экран компьютера:

– О, накрылся. Так это поэтому ты завывал?

– Я не завывал, Джо.

– Не сдерживай эмоции, друг! – Пальцы Джо скатывают обертку в мокрый комок. – Будь в гармонии с собой. Позволь мне помочь.

Он пытается войти в комнату, но что-то не очень мне хочется доверять этому типу свой рабочий компьютер:

– Я вызову мастера.

– Ну да, в компах ты не мастер.

– Зато кое-что понимаю в кино.

– «Сыграй-ка это снова, Сэмми, друг!» – выдает он и щурит светлые глаза. – Из какого это фильма, а?

– Ни из какого. В «Касабланке» не было такой фразы.

– Хорошая попытка, но оваций не жди. Это Вуди Аллен.

– Вуди тоже такого не говорил.

– Бог ты мой, да это же всего лишь киношка. Друзья по таким глупым поводам не должны ссориться, – Джо протягивает мне слюнявый обер-точный комок, явно намекая на то, что выбросить его нужно в мое ведро. – А что до мастера компов – так вот он я, твой мастер.

– Пусть лучше ребята из магазина, которые собирали эту штуку, ею и займутся.

Он хочет сказать что-то еще, но тут входная дверь начинает трястись. По дереву скребут лапы явно не самой маленькой собаки. Догадка подтверждается, когда я слышу лай.

– К ноге, мальчик! К ноге! – приказывает псине там, снаружи, Уоррен.

Он и Биб начинают напоминать мне непрошеные всплывающие окна в Интернете.

Джо, роняя свой фантик, грузно спешит вниз по лестнице:

– Секундочку, мистер Хэллоранн! Я вам открою!

Я еще даже не сел обратно за компьютер, как уже слышу возню в коридоре.

– Сядь, черт бы тебя побрал! – ругается Уоррен. – Привет, Джо. Как дела?

– Справляемся, мистер Хэллоранн, здравствуйте. Собачка хочет конфетку?

– Вот это я понимаю – налаживание дружеских контактов! Конечно. И я одну возьму. Как мое имущество поживает? Чем все заняты?

– Ну, я вот хотел Саймону с компом помочь, а он меня пускать не хочет.

Ответ Уоррена тонет в ухабистом гав-гав-гав.

– Эй, Саймон! – восклицает он, едва собака утихает. – Иди сюда, глянь на Нюхача.

Нюхач? Это что, какая-то шутка? Если нет – есть ли у меня повод для паники? Моя трубка где-то в комнате, и я не набивал ее уже неделю – закончилась последняя травка, которой меня в качестве утешительного приза снабдил Колин. Отсиживаться в комнате значило признать вину, и потому я поспешно сбежал вниз. Впрочем, я не успел проделать и полпути – огромный черный бугай встал поперек лестницы и грозно наклонил голову. Я так и застыл.

– Не давай ему повода думать, что боишься, – посоветовал Уоррен откуда-то снизу. – К тому же повода ведь и вправду нет?

– Нет, если вы умеете сдерживать это чудовище.

Собачья голова с напряженно прижатыми ушами возвышается над краем лестницы, за ней вскоре появляется и сам хозяин. Неужто хочет посмотреть, как пес отреагирует на меня? Едва он снимает черного монстра с поводка, тот бросается вперед и тычет мокрым носом мне в карман брюк.

– Похоже, у тебя новый друг, – говорит Уоррен.

Зачем весь этот абсурд? Улыбка отца Натали не выдает ничего, но глаза у него начеку.

– Уж простите меня, – отвечаю я ему так, чтобы не звучало слишком подозрительно, ибо дальше мне придется лгать, – но я не очень люблю собак.

– А Натали говорила, ты в них души не чаешь. У меня, наверное, проблемы со слухом? Или с памятью?

– Ну, это вам решать.

Штанина мокнет – собака зарывается подтекающим носом все глубже в складки ткани.

– Если бы вы просто…

– Ты можешь двигаться рядом с ним, Саймон. Только не слишком быстро. Подними мусор. Ты что, совсем тут не убираешься?

Чертова слюнявая обертка Джо лежит на ковре. Когда я наклоняюсь за ней, собака принимается так громко лаять, что моя маленькая тесная комнатка начинает звучать, как проклятая аэродинамическая труба. Стала болеть голова. Хочется развернуться и заехать Нюхачу тапкой по морде – если бы я не был уверен в том, что эта дрянь только того и ждет. Я представляю, как Уоррен, покачивая головой, говорит: ну же, Саймон, будь мужчиной, это всего лишь три пальца на ноге. Я предупреждал тебя. Я думал, ты знал, что нельзя бить животных.

– Вот! В мусорке. Всё, – я многозначительно киваю на ведро. – Что-нибудь еще?

– Что с твоим компьютером?

– Не знаю. Не разобрался пока.

– Гарантия еще действует?

– Нет, но…

– Давай я починю! – голова Джо суется в дверной проем. – Там все просто!

– Да не нужна мне твоя помощь! – срываюсь на крик я. – Пожалуйста, уй…

Нюхач рычит.

– Тихо, мальчик, тихо. Саймон не желает никому зла, – приговаривает Уоррен. – Джо, сколько ты возьмешь за свои услуги?

– С корешей не беру, – гордо мотает головой Джо.

– Хм, отлично.

Интересно, если компьютер окончательно выйдет из строя после манипуляций Джо, Уоррен возьмет на себя ответственность? Они с Биб заменили компьютер Марку. Могли бы и мне подогнать что-нибудь поновее.

– Раз «отлично», флаг вам в руки, – бросаю я.

Джо кладет свой леденцовый пакетик рядом с моей клавиатурой и втрамбовывает свои слоновьи ягодицы в мое кресло.

– Системные диски дашь? – спрашивает он.

Я открываю ящик стола, запоздало вспоминая, что там лежит трубка. Чуть вдвигаю его обратно – так, чтобы хватило пространства достать пластиковую коробочку с дисками. Джо кривится, едва завидев их:

– Ну и дерьмо, неудивительно, что накрылось. Я тебе установлю последнюю версию.

После того как Джо возвращается с дисками из своей комнаты, Уоррен привязывает собаку на лестничной клетке и садится на край моей кровати.

– Ну что, нашлось что-нибудь сегодня? – он смотрит прямо на меня и, вероятно, именно ко мне и обращается.

– Скажи Биб, это была «Резня на Марди-Гра».

– Лежать! – прикрикивает Уоррен на собаку. Нюхач скребется в дверь и слезливо подвывает, но вроде как угомоняется. – Зачем моей жене эта информация?

– Ее вчерашнее блюдо названо в честь этого фильма. Она спрашивала, что за фильм. Такой себе, дешевка. Неудивительно, что я о нем не знал. Пустая порча аппетита для тех, кто в курсе.

Звук царапанья в дверь заглушается трескотней клавиатуры. В толк не могу взять, что там с ней делает Джо – судя по звуку, совокупляется.

– Как твоя исследовательская работа? – не унимается Уоррен.

– Раскопал кое-что, но о том, о чем я собираюсь писать, еще никто не писал.

– Ну, в таком случае, быстрее работать, наверное, не получится. Смотри, издатель тянуть не будет.

– Ты никогда не говорил мне, что собираешься издаваться, – с упреком в голосе замечает Джо, вытаскивая диск из компьютера. – Как ты находишь время на учебу, а?

– Я не учусь больше.

– Лежать! – да чего Уоррен так раскричался? Не так уж сильно и шумит этот пёс. – Кстати, Саймон скоро переезжает, Джо, ты знал? – обычным будничным тоном заметил он.

Вдох застревает у меня в глотке.

– Хотите сказать, вы меня выселяете?

– Мы с женой посоветовались и решили, что твое нахождение здесь несправедливо по отношению к другим нашим арендаторам. Мы не хотим, чтобы они думали, что кто-то под этой крышей числится на особом счету и живет здесь льготно, хотя вполне мог бы жить где-то еще.

– А я не против Саймона, он классный чел, – говорит Джо.

– Ну и когда вы с ней надумали вытурить меня?

Я-то думал, что Уоррен хотя бы начнет отнекиваться – мол, что ты, Саймон, совсем не это имелось в виду. Но он отвечает коротко и ясно:

– Даем тебе срок до конца года.

– А, вот как. Получится такой подарок на день рождения.

– Сегодня твоя днюха? – кричит Джо, скармливая компьютеру очередной диск. – Вот здорово! Тогда, получается, моя починка – подарок тебе! А я-то даже не знал!

Неужто Уоррен и правда не уловил сарказм? Судя по улыбке – нет.

– Нет, не мой, – объявляю я. – Мой – под Новый год.

– Не вешай нос, у моих предков есть гараж, – говорит Джо. – На них можно положиться.

– Спасибо, – чеканю я.

– Лежать! – кричит Уоррен. – Саймон, я, пожалуй, пойду. Нюхач будет мешать твоей работе.

Джо оставляет диск в компьютере, разворачивает леденец, сует его Нюхачу и на пару с Уорреном отводит его вниз. Собака уничтожает карамельку в два мощных чавка, ступени скрипят под ее тушей. Едва входная дверь закрывается, Джо возвращается ко мне, комкает обертку и бросает в мусорное ведро. Вынимает диск, возвращает его в коробочку.

– Вот теперь ты получил, что хотел, – говорит он с порога.

Интересно, о чем это он – о помощи с компьютером? О своей вымученной опрятности – ведь всем известно, что Джо скорее бросит сразу, нежели донесет до ведра? О решении Уоррена выставить меня вон? Я смотрю на компьютерные иконки, а его отражение в оконном стекле, позади монитора, улыбается мне – столь широко, что остается только удивляться, как уголки рта не треснули. Там, на краю поля зрения, его голова как-то странно ходит вверх-вниз, будто вот-вот свалится с плеч, и я думаю, как же так…

Резко оборачиваюсь в кресле:

– Что…

В комнате я один. Дверь слегка приоткрыта, и я слышу, как Джо хлопнул своей. Я быстро поворачиваюсь обратно к окну, и улыбающаяся голова еще там, хотя я живу на верхнем этаже. Плавает в воздухе, словно медуза. Смотрит на меня своими круглыми-круглыми глазами. Глаза не мигают. Да и не могут они мигать, они всего лишь нарисованы. Это шарик. Уже слегка сдувшийся воздушный шарик, с легким резиновым чмоканьем стукающийся об оконное стекло.

Лицо на шаре кажется клоунским – оно живо напоминает мне о плакате, который Джо снял с двери после того, как я купил билеты на «Клованов без границ». Приходится приложить немало усилий, чтобы выбросить образ на шарике из головы – из-за него я чуть не отказываюсь от похода в цирк с Натали с Марком; но, возвращаясь-таки к своим насущным делам, я скармливаю дисководу компьютера установочный диск «Фрагонета», чтобы вернуть доступ ко всем своим аккаунтам.

6: «Ли Шениц»

Я сижу в гордом одиночестве, работаю, но кому-то вздумалось тарабанить во входную дверь. Натали? Или, что куда вероятнее, Марк? Я сохраняю результаты последних пяти минут работы над «У них тоже были роли» и бегу к двери. Там меня дожидаются отхаркнутые щелью для писем бумажки. Выглядят довольно официально – наверное, счета за коммунальные услуги. Подбираю их с пола, без особого энтузиазма тасую – и тут влетает еще одна весточка.

Это, как выясняется, уведомление: «Товар не может быть доставлен по адресу».

Адресовано мне. Ну, почти мне.

Выбежав на улицу, я все-таки успеваю нагнать почтальона. Он все еще тут, копается, водворяя обратно в сумку мою посылку. Несмотря на то что день зимний и холод кусается не на шутку, на парне коротко обрезанные шорты.

– Погодите! – кричу я ему. – Стойте!

Он качается мне навстречу, будто влекомый тяжестью собственной сумки. Его рябое лицо покрывает такая бледность, что цвет кажется искусственным, похожим на грим. Когда взгляд его белесых глаз падает на мою руку с уведомлением, в них промелькивает тень какой-то разумной мысли.

– Вы Саймон Ли Шениц? – уточняет он.

– Ли Шевиц, через «В». Так точно.

Он прищуривается, читая наклейку на бандероли. Уголки его губ вздрагивают, кривясь куда-то вверх, затем поникают.

– Тут написано – Ли Шениц.

– Это ошибка. Наш постоянный почтальон меня знает.

Похоже, слово «ошибка» его не радует. Он продолжает кривить рот:

– Есть что-нибудь, удостоверяющее, что вы – это вы?

Это уже какой-то клинический идиотизм, но мне нужна эта посылка. Там, внутри – кое-что, что может помочь мне в работе.

– Сейчас принесу. Никуда не уходите.

Я оставляю входную дверь открытой, бросаю конверты на стол в зале и мчусь в свою комнату. Заставка, которую Джо установил на компьютер, производит звуковые волны, чтобы успокоить меня, что система все еще функционирует, хотя на экране ничего нет. Я забираю из ящика свой паспорт, стыдливо прикрывающий курительную трубку, бегу вниз. Почтальон осоловело смотрит на документы у меня в руке, пока я сам не открываю для него нужную страницу.

– Тут написано, что вы Ли Шевиц, а не Ли Шениц, – жалуется он.

– Вы меня вообще слышали? Это мое правильное имя.

– У вас есть права?

– Да, и обязанности тоже есть. Вы совсем сдурели?

Уголки его рта снова вздымаются и поникают.

– Не ругайтесь. Я про водительские права.

– Нет. Я не вожу автомобиль.

– Просто у вас в паспорте нет этого адреса.

– Я живу здесь. Могу показать вам, – протестую я голосом, все меньше напоминающим мой собственный. Вытаскиваю ключи и сую в замочную скважину. – Видите?

Вот только ключ почему-то не проворачивается. Я вытаскиваю его, и только тут понимаю, что он от квартиры Натали, а не моей – хорошо еще, что мои дергания не испортили ни замок, ни ключ.

– Ну вот, – выдыхаю я, исправив свою оплошность. – Входите.

– Не хочу, мистер. Что-то вы подозрительно выглядите, даже дверь с ходу открыть не можете, – хитрая ухмылочка гуляет по губам почтальона. – Берите, это, наверное, ваше.

Я вынимаю ключи и опускаю в карман. Беру посылку. Почтальон вдруг протягивает руку:

– А вот это я заберу.

Пока до меня доходит, что он имеет в виду не паспорт, а уведомление о неудавшейся доставке, проходит еще несколько мучительных мгновений. Потом я наконец запираю дверь и включаю свет в коридоре.

Большая часть пришедшей почты – моя. Куча бесполезных предложений завести кредитную карту, как будто моей «Фраго-Визы» недостаточно. Я рву их, даже не читая, и запихиваю в корзину под раковиной. Берусь за распаковку конверта с амортизирующими пухлыми стенками. Внутри видеокассета, и это, несомненно, «Золотой век юмора».

Остается лишь надеяться, что пленка в лучшем состоянии, чем футляр. Старая VHS-кассета, и я готов зуб дать, что дистрибьютор – компания «Видеоизобилие» – давно уже свернул дела, да и при жизни много не заработал. На футляре – дилетантский коллаж из лиц комиков немого кино, одно из этих лиц затерто до неузнаваемости. У меня нет причин считать, что именно это – Табби Теккерей, хотя выглядит этот затертый некто массивнее коллег. Описание на обороте практически не читаемо из-за дурацкого шрифта и, опять же, потертостей. Угадываются лишь отдельные слова: «Помнят …аши бабушки и дедушки… смеялись до самой см… утки не были пошлым… ля всей семьи». А зачем оно мне вообще, это описание, если можно взять да и посмотреть? Я заваливаюсь в общую гостиную и включаю видеомагнитофон. Внутри уже что-то есть, какая-то кассета без отметок, от которой я не могу найти коробку – приходится пристроить ее на каминную полку, подвинув пустые банки и бутылки. Доверив магнитофону «Золотой век юмора», я сбрасываю коробку от пиццы с кресла и усаживаюсь поудобнее. Яркость цветопередачи явно стремится выжечь кинескоп, но, к счастью, лишь самое начало пленки – ролик с лейблом «Видеоизобилия» и вступительные титры – повреждено, и, как выяснилось, ситуацию можно немного улучшить, поиграв с настройками при помощи пульта, липкого после чьих-то жирных пальцев.

Альманах «Золотой век юмора» был составлен Чарли Трейси; его же голос читал закадровый текст – вот и вся полезная информация, которую сообщили мне титры.

«Кто счастья в буднях не нашел, спешил ночами в мюзик-холл», – певуче затянул голос с сильным ланкаширским акцентом, и прежде чем я задаюсь про себя вопросом, весь ли закадровый текст зарифмован, снаружи громко хлопает шлагбаум, пропуская чей-то автомобиль.

Выглянув из окна, я убеждаюсь, что это белый «пунто» Натали. Она собственной персоной уже стоит снаружи, говорит по телефону. Хлопает дверь, и появляется Марк. Я ставлю «Золотой век юмора» на паузу и иду впускать гостей.

Натали еще говорит по телефону, а Марк уже кричит:

– Так мы идем в цирк, да?!

– Да, только дай маме поговорить по телефону.

– Ой, извини. Что делаешь?

– Смотрю фильм.

– Ужастик, наверное?

– Нет, это по работе.

– Жаль.

Натали обнимает меня свободной рукой. Наши губы чуть соприкасаются – недолго, так, чтобы не смущать лишний раз Марка.

– Фильм? А там ничего такого?.. – спрашивает она тихо.

– В смысле, ты волнуешься, можно ли его смотреть Марку? Конечно. Нарезка из немых комедий.

– Тогда оставлю тебя с ним. Сама пока отъеду в Виндзор.

– Такая спешка! Что-то случилось?

– Не знаю, – легкая тень падает на ее веснушчатое лицо. – Марк взял трубку, пока я была за рулем. Что бабушка сказала? – прямо обратилась она к нему.

– Хотела, чтобы я спросил, можешь ли ты быстро приехать, а потом бросила трубку.

– И какой у нее был голос?

– Такой, будто звонок очень важен, но она не захотела сказать мне, что стряслось.

– Вот. Теперь ни ее телефон, ни трубка отца не отвечают. У нас ведь еще целый час?

– Где-то в районе часа, – соглашаюсь я.

– Мне хватит, я управлюсь. Встречусь с вами прямо в цирке, если не придется по какой-то причине остаться с ними. Билет будет у меня, на случай если я припозднюсь. Ты же не против?

– Нет, – отвечаю я прежде, чем осознаю, что она обращается к Марку.

Он резко мотает головой, взъерошивая свои рыжие вихры.

– Могу я помочь тебе с твоей книгой?

– Однозначно можешь. Хочу узнать твое мнение об одном допотопном комике, о котором никто не слышал. Посмотрим, как он будет смотреться на фоне современных клоунов.

Когда Натали покидает нас и я остаюсь наедине с Марком, я не могу – до сих пор не могу – избавиться от чувства легкой неловкости. Закрыв дверь, я поворачиваюсь к нему и широко и открыто (как мне кажется) улыбаюсь. Что ж, по крайней мере, я не достаю его вопросами об успехах в школе.

– Хочешь пить?

– Можно кока-колу?

Я приношу нам по банке, и мы заваливаемся в скрипучие кресла. Марк сбрасывает с подлокотника бумажную тарелочку и по привычке подворачивает под себя ноги. Вид старого телевизора и видака явно его не впечатляет.

– Тут кто-нибудь играет в игры?

– Не-а.

– Мне казалось, студенты – те еще задроты.

Я еле сдерживаю смешок:

– Ты откуда набрался таких слов, герой?

Марк пожимает плечами.

– Ты бы видел мою новую игру! Нужно искать сокровища и бегать от мертвяков.

– Твоя бабушка это одобряет? – я тут же чувствую себя предателем, спрашивая об этом.

– Она ее не видела. Не говори ей, пожалуйста. Если увидит – непременно отберет.

– Обещаю не говорить твоей бабушке ничего такого, что она, по-твоему, не должна слышать – если обещаешь сделать то же самое для меня. Уговор?

– А то! – он хлопает меня по ладони сильнее, чем я мог ожидать. – Ну что, давай смотреть фильм.

– Не возражаешь, если я перемотаю сразу на то место, которое нужно мне для работы? Остальное всегда сможем посмотреть потом.

Ускоренные фильмы его всегда смешат, но сейчас он даже не улыбается. Может, просто хочет показаться вежливым. Разные артисты горделиво вышагивают по сценам мюзик-холлов, старинные самолеты и автомобили проносятся так быстро, что невольно думаешь об эволюции коммерческого кино – столь же быстро, столь же блистательно. Вот Лорел с Харди воюют за место на верхней полке купе, вот Бастер Китон скачет по извивающейся кинопленке с кадра на кадр. Гарольд Ллойд воюет с привидениями – два его пальца, потерянные при неудачном исполнении трюка, все еще при нем. Толстяк Арбакл в женской одежде носится по спальне… Мог ли исполнитель, с которым его путали, идти следом? Я отпускаю кнопку перемотки.

– …скандальная известность Роско, которую принесла ему смерть Вирджинии Рапп, затмила талант того, кто, по мнению некоторых критиков, во многом превзошел Чаплина.

Марк подается вперед – наверное, следуя моему примеру. Снова идет начальный кадр – подмостки мюзик-холла.

– На выступлениях Теккерея Лэйна в мюзик-холлах было столпотворение по всей Англии. Привлеченный блеском его таланта, режиссер Оруэлл Харт решил, что с тем же успехом Лэйн может сниматься в немых комедийных фильмах, – говорил комментатор. – Перед нами все, что сохранилось от одной из их самых известных совместных лент.

Насколько известных? И что это за фильм? Мне удается разобрать только слово «Табби», а затем густая бахромчатая полоса помех наползает на экран, загораживая начальные кадры. Я отматываю чуть-чуть назад и пытаюсь настроить воспроизведение, но помех меньше не становится, и приходится смотреть дальше. Меня подхлестывает нетерпение – так же, как и Марка. Потому как загадочный Табби наконец-то предстал перед нами. Мы увидели его.

Табби стоит в магазине игрушек. Возможно, его черный галстук и щеголеватый смокинг должны намекнуть зрителю, что он недавно ушел с вечеринки – возможно, навеселе. Голова его венчает овальное туловище на длинных ногах, и для этого туловища она как-то уж слишком мала – Табби выглядит буквально рожденным для комедии, даже стоя и не двигаясь. Его обескураживающе круглые глаза невинно взирают на нас, черные волосы – столь глянцевитые, что кажутся нарисованными, – чем-то напоминают монашескую тонзуру. Цветопередача и почтенный возраст копии фильма нанесли дополнительные белила на его облик. Он оглядывает магазин и замечает чертика на пружинке напротив игрушечной коляски, а потом с улыбкой смотрит на зрителей – как будто может видеть их.

Улыбка открывает большие, почти лошадиные зубы, и визуально как-то так расширяет его лицо, что оно кажется почти круглым. Снискав зрительское участие, Табби сажает чертика в коляску и притворяется продавцом – до тех пор, пока настоящий продавец не появляется в кадре с престарелой леди-покупательницей под руку. Он катает коляску взад-вперед – видимо, желая продемонстрировать ее качество, и тут из нее на пружинке выскакивает круглая голова с лукавой рожицей Табби. Старушка-покупательница закатывает глаза и падает в обморок.

Хорошо, что Биб нет рядом – хихиканье Марка приличным по-любому не назовешь.

Возмущенный продавец приводит старушку-покупательницу в чувство, опахалом ему служит платочек. Судя по всему, он и есть хозяин магазинчика – оставляя несчастную на попечение запрыгнувшего в кадр ассистента, он бежит выпроваживать Табби.

Мастер комедии прячется за полками, уставленными чертиками в коробочках. Одна за другой, оскаленные головы подпрыгивают на своих пружинках, пока хозяин мечется взад-вперед в попытке ухватить смутьяна – задача непростая, учитывая, что все как один чертики чем-то напоминают Табби. И вот комик будто бы дал маху – рванулся куда-то за стеллаж, и хозяин, победоносно размахивая кулаками, бежит следом. Но как только он достигает конца ряда, толстый комик материализуется прямо у него за спиной и хлопает в ладоши у хозяина над ухом. Тот рвет на себе волосы цвета соломы и дует в свисток, призывая на помощь ассистента, – труба, служащая музыкальным сопровождением действа, задиристо ухает в этом месте.

Труппа пижонски одетых ассистентов накидывается на Табби – и тут-то оказывается, что смутьян существует не в единственном экземпляре. Один раскатывает по магазину на детском трехколесном велосипеде – знай себе мелькают короткие ножки толстяка. Другой, на роликах, проносится мимо стеллажа и одного за другим высвобождает оставшихся чертиков из их коробчонок. Третий скачет через скакалку. Фильм смонтирован таким образом, чтобы казалось, что троица взаимодействует друг с другом – обмениваясь не только сардоническими оскалами, но и смешками, озвученными ухающей трубой.

Наконец всех троих удается вытолкать взашей. Хозяин магазина растрепан и измотан, повесив на дверь табличку «ЗАКРЫТО ИЗ-ЗА НАПЛЫВА СУМАСШЕДШИХ», он поднимается к себе и готовится ко сну. Умываясь, он глядит на себя в зеркало – оттуда вместо его собственного отражения скалится круглое лицо Табби. Сценка простенькая, классическая, но поставлена неуютно – даже в смешки Марка закралась какая-то нервная нотка.

Запрыгивая в кровать, хозяин магазина накрывается одеялом с головой – и фильм дает и ему, и зрителю небольшую передышку-обманку; чуть погодя по очертаниям становится понятно, что под одеялом прячутся два человека. Один из них – конечно же, Табби… Интересно, это задумка оператора – снимать его круглое лицо так, чтобы казалось, будто оно светится бледным светом, словно луна?

А фильм тем временем заканчивается – лицо Табби проступает на простынях и на подушках, несчастный хозяин бьется в ужасе. И вот обстановка резко сменяется: спальня превращается в палату, кровать – во врачебную каталку, и мы видим беднягу пристегнутым к ней ремнями, в смирительной рубашке. Трое санитаров в белых халатах увозят каталку прочь – спеленатое тело на ней барахтается скорее реалистично, чем комически-наигранно. Безо всякого перехода пленка обрывается, и на экране появляется задумчивый Оливер Харди – он явно кого-то ищет. Далее комментатор ведет речь уже про него.

– Может, посмотрим еще раз? – Марк наклоняется ко мне, потертое кресло жалобно скрипит под ним. – Хочу взглянуть еще раз! – просит он.

– Поосторожнее с этим креслом, Марк.

Он гораздо более требователен, чем обычно. Возможно, именно наедине со мной он ведет себя развязнее.

– Тебе, я смотрю, это кино понравилось. А почему именно – можешь сказать?

– Ну, это было смешно. Посмотрим еще раз?

– Больше ничего сказать не хочешь?

– Нет, – он раздумывает. – Ну, вообще-то, да. Хочу посмотреть еще разок!

Интересно, какой была бы его реакция, живи он в ту эпоху, когда был выпущен этот фильм. По мне, юморная часть вышла с кислинкой, не без натянутости – ничего такого, что смогло бы снискать создателю популярность. Но, возможно, Табби взаправду сильно опередил свое время, раз его творчество так высоко оценено современным требовательным мальчишкой.

– Мы же не хотим опоздать в цирк, да? – говорю я и извлекаю кассету. – Я отдам ее твоей маме, когда закончу с ней работать. А пока давай одеваться, пойдем в парк.

Плеск несуществующих волн заставки о столь же несуществующие скалы встречает меня в прихожей. С постера на двери Джо на меня хищно взирает какая-то злодейка из компьютерной игры, обряженная в черную униформу. Когда я выключаю компьютер, финальный всхлип набегающей волны напоминает смешок, эхом прокатывающийся, как кажется, до первого этажа.

А в комнате снова оживает оркестр, трубы выводят задиристые ноты. Табби снова в магазине игрушек, его лицо занимает весь экран.

Подняв с подлокотника кресла пульт, я одним щелчком отправляю его в небытие.

– Пойдем, Марк. Говорю же, времени нет. Вернемся – может, посмотрим еще раз.

Нервно хихикнув, Марк говорит:

– Я не трогал пульт.

– То есть кассета сама собой запустилась? – я достаю «Золотой век юмора» из плеера и возвращаю в коробочку. Надо же, какой я стал забывчивый – ушел весь в своих мыслях и не достал ценную находку из видака, с которым местное население вроде Джо сотоварищи вечно творит, что хочет.

Марк хлопает показушно невинными глазами:

– Эй, я серьезно. Я…

– Все, хватит. Твоей маме не понравится, что ты рассказываешь небылицы.

– Но…

– И уж точно это не понравится твоей бабушке, – я выключаю телевизор и жду, пока он обует кроссовки. – Пошли, – мой голос звучит уже дружелюбнее, – еще посмеемся.

7: Тотемы

Мы доходим почти до конца улицы, поравнявшись с заправочной станцией, а ночное небо прорезает малиновая кромка заката, когда я окликаю:

– Марк, нам не обязательно так спешить.

Он продолжает идти, словно увеличенные буквы в середине вывески «Фрагойла» поторапливают его, и возражает мне вполоборота:

– Ты же говорил совсем другое.

– Нет, я говорил, что мы не должны до последнего момента сидеть перед видаком. Раз уж мы уже вышли, на представление никак не опоздаем, – возражаю я, поравнявшись с Марком на обочине. – Я не старая кассета, не нужно меня ускорять.

Он оглядывается на меня через плечо.

– Это было бы забавно, – говорит он, не отводя взгляда.

Но не его слова заставляют меня вздрогнуть.

– Марк! – ору я, но не успеваю еще закончить его имени, когда он ступает на дорогу.

Его маленькое тело вспыхивает, охваченное направленным на него ярким, словно от прожекторов, светом. Это фары грузовика, надвигающегося на Марка с громким ревом. Я нахожусь слишком далеко, чтобы оттолкнуть его с дороги, но что можно крикнуть ему, чтобы помочь? Я ужасно боюсь, что блеск и шум надвигающейся погибели скуют его движения, но в ту же секунду Марк уворачивается от грузовика буквально в ярде от удара и падает на дорогу.

К тому моменту, как я добираюсь до противоположного тротуара, он уже бежит вверх по холму, мимо бензоколонки.

– Марк, – окликаю я его, сжимая ладони подмышками.

Он останавливается, при этом упав на корточки, готовясь, видимо, к следующему этапу гонки.

– Чего?

– Вернись сюда. Мы никуда не пойдем, пока ты не выслушаешь меня.

Он плетется по тротуару между входом и выходом со станции.

– Что? – бормочет он.

– Хочешь меня вывести, Марк?

Он бросает на меня взгляд и хихикает.

– Ты как бабушка. Она вечно говорит, что ее хватит удар из-за меня.

– Ты этого почти добился, но дело не в этом. Хочешь, чтобы мы с твоей матерью расстались?

– Но вы ведь не собираетесь?

Свет, льющийся с бензоколонки, преображает его лицо, и оно кажется таким бледным, что невольно наводит на мысль о клоунских белилах.

– Разве ты не любишь меня? – с мольбой произносит он.

– Я просто не одобряю то, что ты только что сделал. Если Натали доверила мне присмотреть за тобой, а ты так ведешь себя, то вряд ли она захочет снова иметь со мной дело.

– Ты ведь не расскажешь, правда? Мы же поклялись не жаловаться друг на друга.

– Эта история останется между нами, если больше ничего такого не произойдет. Договорились?

– Да, – выпаливает Марк, которому не терпится снова отправиться в путь. Шарух наблюдает за нами из окна магазина при бензоколонке, и я думаю, станет ли он жаловаться, что я впустил Кирка. Возможно, его остановит тот факт, что я не его штатный работник. Пока он не подкараулил меня, я быстро следую за Марком.

Через минуту мы уже у Ройал Холлоуэй. Длинный пятиярусный кирпичный фасад с башенками над воротами так ярко освещен, что резко выделяется на фоне ночного неба, погружая в атмосферу французского замка. Длинноногие тени, такие же высокие, как дымовые трубы, тихо бродят вокруг здания, но не успеваю я рассмотреть их обладателей, как стена преграждает мне обзор. Марк вырвался далеко вперед, так что к тому времени, как я дошел до конца стены, он уже пересекал проселочную дорогу. Пока я перехожу, две клоунские физиономии появляются перед ним из сумрака. Одна из них находится явно намного ближе к земле, чем должна быть, но я сразу понимаю, что с человеком это широкоротое нечто не имеет ничего общего. Его компаньонка вступает в свет уличного фонаря, и я вижу, что ее рот измазан помадой с той же небрежностью, с какой создает свою первую картину ребенок. Я никак не могу отделаться от мысли, что у ее ног не бульдог, а тяжело дышащая и фыркающая женщина. Я оббегаю их вслед за Марком, когда сзади до меня доносится хриплый голос:

– Поторапливайтесь!

Я готов был думать, что эта реплика адресована мне, потому что понятия не имел, где в парке находится цирк. Я ожидал, что вскоре покажется толпа, но вокруг не было ни души. Тень Марка в свете уличных фонарей играла с моей тенью в «великана и карлика», пока мы спешили вверх по склону. Участок окружающего нас парка простирается далеко от главной дороги и проезжей части, и я вдруг осознаю, что он может быть таким же огромным, как небо над нами. Марк вдруг останавливается; я уж было решил, что он хочет спросить дорогу, но он говорит:

– Вон там.

И указывает на вход, к которому ведет дорога. Сначала единственное, что я смог увидеть, – тень какой-то фигуры на массивной стене. Казалось, из ее черепа пузырится некая субстанция. Она попадает в поле моего зрения – и оборачивается клоуном с вроде бы искусственной копной белых кудрей, обрамляющих голову. Клоун поднимает к нам нелепое широкоротое лицо, глядя на нас с неким огорченным ликованием. Я достаю билеты – один на «Клованов Безграниц», другой на «Кволанов Гезбраниц» – и протягиваю их. Клоун кивает, а его пальцы в белых перчатках в это время проделывают в воздухе некий стремительный жест. Я хватаю Марка за плечо, на случай если тот рванет через дорогу. Как только движение стихает, я провожаю его до ворот.

Клоун, словно заводная уточка, отступает на шаг и приглашает нас вперед своими чудовищными руками. Его мешковатый цельный костюм и маска из грима не позволяют определить половую принадлежность. Где же шатер? Через неосвещенные зеленые насаждения тропа ведет к пруду, на дальнем берегу которого расположен некий объект, возвышающийся над деревьями, словно страж. Пока я бегу за Марком, из сумерек проступают лица – почти все с вытаращенными глазами и растянутыми ртами. Это тотемный столб, еще одна местная достопримечательность, по-видимому, откуда-то привезенная. Мы уже почти дошли до конца тропы, как вдруг от основания тотема отделяется лицо и поднимается, чтобы встретить нас. Оно принадлежит клоуну, который сидел на складном стуле. Едва я показал билеты, как клоун затряс своими гуттаперчевыми руками, указывая путь, ведущий в темноту.

Над головой безмолвно молятся голые дубы. Их ветви кажутся напечатанными на черном небе. Не помешало бы оснастить это место хоть каким-то освещением. Тропа резко сворачивает влево, и Марк мог бы врезаться в неуклюжий ствол, если бы из-за него не выскочил клоун и не указал нам направление. Его фигура танцует меж деревьями, то появляясь, то исчезая из виду, виляя блестящей головой и так дико размахивая руками, что кажется – они без костей.

Выбежав из аллеи, мы видим белый шатер, который весь как-то сжимается в размерах по мере приближения, словно пейзаж, попавший в видоискатель линзового фотоаппарата. Вероятно, какие-то игры с перспективой – шатер, возведенный посреди зеленых насаждений, не совсем симметричен; холстяная пирамида наклонена немного влево, отчего кажется небрежной, покосившейся на вид. Пока мы пересекаем поляну, я мельком ловлю взглядом длинноногую тень, чей обладатель, видимо, пытается догнать нас, но больше никаких признаков сопровождения не наблюдаю.

Шатер окружают следы – наверное, таких же, как и мы, посетителей, заблудившихся в поисках входа. Я протягиваю билеты низкорослому клоуну, и пухлая рука в белой перчатке отдергивает занавес в сторону, открывая проход. Белила насмешливо-трагической маски нанесены столь густо, что понять, кто перед нами – карлик или просто ребенок – невозможно. Вместе с Марком мы ступаем под своды шатра, и публика оборачивается, чтобы взглянуть на нас.

Тут в основном семьи с детьми, раскиданные по пяти рядам скамеек, неотличимых по виду от обычных ступеней. Они не просто смотрят – они смеются над нами, и, даже учитывая наше опоздание, это не очень-то вежливо. Марк поначалу неуверенно смотрит на меня, но потом его взгляд соскальзывает куда-то мне за спину, и на его лице расцветает первоклассная улыбка. Шумная толпа клоунов всех цветов и размеров на мягких лапках вытанцовывает прямо позади меня.

Марк спешит присоединиться к зрителям. Натали нигде нет. Когда мы с ним садимся на среднюю скамейку, кто-то, сидящий чуть выше, тихо говорит:

– Может, они думали, это еще не началось.

– А мы и думали, что раньше Рождества ничего не будет, – бормочет невидимый собеседник.

– Раньше Нового года глупо было ждать.

Трудно понять, кто ответил – может быть, тот же первый голос, может быть – кто-то еще.

Последний клоун вышел на арену и уставился на меня, как будто это я сейчас болтал. Решив подыграть, я в шутовском жесте поднимаю руки, как бы говоря: я тут ни при чем. Он – если это, конечно, мужчина – мгновенно повторяет жест, как будто мы с ним соревнуемся в искусстве мима на скорость, и, чуть не запутавшись в собственных ногах, запрыгивает в общий круг. Клоуны формируют кольцо – их тринадцать; двое – меньше пяти футов ростом, еще две ходульные фигуры, видимо в качестве своеобразной компенсации, смело побивают планку в восемь футов. Хотел бы я увидеть, как они входят – проход был от силы на пару сантиметров выше меня. Четыре клоуна выглядят знакомо – наверное, те самые, с которыми мы уже успели повстречаться по дороге. Вот же бесшумные бестии!

Круг обращается к аудитории без единого звука. Безмолвная пауза затягивается – некоторые дети уже начинают ерзать на своих местах. Клоуны кажутся неподвижными, словно застывший кадр кинопленки, и вдруг начинают пятиться задом, передвигаясь по кругу на арене. Их немигающие взгляды направлены куда-то сквозь зрителей. Даже фигуры на ходулях на противоположной стороне арены не выбиваются из шага. Свет прожекторов у подножия скамеек создает искаженную игру теней на полотне над сиденьями. Все это действо больше напоминает странный ритуал, чем цирковой номер, пока вдруг маленькая девочка не начинает смеяться. Парад мгновенно останавливается, так как клоун, пристально смотрящий прямо на нее, начинает опрокидываться на спину.

Глядя на твердую выпуклость у него между ног, логично предположить, что это мужчина. Но даже отвлекшись, он все равно не падает на опилки. Искривив тело, скрытое мешковатым костюмом, он возвращается в вертикальное положение, не коснувшись земли, не изменив выражение своего раскрашенного лица и не издав ни звука. Он не мог так низко склониться к земле, как казалось со стороны, но этот трюк напомнил мне фильмы, которые смотришь на перемотке. Глядя на девочку, он подносит свой толстый палец к полным губам, а его коллеги копируют этот жест. Когда она прикрывает рот рукой, а родители гладят ее по плечу, клоуны возобновляют движение по кругу, все еще держа пальцы у губ.

Что смешного во всем происходящем? Сейчас меня больше волнует Натали. Если все клоуны сейчас выступают, а не направляют опоздавших, то как она найдет цирк? Возможно, она позвонит мне, но тогда на моей совести будет разговор по мобильному во время шоу. Думаю, Марк слишком увлечен зрелищем, чтобы думать о ней. Внезапно он заливается безудержным смехом.

Один из высоких клоунов пялится на него. Мне интересно увидеть, как отреагирует артист, и подозреваю, что Марком движет такое же желание. Когда шествие снова останавливается, гигантская фигура заваливается назад, но восстанавливает равновесие, не коснувшись земли. Не только раскрашенная физиономия, но и широкие немигающие глаза кажутся частью грима. Я настолько впечатлен тем, как искусно он владеет ходулями, что не могу удержаться от смеха и хлопаю руками, как ребенок.

Клоун устремляет взгляд на меня. Кажется, что тот способен обездвижить мои внезапно неуклюжие руки и лишить меня голоса. Я напоминаю себе, что это очередная шутка, но вдруг замечаю, что долговязая фигура внутри свободного костюма расположена уже не вполне вертикально. Столь плавно, что я не могу уловить движений, клоун начинает склоняться ко мне.

Нас с ним разделяет добрый десяток шагов – расстояние немаленькое, даже с учетом его удлиненных ходулями ног, – и потому мое внимание намертво приковано к его неподвижному разукрашенному лицу, которое все приближается. Зрители настолько притихли, как будто их нет вовсе. И как – в такой рисковой позе – этот парень не падает? Я уже готов разбить замерзшую тишину вымученным смехом, но меня опережает другой звук – далекая сирена «скорой помощи».

Высоченная фигура рывком возвращается в вертикальное положение, и клоунский круг рассыпается в разные стороны – паника эта кажется столь мастерски срежиссированной, что я готов побиться о заклад: это был скрытый сигнал. Посреди арены два ходульных гиганта опасно сталкиваются – раз, еще раз – и, запутавшись в длинных ногах друг друга, падают на опилки: один громкий шлепок тела, другой.

Звук до озноба болезненный. Да и последствия выглядят не лучше. Они откатываются друг от друга, встают на нетвердые, но, похоже, невредимые ноги, опрокидываются на спины вновь. Их экзальтированные корчи взметают облачка опилочной пыли. Выпуклости у них между ног абсурдно большие – кажется, кто-то из родителей подметил сей факт, многозначительно хмыкнув. Остальные клоуны молчаливо взывают к аудитории гримасами и жестами, будто умоляя кого-то из зала помочь или хотя бы вызвать врача. Услышав в ответ лишь несколько самодовольных смешков, они пытаются сами решить проблему. Самый толстый из них – быть может, это лишь костюм создает такое впечатление, потому как голова на этом массивном теле смотрится ужасно маленькой, – выхватывает из-под скамьи в первом ряду шины и повязки, пока четверо мелких клоунов прижимают руки и ноги пострадавших к полу. Пузан вываливает добытый скарб в центр круга, и горе-спасатели начинают драться за право оказать первую помощь.

Выявившиеся победители подхватывают молотки и деревянные планки. К планкам они прибивают ноги пострадавших – но не те, что выглядят сломанными, а здоровые. Головки молотков лупят куда попало, бесправные жертвы корчатся в тисках своих собратьев, а толстый клоун с жеманной улыбкой обращается лицом к арене и жестами приглашает поучаствовать в операции зрителей.

– Можно я? – шепчет Марк мне прямо в ухо, когда немигающие клоунские глаза вдруг находят его.

Биб или Уоррен непременно запретили бы ему, но разве это дело?

– Что бы сказала твоя мать? – шепотом же спрашиваю я.

– Разрешила бы.

Он смотрит так решительно, что его взгляд мало отличается от застывших клоунских.

– Иди тогда, – говорю я, и он с готовностью мчит к арене.

Клоун призывает других детей присоединиться к Марку. Некоторые так и делают, спросив (или выпросив) разрешения у родителей. Молодая мамочка смеряет Марка и меня пристальным взглядом, будто обвиняя в том, что это мы соблазнили ее дочь принять участие в представлении. Карлики уже выполнили свою задачу, хотя прибинтовали ноги гигантов как угодно, но только не прямо. Некоторые дети явно разочарованы тем, что им не дали поорудовать молотком.

Гиганты раскачиваются и встают на ноги. Шаткой-валкой походкой прогуливаются по арене. Пухлыми руками они обнимают друг друга за плечи, вместо взаимной поддержки подвергая друг друга еще большей опасности потерять равновесие. Их отчаянно шатает из стороны в сторону. Клоуны ростом поменьше за их спинами передразнивают их неуклюжие попытки, и мне почему-то не смешно. Клоун-толстяк жестами зовет детей присоединиться к кривлянию, остальная труппа занимает свободную скамейку в первом ряду – теперь шуты и маленькие зрители поменялись ролями.

Когда Марк обращает ко мне вопросительный взгляд, я предостерегающе поднимаю руки. Со своего места ему, должно быть, не видно мое волнение, потому как предупреждение он принимает за одобрение. На цыпочках он подкрадывается к шатающимся гигантам, и дети выстраиваются в ряд за его спиной. Толстяк жестами показывает, что от них требуется передразнивать «ходульщиков»; маленькая девочка, стоящая ближе всех к Марку, обнимает его за плечи, хихикая и поглядывая на родителей. Остальные дети тоже с большей или меньшей охотой образуют пары.

Марк и его спутница возглавляют детский парад, расшатываясь из стороны в сторону с полнейшей самоотдачей. Пара мальчишек за их спинами следует их примеру с усердием двух начинающих алкоголиков, и тут из зала слышится женский голос:

– Лиз, довольно!

Кажется, это мама компаньонки Марка. Девчушка замирает неуверенно, а следом за ней – и все остальные дети. Лишь «ходульщики» продолжают качаться туда-сюда, да карлики гримасничают, спрятавшись в их тени.

– Пойдем, – говорит мать малышки, спускаясь к арене. – Пора домой.

Девочка закусывает губу. Мать берет ее за руку. Клоуны вскакивают со своей скамейки и окружают их. Упав на колени, они взывают к ним – просительно простирая руки, без единого звука, не говоря уже о словах. В коленопреклоненных позах их раздутые промежности только сильнее подчеркиваются.

– С дороги, пожалуйста, – говорит женщина более резким, чем до этого, тоном.

Но вовсе не ее слова заставляют клоунов вскакивать и разбегаться. Они пытаются завлечь обратно тех родителей, которые тащат упирающихся детей к выходу. Вряд ли их уже очевидные эрекции поспособствуют успеху. Когда последнее беглое семейство исчезает, Марк подбегает ко мне и хватает за руку:

– Давай досмотрим, а?

Наверное, он надеется на продолжение шоу. Клоуны знай себе куролесят, манят пальцами тех детей, чьи взгляды все еще прикованы к ним, со стороны смахивая на заговорщиков, обменивающихся тайными знаками.

– Что ж, давай, – неохотно соглашаюсь я.

«Ходульщики» ковыляют к выходу, всем своим видом показывая, что вот-вот падут, подобно гневу господнему, на головы тех, кто пытается сбежать. Остатки труппы гарцуют рядом с уходящими, тиская свои выпирающие причиндалы и заливаясь беззвучным смехом. Эти ужимки и прыжки окончательно подрывают терпение тех, кто остался сидеть, – во всяком случае, родителей. Они тоже ведут – или, в иных случаях, тащат – детей к выходу, удостаиваясь тех же грубых фортелей. Я так и не заметил среди уходивших тех мужчин, что разговаривали, когда мы пришли, но, бросив взгляд через плечо, я понимаю: мы в шатре единственные терпеливые зрители.

Что ж, если Марк не хочет уходить, я настаивать не стану. На детских каналах можно увидеть вещи и позабористее. Усевшись прямо и сложив руки на коленях, я устремляю максимально доброжелательный взгляд на сцену. Марк следует моему примеру. Клоуны с готовностью усаживаются на самую нижнюю скамейку напротив нас, образуя симметричный ряд – клоун-толстяк в центре, карлики по бокам. «Ходульщики» замирают у выхода и сцепляют вытянутые руки, формируя живую арку.

Похоже, труппа ждет, что кто-то из нас шелохнется – чтобы начать нас передразнивать. Их застывшие взгляды и намалеванные двусмысленные ухмылки не дают ни намека на их намерения. Я вскоре начинаю ерзать – поза оказалась слишком уж неудобной, но при этом меня не оставляет чувство, что ни я, ни Марк не должны были первыми нарушать это воцарившееся в шатре оцепенение. Быть может, мы ждем новых посетителей? Разве что Натали все же явится – а что, это было бы забавно. Я делаю сдавленный вдох, Марк тихонечко хихикает, а потом мы оба чуть вздрагиваем – тишину прорезает рингтон мобильного.

Клоун с маленькой головой оборачивается – костюм плотно обтягивает его массивные телеса – и достает откуда-то из-за спины трубку. Не отвечая, он протягивает ее нам.

– Я возьму? – шепотом спрашивает Марк.

– Валяй.

Когда Марк бежит за телефоном, его тень скатывается с холщовой ткани шатра позади клоунов и сжимается, встречаясь с ним в центре арены. Главный в труппе указывает на меня мобильным телефоном и вкладывает его в руку Марку. Трубка раз за разом выдает один и тот же скрипучий звук – звонок телефона из прошлого века, пока Марк несет ее мне. Он так возбужден, что мне хочется верить: хотя бы этот номер не окажется сплошным разочарованием. Я тыкаю кнопку, чтобы принять звонок, и держу мобильный телефон так, чтобы Марк мог услышать голос звонящего.

Голоса нет – только какие-то помехи. Когда я прижимаю трубку к уху, я понимаю: звуковые волны слишком причудливые, чтобы быть случайными. Хотя шипение и усиливается, становясь все более резонансным, я все же узнаю звук – закадровый смех. Догадываюсь включить громкую связь, чтобы Марку тоже было слышно, и смех заполняет шатер от края до края, словно сотрясая холщовые стенки… или это лишь ветер? А сами клоуны – они что, тоже смеются? Их лица дрожат, как желе, они обнажают свои выпирающие зубы и хватаются за животы, но все это экзальтированное веселье как будто исходит из одной-единственной глотки.

Мобильный в руке вдруг тяжелеет, однако я в таком смятении, что даже не могу пошевелить ею. Но вот смех стихает – вместе с беззвучным весельем клоунов, теряется в волне шипения, растворяется в непрерывной статике… Наконец телефон гаснет.

Марк смотрит на меня во все глаза. Клоуны не менее пристальны. В чем фишка номера, мне, похоже, не суждено понять. Телефон больше не подает признаков жизни.

– Что-нибудь еще покажете? – интересуюсь я вслух.

Можно было и не тратить попусту слова. Когда я протягиваю телефон клоунам, ответа, по сути, нет, и тогда, пожав плечами, я кладу его на скамью справа от Марка. С какой стати мне подыгрывать дальше? Веселить публику – задача этих ребят, не моя. Мне даже хочется озвучить эту мысль, как вдруг я замечаю, что фигуры их уже не столь безответны, как мне казалось. Их глаза в унисон поворачиваются влево – и снова обращаются к нам. Так происходит несколько раз, пока до меня не доходит, что таким вот образом нам указывают на выход.

– Значит, всё на сегодня, – бормочу я.

Марк выглядит вполне счастливым. Его подкупило то, что представление вышло таким, мягко говоря, необычным. Когда мы направляемся к выходу, внутренне я весь подбираюсь в ожидании последней шалости, но клоуны остаются смирно сидеть на своих местах. Их взгляды скрещиваются на нас, и они, подняв руки, перебирают воздух пальцами – видимо, в прощальном жесте. Когда я отворачиваюсь от них, никто не скачет за нами следом. Даже гиганты на ходулях явно не намерены грохнуться на нас. Марк глазеет на них – с восхищением, ожиданием и трепетом, но я увлекаю его во тьму, подальше от их шатких опор.

Снаружи нет никого – ни следа разбежавшейся публики. Мы направляемся к тусклой затенённой аллее за тентом, когда земля под ногами внезапно темнеет, проглатывая слабую тень Марка – и мою заодно. Все огни внутри шатра погасли, и без этого белесоватого свечения он напоминает какой-то древний памятник. Мне становится интересно, каково клоунам там, во мраке. Быть может, они сейчас высыплют на улицу? Хотя с какой стати. Глупо было бы торчать тут и ждать их появления.

– Знаешь, пожалуй, у нас будет время еще раз глянуть фильм, – говорю я, чтобы поторопить Марка.

Темнота под дубами стала еще гуще. Переплетенные ветви словно нарочно не пропускают свет, льющийся из обрывков неба. Мощные стволы подогнаны друг к другу неожиданно плотно – никогда еще мне не приходилось видеть такой частокол из дубов. Маленькая холодная рука Марка крепко зажата в моей – мы рысцой бежим посредине аллеи. Мне бы не хотелось, чтобы он вырвался вперед и столкнулся с чем-то… неизвестным. Неужели мы заблудились? Тотемный столб мелькает за деревьями слева от нас, физиономии таращат на нас свои круглые глаза. Будто какое-то чудовище из сказки – многоглавое, с лапками, как у больного паука, – прячется от нас за деревьями всякий раз, когда я стараюсь разглядеть его получше. Может быть, где-то там нас поджидает один из клоунов-«ходульщиков»? Тогда где его напарник? Когда я оглядываюсь назад на аллею, та невинно демонстрирует поистине постапокалиптическое безлюдье, хотя дальний ее конец все еще перекрыт громадой шатра.

Марк сжимает мою руку крепко-крепко, и в этот момент в воздухе разливается трель.

Всего лишь мелодия моего мобильника – «Запомни, что любовь – одна из вечных тем…»[5]. Песня из «Касабланки» звучит совсем не так привлекательно здесь, средь мрачных дубов. Марк ослабляет хватку, мы продолжаем путь вместе. Я отвечаю на вызов.

– Что с твоим телефоном? – Натали, видимо, не нужен ответ, поэтому она сразу же переходит ко второму вопросу: – Где вы?

– Идем по дороге мимо «Фрагойла».

– Значит, уже все кончилось.

– Да, вроде как.

– Я подхвачу вас у ворот.

– Где… – начинаю я, но она кладет трубку.

Марк тянет меня куда-то влево, к повороту, за которым аллея уводит прямо к тотемному столбу у воды. Как только мы выходим из-под тени деревьев, лица со столба одобрительно ухмыляются нам. При виде фонарей по другую сторону пустыря я облегченно вздыхаю. Я отпускаю руку Марка, и мы выходим к воротам.

«Пунто» Натали уже поджидает нас.

– Понравилось? – спрашивает она у Марка, усевшегося на переднее сиденье.

– Да, было смешно!

– Очень смешно, – добавляю я, закрывая за собой заднюю дверь. – Что там у твоих родителей? Что им было нужно?

Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида.

– Расскажу позже, – говорит она, и я уже понимаю, что ничего хорошего не услышу.

8: Двусмешник

С Оруэллом Хартом тоже было что-то не то.

Он работал на Мака Сеннета, когда в поле его зрения попал Табби Теккерей. Сценарии они писали на пару – во всяком случае, к ранним фильмам; позднее в титрах значился один лишь Теккерей. А вот режиссировал Харт от начала и до конца. Как только софиты отвернулись от Табби, Харт устроился работать на студию Хэла Роуча – сценаристом; при случае сел в режиссерское кресло «Всемогущих Братцев» с Оливером Харди и Джеймсом Финлейсоном. На протяжении нескольких лет он, вроде как, был связан с жанром короткой комедии – до 1932 года, когда вышел «Чокнутый Капальди», его первый полнометражный фильм. «Самая крутая гангстерская киношка Уорнеров», — так прокомментировал эту работу некто под ником «Двусмешник» на «Интернет Муви Датабейз». Запретили в Бриташке, зацензурили в Штатах в угоду возмущенной общественности, а выпущенная покоцанная версия оказалась пшиком. Я смотрю на эти слова, и до меня доходит смысл, заложенный в них – возможно, умышленно.

Харту, видимо, не стоило сходить с комедийного русла, и в 1934 году он снова пробует себя в этом жанре, написав сценарий для пародии на «Франкенштейна» «Мозгов бы мне!» с Тремя Балбесами Мо, Кёрли и Ларри в роли непутевых горбатых помощников доктора. «Для Кёрли эта киношка едва не закончилась печально», — авторитетно заявил Двусмешник. В 1935 году Харт попробовал возродить звезду Чарли Чейза – или свою? – сняв второй фильм-полнометражку «День Дурака». «Сумасброд нелепейшшим образом испортил свою карьеру», — так отозвался Двусмешник об этой попытке. Опередил ли Харти свое время или тупо ссошел с ума? Решшайте сами, если сумеете откопать это старье.

Когда Харт стал снимать третий фильм, «Щекочущее Перо», студия так и не получила шанс оценить реакцию публики. «Перо» было задумано первым из серии комедийных вестернов об индейце-чероки с таким вот нелепым именем. «Ну, тут у нас, короче, едет он в маленький городок на осле по имени Недди Кантер, ниччего не напоминает?» Намек Двусмешника я не понял… И уж полнейшей тайной для меня осталось то, каким образом этот критик-язва узнал какие-то подробности о сюжете фильма, коль скоро тот так и не был выпущен.

В этом-то и крылась главная странность: и Оруэлл Харт, и Табби Теккерей окончили свои карьеры фильмами, не попавшими на экран. Понятное дело, почему после этого они оказались невостребованными; интересно другое – почему две разные студии отказались от полностью отснятых фильмов?

Но этот вопрос не смог отвлечь меня от мыслей о том, что хотела сообщить мне Натали. Вчера вечером я лелеял надежду, что она все-таки расскажет мне – пока Марк будет сидеть внизу и смотреть фильм по второму разу, но она отвезла меня домой, а Марка и вовсе не выпустила из машины.

– Я свяжусь с тобой, – сказала она на прощание.

Какое-то время я искал в Интернете информацию о труппе «Клоуны без границ», пробуя варьировать написание, но даже сайт, на котором я заказал билеты, оказался заблокирован. Возможно, эти парни вызвали такое отвращение у зрителей, что и сами поняли – гастролей им больше не видать. В конце концов я лег спать, с грустью представляя себе, что стоит мне открыть глаза, как окажется, что я окружен этими мерзкими клоунскими рожами. В перерывах между приступами лихорадочного забытья я думал, не захотела ли Натали обсудить ситуацию с Марком с глазу на глаз, прежде чем выложить все мне.

И вот сейчас – позднее утро воскресенья. Я могу позвонить ей, но боюсь услышать в ответ что-то вроде «перезвони потом, сейчас я не хочу говорить». Конечно, она бы уже давно позвонила, если бы случилось что-то серьезное. В этом я себя и убеждал, дочитывая про Оруэлла Харта, дедушку «режиссера фильмов для взрослых Вилли Харта».

Полюбовавшись на плашку «Только для взрослых», я перехожу на персональную страницу Вилли и вижу, что в его фильмографии имеется порнушная комедия под названием «Допиус, Гропиус и Копиус». Вернувшись на страницу Оруэлла, я возвращаюсь к фильмографии Табби, надеясь найти там что-нибудь, ранее упущенное из виду.

Кое-что изменилось.

Все ссылки на фильмы стали рабочими.

Может, кто-то внес свежую информацию? В общем-то, неважно – нового там все равно почти ничего: название фильма, в главной роли Табби Теккерей, режиссер Оруэлл Харт. Только у одного фильма – «Табби и его выводок» – появилось краткое описание: «Табби и его маленькие племянники учиняют погром в дорогом магазине». Я бы принял его на веру, если бы не комментарий Двусмешника: «Ппочти полносстью вошло в «Золотой век юмора» – нассколько извесстно, единсственная сохранившаяся кинолента с Табби».

Интересно, все ли, что пишет Двусмешник, так же взято «от фонаря»? Может быть, он – я почему-то уверен, что это мужчина, – путает «Выводок» с каким-то другим фильмом, и если да, то может ли этот фильм быть еще одной лентой с участием Теккерея? Сайт не позволяет напрямую связаться с другим пользователем, но зарегистрированные пользователи могут создавать новые обсуждения. Коль скоро я обращаюсь вслепую к никнейму, а не к человеку, почему бы и мне не стать ненадолго личностью-тенью? Залогинившись как Айви Монсли, я создаю тред с заголовком «Ошибка в описании» и пишу сообщение:

Боюсь, что Двусмешник написал отзыв о каком-то другом фильме. Фильм, вошедший в «Золотой век юмора» – вне всяких сомнений, «Табби и ужасные тройняшки» (о трех взрослых копиях Табби). Может ли кто-нибудь прояснить, соответствует ли описание «Выводка» реальности, и если да – возможно ли где-нибудь посмотреть этот фильм?

Создав тред, я возвращаюсь на страницу, посвященную Табби. Мне хочется еще раз прочитать его биографию, но теперь ее кто-то удалил. С какой стати?

Пытаюсь найти что-нибудь о «Видеоизобилии» – быть может, если хоть какие-то их контакты сохранились, я смогу узнать, откуда они взяли материалы о Табби, – но ничего не всплывает. В самом разгаре поисков звонит телефон.

– Ты занят? – спрашивает Натали с ходу.

– Для тебя – никогда. Как там Марк?

– Сидит за компьютером. Хочешь с ним поговорить?

– Да нет, я просто…

– Тут лишних ушей нет, если в этом дело. Прости, что вчера все пошло наперекосяк. Но, по-моему, у тебя новый фанат.

– Ну, я надеюсь, он знает, что я один из его фанатов.

– Фанат этого твоего Табби, – после выразительной паузы говорит Натали. – Всю дорогу домой только о нем и трещал.

Означает ли это, что он решил не рассказывать ей о том, что случилось в цирке?

– Напомни ему, что мы можем вместе еще раз посмотреть этот фильм.

– Не думаю, что это ему нужно. Наверное, он даже во сне хихикает, – доверительным тоном она добавляет: – Вообще, он тобой жутко гордится, тут и думать нечего.

– Рад слышать.

– А я-то как рада!

– А я тогда рад вдвойне! И да, кстати, о чем ты хотела рассказать? – рискую я.

– Прости, что так долго молчала. Я бы, наверное, сорвалась, если бы позвонила прямо из Виндзора, – она коротко вздыхает. – Не удивлюсь, если мои предки специально не брали трубку, чтобы я не узнала, зачем они меня высвистали, пока не явлюсь лично пред их очи.

Что ж, по крайней мере, родители Натали не имеют ничего против того, чтобы оставлять Марка со мной – если только это не какая-то уловка, благодаря которой меня можно будет объявить человеком ненадежным.

– Ну, и чего им было нужно?

– Хотели свести меня с одним из старых знакомых.

– Не с тем ли самым парнем, который, по их словам, поднялся по жизни?

– Я не знала, что они говорили с тобой об этом.

– Было дело. Когда они подвозили меня от твоего дома. Я думал, уже вылетело из головы.

– Но почему-то не вылетело, и голос у тебя недовольный.

– Правда?

Язык морской волны слизывает с монитора все результаты поиска по «Видеоизобилию», и я щелкаю мышкой, чтобы убавить звук заставки.

– Я правда не мешаю тебе работать? – уточняет Натали.

– Правда… Ну ладно, мешаешь, но я этого даже хочу.

Мне в голову вдруг приходит мысль, что нужно поискать в Интернете Чарли Трейси – составителя «Золотого века юмора».

– Больше они мне ничего не сказали, – оправдываюсь я. – Я даже не знаю, кто он.

– Его зовут Николас. Я ходила с ним в школу. У него издательское дело, он предлагает мне работу.

– Натали, я дико извиняюсь. Конечно, нужно было спросить у Кирка, не сможет ли он как-то пристроить тебя к гранту. И я спрошу, обещаю.

– Да не стоит. Могут возникнуть проблемы.

– Не вижу в корне никаких проблем. А что, к слову, он тебе предлагает?

– В общем, он выпускает журнал по современному искусству. И этому самому журналу надо подновить дизайн. Николас считает, что мне это по плечу. Он видел «Кинооборзение».

– Неужели твои родители не встали на дыбы от одного упоминания этого названия?

– Ты удивишься, но нет.

Можно было бы и удивиться, и даже выказать некоторое недоверие, но я был слишком увлечен изучением картонного футляра «Золотого века юмора». Компания-дистрибьютор, если верить сведениям на нем, базировалась в Олдхэме.

– Так ты получила эту работу?

– Мне, конечно, придется явиться на собеседование, но, похоже, дело обстоит так: если я захочу, то меня возьмут без вопросов.

– А ты хочешь?

– Платят больше, чем я получаю сейчас, и работа интереснее.

– Ну так чего ты ждешь? – я зажимаю телефон между ухом и плечом, набирая «Чарли Трейси, Олдхэм» на поисковой странице «Бритиш Телеком». Мой голос, по идее, должен звучать ободряюще, но Натали так не кажется:

– Не надо было звонить, да? Ты, по-моему, хочешь побыть один.

– Да нет. Тебя я всегда рад слышать. Просто нашел хорошую зацепку, вот и все, – и это правда, потому что я, похоже, только что откопал номер телефона Чарли Трейси.

– Тогда – не смею мешать.

– Погоди, – говорю я, слегка встревоженный натянутыми нотками в ее голосе. – Есть хоть какие-то причины, по которым тебе не стоит браться за эту работу?

– Не могу придумать ни одной.

– Тогда – вперед. Когда мы сможем увидеться?

– Как только отлипнешь от своего компьютера – так сразу.

Звучит до боли несправедливо, но я не подаю виду:

– Есть какие-нибудь планы на вечер?

– Хочу подготовить наброски к собеседованию.

– Хорошая идея! Если не встретимся и не поговорим раньше – держи меня в курсе.

Прозвучало ли это как вежливая замена короткому и экспрессивному «отвали» – или нас просто разъединило? Благоразумный повод, чтобы перезвонить Натали, не идет мне на ум. Поэтому я набираю номер с монитора.

Гудки звучат так, словно доносятся то ли из глубины, то ли из невообразимой дали. Через некоторое время они сменяются каким-то музыкальным мотивчиком в духе фильмов с Лорелом и Харди. Через пару повторов в трубке щелкает – и я слышу голос самого Чарли:

– Мультфильмы, кино – веселья полно. Не уходите, не оставив нам сообщения. Или позвоните на мой мобильный номер, если промедление для вас смерти подобно.

– Мистер Трейси? – говорю я в трубку. – Я Саймон Ли Шевиц. Изучаю все, что связано с Табби Теккереем, по заданию Лондонского университета. Хотел узнать, не могу ли я привлечь вас к сотрудничеству в качестве эксперта. Дайте мне знать, можно ли устроить с вами небольшое интервью. Будет очень любезно с вашей стороны, – сказав это, я начитываю свой контактный телефон.

Надеюсь, прозвучало это не слишком неуклюже. Азарт охотника подсказывает, что у Чарли может быть много интересного материала по Табби Теккерею – вполне вероятно, даже тот фильм, на который ссылается Двусмешник.

Выключив компьютер, я забираю кассету и сбегаю вниз. Сбросив новую – или ту же самую? – коробку из-под пиццы с подлокотника кресла, я ставлю «Золотой век юмора» на повтор, с тридцатой минуты.

Как только Оливер Харди приступает к своей сцене еще раз, я проматываю его. Все остальное на пленке знакомо до зубовного скрежета, и я пристально смотрю на подбрюшье неба, окрашенное пыльным стеклом окна в еще более серый, чем есть, оттенок, пока пленка мотается на начало. Как только грохот пластмассовых бобин извещает меня о конце процесса, я нажимаю Play. Прежде чем говорить с Чарли Трейси, мне определенно следует послушать его комментарии ко всему фильму.

Белые полосы помех длятся дольше, как мне кажется, чем следует. Кассета не была полностью перемотана, когда я смотрел ее с Марком. Я ускоряю пленку щелчком липкой клавиши пульта, заставляю кресло жалобно скрипнуть, всем телом подаваясь вперед. По экрану бегают серые чаинки, а фильм все никак не начнется. И тут, аккурат на уже знакомой тридцатой минуте, на экран выскакивает Оливер Харди – и изображение стабилизируется.

Я отматываю на несколько минут назад, колдую с трекингом, но все тщетно. Первые полчаса пленки – включающие, в том числе, фрагмент, посвященный Табби Теккерею, – пусты, если не считать помех, в чьем шипении мне слышится злобное ликование.

9: Немного смысла

Голос прорезает гладь белого шума:

– Саймон… Саймон…

Волны экранной заставки убаюкали меня, и, поначалу сладко дремавший, я даже возмущен этой попыткой возвратить меня в реальность. Потом в голову вплывает тревожная мыслишка, что взяться этому взывающему ко мне голосу вроде как неоткуда. Не удосужившись даже откинуть в сторону липкое от пота одеяло, я перевожу себя в сидячее положение и нахожу глазами монитор. Там никаких волн нет – он выключен, угольно-черен. Значит, волны все это время были во сне, а ритм им задавала моя собственная кровь. Одна мысль о них – таких одинаковых, набегающих раз за разом, – убаюкивает, но тут меня снова кличут откуда-то из-за двери. Я понимаю это по проступающему поверх голоса стуку.

– Саймон… Саймон…

– Да, так меня зовут, – бормочу я под нос, потом ору: – Какого черта тебе нужно, Джо?

– Ты один? У меня для тебя кое-что есть.

Я заворачиваюсь в одеяло и спотыкающейся походкой бреду открывать дверь. На лестнице атмосфера царит еще более призрачная, чем в моей комнате, заполненной полумраком, буквально созданным для того, чтобы сбивать только что проснувшихся людей с толку и мешать точно определить время суток. На Джо мешковатый джинсовый комбез, дутые белые кроссовки и футболка с надписью «НЕ ПОМНЮ – ЗНАЧИТ НЕ БЫЛО». У него в руках большой конверт, но прежде чем отдать его мне, он смотрит куда-то мне за плечо, в комнату, и спрашивает:

– Все нормально, все путем?

– Да вроде как, – отвечаю я с подозрением. – Это мне, что ли?

Он мнется и отвечает не сразу.

– Да вот… давненько уже пришел.

– С какой стати его отдали тебе?

Он приглаживает ладонью непослушные светлые волосы. Пятна пунцовой краски уже ползут по его овальному лицу.

– Ну… для этого же и нужны друзья, правда?

– Я тебя ни в чем не обвиняю. Просто в прошлый раз из-за ошибки на одну букву в фамилии мне чуть не пришлось вырубить почтальона, чтобы забрать свою посылку.

– Ух, жестко-то как! Наверное, ты смотришь не те фильмы.

– У меня по крайней мере нет в компе мегабайтов порнушки.

Джо выглядит обиженным.

– Ну что ж, – говорит он, – тогда я лучше вернусь к своим мегабайтам.

– Спасибо, что побыл почтальоном, – я чувствую, что должен это сказать – просто чтобы сгладить ситуацию. Говорю – и закрываю дверь у него перед носом.

Швырнув одеяло на кровать, я кладу конверт на стол. С одной стороны он надорван – видна кривая линия степлерных скрепок, которые едва-едва держатся. Значит, кто-то заглядывал внутрь? Возможно. Скорее всего, таможня придралась к нему где-нибудь в Квебеке. Разорвав конверт, я вытряхиваю серую набивку в окно, не обременяя себя трудом донести ее до ведра.

В конверте – маленькая книга, обернутая в газету на французском языке. ANARCHIE! – жизнерадостно восклицает заголовок. Скомкав вместе конверт и газету, я закидываю их в мусорную корзину и несу свою добычу в постель.

Даже для старого покетбука она выглядит не шибко. Когда-то мягкая обложка была не то коричневого, не то малинового цвета, но сейчас она настолько затерта, что едва ли сохранила цвет в принципе. Ее прежний хозяин будто пытался вымарать фамилию автора, которую я чуть не прочитал как «Монстр». Титульный лист слегка прояснил ситуацию: в руках у меня была «Surréalistes Malgré Eux» за авторством некой Эстель Монтре, опубликованная в Париже издательством «Éditions Nouvelle Année». Я понадеялся на иллюстрации, но их в книге не было. Собственно говоря, в ней не было даже банального содержания. Я пролистываю страницы на предмет заметок о Табби Теккерее – и понимаю, что все поля пусты.

К плюсам по части сохранности издания это вряд ли можно было причислить, но в описании товара было четко оговорено, что книга содержит примечания. Поднеся одну из страниц к свету, идущему из окна, я с трудом разбираю остатки стертых слов, написанных столь мелким почерком, что невольно начинаешь подозревать его обладателя в излишней скрытности. Кому понадобилось это все уничтожать? В самом низу страницы я почти разбираю одно слово – «судьба», или, быть может, «свадьба». Остальная часть стертых слов не подлежит расшифровке, и факт этот выбешивает – на странице упомянут Теккерей, и заметки вполне могли быть всецело посвящены ему.

Глава называется «Обратная сторона комедии», но это все, что я в силах перевести. Что ж, снова потребуется помощь компьютера. А перед очередной отсидкой за монитором неплохо было бы ополоснуться. Подтянув вчерашние трусы, я выхватываю полотенце из покосившегося шкафа и бегу в общую ванную комнату. Потерявший форму белый обмылок, весь в щербинах и отпечатках пальцев, торчит из слива ванны, растянутый носок свисает с бачка унитаза, влажное полотенце, выглядящее так, будто им оттирали обильный макияж, пристроилось перед дверью. Зеркало над раковиной столь изощренно заляпано, что я не могу сосредоточиться на собственном отражении. Затычка без цепочки валяется в раковине, и я сую ее в слив. В ванне я отмокаю ровно столько, сколько требуется. На обратном пути в комнату меня сопровождает звук компьютера Джо – тихое такое чириканье маленькой птички, запертой в клетку. Убедившись, что назойливый мир за пределами моей комнатушки остался за дверью, я пытаюсь совместить два разноплановых занятия – собственное облачение и включение компьютера.

Поисковик подсовывает мне бесплатный сайт под названием Frenglish. Перепечатав во входное поле начало главы, я кликаю на «Перевести» – и получаю:

Мак Сеннет был отец комедии, а Табби Теккерей был его анфан террибль. За пять лет в студии Кистоун он сделал двадцать фильмов, изнасиловавших все то, что даже Сеннет хранил в храме. Кистоунские копы перенесли арену цирка на улицы; для Чаплина целые города были лишь полигонами для оттачивания болезненного остроумия. Но Табби Теккерей весь мир считал цирковым тентом, который следует обрушить на головы зрителей. Он был больше чем клоуном по призванию, он был клоуном по рождению. Если бы за умение смешить людей судили, Табби был бы приговорен к высшей мере наказания. Мы никогда не приглашали его на наши собрания, но когда мы отходили ко сну, он был режиссер наших мечтаний. Неудивительно, что сюрреалисты неизменно собирались на показах его фильмов в тот короткий промежуток времени, что предшествовал их запрету в Европе и Великобритании. Их картины – великое свидетельство того, как Табби почти выпустил этих самых опасных зверей в цирке – клоунов – из их клеток. Его тихий смех служил музыкальным сопровождением актам насилия, силу которых сложно охватить самым смелым рассудком. За концом его карьеры, возможно, должен следовать всеобщий вздох облегчения. Научи он кого-нибудь быть подобным ему или его Мастеру – что бы эти ученики сделали со всем миром?

Я скармливаю переводчику еще несколько абзацев – на случай если они могут поведать что-то еще о Табби. Эстель Монтре полагала, что именно Табби вдохновил Фрица Ланга на создание образов Калигари и Мабузе – безумцев, балансирующих между шутовством и жестокостью; сам Ланг якобы отзывался о Табби как о «единственном настоящем комике всех времен и народов». Отсюда следовала довольно сомнительная гипотеза, что «фильмы ужасов – это чистейшая форма комедии». Братья Маркс и Три балбеса, по мнению Монтре, выглядели «жалко» в сравнении с Табби. Вся эта субъективщина никак не могла помочь мне в моем исследовании. Да и ценность самого первого фрагмента была сомнительна. Внимательно сверяя оригинал и перевод, я пришел к выводу, что «двадцать фильмов, изнасиловавших все, что даже Сеннет хранил в храме» – это всего лишь «двадцать фильмов, перевернувших стандарты Сеннета с ног на голову», а «тихий смех» – на деле «беззвучный смех». О каком Мастере шла речь в последнем предложении, я так и не понял – похоже, текст книги был рассчитан на куда более информированного читателя, чем я.

И все же была одна зацепка. Отработать ее я отправился на сайт Британского совета по классификации фильмов.

В те времена, когда Совет являл собой инструмент жесткой цензуры, не одна комедия пострадала от его ножниц. Сокращен был один фильм Бастера Китона, два фильма Гарольда Ллойда, три фильма Чаплина, четыре – братьев Маркс, целых пять – с участием Лорела и Харди. Но Табби Теккерей отличился особо: зацензурены были не только «Табби и полные штаны проблем», «Табби смотрит в телескоп» и «Табби читает мысли» – вообще всем двадцати фильмам с его участием отказали в сертификации.

Я решил, что добавлять информацию о Табби на «Интернет Муви Датабейз» я буду только после выхода книги, но сейчас у меня есть иная причина наведаться на сайт. Читая информацию на странице Вилли Харта, я заметил, что в ссылках на источники был упомянут контактный электронный адрес его агента. Набросав для него несколько вопросов касательно загубленной репутации дедушки, Оруэлла Харта, я отправил письмо и вернулся на страницу о Табби. В моем треде появился ответ от Двусмешника.

Вообщще не поннимаю, что за чушшь несет эта ОШИБКА В ОПИСАНИИ, если это вообщще она. Ее/ (его?) постов я вообщще здессь никогда не видел, по крайней мере под ником Айви Монсли. Давайте все подождем, пока Айви прочтет заголовок в верхней части страницы. Заголовок глассит: Т.а.б.б.и. и е. г.о. в. ы.в.о.д.о.к. «Тройняшки», конечно, подраззумевают цифру три, но так обычно говорят о детишшках, а в фильме они никакие не детишшки. Эй, может быть, именно поэтому в названии нет ни слова о тройняшшках. Может быть, ОШИБКА В ОПИСАНИИ и фильм-то никакой не видела. Может быть, ей стоит большше никогда не писать на этом сайте и не тревожить людей, которые знают что-то о ффильмах.

Не думаю, что этот пост заслуживал чего-то большего, нежели смешка в ответ. Если Двусмешник распространяет дезинформацию о Табби – что ж, это делает мою книгу только полезнее. Тихонечко – из страха, что Джо захочет узнать, чего это я веселюсь, – я хихикаю в ладошку. Тут внезапно звонит мой мобильник.

– Это университет? – требовательно спрашивает мне прямо в ухо мужской голос.

– Нет, простите.

– В прошлый раз мне ответили, что да, – прежде чем я успеваю возразить, следует новый, еще более недоуменный по тону вопрос: – А как, вы сказали, вас зовут?

– Я не говорил, но – Саймон Ли Шевиц.

– Ну, вот так вы и сказали. Человек из университета. Так зачем вам я?

Теперь я узнаю его. Я слышал его голос на автоответчике и на кассете с «Золотым веком юмора», только теперь он кажется старше.

– Мистер Трейси? Спасибо, что позвонили. Я видел составленный вами киноальманах, «Золотой век юмора». Хотел бы поговорить с вами о Табби Теккерее, если у вас найдется время.

– Поговорить, значит, – его ланкаширский акцент проявляется все больше и больше по мере разговора. – А вы сказали, будет интервью.

– А что вы предпочитаете?

– А за что больше заплатят?

– А на сколько вы рассчитываете? – с удовольствием пасую я.

– Не думайте, что у меня куча свободного времени, – предупреждает меня Трейси, хотя я ничего такого и не утверждал. – У меня и моего проектора все расписано на месяц вперед. Есть еще люди, которые хотят смотреть старые фильмы не по телевизору, да и все равно, для телевизора такое кино не предназначено, – видимо, осознав, что это несколько противоречит его участию в создании кассеты «Золотой век юмора», он добавляет резко: – Три сотни – вот моя цена, на одно утро.

– Меня устраивает, – говорю я. – Мое издательство покрывает такие расходы.

– Вам придется прийти ко мне.

Говорит он таким тоном, будто предупреждает меня не совершать глупостей.

– Когда вам будет удобно?

– Завтра. Для вас будет лучше, если вы застанете меня в хорошем настроении. Вся неделя у меня загружена приватными кинопоказами.

Эти его слова – определенно повод спросить:

– Будете показывать фильмы Табби Теккерея?

– Не думаю, что это старье подходит для детских утренников.

– Почему бы и нет? Тот фильм, что включен в ваш альманах, довольно смешной. Он у вас один? Или удалось раздобыть еще?

– Наш разговор не записывается? Это же не часть интервью?

– Нет, я просто интере…

– Наш разговор не записывается, – это не просто утверждение, это что-то вроде приказа. – Оставьте все вопросы на завтра. И да, готовьте деньги.

– Могу я хотя бы спросить, какой фильм Табби попал в ваш альманах?

– Из нашего разговора мне показалось, что вы смотрели его. Там же все сказано.

– На моей кассете проблемы со звуком.

– Если вы знаете хоть что-то о Табби, вы сами догадаетесь.

– Ну, я решил, что это «Ужасные тройняшки».

– Ну и зачем тогда спрашиваете? – его голос звучит подозрительно. – А где вы вообще раздобыли эту кассету?

– Заказал в Интернете через вторые руки. Если бы я знал раньше, как выйти напрямую на вас, купил бы у вас. Кстати, можно?

– А зачем вам?

– Я стер нужную мне часть записи. Не спрашивайте как.

– На меня не рассчитывайте. Вы – единственный обладатель кассеты, которого я знаю.

Трудно поверить, что у него не сохранилась копия.

– Почему же она такая редкая?

– Спросите мудаков, выпустивших фильм. Они вляпались по уши, издав кое-какой незаконный контент.

– По-моему, к «Золотому веку юмора» это не относится.

– Они просто не снизошли до получения сертификата, вот «Век» и попал под раздачу вместе со всем остальным. Они сдали все свои архивы полиции и даже не воспользовались услугами адвоката. Перепугались, что он влетит им в копеечку, – усмехнувшись, Трейси добавил: – Да, не впервые у старика Табби проблемы с законом.

– А когда…

– Бесплатных слов я наговорил достаточно. Слышали? Потерпите до завтра. Я встречу вас на станции, если назовете точное время. Не путайте рамс.

– Простите, что?

– Не путайте рамс, сыщите-ка Мамс, – выдал он с нервическим смешком, слившимся с трескотней помех в трубке, и оставил меня наедине с моим недоумением.

Я поискал в Интернете расписание поездов – и уловил шутку. Чарли, видимо, ссылался на станцию с названием Олдхэм Мамс. Добраться туда из Эгхема можно за шесть часов, сделав пять пересадок. Пожалуй, все-таки надо было научиться водить машину. Наверное, подростком я бы сдал на права, вот только задача оказалась куда сложнее и ответственнее компьютерных гонок, в которые я тогда постоянно играл. Я звоню Трейси, чтобы сказать, что буду после часа дня, но он либо куда-то ушел, либо просто не берет трубку.

Проинформировав автоответчик о своих планах, я возвращаюсь к своему треду на «Муви Датабейз».

Прошу покорнейше извинить меня за то, что приходится ссылаться на факты, но составитель «Золотого века юмора» подтверждает мою правоту.

И да, мое имя – не ОШИБКА В ОПИСАНИИ. Это даже не мой ник.

Не слишком ли язвительно? По сравнению с коленцами Двусмешника – очень даже скромно. Поэтому я отправляю сообщение. Я не рассчитываю на его скорый ответ, но если он снова встрянет, мне останется только припечатать его своей книгой. Он и так отвлек меня от работы. Но завтра у него этот фокус не пройдет. Пусть зубоскалит в одиночестве.

10: Торфяники

В электричке мне выпадает сомнительная честь сидеть напротив какого-то долговязого подростка, который на протяжении трех часов залипал в игру на своем ноутбуке. У него такие длинные ноги, что его коленки упираются в мои. Я пытаюсь отвлечься на пейзаж за окном, но в сером безликом небе нет ни капельки утешения. Дорога выглядит настолько однообразной, что я теряю ощущение пространства и времени. На Манчестер-Пикадилли я понимаю, что сыт поездами по горло, и на своих двоих добираюсь через весь город до станции Виктория, торопливо лавируя между спешащими на обед обывателями. На поезд я еле-еле успеваю, запрыгиваю в последний вагон. Под аккомпанемент собственной одышки я, минуя ряды клерков, уткнувшихся в свои экранчики, добираюсь до ближайшего свободного сиденья и бухаюсь на него. Звонит телефон.

– Алло? – выдыхаю я с трудом.

– Кажется, вы удивлены? Или чем-то обеспокоены?

– Ни то, ни другое, – я делаю глубокий вдох. – Если вы, конечно, не звоните, чтобы сказать, что все отменяется.

– И как вам такое в голову пришло?

– Не знаю. Как-то.

– Ладно, замнем. Вы оставили мне сообщение?

– Да. Я назвал вам время приезда.

– Только и всего? Час дня, я помню. Ну, и где вы сейчас?

– Отъезжаю от Манчестера.

– Выйдите на той остановке, что после следующей.

– Что-то вы рамсы путаете. Мне нужно выйти на Мамс.

– Нет, – холод, звучащий в его голосе, буквально просачивается мне в ухо – кажется, он недоволен тем, что я вывернул его шутку наизнанку. – На той, что после следующей, – и Чарли Трейси дает отбой.

Поезд приближается к станции, напоминающей какой-то грубый набросок – начатый, но не завершенный проект. Под стальными навесами ютятся скелетоподобные лавчонки. Солнце вспыхивает на хромированных поручнях и бьет мне прямо в глаза, и прежде чем я смаргиваю эту болезненную белизну, мы уже подъезжаем к следующей, нужной мне остановке. Выглядит так же, как предыдущая. По крайней мере, я ощущаю твердую платформу под ногами, какой бы призрачной она ни была. По бетонному пандусу разбросан с десяток листовок, призывающих ВЗРЫВАТЬ МЕЧЕТИ и ОБЪЕДИНЯТЬСЯ БЕЛЫМ МЕНЬШИНСТВАМ. Пандус сбегает вниз, к улице, к ближайшему дому – вытянутому зданию без окон, чья серая кладка – почти такого же цвета, как хмурое небо над головой. Едва я ступаю на пандус, белый автофургон-развалюшка, припаркованный в тени здания прямо на разделительной линии, подмигивает мне фарами. На ржавом борту фургона все еще читается надпись «МУЛЬТФИЛЬМЫ, КИНО – ВЕСЕЛЬЯ ПОЛНО».

На сиденье водителя с трудом умещается мужчина – на нем серый спортивный костюм слоновьего размера; круглое лицо с мелкими чертами собрано в такую образцовую маску недовольства, что всякое дружелюбие хочется оставить при себе. Когда я залезаю к нему на переднее сиденье, то чуть не сбрасываю на пол массивный старый кинопроектор.

– Вели показ сегодня? – спрашиваю я, пока он открывает дверь и спрыгивает на дорогу.

– Нет, с чего вы взяли, – бурчит он в ответ. Я жду, пока он вразвалочку шагает к задним дверям фургона, отпирает их и ставит кинопроектор внутрь. Нутро фургона пусто. На полу я замечаю небольшой отрезок пленки – видимо, слетевшей с бобины проектора. Бросаю взгляд в зеркало заднего вида, убеждаюсь, что Чарли не смотрит, и поднимаю ее. Короткая – всего семь или восемь кадров; я не успеваю еще ничего рассмотреть, как задние двери с грохотом захлопываются, борта фургона сотрясает дрожь, из-за которой я чуть не роняю пленку. Но все же успеваю аккуратно смотать находку и сунуть в задний карман.

Чарли возвращается на водительское место. Оценивающе смотрит на меня, цыкает зубом.

– Деньги вперед, – коротко сообщает он.

Ничего не попишешь: я передаю ему конверт с новенькими, только-только из банка, хрустящими купюрами, он внимательно пересчитывает их. Надеюсь, интервью будет стоить того.

За окнами фургона – безрадостный пейзаж. Серое небо по-прежнему нависает над нами, городские виды все чаще перемежаются угрюмыми лесопарковыми зонами. Плавно, практически без зримого перехода, моим глазам предстал торфяник, поросший молодым вереском – наверняка весь в гадюках, выжидательно свернувшихся почти на каждой кочке. Торфяник черный и, насколько я могу судить, простирается от горизонта до горизонта. Одинокая придорожная стоянка, забавно контрастирующая с окружающей природой, пуста, если не считать фургона Чарли и старого столика для пикников с изрезанной вдоль и поперек деревянной столешницей.

Мы выходим. Чарли идет к столику и занимает большую часть скамейки, обращенной к дороге. Я же сажусь напротив.

– Мы здесь не случайно, – сообщает он. – Это что-то вроде моего личного места для уединенного времяпрепровождения. Здесь мобильный не ловит, – он ухмыляется. – А ведь они знай себе ждут, когда я выйду на связь.

– А о ком речь? – не совсем понимаю я.

– Ну вот, пожалуйста: какой-то чудик написал мне вчера посреди ночи и сказал, что хотел бы продать кое-какие фильмы, что могут показаться мне интересными. Прислал адрес, но когда я приехал по нему, оказалось, что дома с таким номером не существует. Я только что оттуда. Поэтому и захватил проектор – проверить на месте, есть ли там что-нибудь стоящее.

Его в открытую обвиняющий тон заставляет меня призадуматься.

– Погодите-ка, это не об этом ли сообщении вы меня сразу спросили? Вы что, подумали, что его оставил я?

– Ну, я же вас не знаю, – его взгляд тяжелеет. – Просто загвоздка в том, что, по словам этого неизвестного шутника, среди фильмов на продажу были и картины Табби Теккерея… Немного подозрительное совпадение, правда?

Под его тяжелым взглядом меня начинают терзать кое-какие подозрения.

– Продавец представился?

– Да, каким-то дурацким именем, вроде тех, какими в Интернете подписываются. Это точно были не вы?

– Не я, но, возможно, часть моей вины тут есть. Не стоило вас в это впутывать.

– Впутывать? Во что?

– В один спор о том, какой из фильмов с Табби вы использовали в альманахе. Вот почему я спросил вас об этом по телефону.

Чарли почему-то отводит взгляд, делая вид, что смотрит на дорогу… или, быть может, на торфяник. Может, он использовал фильм, игнорируя авторские права?

– Это спор в Интернете, – уточняю на всякий случай я, – и я просто решил отстоять правду.

– Вот как.

– Простите, если доставил вам лишние хлопоты. Вас, наверное, не стоит упоминать в книге?

– В книге? Ну, назовите меня Чак Трейс. Посмотрим, признает ли кто.

Не уверен, что моя улыбка уместна, но я улыбаюсь. Возможно, именно это проявление человечности с моей стороны сподвигает его перейти прямо к делу:

– Ну так что, приступим к тому, ради чего мы здесь, а?

– Если честно, сгораю от желания посмотреть что-нибудь с участием Табби.

– Может, сначала послушаете о нем? – Трейси наклоняется через стол, понижает голос, и под его локтями хлипкая древесина столешницы жалобно поскрипывает. – Знаете, что я вам скажу – так, для разогрева? Мой дед однажды видел его вживую.

– Вот как? – удивляюсь я, памятуя о том, что все, что скажет мне этот человек, может быть сильно приукрашено. – На сцене?

– В Манчестере. Табби официально выступал на публике в первый и последний раз тогда. Если верить дедушке, там чуть бунт не вспыхнул.

– Почему? Из-за того, что Табби объявил об уходе?

Трейси хохотнул как-то по-знакомому.

– Потому что он их чересчур завел.

– Завел? – повторил я эхом.

– Понимаю, звучит двусмысленно, – Трейси хихикнул еще разок. – Он сделал так, что они стали подшучивать друг над другом. Заставил их так сильно смеяться, что некоторые попросту не смогли остановиться.

– Но вы сказали – бунт…

– Часть публики повалила на улицу. А кто-то так и остался покатываться со смеху внутри. Директору театра пришлось вызвать полицию. Мой дед сказал, что обстановочка сложилась погорячее, чем тогда, когда гремели забастовки. Он, кстати, никогда не ладил с профсоюзами.

– Это ведь было не то представление, на котором был Оруэлл Харт?

– Нет, это было другое, неофициальное, на юге страны. Табби не то чтобы гастролировал – скорее, спасался бегством. Не все соглашались принять его, когда узнавали о приезде Теккерея.

– И что же такого было в этих его представлениях?

– Я покажу вам. Но позже.

Как только искусительный огонек в глазах Трейси угас, я произнес:

– А я как раз раздумывал, что же такого в нем нашел Харт.

– В одном из интервью голливудской газетенке Харт заявил, что Кистоунские копы по сравнению с Табби – просто горстка святош. Вот так он, собственно, и продал его Маку Сеннету. И все-таки вы не знаете, как Табби вел себя на встрече с Хартом. Пытался унять свою натуру изо всех сил.

– Всего лишь пытался?

– Вы же видели его на моей кассете?

– Ну да.

От ветра серая шкура торфяного болота идет рябью, начинают содрогаться распахнутые двери фургона – будто кто-то невидимый пытался пробраться внутрь. Пригладив растрепавшиеся волосы, Трейси говорит:

– Это он выступал далеко не на полную катушку. Умеренная серединка.

– В таком случае, хотел бы я посмотреть на него, когда он уходит в полный отрыв.

Трейси открывает рот, обнажая нижнюю десну и зубы, но пока я недоумеваю, что должно означать это выражение, к нему возвращается дар речи:

– Мой дедушка не давал папе смотреть фильмы с Табби, даже те, которые у нас были.

– У вас есть какие-то догадки, почему некоторые из них были запрещены?

– Люди вроде дедушки подняли шумиху. На том неудавшемся выступлении случился сердечный приступ у нескольких женщин… от смеха. Кое-кто начал глубоко копать, и много всего интересного попало в газеты. На показах его фильмов часто случались казусы. А в одном кинотеатре в Экклсе вроде как произошло нечто такое, о чем даже в газетах написали далеко не всю правду.

– Да, в наши дни такое не укрылось бы от публики.

– Да в наши-то дни что угодно можно спрятать под ковер, – не соглашается со мной Трейси. – Мир показывают не таким, какой он есть на самом деле, а таким, каким его хочет видеть большинство.

– В таком случае странно, что вы не рассказали правду о Табби в «Золотом веке юмора».

– Наверное, надо было. Я интересовался им именно потому, что у него были проблемы с законом. Но я был слишком юн. Хотелось как-то обелить его. Но да, именно из-за этих повсеместных запретов его карьера пошла под откос.

– И что же случилось с ним потом? – спрашиваю я, когда пауза затягивается.

– Он писал сценарии для юмористических короткометражек. Некоторые даже шли в работу. Но сделать полноценный фильм ему не позволяли. Он подбил Хэла Роуча на фильм «Пусть себе смеются», но заметить его в этой ленте можно только в конце, да и то – если спецом присматриваться. Там он за рулем машины. Играет водителя.

– А дальше?..

– Дальше он пытался скормить пару идей Стэну Лорелу, но тому они не пришлись по душе. Тогда Табби подался в цирковые артисты. – За спиной Трейси гладь торфяника рябит, словно некачественное изображение на старом телеэкране. Дверцы фургона снова поскрипывают. – Хотел таким образом вернуться к истокам.

– Я думал, он устроился в мюзик-холл, – коль скоро единственной реакцией Трейси на мои слова служит чуть отвисшая нижняя губа, я пробую закинуть еще одну удочку: – А откуда вам все эти подробности известны?

– От парня по имени Шон Нолан. Он продал мне фильмы с Табби.

– Как думаете, мне стоит лично поговорить с ним?

– Лично поговорить? – уголки губ Чарли резко взлетают вверх, будто вздернутые рыболовными крючками. – Да дерьмо вопрос. Не вижу причин, почему бы хоть прямо сейчас к нему не съездить.

– А потом вы покажете мне какой-нибудь фильм с Табби?

Ухмылка Чарли увяла, зато в глазах появился какой-то непонятный блеск.

– Хотите, значит, увидеть, из какого теста он был сделан.

– Все, что вы могли бы продемонстрировать мне, пришлось бы очень даже к мес…

Я не то чтобы недоговариваю – я мигом забываю, как оканчивается начатое мною слово, потому что Трейси вдруг встает и хватается за живот обеими руками. Поначалу я думаю, что у него какой-то приступ – и только потом понимаю, что он весь трясется от беззвучного смеха. Его губы поначалу крепко сжаты – но вот они разъезжаются в стороны, как ставни, открывая полосу зубов. Это уже не вполне улыбка – скорее, оскал, да и в прорывающихся наружу смешках есть что-то не вполне человеческое, что-то от гиены или шакала. Наконец, как гром посередь ясного неба, следует раскат нечеловечески громкого хохота – и даже меня этот неожиданно живой и четкий звук, столь невообразимый здесь, в торфяниках, повергает в нервную дрожь. Я весь так и подскакиваю – колено больно ударяется о столешницу.

– Какого черта! – вскрикиваю я, хватаясь за ушибленное место.

Он мигом смолкает и как-то сникает – будто этой гротескной сценки и вовсе не было.

– Вот так, – заявляет он отстраненным голосом. – Вот так это и бывает. А хочешь больше?

– Хочу, – произношу я, опомнившись, – только, может, теперь лучше мне сесть за руль?

– Ну нет. Ни за что не выпущу проектор из виду. Он мой самый старый и самый лучший друг. Кормилец.

Мы идем к фургону, Чарли останавливается у задних дверей, открывает их и кивает мне – мол, залезай.

– Путь недалекий, – успокаивает он, когда я оказываюсь внутри, и захлопывает створки – отрезая меня от света внешнего мира.

11: Захоронения

Когда фургон с ревом стартует со стоянки, я забиваюсь в угол. Хорошо хоть, едем под горку. Я весь подбираюсь – дороги из кузова не видно, но ощущение такое, будто мы резво скачем с полосы на полосу. Мимо проносятся на скорости другие машины – или это лишь порывы ветра, гуляющего по торфяникам? Если это ветер, то он невероятно сильный – крайний порыв, по моим ощущениям, едва не скинул нас в кювет. Впрочем, мимо нас просто могла промчаться дальнобойщицкая фура. Я прижимаю руки к металлической стенке – так они меньше трясутся. Мы минуем – опять же, если верить звукам, – целый кортеж из автомобилей, или это какие-то стены, или еще какие-то объекты, стоящие вдоль дороги?

Звуки снаружи сливаются в волнообразный ритм, напоминающий дыхание – во мраке они чуть ли не погружают в транс. Чем сильнее я прислушиваюсь, тем громче они кажутся. Какой-то странный шум доносится из кабины, где сидит Чарли, – и унять мою тревогу совсем не помогает тот факт, что двигаться мы стали тоже как-то странно, резкими рывками.

Вскоре я начинаю понимать, что звуки мне-то как раз знакомы – простенькая, в два такта, мелодия, сигнализирующая о полученном на мобильник текстовом сообщении. Надеюсь, Трейси не тыкается в телефон, будучи за рулем, хотя наши заваливания и рывки говорят как раз таки об обратном.

– Не дрова везешь! – кричу я, но реакцией на мои слова служит очередной рывок, отправляющий меня в перекат из одного угла в другой; колено, ушибленное о стенку, пронзает болезненный спазм. Мы что, свернули с основной дороги? Если да, то почему на развилке Чарли не сбросил скорость? Металлические стены вибрируют – не то от злого ветра, не то от резко ухудшившегося качества дорожного покрытия, и этот давящий шум порождает в голове полнейший сумбур. А тут еще фургон закладывает такой резкий и сильный вираж, что я вообще перестаю понимать, в какую сторону мы движемся. Похоже, мы на полной скорости вписываемся в поворот и резко тормозим – и я снова прикладываюсь об днище кузова.

Я слышу, как открывается водительская дверь. Прямо сейчас покидать относительно безопасное нутро фургона у меня нет никакого желания – по крайней мере, сперва стоит убедиться, что мы уже остановились. Кабину заполняет свист ветра, от чего звук шагов Чарли Трейси становится практически неразличимым. Я жду, когда он откроет задние двери, но ожидание как-то совсем уж неприлично затягивается, и, молотя ладонью по стальной стенке, я начинаю голосить:

– Эй! Ты там про меня не забыл? Выпусти!

Быть может, ветер заглушает мои протесты – как и все звуки снаружи. Я луплю по металлу, пока он не начинает дрожать, как барабанная мембрана, а мой голос не тонет в этом пружинистом дрожании. Вот уже и задние двери подхватили этот ритм, а кулак начинает саднить. Мне кажется, или дребезжат они как-то уж слишком свободно? Встав, я налегаю на дверные ручки – и створки распахиваются, едва не вываливая меня за собой наружу.

Итак, я на кладбище. Видок несколько обескураживающий – я отшатываюсь назад, будто от края пропасти. Мощеная алея передо мной ведет к невысокой белой церкви с пирамидальным шпилем, за которым виднеется вышка телефонной связи. Подбрюшье стремительно темнеющего неба опаляет низко садящееся солнце, и окна церкви вспыхивают длинными плоскими бликами, ловя его прощальный свет. Ветер блуждает средь памятников, пригибая одинокие деревья – как бы подчеркивая почти фотографическую неподвижность всего остального кладбища. Фургон скрипит от очередного порыва, бьющего в борта, пока я забрасываю ноги за край днища и спрыгиваю на темные плиты.

Неужто все то время, что Трейси меня вез, двери были неплотно закрыты? Не на шутку разозлившись, я чеканным шагом иду к открытой кабине – но внутри нет ни его, ни мобильника. Он не мог уйти далеко – проектор остался на пассажирском сиденье. Я захлопываю дверь – вовсе не потому, что беспокоюсь об имуществе Чарли, а в надежде, что звук вернет его сюда. Но вскоре понимаю, что он не появится, и, лишенный альтернативы и сбитый с толку, иду к кладбищенским воротам.

Внизу простирается заводской район. Узкие улочки, серые дома, торжество бетона и камня, холм бросает тень на заводские амбары с возвышающимися над ними трубами, из которых тянутся вымпелы черного дыма. У подножия холма ползет поезд – его мелькающие окна похожи на кадры стремительно перематываемой кинопленки. А больше никакого движения я не вижу. Никаких признаков Чарли Трейси. Дорога, ведущая к погосту, тянется куда-то к болотам, а в той стороне пусто. Наверное, он бродит где-то среди могил или зашел в церковь… Иначе где же еще ему быть?

Звать его в такой обстановочке почему-то не хочется. Я пытаюсь идти по аллее ровным шагом, но ветер толкает меня в спину, едва не опрокидывая. Погруженные в черные бассейны собственных теней, бледные памятники выглядят двумерными картинками – плоскими, как и небо над головой. Тени сгорбленных деревьев полощутся на растущей у их подножий траве, серой от изморози. В церкви, похоже, какой-то праздник – размытые силуэты качаются взад-вперед на абстрактных витражах, изнутри доносится грохот множества ног о дощатый пол. Прихожане – или какие-то люди внутри – танцуют. Меня либо подводит зрение, либо маленькая неприметная дверь взаправду приоткрыта и ходит вперед-назад на ветру.

Пока я раздумываю, уместно ли войти и посмотреть, что там у них творится, в воздухе разносится неожиданно громкая трель мобильника. Источник звука явно где-то за церковью, но сама мелодия уже говорит о многом – это «Кукушкина песня», заглавная тема фильмов Лорела и Харди. Чья-то рука в белой перчатке – теперь уже сомнений быть не может – показывается из-за двери, но я сейчас никого не хочу видеть, кроме Чарли Трейси, и поэтому бегу мимо церкви на звук.

Дорога идет через еще один участок торфяников. Высоко надо мной в небе кружит ворон, борясь с налетающим ветром. Резные ангелы, охраняющие тропу, придают этому месту какой-то фантасмагорический вид – неестественные безразмерные белые фигуры, встроенные в темную подкладку пейзажа. Я ожидаю найти Трейси за одной из них, но за ними – лишь растянутые тени, вычерняющие торф до угольной невыразительности хмурых небес. Там, за ангелами – только ряды надгробий, но Трейси нигде нет. Телефон продолжает заливаться веселым мотивчиком, издевательски неуместным здесь. Со стороны церкви не доносится никакой музыки, хотя силуэты за витражами раскачиваются еще более исступленно – похоже, репетируют какое-то торжество. Отвернувшись от церкви, я ищу злосчастный мобильник – и вскоре нахожу его.

Он покоится на одном из самых новых надгробий. Пока я иду к нему, заиндевевшая трава хрустит под ногами. Последние лучи солнца, играющие на камне, исчезают – на землю падает моя тень. Приходится напрячь зрение, чтобы различить имя и дату – могила принадлежит Шону Нолану, умершему в этом году.

Видимо, тому самому Шону Нолану, что, по словам Чарли, продал ему фильмы с Табби.

Я все еще смотрю на эту каменную плиту, что подвела черту под семидесятичетырехлетней жизнью, когда мобильник наконец затихает. Мне, наверное, следовало ответить – звонящий явно рассчитывал быть услышанным. Взяв замолкшую трубку, я бреду до конца кладбища в поисках Чарли, но упираюсь в витую ограду, за которой – один лишь торфяник. Вся моя компания – ворон, сражающийся с ветром. Он все рвется куда-то вперед, но ветер сносит его обратно, раз за разом, как будто сценка эта – только часть закольцованной пленки. Я щелкаю клавишами телефона, пытаясь найти последний звонивший номер, и вот ряд циферок высвечивается на миниатюрном экране, но прежде чем я успеваю различить их, очередной порыв ветра проносится по торфяникам – и, будто сникая в страхе перед этой природной яростью, экран телефона гаснет, рассыпаясь черными квадратиками, а сам телефон, разрядившись, выключается.

12: Эрос

Чарли Трейси я так и не дождался.

Бродя в раздумьях по кладбищу, я вдруг осознал, что могу попросту не попасть домой. Найденный телефон я бы оставил в церкви, если бы не обнаружил, что дверь заперта – странные прихожане тихо улетучились, пока я обыскивал окрестности. В конце концов я оставил мобильник в самом темном углу кузова фургона – коль скоро водительская дверь самолично захлопнулась ранее, и поспешил вниз по холму. Мне пришлось ждать почти час поезда в Манчестер – лондонский уехал, а без него я никак не смог бы поймать следующую в Эгхем электричку.

Что ж, придется искать пристанища у Натали.

Похоже, по Темзе шастает тот же самый прогулочный пароход, что и в прошлый раз. И я почти уверен, что тот же самый луноликий гуляка ухмыльнулся мне из иллюминатора. Я давлю на кнопку звонка, ожидая увидеть Натали или Марка, но когда дверь открывается, вижу какого-то мужчину.

Он выше меня, шире в плечах, с лаково блестящими короткими черными волосами. Застегнутое на все пуговицы черное пальто сужается книзу, вдобавок его обветренное лицо почти идеальной квадратной формы – все это делает его похожим на змею.

– Спасибо, что открыли, – говорю я и пытаюсь проскользнуть внутрь мимо него.

– Вы к кому? – с подозрением спрашивает он, преграждая мне проход. Выражение лица у него при этом – как у типичного держиморды.

Я утомлен и немного сбит с толку всем произошедшим, и этот тип меня совсем не радует.

– А что, по-вашему, я не могу жить здесь?

Он преграждает мне путь рукой и обращает взгляд к табличкам с именами жильцов.

– Если вы живете здесь, назовитесь.

– А я и не сказал, что я живу. Я спросил, почему это я не могу тут жить.

– Чутье, старина. В моей работе без него никак.

Мне отнюдь не интересно, кем этот чурбан работает.

– Что ж, в этот раз твоя чуйка тебя подвела. А теперь, извини меня…

– Не извиню, – говорит он и закрывает дверь у себя за спиной.

Я смеюсь, но меня напрочь заглушает гудок парохода.

– Ты что, прикалываешься так, приятель? А ну, завязывай.

– Я хочу, чтобы вы ушли, немедленно, у меня на глазах, – чеканит он.

– Да кто ты, мать твою, такой? – возмущаюсь я.

– Вам я могу адресовать тот же самый вопрос – без ненужной плебейской лексики.

Интересно, это от злости он так побледнел, или дело в диодном освещении? А еще эти его волосы – они сошли бы за клоунский парик, если бы не длина и цвет.

– Я к Натали Хэллоран.

– Она меня о вас не предупредила, – говорит он, и прежде чем я успеваю спросить, с какой стати она вообще должна его о чем-то предупреждать, добавляет: – Вы все еще никак не назвались.

Потому что имею на это полное право, кретин.

– Айви Монсли, – стараясь звучать максимально убедительно, говорю я.

Он оборачивается и тычет в звонок напротив таблички с именем Натали затянутым в черную кожу перчатки пальцем. Я корчу недовольную мину его спине.

– Кто? – спрашивает ее иссушенный электроникой голос.

– Налати, это Николас. У меня тут парнишка, говорит, что ты его знаешь.

– А как его зовут?

– Он утверждает, что Айви Монсли.

– Не знаю никого с таким именем.

– Натали, это я, Саймон! – со смехом встреваю я.

Он поворачивает свой тяжелый профиль ко мне.

– Тогда почему вы назвались иначе?

– Натали знает почему. Такая шуточка. Между нами.

Возможно, она не оценила ее – потому как долгое время из интеркома ничего не доносится, кроме плеска воды. Пауза как-то уж слишком затягивается, но потом Натали все же говорит:

– Все в порядке, Николас, я его знаю. Пусть идет.

Наружная дверь с жужжанием открывается, но Николас загораживает собой проход:

– Ты уверена, что стоит пускать его, когда вы с Марком одни? Как по мне, он выглядит подозрительно.

– Да, уж с ним-то я смогу сладить.

Когда этот невыносимый Николас с его неуместной заботой пропускает меня к двери, я хватаюсь за ручку. Дергаю ее на себя. Дергаю еще раз. С трудом удерживаюсь от того, чтобы пнуть – он такой жест вряд ли оценит.

– Из-за тебя ее снова замкнуло, ковбой, – хмыкаю я.

Невыносимо неспешно, будто в замедленной съемке, он снова обращается к табличкам и снова давит на кнопку. Я крепко сжимаю кулаки.

– Ну, что там у вас еще? – устало спрашивает Натали несколько мгновений спустя.

– Твой друг, похоже, не смог войти.

– Вы, двое, сдурели там внизу?

Входя, я стараюсь оставить все свое раздражение за порогом. Конечно, мое отношение к этому типу никак не сможет навредить карьере Натали, но едва мы оказываемся в коридоре, я оборачиваюсь к нему:

– Она прошла собеседование?

– Да, конечно. Она нам подходит.

– Саймон! – Натали окликает меня с лестничной клетки. – Ты что, пришел остаться на ночь?

– Жду тебя на работе, Налати, – просекает все сразу Николас, поднимая руку – не то в прощальном, не то в предупреждающем жесте. – У тебя есть мой номер, не стесняйся звонить.

Все, что есть у нее, есть и у меня, так и подмывает меня ввернуть, но я молчу. Николас уходит – скрип кожаного пальто сопровождает его дурацким саундтреком до самого Тауэрского моста. Натали провожает его взглядом, затем смотрит на меня. Ее первые слова не дышат радушием:

– Саймон! Что ты творишь?

– Прости, если спугнул этого агента Людей-в-Черном. Не ожидал, что он заявится сюда.

– Заходи уже, – тихо-тихо говорит она и отступает на шаг назад. Едва дверь закрывается за нами, она продолжает не повышая голоса: – Мы с Марком поужинали с ним, а потом он вернулся сюда, выпить пару бокалов. Что-нибудь еще, о чем ты хотел бы знать?

– Мне послышалось, или он называл тебя Налати?

– О, да. Он присылал мне валентинки в школе. Страдал дислексией, поэтому я всегда знала, кто их посылал. Такая шуточка. Между нами.

Я ведь сказал то же самое Николасу – она повторила за мной намеренно, или это просто совпадение? Желая поскорее закрыть вопрос, я подвожу черту:

– В общем, денек удался.

– Да, ему понравились мои работы.

– Дурак бы он был, если бы не понравились.

Мы целуемся. Ее язык оставляет на моих губах слабый привкус алкоголя. Она за руку ведет меня в гостиную.

– А как твой день?

– Долгий и какой-то непонятный. Честно, не знаю, что и сказать о нем.

– Раз так, не говори ничего. Выпьешь? Или сразу в кроватку?

– Второй вариант мне больше по душе.

– Постарайся сильно не шуметь.

Смысл ее слов доходит до меня, пока я иду к ее спальне. Пока она моется, я сижу на софе и жду. Легкий, еле уловимый запах кожи указывает на то, что Николас побывал здесь до меня… но сама возможность абсурдна.

Включив телевизор, я приглушаю звук, чтобы не разбудить Марка. Еще до того как экран светлеет, я на слух распознаю песенку «Один чудесный день в году» из «Пижамной игры»[6], но вскоре приходит Натали, и вместе с ней – моя очередь. Оставив немых комиков с их неуклюжей возней на экране, я чищу зубы автоматической щеткой из шкафчика за зеркалом. Покончив с приведением себя в порядок, я на цыпочках крадусь обратно в спальню – и слышу заспанный голос:

– Кто там?

– Спи, Марк, – отвечает Натали. – Завтра рано вставать.

– Но кто там пришел?

– Это я, Саймон.

– Я хотел тебе кое-что показать на компьютере.

– Сейчас уже поздно, – вмешивается Натали. – Иди спать.

– Я непременно посмотрю завтра! – обещаю я Марку и ныряю в спальню Натали.

Она приглушила свет. В полумраке стилизованные розы на простынях и обоях светятся – как и ее большие глаза. Но я так вымотался за день, что, скорее, меня просто подводит зрение – картинка тускнеет, как на мониторе с пониженной в целях энергосбережения яркостью. Я раздеваюсь и складываю свои вещи поверх одежды Натали на стул в изножье кровати. Скользнув под одеяло, я льну к ней, но она отстраняется, прижимает палец к моим губам и шепчет:

– Давай сперва убедимся, что он спит.

Я опускаю голову на подушку и кладу руку на ее голое плечо. Мы смотрим друг другу в глаза, и в душе у меня наконец-то, впервые за этот долгий день, воцаряется покой.

– Стоило туда ехать? – тихо спрашивает она.

– Пожалуй, да. Меня снабдили кое-какими сведениями. Но фильм, увы, я не раздобыл. Надеюсь, Марк не расстроится.

– С чего бы ему расстраиваться?

– Я пообещал показать ему тот фильм с Табби еще раз, но кассета каким-то образом испортилась. Одним словом, Табби стерся.

– Может, он позабудет. Он все время пытался изобразить этого твоего Табби для меня. Показать, как он выглядит. Поначалу я смеялась, но потом мне это поднадоело.

– Может, стоит спровадить его к твоим родителям, – не лучшее предложение, и я это прекрасно понимаю, но теперь у меня есть повод ввернуть: – Кстати, они собираются меня вытурить.

– Они не знают, что ты здесь, да даже если бы и знали…

Мне интересно услышать конец этой фразы, но – приходится пояснить:

– Я должен выселиться из их дома до своего дня рождения.

– Что ж, здесь – не их дом.

– Ну, они ведь купили его?

– И отдали мне. Поэтому я решаю, кому тут жить, а кому – нет.

Надеюсь, Николас в этот твой белый список не входит, думаю я, а вслух говорю:

– Я думал, ты не любишь споры.

– Бессмысленные споры – верно, не люблю. А ты что, спорить собрался? – она вдруг отстраняется от меня, и этот жест меня озадачивает, а потом я понимаю, что она просто хочет рассмотреть выражение моего лица получше. – Если что-то принадлежит мне – оно моё.

– Тут и не поспоришь.

Натали поднимает голову и прислушивается к тишине в комнате Марка. Ее прохладные мягкие пальцы забираются под одеяло и хватают меня за чувствительное местечко.

– Вот и не надо спорить. Давай-ка я немного восстану против родительской воли.

– Я, как чувствуешь, уже восстал.

– Ах, Саймон, – негромко произносит она, но не слишком укоризненно, потому что шутка вышла слабее, чем ее предмет. Она ложится на спину, и я начинаю целовать ее веснушки одну за другой – процесс, который ведет под одеяло и заставляет ее прижаться ко мне. Я играюсь с ней так долго, как только мы оба можем вынести, но перед самым моментом сближения замираю.

– Что это за звук? Это компьютер Марка?

Натали приподнимается над нашим стилизованно-цветочным ложем.

– Я ничего не слышу.

– Наверное, я просто устал. Но не слишком, – говорю я, и она принимает меня в себя. Когда мы достигаем определенного ритма, мне кажется, что я слышу шум снова, но к тому времени все мое внимание отдано Натали – ее гладкие руки обнимают меня все крепче и крепче, ее необыкновенно живые голубые глаза утопают в моих глазах.

А потом она засыпает в моих объятиях. Я бы с радостью присоединился к ней в царстве Морфея, если бы не этот странный периферийный звук. Возможно, это чей-то телевизор – звук довольно-таки искусственный. Наверное, это он и есть – включенный телик в чужой квартире. Но, затаивая дыхание, я вполне могу себе представить, что затяжные всплески монотонного смеха входят в структуру стен.

13: В Сети

Как только фургон останавливается на парковке цокольного этажа, к нему подбегает Марк и прилипает лицом к оконцу в левой створке задних дверей. На его губах играет улыбка, голова качается взад-вперед, как болванчик, в беззвучном приступе веселья.

– Выпустишь меня, дружище? – спрашиваю я через пару секунд.

Он сегодня должен был быть в школе, но занятия отменили – персонал тестировал новую компьютерную систему. Он не слушает меня, продолжая кривляться на манер Табби, пока его не окликает Натали:

– Эй, Марк, выпускай уже нашего рака-отшельника из раковины!

Двери распахиваются – а он знай себе бежит к лифту, ухмыляясь через плечо, и запрыгивает в кабину. Всю дорогу от Эгхема я провел в обнимку со своим компьютером, вот и сейчас не выпускаю сумку из рук. Натали вытягивает раздувшийся от одежды чемодан, и его колесики звонко стучат о землю.

– Марк, не убегай! – кричит она.

Я резко распрямляюсь – и, как назло, стукаюсь головой о низкий железный потолок фургона. Боль от макушки разбегается прямо по извилинам, и образ лифтовых створок как-то сразу меркнет перед глазами. Они закрыты, а Марка почему-то не видать. Мой бедный череп пульсирует в такт шагам, когда я подгребаю к лифту и стучу по ним:

– Марк, где ты там?

Боль срывает мой голос на крик, хотя он явно не мог уехать далеко.

– Спускайся, Марк! – присоединяется ко мне Натали. – Побыстрее!

До нас доносится его приглушенное хихиканье. Кабина с позвякиванием опускается.

– Марк, какого черта ты делаешь? – интересуется Натали, когда двери разъезжаются.

Он кривовато ухмыляется.

– Кто-то хотел подняться. Я думал – захвачу его и вернусь.

– Ну, и где этот кто-то?

– Не знаю.

– Мог бы и что-нибудь получше придумать, Марк.

– Да я серьезно! Лифт поехал, но на этаже никого не было.

– Ладно, не было – значит не было. Спустился по лестнице, – вздыхает Натали. – А почему ты хихикал?

– Чье-то лицо.

– Так кто-то там все-таки был?

– Нет, только его лицо. Да не смотри на меня так! Поднимитесь – сами увидите!

– Надеюсь, при Саймоне ты не будешь все время так себя вести, – говорит Натали и заходит в лифт. – Поднимемся все вместе.

Они ждут, пока я загружу в кабину несколько чемоданов на колесиках, и я уже готов захлопнуть двери фургона и присоединиться к ним, как вдруг Марк снова чудит – нажимает на кнопку, и лифт уходит вверх. Кабина останавливается на первом этаже, и из шахты я вскоре слышу грохот колесиков. Следом – голос Натали:

– Вызывай лифт, Саймон! Мы пойдем по лестнице.

Пожав плечами, я так и поступаю. К тому моменту, как они спускаются, я уже вытащил все сумки из фургона и парочкой самых увесистых заблокировал лифтовую дверь, чтобы не мешала при погрузке. Первым в кабину мы заносим большой круглый стол, купленный по дороге в Эгхем, и я решаюсь спросить:

– Ну что, увидели кого-нибудь на лестнице?

– Никого, – бросает она, и мне кажется, что ее резкость направлена не на Марка. – Мы же через это уже проходили?

– Марк, – обращаюсь я к нему. – Только честно, приятель, там кто-то был?

– Говорю же, – настаивает он и пинает металлическую стенку с такой силой, что кабина содрогается в шахте. – Там было лицо на полу.

– Картинка?

– Объемнее, чем просто картинка.

– И что оно делало?

– Как может такая штука вообще что-то делать? – вмешивается Натали и нажимает кнопку подъема. – А ты, Марк, прежде чем лупить что попало ногами, научись контролировать эмоции. Порча имущества – это не шутки. Да и вообще, опасно так делать в лифте.

Лично я сомневаюсь, что даже самый яростный удар Марка способен хоть как-нибудь навредить лифту. Он поворачивается ко мне, словно ища защиты, но так мне только кажется – на деле же он отвечает на мой вопрос:

– Оно смеялось.

Не знаю, что он хочет этим сказать, но развивать тему при его матери как-то нет желания. Я поворачиваюсь к дверям, и когда они открываются, рот у меня непроизвольно тоже открывается.

Я это вижу.

Оно бесшумно скользит по полу к приоткрытой двери в квартиру Натали.

Дверь напротив в ту же секунду так же тихо закрывается.

Какая-то игра света, не более. Кто-то уронил пакет, на котором было изображено лицо, и только что сграбастал назад – его-то, видимо, и описывал Марк.

– Пойдемте, – нарочито бодро говорю я. – Будем распаковываться потихоньку.

Самую тяжелую ношу я беру на себя. Натали тем временем следит за тем, чтобы Марк не перебрал с весом. Мои чемоданы мы на пару закидываем в ее спальню. После того как все мои вещи находят хотя бы временное пристанище, она говорит:

– Пойду отпущу фургон.

– Не возражаешь, если я останусь и разложусь?

– Я могу помочь тебе собрать стол? – спрашивает Марк.

– Не стоит мешать Саймону. Составишь мне компанию, а потом мы прогуляемся вместе по набережной, – предлагает Натали.

Марк мгновенно сникает и, ссутулившись, тащится по коридору, а Натали подмигивает мне и выходит следом за ним. Оставшись один, я наконец-то перевожу дыхание. Вернее, стараюсь – потому как знаю, что не смогу успокоиться, пока не удостоверюсь, что компьютер пережил путешествие. Но чтобы пристроить его, нужен стол.

Инструкция по сборке, по-видимому, сделана единственно для того, чтобы показать мне, как много других языков в мире помимо английского. То, что нарисовано, и то, что находится в коробке, – явно с разных планет. Все мои попытки подступиться к тайне сборки стола заканчиваются плачевно, и когда я кое-как устанавливаю каркас, ладони у меня уже скользкие от пота и доски просто валятся из рук. И все-таки мне удается одолеть эту конструкцию. Водрузив компьютер на столешницу, я подключаюсь к сети.

Сердце уходит в пятки, когда экран ненадолго подвисает, но вот появляется знакомый рабочий стол, заставка, иконки – и я облегченно выдыхаю. Во «Фрагонете» меня дожидается письмо от Кирка Питчека:

Мистер Ли Шевиц!

Не могли бы вы выслать мне какие-нибудь начальные наработки, пару глав, если есть возможность? Они нужны мне для предварительной каталогизации – пора бы уже издательскому миру узнать Ваше имя.:) Кроме того, проверьте свой банковский счет и не забудьте отправить мне информацию о ваших текущих рабочих расходах.

По секрету всему свету!

Кирк Питчек

Издательство Лондонского университета (ИЛУ)

Редактор киноведческой литературы

Я залез в закладки браузера и кликнул ссылку на онлайн-банк, которая в последнее время не пользовалась моим расположением. Чтобы добраться до счетов, приходится вбить один за другим три разных пароля. Наконец мои расходы выплывают на экран – одна неприглядная строчка за другой. Одно хорошо – сегодня пришел перевод из ИЛУ, десять тысяч фунтов.

И я снова выдыхаю – на этот раз не сдерживаясь. Где-то за пределами моего рассудка червячок сомнения в том, что удача вернулась ко мне, все еще скребется, но теперь мне хотя бы не страшно взглянуть на расходы по кредитке «Фраго-Виза». Всего полторы тысячи? С этим я могу рассчитаться сразу. Сделав онлайн-платеж, я оставил сотню фунтов на расчетном счете, остальное перегнал на депозит – процентов ради. Конечно, я все еще должен Кирку материал, но у меня на руках достаточно карт. Уже сейчас можно написать о «Табби и ужасных тройняшках». Но я не могу устоять перед соблазном и лезу на «Муви Датабейз» – проверить, затих ли этот тролль под ником Двусмешник.

Значит, все, ччто говворит мисстер Ошибка-в-Описании – правда, просто потому что он так ссчитает, да? Поднимите руки те, кто ссогласится поверить кому-то, кто ддаже не подписался насстоящим именем. Насстолько уверен в ссебе, что пошел к чуваку, который ссделал пиратсскую подборку с кучей ошибок, и сстал допытываться. Впрочем, сстал ли? Или проссто уселся царьком и сслеп и глух к тем, кто что-то да знает про фильмы? А я вссе равно скажу. Этот фильм – ТАББИ И ЕГО ВЫВОДОК. ТАББИ И ЕГО ВЫВОДОК. Заруби это ссебе на носу, мисстер Ошибка в Описании. Повтори и запоммни, чтобы не выглядеть натуральным сскоморохом.

Да, я вполне мог бы наплевать на его пустые разглагольствования… если бы был на все сто процентов уверен, что это не он увел у меня Чарли Трейси тогда, на кладбище.

Маловероятно, но вдруг?

Если кто-то здесь и выглядит натуральным скоморохом, то только тот, кто несет чепуху, и это явно не я. Я – журналист-киновед, собирающий информацию о Табби Теккерее. Ждите откровений, когда я закончу.

Мой палец зависает над мышкой… потом я отправляю сообщение. Все, на сегодня хватит – лучше я проведу время с Марком и Натали, поделюсь с ними хорошими новостями.

Я слышу, как Марк смеется где-то за стенами квартиры. Я тороплюсь навстречу, но в коридоре никого нет. Мне показалось, или когда я высунул голову, чья-то другая дверь щелкнула, закрываясь? Я вслушивался до тех пор, пока мой напряженный слух не породил какую-то акустическую галлюцинацию, но на поверку это оказался плеск волн на заставке компьютера.

14: Весточки

Когда мы добираемся до школы – весь двор черно-белый от мелькания ребят в форме, отчего они кажутся похожими на актеров немого кино, – я решаю спросить, не откладывая в долгий ящик:

– Ты был в коридоре?

Из-за гомона детей, в котором проскакивают и приветственные словечки Марку, мне приходится повысить голос, и на меня обращает внимание не только он.

– Когда?

– Вчера, до вашего с мамой возвращения. Вы с Натали заходили в другую квартиру?

– Нет, зачем?

– Мне показалось вчера, что я тебя слышал в коридоре. Выглянул – никого. Поэтому и спрашиваю.

– Нет, мы гуляли по набережной. Потому что она с тобой так договорилась.

– Не говори так, Марк.

– Как? – он провожает взглядом поприветствовавших его девчонок.

– Натали твоя мама. А не «она». Да и ты тоже туда хотел, – я теряю терпение, чувствуя, что путаюсь в собственных словах. – А вообще вы знакомы с соседями? С теми, что живут напротив.

– Я – нет. Мама тоже нет.

Какого черта я творю? Допрашиваю Марка в первый же раз, как привез его в школу? Я ведь мог слышать вчера кого-то другого. Другого ребенка, что, может быть, живет напротив.

– Иди. Пусть все будет хорошо, – напутствую его я. – Ты же знаешь, почему школа так называется? Потому что она крутая[7].

Надеюсь, что страдание у него в глазах хотя бы отчасти наигранное. Я пожал ему руку, похлопал по плечу и взъерошил волосы, лишь потом сообразив, что последний жест – если не оба сразу – был явно лишним. Напутствие «Будь умницей, Марк» не сильно улучшает ситуацию – но к кованым воротам школы мальчишка шагает более уверенной походкой. Я раздумываю, не задержаться ли мне, пока звонок не загонит всех детишек в классы, как вдруг одна из девочек, самая хорошенькая, спрашивает:

– А кто это, Марк?

Она хихикает и прячет улыбку в ладошку. Я улыбаюсь в ответ, чувствуя себя нелепо польщенным. Потом смущаюсь еще больше – она ведь не старше Марка. Я торопливо отвожу взгляд и обнаруживаю, что кто-то наблюдает за мной, стоя в дверном проеме здания из красного кирпича, которое кажется мне телевизионной версией широкоэкранного формата, так как по ширине оно вполовину меньше любой из моих старых школ. Наблюдательница – наверное, директриса, хотя ростом она едва ли выше самых высоких учеников; что ее сразу выделяет – так это скучная монохромная расцветка одежды. Она вручает колокольчик какому-то малышу, который прилагает все усилия, чтобы посильнее встряхнуть свободно болтающуюся трещотку, и затем ждет, пока дети выстроятся в шеренгу перед высокими школьными дверьми.

Мне кажется, или она все еще следит за мной? Некоторые родители – определенно следят. Я надеюсь на прощальный жест от Марка, но тот не оборачивается, и я иду прочь, в сторону Тауэр-Бридж-роуд.

Впереди показывается силуэт моста под серым сводом неба, и в этот момент в кармане тренькает телефон. Я узнаю номер на экране, но говорю одно лишь:

– Алло.

– Нашел-таки.

– Рад слышать, – говорю я, вторя укоряющей интонации Чарли. – Когда это было?

– Вскоре после того как ты отбыл.

– Я мог пропустить свой последний поезд.

– Я бы отвез тебя на станцию. Чего это ты все бросил нараспашку?

– А чего это вы не заперли кузов? – пожаловался я в ответ. – Я мог вылететь на дорогу.

– Но не вылетел ведь? Они дорого стоят, телефон и проектор. Не всем университеты гранты платят.

– Не думаю, что кто-то станет совершать кражу вблизи церкви.

Надеюсь, он не примет меня за идиота. Я бы после такого оправдания точно принял.

– Ладно, – говорит он, помолчав. – Я нашел кое-каких людей, с которыми тебе было бы интересно встретиться.

– Они тоже мертвы?

– Журналистам грех жаловаться на мертвецов. Я думал, ты оценишь шутку. Творческий же человек. Я бы отвез тебя кое-куда, если бы ты не слинял так быстро.

Прежде чем я придумываю что-то в собственную защиту, он говорит:

– Они будут в Лондоне в эту субботу.

– Кто?

– Они называют себя Кружком Комедии. Если кто-то и может рассказать тебе, каков был Табби на сцене, то только они. Лови их в театре «Сортирикон».

– Это точное название театра?

– Да, провалиться мне на этом месте, коли не так.

Я хмыкнул. Театр, конечно, назывался «Сатирикон» – неужто Чарли был такой деревенщиной, чтоб не знать? Вблизи Тауэрского моста мне мерещится, что асфальт под ногами дрожит – словно в такт моему внутреннему веселью.

– И к кому там нужно обратиться, чтобы меня пустили?

– Просто назовись при входе, – говорит Трейси и внезапно кладет трубку.

Колонны туристов вышагивают по мосту, растворяясь в серости ноябрьского дня. Река с упоением плещется о северный берег. Полюбовавшись, я иду домой и взбегаю вверх по лестнице к своему компьютеру.

В почтовом ящике лежит письмо, более напоминающее какую-то шифровку:

прив саймон

спс за письмо, лю нежданчики. двачую твой интерес за оруэлла харта. мувибейс ваще не заинтересован в нем. го ко мне, потолкуем, покажу все что есть + отвечу на?. любое время до рождества – намана.

вернем старику славу и почёт, окда?

вилли харт

Возможно, такой стиль написания экономит Харту время, но только не мне – пока я разбираю половину дурацких сленговых словечек, чертыхаюсь не раз и даже не два. Переведя письмо на нормальный английский и зачитав его себе вслух, я сочиняю ответ:

Привет, Вилли!

Большое спасибо за быстрый ответ. Где мы можем встретиться? Сообщи место, и я все запланирую. У тебя есть записи каких-нибудь фильмов твоего дедушки с Табби Теккереем? Если есть – береги их как зеницу ока.

С уважением, Саймон Ли Шевиц

Упоминание «Муви Датабейз» возвращает меня мыслями к Двусмешнику, и я вдруг понимаю, что мне очень, очень хочется заткнуть этого дурачка, поставить его на место. По сути, он был никем – но неужто какое-то злорадное сардоническое начало во мне требует возвращаться к нему вновь и вновь? Косая улыбка – вряд ли веселая, впрочем, – расцветает у меня на губах, когда я лезу проверять свой тред об «Ужасных Тройняшках».

Значит, мисстер Ошибка-в-Описании у нас теперь видный киноведд? Да нет, он же ссам сказал, что проссто исследователь. То ессть – тот, кто берет мозги друггих людей напрокат, потому что ссвоих у него нет. Ессли он начнет докапываться до Табби, мы же не сскажем ему ни ссловечка, вверно? Дураки бы мы ббыли, ессли бы передали ссвои знания ккому-то, кто ддаже имя ссвое сскрывает. Кто ззнает, что от такого ожидать? Ессли у Айви Монссли ессть, что ссказать, пусть сскажет это как мужчина, а не ккак тряпка, сскрывающаяся за ббабским именем.

Я не собираюсь терять контроль над собой, хоть уже и сжимаю непроизвольно кулаки. Стараясь сделать послание максимально холодным и беспристрастным, я набираю:

Меня зовут Саймон Ли Шевиц. Я пишу о фильмах уже много лет. Если вы не хотите делиться информацией – я от вас ее и не требую. Все, чем я руководствуюсь, – искренний интерес к феномену Табби и желание познакомить мир с его несправедливо забытым талантом. И давайте уже сойдем с этой темы имен – вы ведь тоже подписаны никнеймом.

Прежде чем запостить текст, я почему-то – безотчетно – удаляю последнюю строку. Быть может, не хочу провоцировать дальнейший переход на личности. Открыв поисковик, я набираю «Табби Теккерей» и ищу, есть ли что-нибудь новое по нему в Интернете. Его имя случайно приводит меня на какой-то незнакомый сайт, но одного превью достаточно, чтобы закрыть окно – полнотелые порноактеры в разных позах, обнаженные тела блестят от света сероватого оттенка, расползающегося по нагромождениям плоти.

Хорошо, что я успеваю закрыть эту гадость и свернуть окошко с тредом про Табби до того, как в замке начинает поворачиваться ключ.

– Вот это да, я люблю такие сюрпризы! – говорю я, когда дверь закрывается. Наверное, у Натали не так много работы – в «Искусстве О» (название, которое наверняка не понравится ее матери) она станет полноправным сотрудником только на следующей неделе. – Иди сюда, малышка. У меня для тебя есть маленький сюрприз. Ну, теперь уже не такой маленький, – говорю я и поднимаюсь на ноги с некоторым приятным усилием. Отодвигаясь от стола, я поворачиваюсь лицом к коридору, откуда уже слышны ее шаги.

Однако это не Натали. Это Биб Хэллоран.

15: Мама жестокая

Ее появление сродни холодному душу, но я все равно сажусь на стул – на случай если остатки моего интересного состояния все еще очевидны. Так что все, что видит Биб, – верхняя половина моего тела, торчащая над рабочим столом.

Ее припухшее лицо отмечено бледностью. Из-за этого и веснушки, и даже ее волосы обретают более насыщенный цвет. Когда она упирает руки в бока, я выдаю:

– Простите. Я вас не узнал.

– Я надеюсь.

– Я думал, что говорю с Натали.

– Я надеюсь.

Однако на вид она не кажется такой уверенной, как на словах. Пригвоздив меня взглядом к месту, она опускается на кожаный диван, а я невольно добавляю:

– Это просто такая шутка. Между нами.

Ее лицо расслабляется на секунду, затем его снова заволакивают тучи:

– Что ты здесь делаешь, Саймон?

– Работаю.

– Я надеюсь.

Интересно, она и дальше намерена строить из себя игрушку-повторяшку? Но нет, ее взгляд падает на мой стол, и ее словесный запас наконец-то пополняется:

– Я спрашиваю, почему ты здесь. Почему это всё здесь.

– Ну, я вернул вам одну из ваших инвестиций. Комната в Эгхеме свободна.

– И когда ты собирался поставить нас в известность?

– Я только что съехал. Моя арендная плата погашена до конца месяца, и я не собираюсь просить у вас разницу.

– Надеюсь. Нужно было предупредить нас за месяц.

Меня так и подмывает спросить, относится ли это к членам семьи, но я говорю:

– Вам же лучше, Биб. Вы же сами хотели.

– Прости, но лично я ничего такого не хотела.

– А ваш муж хотел. И четко обозначил свою позицию, когда в последний раз навестил меня. Где же верный Нюхач сейчас? Сидит дома и занюхивает?

Биб подается вперед с жестким скрипом, который я склонен приписать ее спине, а не дивану.

– Это ты о моем муже? Что ты имеешь в виду?

– Он сказал, что вы надумали вымести меня до конца года.

– Я не об этом. Как ты его назвал?

– Я говорил о Нюхаче. Это же ваша блохобаза?

– Если ты о собаке, ее зовут Крошка.

– А, значит, Уоррен так пошутил. Что это за имя-то такое?

– По контрасту с тем, сколько он ест. Просто шутка, – говорит Биб и встает. – Тебя не нужно куда-нибудь подвезти? Машина сейчас у меня.

– Нет, спасибо, – говорю я ей с улыбкой.

– Я просто хотела узнать, может, Натали нужно купить что-нибудь в супермаркете. Я могу подождать, если тебе нужно закончить работу. Можно посмотреть?

Я разворачиваю на весь экран единственную оставшуюся вкладку и еще раз благодарю Бога за то, что закрыл сайт с толстячковой порнушкой. Запах агрессивно-сладких духов Биб теперь витает прямо у меня над головой.

– Это не особо похоже на работу, – заключает она, изучив экран.

– То есть, думаете, мою репутацию защищать не нужно?

– Думаю, на это понадобится немало усилий. Ты ей занимался весь день? – Глаза Биб взбираются дальше по треду. – Смотрю, ты ищешь информацию. Будешь проводить самостоятельное исследование?

– Разумеется. Вот что мне пришло сегодня, – теряя терпение, я щелкаю мышкой.

Живот чуть-чуть сжимается от страха, что я попаду не на ту страницу, и пред светлы очи Биб явятся похотливые толстячки. Но нет, все верно, открывается моя почта. Биб читает письмо от Вилли Харта и мой ответ довольно долго.

– Собираешься съездить туда? – произносит она наконец. – Где будешь жить до отбытия?

– Здесь, – твердо говорю я, стремясь пресечь дальнейшие разногласия. Вышло жестковато, и я добавляю – более примирительно: – Я думал, Натали сказала вам.

Биб отворачивается, идет на кухню и открывает холодильник.

– Кажется, я зря приехала, – говорит она по возвращении, но глаза выдают, что мысли ее где-то далеко отсюда. Она останавливается посреди комнаты, как будто хочет держать меня в поле зрения. – Если она не сказала нам, что селит тебя к себе, – говорит Биб, – может, тебе стоит задаться вопросом: а что она не сказала тебе?

Мне кажется, она говорит мне обо всем, что я хочу знать.

– А много ли ты хотел узнать за последнее время?

– Ничего такого, о чем я еще не слышал, – говорю я со всей убежденностью, на которую только способен.

– Современный же ты человек, Саймон. Такого я даже от Уоррена не ожидала.

Мне хотелось бы проигнорировать эту реплику, но я все же спрашиваю:

– Не ожидали – чего?

– А ты еще не сложил два и два? У тебя же исследовательский склад ума.

– Если бы это было по-настоящему важно, вы бы не ходили вокруг да около.

– Эх, Саймон, не все мы писатели, – Биб поджимает губы, отчего в уголках залегают новые морщины. – Скажи, как по-твоему, что ты даешь моим дочери и внуку?

– Любовь считается?

– Что такое любовь? Мы с Уорреном любим их больше всего на свете, поэтому помогаем всегда, когда требуется. А ты так сможешь?

– Поддерживать можно не только в финансовом плане. Есть разные виды поддержки.

– Конечно, Саймон. И ты не сможешь обвинить нас в том, что мы ей чего-то не даем. А вот что касается тебя – непохоже, чтобы ты много дал ей, когда она потеряла работу из-за текстов, которые даже не писала.

– Это все уже в прошлом. Мы прошли через это вместе. У меня есть аванс от издателя, а у нее – новая работа.

– И это тебя не беспокоит.

– А почему, Бога ради, должно?

– Не уверена, что Уоррену сошло бы с рук такое слабовольное наплевательство. Видимо, мужчины в наше время больше не стремятся быть мужественными.

Против воли мои губы растягивает в стороны жутковатая фальшивая улыбочка.

– Не понимаю, почему ты считаешь, что я должен расстраиваться из-за того, что старый друг помог ей найти работу. Я рад за нее и благодарен ему.

Биб набирает воздуха в грудь, словно перед погружением.

– Что ж, ты не оставляешь мне шансов: придется говорить грубо, чтобы донести до тебя свою мысль. Неужто ты думаешь, что работа – это все, что он дал ей?

– Вы правы, Биб, это чертовски грубо. Не думал, что вы станете подозревать свою дочь в неверности.

Биб сутулится, как будто сожаление, которое читалось в ее глазах, вдруг придавливает ее своей тяжестью.

– Тут дело уже не в подозрениях, Саймон.

– Ни за что не поверю, что она прямо сказала вам.

– Она – нет. А Николас – сказал.

Как бы я ни злился, эмоции не смогут лишить меня дара речи:

– И что она думает по этому поводу?

– Она не знает, что он нам все доложил.

– Что ж, в таком случае, я должен поговорить с ним. Хотя, боюсь, одними словами он не отделается.

– Немного поздно строить из себя самца. Ты просто выставишь себя дураком, и это в лучшем случае.

– Уж простите меня – или не смущайтесь, если что, – но мне кажется, что вы не особо против этого всего.

– Скрывать это бессмысленно, но и чтобы признать, нужно мужество. Мы восхищались им. Если вам доведется хоть раз встретиться, ты сразу поймешь почему.

Я уже подумываю сказать, что встречался с ним и не слишком впечатлился, как она без тени сострадания добивает меня:

– Конечно, некоторые ожидания всегда завышены. Но я верю, что есть вещи, которые матери видны лучше. Даже Уоррен не сразу понял. Но ты бы понял… если бы увидел Марка и Николаса вместе. Они похожи, Саймон. Николас – его отец.

И вот я замолкаю. Какой бы страшной правда ни казалась, я вдруг осознаю, что лицо у Марка куда более вытянутое, чем у Натали. И в этом они с Николасом взаправду похожи.

Заставка компьютера милостиво убаюкивает мои спутанные мысли плеском фальшивых волн. В конце концов вопрос, который я давно хотел озвучить, сам пришел мне на ум:

– Слушайте, не хочу показаться излишне любопытным, но зачем он вам сказал об этом?

– Мы сами спросили его. Мы столкнулись с ним, когда ходили по магазинам в поисках нового компьютера для Марка. Я сразу заметила сходство.

– И где вы его спросили? Прямо в магазине? На улице?

– Не все люди ищут славы, Саймон. Кто-то все еще печется о приватности. – Не успел я парировать, что и сам особо не люблю ворошить грязное белье, как она сообщает: – Мы пригласили его домой и заставили дать честное слово. Еще есть люди, для которых «честь» – не шутка, не пустое слово.

– Послушайте, у вас нет никаких причин…

– По твоему лицу видно, что причины есть, Саймон. Дай мне закончить. Он не был в курсе, как дела у Натали. Он всегда поддерживал Марка – мы это знали от нее – но теперь, когда у него есть возможность, он хочет дать им чуточку больше.

– И вы использовали его как приманку.

– Не самые лучшие слова, Саймон. Я просто пригласила свою дочь на встречу с отцом ее ребенка.

– Я вообще хоть как-то был упомянут?

– Мы сообщили Николасу, что она встречается с коллегой по работе. Сама она ни слова не сказала о тебе.

Если даже еще остались какие-то вопросы, я был не в настроении задавать их. Уж точно – задавать их Биб. Наверное, это видно по моему лицу – раз уж она нашла повод подняться с кресла.

– Надеюсь, я дала тебе достаточно информации для размышления, – говорит она. – Да и потом, тебе нужно работать. Оставляю тебя одного.

Но, пусть я одинок, сейчас я не один – со мной весь огромный Интернет, благодатная среда для столь же опустошенных и сбитых с толку. Я тянусь за мышкой и делаю вид, что весь погружен в работу, и тут рука Биб аккуратно опускается на столешницу.

– Прости меня за то, что я сейчас скажу, – изрекает она, – но из-за тебя это место стало выглядеть дешево.

Она уходит. Сейчас ее поступь ни капельки не похожа на легкие шаги Натали. Дверь закрывается, и все звуки в комнате всецело подчиняются компьютерным волнам. Их пульсация слишком уж напоминает хихиканье – не самое плохое звуковое сопровождение для размытого отражения моего лица, изуродованного лишенной веселья улыбкой.

16: Знамения

Я поднимаюсь по эскалатору. Мимо меня проплывает вниз восемь ступенек детишек, зажатых между двумя женщинами. То ли где-то там, наверху, торгуют аквагримом, то ли они участвуют в каком-то представлении. Возможно, все дело в приближающемся потихоньку Рождестве, хоть я и не понимаю, какая роль им выпала – может, комиков на вечеринке? Неужто им велели лишний раз не двигать лицом, чтобы не смазать грим, или он такой жесткий, что сковал их, как гипс? Парад неестественно белых маленьких лиц в зловещем молчании уносится вниз, и тут меня отвлекает Марк:

– В школе спрашивают: ты мой папа?

– Просто они никогда его не видели.

– Я тоже, – его взгляд становится мечтательным. – Но мне и не хочется. Мне хотелось бы, чтобы им был ты.

Меня охватывает иррациональное – жестокое – искушение вывалить ему всю правду, и мне стоит огромных усилий сказать:

– Но это не я. Хоть я и хотел бы. Осторожней, Марк.

Последние ступеньки дребезжат, уползая под эскалатор. Снимая руку с резиновых перил, Марк – если я не ослышался – говорит:

– Ты можешь стать.

А я и не знаю, что ответить ему. Я ведь еще даже не поговорил с Натали об откровениях Биб Хэллоран.

– Я попробую, – говорю я негромко, но он, понятное дело, слышит.

Спуск в метро остается позади, и каждый второй фонарный столб на Истон-роуд встречает нас плакатом: «БОЛЕЕ 20 СТЕНДОВ С КОЛЛЕКЦИОННЫМИ КОМЕДИЯМИ И СУВЕНИРАМИ ЭПОХИ МЮЗИК-ХОЛЛОВ». Плакаты настаивают на том, что выставка-продажа проходит в театре «Сент-Панкреатит», но вывеска с истинным названием видна даже отсюда – на углу Грейс-Инн-роуд, за перегруженной машинами дорогой. Выхлопные газы за минувшие декады окрасили широкий фасад в викторианском стиле в цвета непогоды. Буквы из жести сохранились далеко не все – и теперь имя театра можно было и вправду читать даже так, как сделал покамест неведомый мне Кружок Комедии. Пока мы выжидаем зеленый свет на бетонном островке между двумя ревущими многополосьями дороги, я всматриваюсь – и вижу, что касса в середине мраморного вестибюля заколочена. Рядом с ней расположились складные стульчик и стол, за которым сидел мужчина.

Помимо кучи листовок и чернильницы с печатью, на столе стоит кассовый аппарат, но я полагаюсь на уверенный вид и просто говорю:

– Саймон Ли Шевиц.

Мужчина поднимает высокий воротник черного пальто и исподлобья смотрит на меня снизу вверх. Его круглое лицо смахивает на страусиное яйцо в гнезде из черной ткани.

– Тут таких не водится.

– Знаю, – говорю я со смешком. – Вот он я, пришел.

– Тут не слушания, – отвечает он, поглядывая на Марка. – Тут выставка.

– Мы знаем. Саймон Ли Шевиц – это я. Мне сказали, вы меня пустите.

– Над вами подшутили, стало быть. За вход платят все. Два фунта с вас и один с пацана.

Монеты, трижды звякнув, исчезают в кассе. Я подталкиваю Марка ко входу, а мужчина тем временем спрашивает:

– К чему такая спешка, мистер Ли Шериц?

– Ли Шевиц! – громко поправляет Марк.

– Подите сюда, я вам улыбочку проставлю. Ты тоже, молодежь, – он окунает штампик в чернила. – Вот, теперь можете бродить внутри везде, где заблагорассудится.

Он оставляет нам оттиски на запястьях – круглые клоунские рожицы. Марк откровенно восхищен своим новым клеймом и спешит к двойным дверям. Перед самым входом он придерживает одну створку для меня.

Внутреннее пространство театра переоборудовано. Кресел нет, весь зал заставлен двумя десятками, если не больше, столов с картонными коробками всех форм и размеров. Я шагаю к ближайшему; Марк тем временем подпрыгивает, хлопает в ладоши и объявляет:

– Итак, все, минуточку внимания! Саймон пришел! Саймон Ли Шевиц!

– Это необязательно, Марк, – наверное, мужчина на входе спровоцировал его на эту выходку, но у меня складывается странное впечатление, будто он играет на публику. – Не беспокойтесь, – говорю я лоточнику. – Я всего лишь рядовой посетитель.

Марк бросает взгляд на стенды, поставленные прямо на сцене.

– Там комиксы! Можно я гляну?

– Броди где хочешь, но не уходи из театра, – предупреждаю я его.

– Ищете что-то конкретное? – спрашивает меня продавщица в шали и россыпях бижутерии, из-за чего она больше напоминает гадалку.

– Теккерей Лэйн, – просто отвечаю я.

– Я их всех наперечет не знаю, – повысив голос, она спрашивает: – Кто-нибудь знает, где здесь Теккерей Лэйн? Он нужен этому джентльмену!

– Здесь! – отзывается кто-то.

– И здесь! – присоединяется еще один голос.

– Может быть, даже здесь, – добавляет третий.

Высмотрев того, что был ближе всех, я иду к нему – мужчине с невероятно заспанными глазами инсомниака со стажем. Его стол завален старыми газетами в целлофановых конвертах, пожелтевших от времени.

– Что у вас есть по нему? – спрашиваю я.

Он протягивает руку, волосатую, пеструю от пигментных пятен, и совершает какой-то магический пасс над своим ассортиментом.

– Поиск – это половина удовольствия, – сообщает он.

На каждом конверте есть сделанная от руки этикетка с кратким описанием товара. Среди вписанных убористым почерком фамилий на метке седьмого конверта в первой стопке есть Т. ЛЭЙН. Я аккуратно снимаю ленту, которой запечатан конверт, и вытряхиваю наружу выпущенную в Йорке газету. Тридцати фунтов информация на хрупких страницах явно не стоит – ноттингемский колумнист нашел выступление Табби в театре «Плэйерс» «веселым», «кружащим голову», журналист из Честера заметил, что «Табби слишком хорош для подмостков, либо же подмостки недостаточно хороши для него, и поэтому впечатление неоднозначное». Проглядывая газету дальше, я замечаю ненароком, что продавец смотрит на меня недовольно, словно я пробудил его от интересного сна.

– Вы покупать что-то будете или просто почитать пришли? – спрашивает он.

– Я, знаете ли, рассчитывал на что-то поинформативнее, – резюмирую я.

– Тогда – ищите и обрящете.

По тону сложно понять, приглашает ли он меня порыться еще в своем хламе или намекает на то, что пора бы мне валить. Я полагаюсь на первое и ищу дальше, хотя глаза уже побаливают от вчитывания в мелкие буквы на бирках. Д. ЛЕНО, Ч. ЧАПЛИН, С. ЛОРЕЛ, Л. ТИЧ… я пытаюсь ускорить процесс, чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом продавца, и вдруг – вот оно! – натыкаюсь на газету, помеченную просто ЛЭЙН. В конверте – старый выпуск «Престон Кроникл».

– Вот эта, наверное, пойдет, – отмечаю я.

– Долго же вы копались.

Я отделываюсь вежливым смешком и раскрываю конверт. Газета пахнет затхло даже с учетом своего возраста. Статьи, посвященной Лэйну, на вонючих страницах не наблюдается, и я уже готов спросить об этом продавца, но он опережает меня:

– Здесь, здесь. Вы перелистнули.

Едва я начинаю переворачивать страницы в обратном порядке, кто-то проходит за моей спиной странным шагом, напоминающим «лунную походку» – будто своим действием я поставил кинопленку реальности на обратную перемотку. Идея кажется мне такой забавной, что я чуть не пропускаю нужную страницу снова. Статья занимает всю полосу.

АКТЕР МЮЗИК-ХОЛЛА БЫЛ АРЕСТОВАН,

ЧТОБЫ ОСТАНОВИТЬ ДЕБОШ.

Выступления должны оставаться

в надлежащих рамках.

Сегодня в Королевском суде Престона комический актер мюзик-холла Теккерей Лэйн был призван невиновным в подстрекательствах к беспорядкам за пределами театра «Арлекин» первого января…

Согласно статье, по окончании дневного спектакля, имевшего место в первый день 1913 года, комик вывел (или сопроводил) публику на улицу и продолжил представление уже там. Когда некая госпожа Тэлбот начала подражать ему и отказалась прекращать «корчить неподобающие гримасы», ее муж вызвал полицию. Несколько других посетителей мюзик-холла также свидетельствовали, что чувствовали себя вынужденными подражать комику, и обвинили Табби в наведении своего рода гипноза. Судья попросил Лэйна повторить номер в зале суда, но как только свидетели подтвердили, что именно это и видели, всех наблюдателей от общественности пришлось вывести из зала из-за вспышки истерического веселья. Вынесение обвинения послужило причиной юридического спора, и в итоге Лэйна признали технически невиновным – он не произносил речей и не раздавал листовки. Суд ограничился вынесением предупреждения, пояснив, что «улица и подмостки – две разные вещи, которым лучше не сталкиваться». Вскоре после инцидента Лэйн уже покорял Голливуд под своим новым именем. Раздумывая, не судебный ли опыт, несколько абсурдный сам по себе, вдохновил Табби снимать фильмы, я перевернул страницу – и обнаружил еще одну связанную с ним заметку.

ЕСТЬ ЛИ ЧУВСТВО ЮМОРА У НАШИХ СУДЕЙ?

Ранее в этом номере мы упоминали о неудачном судебном преследовании комика Теккерея Лэйна, обвиненного в смутьянстве и дебоширстве. Мистер Лэйн наверняка известен нашим читателем – его сольные выступления заставляли публику, по некоторым отзывам, в прямом смысле «умирать от смеха». Какой бы трагикомичный случай ни произошел, имеет ли смысл втягивать суд в подобные дела? За пределами наших берегов царит анархия, но не стоит путать ее с шоу, доставляющим столь много радости столь многим нашим рабочим? Запрещая выступления мистера Лэйна, власти скорее рискуют сподвигнуть его зрителей на беспорядки. Присутствовавший на разбирательстве репортер нашей газеты отметил, что даже полисмены в зале суда с трудом сдерживали смех, возложив все бремя поддержания надлежащей торжественности церемонии на плечи судьи. Надеемся, что и он позволил себе пару смешков или хотя бы улыбку. Пусть блюстители порядка следят за тем, чтобы комедия оставалась в рамках приличий и хорошего тона, но не стоит лишать ланкастерцев возможности посмеяться от души.

Больше ничего про Лэйна мне найти не удается. Купив газету, я иду к другому столу, чей хозяин откликнулся на призыв леди в шали. Тут громоздятся старинные плакаты в прозрачных тубусах. Несколько плакатов рекламируют выступления Теккерея Лэйна – каждый с новым девизом. БЕЗ КРИКА, БЕЗ ШУМА СМЕЯТЬСЯ ЗАСТАВИТ – ТЕККЕРЕЙ ЛЭЙН, ОН ЗДЕСЬ ВЫСТУПАЕТ. ТИХ, КАК ЦЕРКОВНИК – ВЕСЕЛЬЯ ВИНОВНИК. Кажется, эта рифмочка задела чувства настоящих церковников – потому как на следующих плакатах Лэйн уже был ТИХИЙ, КАК МЫШКА – А СМЕХА С ИЗЛИШКОМ. Дойдя до почти пророческого ТИХ, КАК КАРТИНКА – ВЕСЕЛЫЙ МУЖЧИНКА, я замечаю небывалое: постер был автографирован.

Выцветшая подпись шла наискось из левого угла. Еле заметная пластиковая обертка делала ее почти невидимой. В Табби будто боролись два начала: академически-усердно выведенное Теккерей вдруг сменялось вкривь-вкось накарябанным ЛЭЙН. Я ищу ценник, и хозяин стола наклоняется ко мне, демонстрируя похожий на черепаший панцирь лысый скальп.

– Двадцатка, – говорит он. Очень кстати – ценник старый и затертый.

В наши дни, похоже, Табби уже настолько забыт, что уходил за гроши.

Последним я посещаю киоск с фильмами. Тамошний товар даже не пытается скрыть тот факт, что все записи оцифровывались вручную, в домашних условиях. Простые пластиковые коробочки с DVD-дисками, все пометки сделаны на обычной подрезанной бумаге от руки. Пометки довольно скудные, но мне не потребовалось много времени – в середине уже первой стопки дисков я нахожу коробочку, на которой красуется надпись «ЛЭЙН, 1912». Продавец кивает мне так энергично, что я боюсь, как бы остатки его кустистых бровей, на вид словно поеденных молью, не облетели.

– У вас за спиной! – говорит он.

Я не понимаю поначалу, но потом различаю голос Марка. Он на сцене – там, где когда-то стояли софиты, – машет мне руками, будто передавая некое сообщение.

– Минуточку, Марк! – кричу я и показываю свою находку продавцу. – Что это?

– Это бесячая дивидишка, сэр. Они сейчас в моде.

Надеюсь, «бесячая» – это какая-то шутка, а не описание качества записи.

– Это фильм с Теккереем Лэйном?

– Саймон, он здесь! Саймон!

– Сейчас подойду, Марк!

Долговязый продавец отвечает кивком, и я решаюсь уточнить: – А какой именно?

– Не знаю. Это даже не сам фильм, просто фрагмент.

– Вы оцифровали пленку? Сколько возьмете?

– С вас двадцатка, мистер Ли Шевиц.

Он в открытую проигнорировал первый вопрос, но я настолько удивлен тем обстоятельством, что он назвал меня по имени, что так и застываю с открытым ртом. Наверное, он услышал, как Марк объявил меня, когда мы только-только зашли. Ну да, конечно – сейчас он как раз смотрит на него. Мальчишка выплясывает сарабанду от нетерпения:

– Мне нужно показать тебе! Но она не разрешает!

– Сейчас иду! – расплатившись, я зажимаю диск под мышкой вместе с плакатом и газетой и спешу к Марку. – Что случилось?

Он буквально втаскивает меня на сцену.

– Тут есть комикс с ним!

– С Теккереем Лэйном? Ты уверен?

– Почему ты его так называешь? Он же Табби, просто Табби, – к своему ужасу вижу, что у Марка на глазах появляются слезы. – Его зовут Табби в комиксе.

– Эй, Марк, ты чего? Лэйн – тоже правильно. Он начинал свою карьеру под настоящим именем, а Табби – это псевдоним. Покажешь мне этот комикс?

Марк ворошит кучу журналов, выложенных на столике рядом со стендом.

– Куда он делся? Я же сверху положил! – жалуется он продавщице.

– Мальчик, – усмехается она, – ты скоро выведешь меня из себя.

Пучок ее бесцветных волос затянут так туго, что ее маленькое тонкокожее лицо кажется плотно натянутым на череп – так плотно, что я с трудом представляю, как эта женщина сводит губы вместе.

– Может, я продала его, – говорит она. – А может, его увели, пока ты тут голосил.

Я вижу комиксы с Дэном Лено, Беном Тёрпином и Чарли Линном. Никаких признаков Табби.

– Можете найти? – прошу я продавщицу.

– Это все, что вы хотите сказать?

Может быть, она намекает на то, что мне следует отчитать Марка при ней? Ну уж нет, такой чести я ей не окажу.

– Нет, мне просто нужен этот комикс. Мне и моему сыну, – напираю я.

– Божечки святы, – говорит она укоризненно и достает журнал из-под стола. – Ну вот он, ваш ненаглядный. Я его, между прочим, специально придержала.

Моим глазам является первый выпуск британских комиксов «Кистоунские морячки» – из тех, что шли в старину за полпенни. Под названием идет строка «ВЕСЁЛЫЕ ИСТОРИИ ДЛЯ ЛЮБИТЕЛЕЙ КОМЕДИЙ!»Выпуск от 27 января 1914 года, на первых страницах – два шестипанельных комикса. Один – с Толстячком Арбаклом, другой – «Уморительные байки Табби Теккерея». У Арбакла, кроме субтитров, есть «пузыри» с текстом; у Табби же – только субтитры. Привет, комедии любители, сегодня я в своей обители пеку рождественский пирог – чтоб нарастить еще жирок. Не всё, конечно, получается, и пудинг сливочный кончается, и гости всякие случаются, родня спешит на огонёк. Вот такое вот изворотливое введение в довольно простую историю – Табби в самый канун Нового года обременен парочкой еще более прожорливых, чем он сам, племянников. Они набивают свои улыбающиеся зубастые рты рождественскими объедками, нападают на кондитерскую лавку, подчистую уничтожают семь блюд в ресторане. Десерт добивает их, и на одной из последних панелей они лопаются с огромными подписями «ХЛОП!» и расходящимися в стороны звездочками, уступая место широко улыбающейся роже Табби. Лопнули-хлопнули гости – ой-ой! Табби вам рад, но пора на покой, сообщает строчка субтитров.

Смеяться меня не тянет – совсем не тянет. Юмор, если он тут и есть, настолько архаичен и тяжеловесен, что сейчас уже просто не воспринимается. Я изучаю рисовку – ничего особенного, типичная (чтобы не сказать небрежная – фигуры персонажей будто грубо вырезаны и нашлепнуты на страницу) скетчевая манера той эпохи. Племяннички Табби хоть и меньше ростом, хоть и обряжены в детские комбинезончики – одно лицо с ним самим.

Находка, как бы там ни было, примечательная, и я показываю Марку большой палец:

– Отличная работа, дружище. Ты удостоен звания младшего научного сотрудника. А еще есть с Табби? – этот вопрос я адресую продавщице.

– Только этот. С Табби выходил только этот, один-единственный номер.

– Наверное, не лучшее время для выпуска нового комикса – канун Рождества.

– Тогда вообще все было плохо. Кое-где он даже изымался из продажи – репутация у этого шута была так себе. Маленькие дети боялись его до дрожи. Мне самой снились дурные сны с его участием – еще когда я была в возрасте этого пацаненка.

– А по-моему, Табби здоровский, – протестует Марк.

– Ох уж эти современные дети – самого дьявола не боятся, а? – Она качает головой и с отвращением протягивает комикс. – Мир истосковался по встряскам.

– Сколько? – спрашиваю я. – Ценника нет.

– Пятьдесят – и по рукам.

Цена небольшая для издания почти столетней давности. Я запихиваю товарный чек в кошелек – к другим доказательствам моих расходов – и отдаю комикс Марку.

На остальных столах я не нахожу ничего по своей теме. Одни торговцы удивляются и чешут в затылке, когда я спрашиваю о Теккерее Лэйне, другие и вовсе раздражаются, словно в ответ на то, что я невольно уличил их в невежестве. У самого выхода женщина в шали вручает нам бумажный пакет под наши покупки и напутствует:

– Хорошего дня.

Билетера с кассой снаружи почему-то не оказалось, и Марк хмыкает:

– Да ну! Если бы мы пришли позже – могли бы и не платить за вход.

Даже стол и стул пропали. Я чувствую себя несколько странно – запястья покалывают, когда холодный свет солнца касается печати на руке. Человек с двумя большими плакатами, свернутыми в трубки, выходит из дверей театра сразу следом за нами, и я, непонятно зачем, спрашиваю:

– У вас есть штамп?

– Почта через дорогу, приятель.

У него на запястье – ни следа чернил, и это видно.

Но, может статься, он продавец или один из организаторов.

Хотя я не помню, чтобы заметил хоть кого-нибудь внутри с такой отметкой. Так, спрашивается, зачем ее поставили мне?

– Зато у тебя такого нет, – сообщает Марк удаляющейся спине мужчины с плакатами – и с энтузиазмом демонстрирует запястье.

Расплывшаяся, чуть смазанная ухмылка клоуна почему-то вселяет в меня какое-то неизъяснимое, практически не облекаемое в слова чувство, и я, сам не знаю почему, поскорее хватаю Марка за руку:

– Пошли домой. Посмотрим, что за киношка с Табби нам перепала.

17: Беспокойство

Натали опустошает свой вечерний бокал мерло и снова садится на диван, ко мне под бок. Из коридора слышны шаги, и я все-таки ляпаю:

– Твои родители могут заглянуть.

– Боже, ну ты и параноик. Это не они, – она отстранилась от меня, чтобы взглянуть мне в глаза. – У них есть ключ на всякий пожарный, но они ни за что не сунутся без спроса.

– Может, нам следует на будущее запирать дверь изнутри, когда мы вместе, – говорю я. Обсуждать с ней Николаса, пока Марк не спит, мне совсем не хочется. Я одариваю Натали успокаивающей улыбкой, и тут Марк тарабанит в дверь нашей комнаты.

Она вздыхает.

– А я-то думала, ты уже спишь!

– Я почти заснул. Можно войти?

– Если потом пойдешь спать, то да.

На Марке – пижама с ухмыляющимися лунами.

– А вот и лунатик, – вставляю я.

Натали не обращает на мою реплику никакого внимания:

– Марк, с какой стати ты еще не в постели?

– А если на моем компьютере?

– О чем ты? Я хочу, чтобы ты немедленно…

– Почему бы не поставить дивидишку на моем компьютере, Саймон? На нем ведь можно их смотреть!

Диск, купленный мною на ярмарке, отказался воспроизводиться – что на плеере, что на компьютере Натали. Мой же компьютер и вовсе не работал с таким форматом.

– Почему бы нет? Если это угомонит его… – говорю я вполголоса.

– Уверен? Ладно, давай попробуем.

Непонятно, к кому она обращается. Может, к нам обоим. Марк уже бежит к себе в комнату. Из моего шкафа к нему перекочевало несколько книг по истории кино, в том числе большая иллюстрированная энциклопедия. Одежда, которую он сегодня носил, свалена на одеяле с мексиканским узором, накрывающем кровать. В целом комната выглядит внушительно – как будто тот, кто в ней живет, вдвое старше Марка, если учесть отсутствие всяких игрушек, кроме компьютерных. Пока Натали складывает одежду в плетеную корзину и относит в ванную, я скармливаю диск компьютеру.

У курсора появляется значок диска, а потом монитор становится девственно-пустым. Таким он остается недолго – пока Марк нетерпеливо крутится в своем кресле на колесиках, белый лист заполняет хаотичная пиксельная мешанина. Натали, вернувшись из ванной, присаживается на кровать, и мешанина превращается в черно-белое изображение. Когда появляется Табби, Марк подскакивает на месте и хлопает в ладоши.

Я про себя выдыхаю – похоже, он позабыл про стершуюся кассету. Когда я рассказал ему, что произошло, он едва не расплакался.

Табби стоит спиной к декорации, изображающей что-то вроде древнего балаганного фотоаттракциона: длинная фанерная панель с намалеванными на ней фигурами, у которых вместо лиц прорези. Вот облаченный в регалии мужчина – наверное, мэр. Королева с короной, судья в черной шапочке, монах со спрятанными в рукава дланями, архиепископ в митре и длинноволосый святой с нимбом над головой. Сам Табби обряжен в мешковатый вечерний костюм – складки ткани свободно хлопают, пока он вышагивает к декорации. За фанеру он шмыгает так проворно для человека столь выдающейся комплекции, что я поначалу думаю, что это монтаж, но нет – фильм заснят всырую, без правки. Его лицо поочередно появляется в каждой прорези, и с каждым появлением улыбка на лице Табби все шире и шире. Когда очередь доходит до святого, лицо комедианта будто только и состоит из добродушного оскала – все остальные черты как-то теряются. Интересно, могут ли длинные волосы указывать на то, что фигура – не просто святой, а весьма конкретный мученик? Лицо Табби исчезает в темноте провала, а потом вдруг возникает вновь, неестественно раздуваясь – и только теперь я понимаю, что это всего лишь воздушный шарик с нарисованной рожицей. Такие же, один за другим, появляются под митрой, в монашеском клобуке, под судейской шапочкой – и так далее, пока все шесть фигур не обзаводятся лицами. Где же Табби? Кажется, в «мэре» – глаза и рот у этого лица самые живые. Однако я ошибаюсь – губы начинают отходить от десен, а потом – эффект неожиданности лишь усугубляет тишина – лицо лопается.

Натали ахает, но не от восторга. Марк хихикает – скорее, над ее реакцией. Табби выпрыгивает из-за декорации и выходит в центр сцены, под свет софита, придающий его лицу восковую бледность. Повернув голову под таким резким углом, что я морщусь, он смотрит на дело рук своих, прижимает руки к животу и хохочет. Звука по-прежнему нет, но он и не нужен – глядя на сотрясающуюся фигуру, я могу с легкостью озвучить происходящее у себя в голове. Все еще смеясь, Табби спрыгивает со сцены и идет в зал – выбрать добровольца, который встал бы в ряд вместе с пятью шариками-близнецами. Вот он надвигается прямо на нас жизнерадостной черной махиной… и сам экран чернеет.

Виной тому, конечно, не Табби, вставший вплотную к камере. Просто запись на этом месте обрывается. Через несколько секунд она возобновляется, но мы видим уже какую-то другую сцену, где танцуют две девушки-близняшки в костюмах с блестками.

– Думаю, это все, – говорю я Марку.

– Думаю, этого достаточно, – подает голос Натали. – Что-то мне этот тип не нравится.

Марк оттаскивает курсором выскочивший внизу бегунок видео назад. Лица-шарики в фигурах сдуваются в обратном порядке, первым пропадает воссоединившееся из небытия лицо мэра. Сколько я ни вглядываюсь – по-прежнему не могу поймать момент, когда Табби прячется за фанеру. Вот он был – и вот его уже нет: словно крот (а с кротом у него, благодаря черному фраку, есть определенное сходство) спрыгнул в черноту своей норки.

– Вот этот момент – вообще безвкусица.

– Мам, посмотри! – неужто он приказывает, или это просто детская причуда?

– Не хочу. На сегодня представление закончено. Спать.

– Спасибо, что одолжил комп, Марк, – приободряю его я. – Мы хорошая команда.

Он останавливает видео на моменте, когда Табби только-только представляет себя залу.

– Можно оставить диск у себя?

– Отдай пока Саймону на всякий случай, – говорит Натали. – Потом, когда он закончит свою работу, затри хоть до дыр.

Марк достает диск и прячет в коробочку.

– А комикс утром можно будет почитать?

– Он Саймону тоже нужен для книги.

– Да, я хотел бы и сам его еще порассматривать – говорю я, чувствуя растерянность. – Завтра отдам тебе, лады?

– Это она тебя заставляет так говорить. Я всегда бережно отношусь к вещам. Бабушка и дедушка разрешают мне трогать у них дома все, что захочу.

– Что это за разговорчики, Марк! А ну, быстро выключай компьютер и ложись спать! – на этот раз в голосе Натали прорезается приказной тон.

– Прости, парень. Меня твоя мама тоже наругает, если я встану на твою сторон, – я забираю у него диск и хлопаю по плечу. – И все равно спасибо!

Когда за нами закрывается дверь, я тихо спрашиваю:

– Надеюсь, ты не думаешь, что я на него плохо влияю?

– Нет, ты влияешь плохо только на меня.

– Хорошо, что твои родители нас сейчас не слышат.

Она загадочно улыбается.

– Знаешь, я буду не против, если ты мне поможешь.

– Что, нужно с ними поговорить?

– Я не про них. Я про Марка. Понимаю, ему непривычно видеть тебя все время здесь, но он уже готов привыкнуть. Поэтому дай ему понять, что твое присутствие – не повод ложиться спать не вовремя.

– Мне тоже нужно время привыкнуть. Из меня пока что не самый лучший семьянин.

– Не прибедняйся, Саймон. Он очень гордился тем, что ты привез его в школу.

– Это он так сказал?

– Мне не нужны слова. Я и так вижу. Я ведь его мать.

Интересно, стоит ли сейчас упоминать Николаса? Я пытаюсь начать разговор, но это куда сложнее, чем мне представлялось: лицо словно стало плохо прилаженной неуправляемой маской. – Так когда ты нас снова покидаешь? – спрашивает Натали, прежде чем я успеваю выдавить хоть слово. – Я тогда запишу его в продленку.

– Я уточню время, хорошо?

– Да, до завтра это подождет, – говорит она, а я уже включаю свой компьютер. Для меня сейчас любая возможность отвлечься – камень с души: слишком неприятно осознавать, что мне страшно начинать разговор об отце Марка. Пока Натали пристраивается на диване, я логинюсь в системе «Фрагонета».

здаров друг.

лети в ЛА и я там тя встречу. фильмы стар-ка годами леж. неразобр., копаца придеца тебе. наверняка там есть этот твой таби т. задерж-ся мож на стока скока надо. у меня могут идти съемки, но это фигня, если хошь дам тебе роль. жду ответа.

вилли

– Ну вот, меня уже приглашают в Лос-Анджелес, – сообщаю я, когда немного отхожу от стиля письма мистера Харта.

– Здорово! – Натали глядит мне через плечо. – Ух ты. Этот тип – ему лет десять?

– Нет, он взрослый человек, хоть и пишет как десятилетний. Режиссер. Видишь, мне предлагают роль.

– Интересно. Что за фильмы? – в ее глазах играют бесенята. – Можем сняться вместе?

– Ты попала в точку, – вздыхаю я. – Его дед снимал немые комедии. Он снимает порно. Вот подменяются понятия с течением времени.

– И как, примешь его предложение?

– Если ты не полетишь со мной – ни в коем случае. Да и потом, он наверняка так шутит.

– Ну-ну, смотри у меня, шутник. А в Престон-то поедешь?

– Если не найду того, что нужно, в Интернете, то да.

– Заглянешь к своим родителям?

– Посмотрю, будет ли время, – натыкаясь на ее задумчивый взгляд, я добавляю: – У них его было предостаточно, и они ни разу не дали о себе знать.

– Не стоит винить их, Саймон.

– Как скажешь.

– Они люди старомодные. Ты для них – настоящий шок.

– Еще какой. Разбежались, когда я еще совсем маленький был.

– Это уж точно не твоя вина. Да и потом, разве они не старались дать тебе самое лучшее?

– Старались.

– И они приглашали тебя…

– На свадьбу, да. Не поминай лихо… – я массирую пальцами виски. – Может, уже спать пойдем?

– Позволь мне еще кое-что сказать. Может, они и поженились снова только потому, что ты исчез из их жизни. Разве не могло это произойти потому, что без тебя им стало одиноко?

– Может быть, и так. Я не знаю. Я поработаю еще немного, пока ты стелишь, хорошо?

Она прячет глаза – как делает всякий раз, когда не может справиться с демонами своего прошлого, – и идет к двери. Легонько отворяет ее и шепчет:

– Только не разбуди Марка.

Когда за ней закрывается дверь, я перехожу на сайт «Фрагоджет». Вытрясти из университета плату за перелет в бизнес-классе мне ничего не стоит, но на моей «Фраго-Визе» скопилась куча бонусных миль, да и не в моих правилах сильно сорить чужими деньгами, коль скоро меня еще даже не опубликовали. Самый ранний рейс в Лос-Анджелес на следующей неделе, обратно – минимум через три дня. Оплатив билеты картой, я рапортую Вилли Харту о времени своего прибытия и открываю в новой вкладке поисковик.

В библиотеке Харриса в Престоне, как выяснилось, действительно есть все номера «Престон Кроникл» – вернее, их копии-микрофильмы, но посмотреть их прямо на сайте нельзя. Все-таки стоит туда съездить и проверить, не писали ли еще чего интересного о Лэйне. Заслышав шаги Натали, я понимаю, что пора сворачиваться… но руки чешутся зайти еще кое-куда.

И я захожу.

И быстро убираю руку с мышки – чтобы она не треснула у меня в кулаке.

Ввау, апплодисменты ззала. Мистер Ошибка-в-Описании пишшет про фильмы. На этом сайте ВССЕ так дделают, ессли он не заметил. Хоть ккто-нибудь тут сслышал о Саймоне Ли Шебице? Ммолчание из зала. Я вот что ввам скажу, мистер Саймон: ссначала изздайте что-нибудь, и ммы, можжет быть, впечатлимся, а ппока что вы ноль, нолик, НОЛИШШКО безз палочки. Ххотите просславить Табби и открыть его миру? Научитесь не вплетать в ффакты ссобственные ббредни.

Я хочу написать быстрый и экспрессивный ответ, но мне хватает ума выждать. Яростно клацая клавишами, я набираю в поисковике «Издательство Лондонского университета» и вскоре попадаю на их сайт, весь в виньетках и готических буковках. Еще более короткий поиск по сайту приводит меня к списку готовящихся публикаций, разделенному по темам. С победной ухмылкой кликая на «Киноведение», я впиваюсь глазами в монитор. Не так много, но – более чем достаточно. Редактор серии, доктор Кирк Питчек, анонсировал первое издание – «наикрупнейшее исследование забытых легенд кино от молодого британского кинокритика Саймона Ли Шевица».

Если никого из просматривающих тред еще не усыпила однообразная болтология мистера Двусмешника, вот, пожалуйста – то доказательство, которого он так требует:

www.lup.co.uk/html/cinema

Как видите, мистер Двусмешник, я изздаюсь. Ой, простите, издаюсь. Потому что с правописанием у меня, в отличие от некоторых, все в порядке. В этой книге будут ТОЛЬКО факты о Табби – проверенные и подтвержденные. И да, давайте тогда пойдем до конца: если для подтверждения квалификации на этом форуме требуется публикация, то где ваши заслуги, мистер Двусмешник? Что вы опубликовали и под каким именем?

Возможно, издевка насчет его хромого правописания лишняя, но уже поздно что-то менять: сообщение я отправил, а повторной редактуры в системе форума не предусмотрено. Долгое время я таращусь в монитор, обновляя страницу в ожидании ответа, и тут вспоминаю, что Натали ждет меня. Выключив компьютер, я на цыпочках иду проверить, закрыта ли дверь в квартиру, затем – в ванную. Зубная щетка жужжит, словно злой жук, у меня во рту, и я жалею о том, что до сих пор не изобретена какая-нибудь универсальная глушилка, отключающая звуки мира. Затворив за собой дверь спальни, я прикладываю палец к губам, но это уже ни к чему – Натали спит. Мой спор с Двусмешником незаметно затянулся сверх меры.

Вот так мы и теряем время, которое могли бы провести с любимыми – незаметно, отчего-то думаю я, забираясь под одеяло. Натали ворочается, бормочет что-то невнятное и двигается, освобождая мне место. Я тянусь рукой к ночнику – он выполнен в форме коттеджа, населенного гномами, этакая забавная китчевая штуковина, – и гашу свет. Комната погружается в темноту, и я возвращаю руку под одеяло, в тепло.

Нужно выкинуть этого Двусмешника из головы, а то так и поспать не удастся, думаю я с закрытыми глазами. На все его провокации я дал достойный ответ… хотя, может быть, что-то все-таки упустил? Без разницы. Выкинуть из головы.

Сказать – не сделать, и вот я снова перед монитором, набираю на клавиатуре абракадабру и бездумно кликаю мышкой. Пожелтевшие клавиши гремят, словно кости. Экран вдруг покидает свои четко оговоренные корпусом пределы и расползается, превращаясь в некий интерьер – пол, потолки, стены уходящего вдаль коридора, с – мне прекрасно видно, несмотря на то что тянется этот коридор куда-то в бесконечность, – темной фигурой, ждущей в самом конце. Кто из нас приближается – я или эта тень? Мне бы не хотелось встречаться с этим лицом к лицу, и я рад отвлечься на голос Марка, кричащий:

– Это он! Он восстал!

Наверное, ему тоже снится плохой сон. По крайней мере, его морок избавил меня от моего собственного кошмара – потому что голос Марка реален, и я открываю глаза.

Раздувшееся клоунское лицо с больными глазами участливо взирает на меня с подушки.

Вскрикнув, я откатываюсь назад – и толкаю Натали. Мгновения спустя вспыхивает свет ночника. Легче не становится – на стены комнаты ложатся тени в шутовских шапочках. Я чувствую себя подобно ребенку, из одного кошмара перескочившему в другой, пока до меня не доходит, что эти тени отбрасываются фигурками пресловутых гномов в китчевых коттеджиках. Что до лица клоуна – оно проштамповано на моем запястье. Я забыл его смыть.

– Лежи, я схожу к нему, – бормочу я Натали. – Я знаю, в чем проблема.

Она сонно хлопает глазами.

– В чем?

– В этом, – я показываю ей свое запястье, только сейчас оттиск почему-то еле виден. Из комнаты Марка слышен громкий стон – видимо, он, в отличие от меня, не справился с кошмаром. Я уже в дверях, когда Натали говорит:

– Накинь что-нибудь, Саймон. Я знаю, у вас, у парней, с этим проще, но все-таки…

Я подхватываю махровый халат с крючка, сую руки в рукава, обвязываю вокруг талии пояс. Подхожу к двери Марка и аккуратно открываю – чтобы не перепугать его. За ней не так темно, как могло бы быть – комнату заполняет тусклое свечение, делающее ее монохромной, как фильм на старой пленке. Марк лежит на боку, лицом к источнику освещения – пустому монитору. Я не могу понять, спит ли он – даже когда подхожу поближе, чтобы выключить компьютер. Разве на дисплее не должна висеть заставка, коль скоро он еще не потух? Наверное, Марк недавно на нем работал, только с отключенным звуком. Такая возможность всяко лучше неприятного предположения, что в компьютере кто-то притаился. Или что-то.

Кладя руку на мышь, я слышу шорох одеял за спиной.

– Что ты такое? – сонно протягивает Марк.

– Хоть бы комп выключил, перед тем как ложиться, – говорю я с легким укором. – Ты кричал во сне, кстати.

– Я? Я не кричал. И я… я выключал комп.

– Мы с Натали слышали. Проснулись даже. Кошмар приснился?

Угольный эскиз его лица проступает из сумрака.

– Да… наверное.

– Это из-за того, где мы были сегодня? Из-за этого? – я показываю ему запястье с неожиданно потускневшим оттиском клоунского лица. Марк отвечает тем же. Его штампик сохранился получше. Улыбка – в особенности.

– Может, лучше смыть? – предлагаю я.

– Да ну… – Марк прячет руку под одеяло и укутывается с головой.

– Ну, бывай тогда, – говорю я и выхожу из комнаты.

– Неплохо, – оценивает мою работу Натали, когда я шмыгаю ей под бок.

– Я наловчусь, – обещаю я, когда она выключает свет, возвращая гномьи тени обратно в небытие. Я прислушиваюсь – в комнате Марка вроде бы тихо. Тишина, навалившаяся на меня, столь внезапна, что я слегка теряюсь.

В какой квартире стоял этот стол из моего сна? – задумываюсь я, уплывая во дрёму, хотя – какая разница, раз уж я здесь, с Натали? Определенно не в этой. Определенно…

18: Отщепенец

Зима, унылая пора. Однообразный пейзаж, по серости соперничающий с выцветшей фотографией, проносится за окном, словно закольцованная анимированная заставка. Ветер гонит снега по просторам, желтушное солнце примерзло к бесцветному небу в одной точке. Будто бы назло промерзшему заоконью, воздух в поезде прогретый, спертый. Даже попить чего-нибудь не купишь – буфет закрыли полчаса назад, и единственным ответом на мой жалобный стук в его двери послужил чей-то приглушенный смех. Наверное, скучающий персонал уединился. Вода из холодных кранов в туалетах течет такая теплая и мерзкая, что не тянет даже прополоскать рот. Я чувствую себя в ловушке. Более того – я весь вспотел и дрожу, и глупо отнекиваться от причины такого состояния.

Верчу мобильный телефон в потном кулаке. Номер у меня не сохранился – эта заминка так выбешивает меня, что я ошибаюсь, набирая номер справочной, и попадаю куда-то в Индию, где меня встречает набор записанных на автоответчик бездушных фраз. За окном проносится еще одно выбеленное снегом поле с черными закорючками голых деревьев. Наконец мне удается выяснить нужный номер – и теперь поводов для промедления не остается. Запомнив нужные цифры, я тыкаю в нужные клавиши и подношу трубку к уху.

Под аккомпанемент гудков поезд начинает замедляться – и добирается до станции аккурат тогда, когда гудки сменяются коротким шипением и записанным сообщением автоответчика:

– Вы дозвонились до Боба и Сэнди Ли Шевиц. Раз мы не берем трубку, значит, нас нет дома, а это отнюдь не означает, что нас нет совсем. Не стесняйтесь оставить сообщение, и мы вам обязательно перезвоним.

Автоответчик появился явно после моего последнего звонка им.

– Привет, – говорю я. А что еще сказать?

Трубка отвечает каким-то слабым эхом. Наверное, помехи на линии.

– Привет, – повторяю я.

– Привет.

Нет, все-таки это не эхо.

– Забавно, правда? – ляпаю я, чтобы хоть как-то продвинуть разговор.

– Это тот, о ком я думаю?

– Если есть желание, да.

– Не думаю, что у меня большой выбор. В этом вся прелесть отцовства.

Я мигом возвратился в юность – в то время, когда наше с ним общение сводилось к затяжным словесным перепалкам, которые он не прекращал, пока не одерживал надо мной победу. Этот опыт, как мне иногда казалось, плохо сказался на моей способности общаться с людьми. Прежде чем я решаюсь ответить что-либо, он говорит:

– По какому поводу, позволь спросить?

– А должен быть повод?

– Нет, если он тебе не требуется.

– Я сожалею, – эти слова – преувеличение и упрощение одновременно, и от осознания этого мне становится горько. – У меня были определенные проблемы.

– Ты всегда мог сказать нам. Сейчас-то хоть можешь?

– Я потерял работу.

– Если бы ты дал нам знать, мы бы поддержали тебя.

– Я справился бы и сам.

– Не сомневаюсь, справился бы, – несколько менее резко он спрашивает: – А как сейчас обстоят дела?

– Я продал киноведческую книгу. Может, напишу еще парочку.

– Мы можем рассчитывать на посвящение?

Внезапное чувство потери пробирает меня. К черту все разногласия; разве хотя бы по выходным, проводя время вместе, мы не становились друг к другу ближе? Случалось, наши походы по сопкам к северу от Престона были противоядием от снисходительного отношения матери, которого я удостаивался дома. Возможно, посвятив им книгу, я хоть как-то оправдаюсь за все пропущенные дни рождения и сочельники, за не посланные на день матери и отца открытки.

– Конечно, там будет посвящение. Она вый-дет в следующем году, и ты сам увидишь, – заверяю его я. – Мне кое-что нужно в Престоне. Для моего исследования.

– То есть мы удостоимся визита? Не стоит, впрочем, если ты слишком занят.

– Я посмотрю по ситуации.

– А что за исследование, если не секрет?

– Я изучаю карьеру одного из старых кистоунских комиков. Имя Теккерей Лэйн тебе о чем-нибудь говорит?

Взрыв дикого хохота служит мне ответом, и я не сразу понимаю, что где-то там, у них дома, за много миль от меня, открылась дверь в комнату матери, выпустив шум традиционно включенного на полную громкость телевизора.

– Кто это, Боб?

– Наш блудный сын, Сандра.

– Саймон? Саймон позвонил?! Ты что, хотел скрыть от меня звонок сына? Роберт, какого дьявола! Дай сюда трубку немедленно!

– Ничего я от тебя не скрывал, – устало отпирается мой отец.

Телевизор матери, будто реагируя на его слова, разражается смехом. Шум слегка размывается – верный признак того, что она выхватила трубку, – и я слышу:

– Саймон? Ты еще здесь, дорогой?

– Да, никуда не уходил.

– О, хотела бы я, чтобы ты был здесь, рядом! Твой голос – он звучит так близко!

– Чудо современных технологий, мама. Все для тебя.

– О, думаю, дело не только в этом. Думаю, ты и сам хотел бы встретиться! Давай поскорее оставим все наши разногласия, какими бы они ни были. Приедешь на Рождество? Будешь один или с кем-то?

В прошлом году я сделал вид, что мне не дали выходной на заправочной станции, но даже Натали согласилась со мной – хоть ее родители и передали мне приглашение отпраздновать всем вместе, искренностью оно не отличалось.

– Кое с кем, – уклончиво говорю я.

– Конечно, привози ее. О, в смысле, если она – это она. Приводи любого, кого считаешь нужным. А сейчас заедешь?

Я слегка обескуражен ее двусмысленной ремаркой касательно моей ориентации. И ее напористостью – тоже.

– Ну, вообще, я сказал отцу – как получится. Не хочу стопорить работу.

– Ты уж найди время, Саймон. Время идет, мы моложе не становимся.

– Хорошо, мам.

– Удачно тебе поработать! Так приятно снова услышать твой голос. Приезжай сразу, как только сможешь.

Щелчок в трубке, я снова остаюсь наедине с перестуком колес. Ее предположение, что я в данный момент работаю, рождает потребность – несколько несвоевременную – в этой самой работе. Я снова звоню в справочную и узнаю номер библиотеки в Престоне. Голос служащей словно доносится из какого-то невообразимого далека; кажется, она заседает в каком-нибудь Изумрудном городе, не ближе.

– Есть ли у вас в свободном доступе газета «Престон Кроникл»? – спрашиваю я, зачем-то повышая голос на названии издания. – Можно просто спросить на абонементе, и всё?

– Если скажете, какие конкретно номера нужны, мы подготовим их без проблем.

– Я интересуюсь выпусками за 1913 год. Возможно, также понадобится 1912-й. Я буду у вас примерно через час.

– Не могли бы вы подождать? – по какой-то непонятной мне причине в ее голосе я улавливаю сомнение. Щелканье клавиатуры обгоняет ритм колес поезда, а затем она говорит: – Вы, наверное, имеете в виду какую-то другую газету.

– Смею вас заверить – нет, именно эту. А в чем проблема?

– Компьютер говорит, что это невозможно, – поясняет она, и я уже готов начать спорить с ней, но ее следующие слова вводят меня в ступор: – В прошлом веке эта газета вообще не издавалась.

19: Старшее поколение

Чтобы найти вход в Харрис-билдинг, понадобилось обойти его дважды. В здании, украшенном колоннами в греческом стиле, расположились музей, библиотека и арт-галерея. Реконструировалось оно в данный момент за счет какого-то инвалидного фонда, о чем услужливо сообщала табличка при главном входе, к которому вели массивные ступени. Поначалу я упускаю из виду заднюю дверь – столь примитивно отделанную, что ее можно принять за какую-то неокрашенную часть декора. Дверь ведет в библиотеку – прямо возле входа меня встречают полки книг на урду[8]. За углом Г-образной комнаты я натыкаюсь на компьютерную распечатку, направляющую меня к круглому тамбуру. В центре мраморного пола стоит массивная фигура, столь тщательно завернутая в непрозрачный пластик, что невозможно с ходу угадать, что эта статуя собой представляет. Откуда-то из неведомого закулисья доносятся лязгающе-долбящие звуки – видимо, там тоже что-то ваяют. Я поднимаюсь по одной из двух мраморных лестниц мимо двери с надписью «ЭТОЙ ДВЕРЬЮ НЕ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ» на круглый балкон, лабиринт из пластиковых перегородок, подпертый увесистыми столбами из ДСП в два моих роста. На некоторых столбах остались распечатки с надписями «СЮДА», но иные из них, судя по всему, не то задумывались шуточными, не то просто устарели. Лавируя между этими препятствиями, я добираюсь до справочной, где заседает высокая молодая женщина с черными кудрями, присыпанными побелкой.

– Я просил вас отложить кое-какие газеты, – с ходу говорю я.

– А как вас зовут, напомните?

– Саймон Ли Шевиц. Наверное, это с вами я говорил по телефону.

– Нет, не со мной, – она начинает шерстить коробку с микрофильмами, спрятанную под стойкой. – Местные газеты, годы – с 1912 по 1913? Она нашла вам несколько штук.

– Есть среди них «Престон Кроникл»?

– Разве она не сказала вам? «Кроникл» в те годы не выходила.

Как же так вышло, что я неправильно прочел – или вовсе запамятовал – название газеты с ярмарки? Иного объяснения я просто не нахожу. Возможно, эта газета попадется мне среди библиотечных материалов.

– Сначала – тринадцатый год, – прошу я, и женщина, пожав плечами, ведет меня к аппарату для чтения микрофильмов.

Экран потрескивает, разогреваясь, пока она заправляет ленту внутрь.

– Потребуется другая – кричите, – бормочет она. – Ну, не в прямом смысле, конечно.

– Могу использовать язык жестов.

По ее кислой улыбке я сразу понимаю, что моему остроумию далеко до идеала.

– Подойду и шепну вам на ушко, – пытаюсь реабилитироваться я.

Этот перл и вовсе заставляет ее быстро-быстро ретироваться.

Я вывожу на экран разворот новогоднего «Престонского вестника».

– ЖИ́ЛА! – орет кто-то благим матом не то сбоку, не то прямо над нами, и экран со щелчком гаснет. На секунду я даже забываю, что передо мной – допотопная техника, а не компьютер.

Зал мигом становится темнее апрельской ночи, и взгляды всех присутствующих скрещиваются на стойке. Откуда-то снаружи доносится смех, гулко отскакивающий от каменных стен.

– Пойду посмотрю, что случилось. Не думаю, что это повод для смеха, – строго говорит библиотекарша и поспешно покидает зал. Звук ее шагов будто бы дробится, когда она идет по балкону. Я живо воображаю, как несколько ее копий расходятся в разные стороны, каждая – по каким-то своим делам. К тому времени как она возвращается, немалая часть посетителей покинула зал.

– Очень жаль, – сообщает она, – но эти олухи пробили дрелью электрическую жилу. Не знаю, сколько времени уйдет на ремонт.

Это объявление выметает всех остальных. Кроме меня – зря я, что ли, потратил полдня на поездку? Ну нет, меня так просто не возьмешь. Я всматриваюсь в темный экран, силясь выцепить там хоть что-нибудь, пока библиотекарша не встает у меня за спиной:

– Очень жаль, но я вынуждена попросить вас уйти.

– Я сильно мешаю? Мне не составит труда подождать.

– Вопрос безопасности, – отрезает она и вынимает микрофильм из аппарата.

В остальном здании царит тишина. Когда я прохожу мимо колонн из ДСП, у меня вдруг возникает неприятное чувство, что за одной из них кто-то прячется. Я спешу вниз по лестнице, от шагов разносится эхо, и я, даже прижавшись ухом к двери, которой нельзя пользоваться, не могу сказать точно, действительно ли откуда-то доносятся сдавленные смешки, или мне лишь чудится. В вестибюле обхожу странную статую, закутанную в полиэтиленовый саван, но, разумеется, никто настолько высокий за ней не прячется. Никто и ничто. И только потом я замечаю человека в какой-то огромной спецовке, судя по виду, работать в ней явно трудновато, он стоит на балконе и наблюдает за мной. У него бледное лицо, наверное, из-за пыли от ремонта, что подчеркивает ярко-алый цвет губ, застывших в улыбке. Я несколько секунд смотрю на него – словно мы играем, испытывая друг друга, кто первый шелохнется. Потом, плюнув на все, иду навстречу дневному свету.

При виде неба цвета грязной ваты я вздрагиваю и зажмуриваюсь. Путь к станции пролегает через крытый чугунной крышей блошиный рынок, но я все же воздерживаюсь от искушения побродить меж торговых рядов и поискать старые пленки или газеты. Магазины вдоль улицы за пределами рынка воплощают рождественское изобилие, из жестяных динамиков звучат рождественские песенки, но вся эта раздражающая почему-то шумиха исчезает, вырождается в белый шум, когда я сворачиваю в старый переулок и спускаюсь к площади Уинкли.

Улица, на которую я попал, зажата между двумя грядами высоких коричневых домиков, плотно подогнанных друг к дружке. За окнами, обращенными ко мне, можно заметить ранние приметы рождественской феерии – пухлые еловые лапы, игрушки, улыбающиеся Санта-Клаусы. Окна родителей украшены одинокой гирляндой – такой допотопной, что только диву даешься, как с каждым взмигом лампочек она не рассыпается.

Порог скрипит под моими каблуками, когда я поднимаюсь к выцветшей, а некогда черной, входной двери и тыкаю пальцем в большую кнопку ржавого звонка. Звук, который он должен издавать, я совершенно не помню, да его здесь и не слышно. Слышно только голос отца:

– К нам кто-то пришел!

И дверь открывается.

Он одет в древний светло-синий кардиган, в котором одни только резные деревянные пуговицы сохранили более-менее товарный вид, и в коричневые вельветовые брюки с потрепанными грязными отворотами, над краем которых нависает солидный, с трудом упакованный в означенную одежку живот. Его лицо круглится от жира – отяжелевшими его чертами, наверное, трудно управлять, коль скоро оно не несет на себе никакого выражения, да и ничего не выражает. Может, он не узнал меня? Или специально прикидывается? Его будто бы так сильно интересует вид улицы у меня за спиной, что мне кажется, я не вовремя. Я уже открываю рот, пытаясь на ходу выдумать какое-никакое приветствие, когда он спрашивает:

– Ты приехал один?

– Как видишь, да.

– Как я понял из нашего телефонного разговора, ты привезешь ее.

– Я только сказал, что живу с ней. Сегодня она не может приехать.

– Вот как.

– Кто там? Это он? – доносится из-за его спины голос матери. Доносится быстрее, чем она сама – хромая по коридору к нам, она успевает повторить тот же вопрос бесчисленное множество раз в разных вариациях. И вот ее исхудавшее – сказал бы «удлинившееся», только оно и так длиннее некуда, – лицо показывается за плечом отца. Наконец она сама, одетая в какое-то тряпье времен своего учительства и полосатый передник, протискивается ко мне. В этом прикиде, с растрепанными на манер плохого парика волосами, из-под которого так и блещет облысевшая кожа головы, она напоминает Кларабеллу, а папа – изрядно располневшего Бозо: их контрастная парочка смотрится так же комически.

– Иди ко мне, мой мальчик, – лопочет она. – Я ведь знала, я так и знала, что когда-нибудь ты захочешь вернуться домой.

Мамины объятия – до боли жесткие и костлявые, как объедки ее фирменной индейки к рождественскому ужину. Меня трясут и обжимают с удвоенным энтузиазмом, а отец просто встал в сторонке и смотрит – как зритель, что пришел слишком поздно, чтобы понять, о чем же фильм. Наконец мать делает шаг назад и оглядывает меня с головы до ног.

– Он так повзрослел, Боб! – ахает она. – Саймон, в чем бы мы ни провинились перед тобой… давай просто отбросим все обиды.

Отец захлопывает дверь, погружая нас в царящий в доме полумрак. До самой кухни, куда нас буксирует мать, меня преследует неуютное чувство, будто стены давят все сильнее, а мрак сгущается.

– Что предпочитаешь для теплоты душевной? – с неугасимым энтузиазмом интересуется она. – Чай? Что-нибудь покрепче?

Хочется сказать ей, что на кухне и без душевной теплоты достаточно жарко. Старые черные чугунные батареи с их адским излучением по-прежнему на месте – видимо, они слишком дороги моим родителям. Знакомые еще по лихому детству деревянные панели на стенах добротно вбирают в себя исходящее от батарей тепло. Окна, выходящие на узкий угловой двор, потускнели из-за осевшего на них конденсата.

– Чая достаточно, – говорю я.

– Закрывай тогда дверь, если больше никого не ждем.

Когда она подхватывает кружку с низкой деревянной стойки рядом с чугунной махиной раковины и хромающей походкой направляется к красному глиняному чайнику, отец шепчет мне над ухом:

– Не обращай внимания. У нее порой проскакивают такие причуды.

– Я слышу каждое твое слово, Боб! – оборачивается она. – Что это ты такое говоришь?

– Смотри, куда льешь, Бога ради! – умоляет он и не отрывает от нее взгляда до тех пор, пока кружка не перемещается на безопасную плоскость дубового стола. – Ничего такого я не говорю. Просто затронул твою любимую тему. Семейную.

Последнее слово явно адресовано мне. Быть может, отец и не хотел этого, но прозвучало оно обвиняюще. А мама добавила:

– Теперь, когда мы на пенсии, у нас есть время еще для одной семьи, – она хихикает – громко так, словно помолодела. – Не беспокойся, мы не о ребенке, хотя покуролесить с отцом еще очень даже любим.

Она ставит кружку на стол передо мной. Та все еще полная – несмотря на растянувшиеся по полу от самого чайника следы маленьких брызг. Прямо туда, где все еще видны инициалы, вырезанные мной в детстве.

– Вот об этом я ничего даже знать не хочу, – меня так и подмывает отпустить остроту в духе какого-нибудь забытого комедианта, но вместо этого делаю глоток чая с молоком, а мать продолжает:

– Уверена, ты догадаешься, на что мы надеемся.

– Она о внуках, Саймон, – поясняет отец. – Постоянно о них твердит последнее время.

– У моей подруги есть сын. Ему семь лет.

– С нетерпением ждем их на Рождество, – говорит мать. – И да, жду не дождусь, когда смогу показать всем друзьям твое посвящение, – она снова хихикает. – Боб уже проболтался мне, что наши имена засветятся в твоей книге.

Я вспоминаю разговор с отцом и свои слова. Я вообще-то планировал посвятить книгу Натали, но не могу их сейчас так разочаровать, хотя и чувствую себя так, словно меня сбили с толку. Мысленно обещаю Натали следующую книгу, а мать тем временем продолжает:

– Так ты, значит, собираешь здесь информацию?

– Да, и зашел повидать вас.

– Я так рада, Боб! А ты? – в ответ отец издает какой-то неопределенный хрюкающий звук, и тогда она добавляет: – Давайте руки.

Она тянется к моей левой и отцовской правой и кивает нам. Мы с ним берем друг друга за руки. Отцовская – теплая и скользкая. Рука мамы на ощупь будто бы вообще без кожи – оголена до самой костной механики. Это такой спиритический сеанс, думаю я, а вызываем мы дух той поры, когда мне было совсем мало лет, когда они еще не развелись, когда все казалось просто и хорошо. Я не могу вечно цепляться за свои обиды – не теперь, когда вижу, как сильно они постарели, но мне почему-то неуютно: сжав наши руки, мама явно требует не только ответа для себя, но и повторения жеста от меня с отцом. Когда она наконец отпускает нас, мы сразу же размыкаем ладони, возвращая их каждый в свое личное пространство.

– И как же наши трущобы могут помочь в твоем исследовании? – спрашивает мама.

– Я рассчитываю на здешние библиотеки. Если и остались какие-то свидетельства о том, что тут произошло, то они там сыщутся.

– О, а что произошло?

– Комик по имени Теккерей Лэйн продолжил представление на улице и был арестован как дебошир. Почему-то сейчас о нем никто не знает, хотя личность явно примечательная.

– Мы о нем знаем.

Уже в который раз у меня появляется ощущение, что я заточен в какой-то тесной темнице, а мое лицо существует отдельно от меня, и своей мимикой я не владею. Хотелось бы, чтобы отец сказал ей, что она ошибается, хотя я и понимаю, как грубо он может это сделать. Она хихикает – а вот у меня повода для смеха нет совсем.

– Видел бы ты свое лицо, дорогой! Я же не говорю, что мы были на его представлении.

– Тогда откуда вы знаете?

– Дед и бабка Боба были там. Мы как раз вспоминали их после твоего звонка.

– Ты помнишь, что они говорили про его шоу? – я спрашиваю отца, и когда замечаю, что разговаривать тот не особо настроен, добавляю: – Он показывал трюк с воздушными шарами?

– Кажется, об этом ничего не рассказывали, – нехотя отвечает он. – Меня им больше пугали. Говорили, что если я буду шалить, он будет гнаться за мной так же, как гнался за ними.

– Он же был на ходулях, да? – вспоминает мать.

– На каких-то особенных, да, вроде телескопических. Не то все устали от того парня, не то само шоу заканчивалось, но, в общем, когда народ стал уходить, он спрыгнул со сцены и пошел за ними. И с каждым шагом он вроде как становился выше. Мой дед говорил, что когда он добрался до двери, то стал такого роста, что ему пришлось согнуться почти вдвое, и некоторые дети подумали, что он собирается прыгнуть на них. Он был как кузнечик с лицом мужчины.

– Хотел выступить на бис, наверное, – высказывает предположение мама. – Чтоб они все там со смеху полопались!

– Если верить моему дедуле, там, на улице, они и правда бы все полопались, если бы того актера не повязали. Может, он хотел завлечь их обратно.

Этот взгляд на случившееся настолько сильно отличается от описания в газете, что вполне может сойти за альтернативный.

– И какого роста он был на улице? – интересуюсь я.

– Нормального, – пожимает отец плечами. – Я так понял.

– Уверена, никакого реального вреда он никому не причинил, Боб, – снова подала голос мама. – Если твоя бабушка это выдержала, не понимаю, почему другие жаловались.

– Это ей не особо помогло – ты же помнишь? Моего деда, кстати, тоже есть в чем винить. Допускаю, что он, может, и не знал, какие трюки собирался выкинуть этот объект интереса Саймона, но я не взял бы женщину в театр в таком состоянии.

– В каком? – спрашиваю я, прочищая горло, пересохшее от перегретого воздуха.

– Она была беременна моим отцом.

– На седьмом месяце или даже меньше, да, Боб?

– В тот же вечер она попала в больницу.

– Ты не можешь винить его за это, – возражает мама.

– Все, что я знаю, – что это были преждевременные роды. А всех этих прибамбасов, которыми сейчас начинены больницы, тогда не было.

– Но с ним – и с ней – все было хорошо в итоге.

– Ну да, если это можно назвать «хорошо» – когда никто не понимал, смеется она или плачет. Дедушка говорил, что такой она оставалась еще неделю-другую. Медсестра уверяла, что она смеялась во время родов.

– А мне она казалась такой тихой! – вспоминает мать. – Иной раз и слова не вымолвит.

– Может, именно после того случая она и стала такой.

Их разговор потихоньку заходит в дебри, мне неведомые, и я предпочитаю в этих самых дебрях особо не задерживаться:

– Он рассказывал что-нибудь о судебном процессе?

– Дедушка считал, что Лэйн заслуживал худшего. Бабушка, надо думать, была с ним согласна.

Кажется, вопросов у меня больше нет. Я все еще перевариваю полученную информацию, когда мать говорит:

– Отвезем его туда, Боб?

– Куда? – хором спрашиваем мы с отцом, и она хихикает снова.

– «Арлекин» – так назывался тот театр? Он все еще там.

– Это не значит, что он открыт, Сандра. Уверен, там все заколочено.

– Но этот визит подкинет новые идеи – разве я не права, Саймон? Сделает твою книгу более реальной.

Неужто она взаправду так сильно хочет мне помочь?

– Давай я проверю, что там с библиотекой, – говорю я.

– А что с ней? Стоит, где стояла, – мама ставит локти на стол, подперев руками свой острый подбородок. Она барабанит кончиками пальцев по впалым щекам, наблюдая, как я набираю на мобильном номер. Со стороны кажется, будто она хочет распалить те азартные угольки, что непонятно откуда образовались на месте ее глаз. Когда отец тянется к ней, она отсаживается подальше. Я прячу мобильник в карман – на той стороне линии меня информируют, что номер недоступен.

– Ну, я права? – спрашивает мать голосом триумфатора.

– Кажется, сегодня она не работает.

– Тогда оставайся. Или иди, но непременно возвращайся со всеми своими на Рождество.

Когда я мямлю нечто глубокомысленное, мать отнимает руки и открывает лицо, вдруг ставшее еще чуточку костлявее.

– Тогда – идем в театр?

Она будто зазывает нас на крутое вечернее шоу. Ладно, этот поход хотя бы перенесет нас из кухни, утопающей в иссушающей жаре, в прохладу улиц. Я отодвигаю свой стул, она вскакивает чертиком, нехотя встает отец.

– Давайте посмотрим, что там за театр, – говорю я с напускным энтузиазмом.

20: Оно шевелится

– Разве мы уже не были здесь?

– Он бы вспомнил, Боб.

– Да я не об этом. По-моему, мы кружим на месте. Колесо обозрения мы уже проезжали.

– Думаешь, я бы не заметила?

– Кто тебя знает.

– О, ну конечно! Тут все стало таким одинаковым! Зачем они сняли таблички с улицами?

– Вывески на месте, Сандра, не неси чепухи.

– Ой-ой, а чего это ты такой серьезный? Пошутить уже нельзя. Мы едем правильно. Надо доехать до конца дороги. Он где-то там, я уверена.

Всю дорогу, пока отец гонит на север, куда-то прочь от Престона, я вынужден слушать их трескотню. В душе я солидарен с отцом – перекресток с громадной елью, чьи нижние лапы раскинулись на добрый десяток метров, мы минуем далеко не первый раз. Тени от ветвей ползут по снегу, подобно паукам, а я думаю о том, что колесо обозрения похоже на циферблат часов. Одна кабинка на самом верху конструкции отсутствует: без четверти десять.

Погода превратила пригород в серию набросков. В центре города снега еще нет – здесь же он облепил деревья и стер названия улиц с указателей. Свет кое-как пробивался из-под наледи заметенных фонарей, выплескивался из окон укрытых белыми шапками домов на бесцветные от сугробов газоны. Если бы не эти спорадические проблески, ехать бы нам пришлось вслепую. Внутри отцовского «мини» еще душнее, чем на кухне, – я будто плаваю в разогревшейся кастрюльке с кислым бульоном. Я уже подумываю предложить им закончить поиски – пока нас еще не занесло на обледенелом повороте или пока их перебранка не переросла в нечто более опасное, – как вдруг мать вскрикивает:

– Это же он, да? Он самый!

Она тычет указательным пальцем перед собой, направляя машину влево, к дорожной развилке. Мне кажется, или мы уже проезжали этот дом на углу? Или там был другой сад, утыканный неясными карликовыми формами – не иначе как декоративными гномами в снежном плену? Нет, там определенно не было этих магазинов – прилавки по обе стороны заколочены, груды снега навалены у самых дверей. Все окна вторых этажей – темные, за исключением одного, источающего пепельный мерцающий свет. Напоминает костер, но уж какой-то слишком бледный, да и кто станет жечь что-то в жилом помещении? Может быть, свечи? Жутковато это все.

– Разве это не здесь? – повторяет мать. – Здесь просто дальше не проехать.

И действительно, улица упирается в тупик, обрамленный с двух сторон парой разбитых фонарей. Едва заметное сияние луны где-то там, в снежной пелерине небес, вычерчивает из сумрака контур неосвещенного здания. Мало что напоминает в нем театр – если не считать торчащих из серого фасада на высоте около двенадцати футов выступов, на которые некогда, вероятно, опирался навес. Гримасы резных масок Трагедии и Комедии размыты не то временем, не то отсутствием света. Вывески с расплывшимися именами приклеены к створкам массивных дверей, сами же двери накрест заколочены.

– Да, это он, – говорит отец. – Не хочешь подойти поближе, Саймон?

– Я обязательно подойду, – заявляет мать.

Шины «мини» с трудом запрыгивают на заснеженный бордюр у входа в театр, и моя мать выскакивает из машины. Я спешу следом, на случай если она поскользнется на ледяном панцире тротуара, но ни лед, ни ее хромота не мешают ей добраться до дверей. Там, за разбитыми фонарями, улица напоминает декорацию, и только паровые облачка нашего дыхания посреди царящего вокруг холода делают ее чуть более реальной. Моя мать, прищуриваясь, вглядывается в зазор между досками, прибитыми поперек дверей.

– Принеси-ка фонарик, Боб! – командует она отцу.

Он качает головой и достает требуемое из-под приборной доски. Хлопнув дверью автомобиля, отец протягивает фонарик мне.

– Бегом сюда, Саймон! – кричит мать, притопывая на месте – не то от холода, не то от нетерпения.

Пока я пробираюсь к ней, осознаю, что по этим тротуарам мало кто ходил в последнее время – настолько они колдобистые и заледеневшие. Наверное, к театру есть короткая дорога – улицей ниже, допустим. Я передаю матери фонарик – вкладываю его ей в руку в пухлой рукавице. Лучом она шарит в проеме, вглядывается сквозь диск слепящего света, пляшущего на преграждающих путь досках.

– Есть тут кто-нибудь? – спрашивает она и добавляет – еще восторженнее: – Алло!

– Тише, Сандра, – просит ее отец. – Что люди подумают?

– Какие люди? Покажи мне хоть одного. Тут либо кто-то есть, либо же…

Она не договаривает и начинает молотить в закрытые двери кулаком. Рукавица слегка приглушает звук ее ударов. Луч фонарика рыскает по сторонам.

– Сандра! – протестует отец, но это ее никак не останавливает. Удары становятся громче – кулак она заменяет на обтянутую резиной рукоятку фонарика. Тот – странное дело! – все еще горит, даже не мигает. И вдруг раздается громкий-прегромкий металлический щелк.

Одна из створок дверей со скрипом уходит вовнутрь.

– Бог ты мой, женщина, – ворчит отец, – ну ты только посмотри, что ты натворила!

Когда луч ее фонаря устремляется вперед, я вижу, что доски по обе стороны от входа распилены. Пока створки были сведены вместе, это было незаметно. Моя мать заглядывает в проем и благоговейно изрекает:

– Вот он.

Луч выхватывает из темноты бледный лик.

Он – это всего лишь плакат на поросшей не то белым мхом, не то запылившейся паутиной стене. Плакат этот не просто потрепан временем – изображение искажено до неузнаваемости. Табби Теккерей на нем кажется бледной поганкой с человеческим лицом.

– Давай посмотрим, что там внутри! Ну-ка, открой дверь старушке-маме.

– Ты уверена? Это старое здание. Если на тебя или на папу что-нибудь упадет…

– …это будет не самый плохой конец. Мы с ним и так зажились. Все последние годы нас вообще не было в твоей жизни. Дай нам оправдаться и помочь тебе с книгой.

На пару с ней мы с треском раздвигаем створки в стороны, налегая на них плечами. Мать с нетерпением идет хромающей походкой в фойе – луч света выхватывает из мрака кассу, чье окошечко укутано небывалых размеров паутиной.

– И далеко вы собираетесь зайти? – интересуется отец. Когда мы оборачиваемся к нему, я замечаю, что изнутри двери были перекрыты лишь стальным прутом – преградой крайне ненадежной.

– Как Саймон скажет – так и зайдем, – заявляет мать и отворачивается от него. Пыльные портьеры на стенах колышутся – как будто театр приветствует нас глубоким вздохом. Мы словно погружаемся под воду – пыльные завитки люстр высоко над нашими головами в отсветах фонарика кажутся пучками плавающих у самой поверхности водорослей.

– Мне не по душе такой расклад, если честно, – говорит отец. Иллюзия какого-то тайного, студенистого движения на стенах и по углам – это, конечно же, лишь последствия пляски фонарного луча. Двери за нашими спинами угрожающе поскрипывают, будто вот-вот захлопнутся – но это лишь дующий с улицы ветер.

– Эх, Боб, где же твоя жажда приключений? – сетует мать. – Раньше ты таким не был.

– Повзрослел, наверное. Кто-то же, в конце концов, должен взрослеть.

– Как хорошо, что мы с Саймоном не торопимся, правда? – посмеиваясь, она подходит к двери в зрительный зал – и одним ударом наотмашь распахивает ее.

Устремляясь в царящую за дверью тьму, луч как-то рассеивается и теряется. Виднеется с десяток рядов кресел, разделенных проходом. Мать идет туда без тени страха. Меня же почему-то отталкивает сцена.

Ее не видно. Совсем. За первым рядом будто лежит обрыв. Чернильное море тьмы.

Я хочу спросить ее, есть ли у нас запасные батарейки, на случай если фонарик сядет, но она задает вопрос первой:

– Что это?

Ее внимание явно привлекли какие-то странные фигуры – на самых крайних местах в рядах. Они движутся… но так только кажется из-за дрожащего фонарного луча, и я в этом не сомневаюсь. Мать хромает по проходу навстречу им, и отец, подталкивая меня в спину, ворчит:

– Иди за ней.

Почему только я? Надеюсь, его проблема – в медлительности, а не в нежелании.

Мать останавливается у одного из кресел, в котором приземистая фигура застыла словно в ожидании начала шоу, и восторженно объявляет во всеуслышание:

– Кто-то налепил снеговиков!

– Сандра, может, хватит? – сетует отец.

Снеговики? Это что-то определенно странное. Я кладу руку на ближайшую влажную спинку сиденья и на ощупь продвигаюсь следом за ней вдоль ряда. Мать отдаляется – теперь ее интересует фигура в трех рядах от нее, прислоненная к стене. Отсветов фонаря хватает, чтобы удостовериться: эти непрошеные зрители взаправду сделаны из снега. Их лицам неизвестный снежный скульптор даже попытался придать какую-никакую форму. Я отрываю от ближайшего ко мне снеговика взгляд, ищу мать… и мой окрик застревает в горле.

То ли мои глаза привыкли к темноте, то ли в зале стало внезапно светлее – теперь я различаю фигуры, стоящие на сцене лицом к зрителям. Они будто бы как-то связаны друг с другом, на них костюмы, такие же белые, как и их чересчур большие головы. Они стоят совершенно неподвижно – словно ждут, пока их заметят.

– Думаю, стоит… – обращаюсь я к матери – и больше не могу выдавить ни слова.

– Минуточку, Саймон! – она резко оборачивается ко мне и задевает фонариком спинку оказавшегося на пути кресла. Удар порождает звук слабый, хлюпающий – но последствия незамедлительны: фонарик гаснет, погружая зал в темноту.

Я, спотыкаясь, пробираюсь боком к проходу – я должен добраться до нее, прежде чем произойдет что-то плохое.

– Хватит дурачиться! – кричит отец. – Включи свет, Сандра!

– Я пытаюсь! – серия глухих щелчков кнопки подтверждает ее слова. – Ты же должен был следить за батарейками! Эти – мертвы как не знаю что!

– Ты их сама только что израсходовала, дура!

– Все будет хорошо! – в голос убеждаю я их и не в последнюю очередь – себя. – Стойте оба где стоите. Мам? Говори со мной. Я буду идти на голос и смогу найти тебя.

Возможно, ее наконец-то доконал страх. Она замолкает, а я бездумно топчусь вдоль ряда, хватаясь за губчатые от скопившейся в них влаги набивные спинки. Не дойдя, впрочем, до конца прохода, я снова слышу ее голос:

– Саймон? Это ты?

– Иду уже! – выдавливаю я через стиснутые зубы. В темноте я ушибся о стул, опрокинувшийся аккурат тогда, когда я проходил мимо.

– Кто это? Кто из вас? – настойчиво спрашивает она. – Ой, не щекочи меня, Саймон! В темноте нечестно так делать!

– Саймон, какого черта? – устало спрашивает отец.

– Да не я это! – хочу выкрикнуть я, но не могу – паники сейчас только не хватает. Ей померещилось – или она тут медленно сходит с ума? Бледные фигуры на сцене все еще видны – или это лишь остаток увиденного, отпечатавшийся в мозгу? Не могу понять, насколько они близки – мрак настолько дезориентирует меня, что приходится постоянно напоминать себе, где находится проход. У меня ощущение, будто я бреду на ощупь по закручивающемуся лабиринту, а не по прямой линии. Про себя я умоляю мать сказать хоть что-нибудь, чтобы легче было определить, где она, но у меня мороз бежит по коже – и я ругаю себя за свои же мольбы, когда она подает голос:

– Это что, твое лицо?

– Ну все, дожили! – кричит мой отец. – Стой на месте, Сандра. Я сам найду тебя.

– Что-то мне это не нравится. Оно такое рыхлое. Оно… ой! Кажется… моя рука внутри.

Ее голос начинает дрожать, заставляя меня тут же рвануть к ней. В проходе я сталкиваюсь с кем-то большим, мягким и теплым, и он обвивает меня руками без намека на дружелюбие. Я отшатываюсь назад, понимая, что сейчас упаду спиной прямо в зал, на стоящие за мной сиденья… и тут слышу голос отца:

– Совсем ум за разум зашел? Хочешь навернуться со мной на пару?

– Хочу помочь ей! Отпусти!

Мама ахает в темноте.

Наверное, из-за внезапно разлившегося в зале света.

Сцена вдруг озаряется – словно наконец началось представление, на которое собрались слепленные из снега зрители. Но это лишь лунный свет, косо падающий сквозь разошедшиеся тучи через пробоину в крыше. В сером полумраке я вижу ее. Ее рука по локоть погружена в рассыпавшуюся голову снеговика, прислоненного к стенке – того самого, к которому она шла. Что ж, неизвестному скульптору хотя бы не пришлось таскать снег в зал – он вполне мог нападать сквозь дыры прямо сюда. Это обстоятельство, впрочем, не проясняет, кому могло прийти в голову вылепить зрителей и ряд молчаливых актеров, застывших на лунных подмостках.

– Какие забавные, – почему-то полушепотом произносит мать. – Что это такое?

У меня нет ответа на вопрос, но они мне не нравятся – это точно. У третьей фигуры не хватает головы, и я, невольно вспомнив фильм с Табби, передергиваю плечами. Мне кажется, что голова все-таки есть – просто она спрятана в складках снежного воротника и прямо сейчас, неспешно раздуваясь, появится над ним… с улыбкой.

С моего места не видно, что там с лицами у остальных четырех фигур. Но выяснять почему-то не хочется. Просто нет желания.

– Это снег, мам, – говорю я, чувствуя фальшь в своих словах. – Снег, вот и все. Пойдем отсюда, пока луну не затянуло.

– Да, Сандра, сворачивай этот цирк, – командует отец.

Сомневаюсь, что именно его тон сподвиг ее на спешное отступление. Я иду за ней следом, и пятно света под нашими ногами стремительно уменьшается – тучи снова застилают небесный свод. Уже у дверей нас настигает звук, и я оборачиваюсь к сцене.

Голова одной из фигур развалилась. Упала на подмостки с отчетливым шлепком – однако не рассыпалась комьями снега, будто материал вдруг обрел некую упругость, снегу совсем не свойственную. Тьма стремительно заволакивает сцену, и мне уже не видно, что происходит с остальными фигурами, но, если верить звукам, с ними точно творится что-то не то. Они не то рассыпаются одна за другой, не то как-то перестраиваются. Мать вдруг замирает, словно происходящее во тьме сковало ее морозом, но, когда я пробую взять ее за руку, понимаю – она пытается зажечь фонарик.

– Не беспокойся, – говорю я в тон отцу, разве что не так уверенно. – Пока что нам видно.

Это не совсем правда – видно чертовски плохо. Громоздкая фигура отца застыла в проходе, загораживая остатки полусумрака, проникающего из театрального вестибюля.

– Чего встал столбом? – на этот раз право ворчать переходит к матери. – Иди уж, раз хочешь, чтоб мы отсюда ушли.

Отец не двигается с места. Неужто он выбрал именно этот момент, чтобы наглядно доказать нам, насколько стар для подобных авантюр, или причина в том, что он услышал те же звуки, что и я? Мне не хочется думать, что это ответная реакция на слова матери, но судя по звукам, кажется, будто фигуры в креслах у стен тоже рассыпаются. Рассыпаются медленно, смакуя процесс, обращаясь во что-то новое и менее безобидное. Отец все еще стоит как вкопанный, мать предпринимает последнюю попытку включить фонарик, а меня вдруг неудержимо начинает влечь серый прямоугольник приоткрытых дверей, ведущих на улицу, к спасению.

– Скорее, мам, – говорю я. Я прекрасно понимаю, что быстро идти без вреда для себя она не сможет – но во мне крепнет ощущение, что сам этот мрак сковал нас.

Мы снова проходим мимо кассы. Бледный пульсирующий пузырь, приникший к стеклу изнутри, – это, конечно, всего лишь мое разыгравшееся воображение. Я не свожу глаз с двери, но она так и не захлопывается, запечатывая всех нас внутри, в этом враждебном здании, на веки вечные – мы спокойно выходим на улицу и натыкаемся на собственные следы, еще не запорошенные снегом.

– Фух, ну и приключеньице! – восклицает мать у самой машины.

Отец выразительно смотрит на меня, забираясь на водительское сиденье «мини».

– Мне понравилось, – считаю я своим долгом ответить.

Мать залезает следом и смотрит в мою сторону, когда я открываю автомобильную дверцу:

– Как думаешь, не лучше ли будет закрыть двери в театр? Чтобы детки не пострадали.

Я не вижу никаких «деток». Я вижу машину, выглядящую неуместно на заброшенной улице и изолированную ближайшими работающими фонарями в нескольких сотнях ярдов отсюда. Я спешу через скользкий тротуар, хватаю край дверной доски и сильно-сильно тяну. Дверь некоторое время сопротивляется моим потугам, а затем уступает, выдавив за край какую-то рыхлую ткань, скользнувшую по кончикам моих пальцев. На ум приходит неправомерное сравнение с прощальным поцелуем влажных распухших губ. Доски грохочут, но я умудряюсь не впасть в позорную панику, возвращаясь к родителям без лишней спешки. Отец уже завел машину и отчалил от тротуара даже раньше, чем я успел сесть.

– Что теперь будешь делать, Саймон? – спрашивает мать.

Кажется, недавняя паника на нее совершенно не повлияла – я даже задумываюсь, нет ли у матери провалов в памяти.

– Полагаю, мне стоит подумать о возвращении в Лондон.

– Задумано – сделано, – заявляет отец.

По мере того как машина набирает обороты, покинутый нами театр – или, по крайней мере, его отражение в зеркале заднего вида – вспыхивает обновленным лунным светом. Похоже, что здание светлеет пропорционально расстоянию, разделяющему нас с ним – как медленно засвечивающийся пленочный кадр. Мы сейчас просто следуем изгибам дороги, но мать почему-то спрашивает:

– Куда ты везешь нас, Боб?

– Туда, куда меня попросили.

Он что, решил поехать прямиком в Лондон?

– Я не имел в виду, что вы должны воспринимать меня буквально, – говорю я, пытаясь рассмеяться.

Узкая улица пульсирует от мигающего света рождественских елочек, поставленных в окнах домов. Когда я был маленьким, отец часто брал меня с собой в праздничные разъезды по спальным районам, но если сейчас я и чувствую себя снова ребенком, то только от беспомощности. Мать, глядя на меня в зеркало, говорит:

– Такой он теперь всегда.

Во всяком случае, именно это можно прочитать по движению ее губ, я уже опять собираюсь возразить, когда отец хлопает в ладоши этаким заправским фокусником (или одиноким зрителем в зале) – и возвещает всем сомневающимся:

– Я был прав! Мы на месте.

Сказав это, он снова кладет руки на руль, и мы приближаемся по улице к невысокому строению.

Деревья мерцают по обе стороны от машины, как будто скоро расстанутся с жизнью, и я почти боюсь, что мы вернулись в «Арлекин» – объехали его с заднего двора, допустим. Но нет, мы просто достигли перекрестка, на противоположной стороне которого находится железнодорожная станция.

– Здесь проходит линия до Лондона, – говорит отец.

– Разве мы не везем Саймона на нужную станцию?

– Он спешит, и я тоже хочу поскорее вернуть тебя домой.

Его взгляд в зеркало просит меня не вмешиваться. По крайней мере, за мной остается право вымолвить:

– Я рад, что зашел.

– А мы-то как рады! – заверяет меня мать. – Спеши к своим. С наступающим Рождеством тебя.

Я неловко бормочу, но имен Натали и Марка не говорю. Мой отец снисходит до рукопожатия – столь краткого, что можно подумать, будто мы просто случайно задели друг друга ладонями. Мать же обвивает мне шею и тянет в проем между сиденьями автомобиля, дабы запечатлеть на моем лице долгий ожесточенный поцелуй.

Я отворачиваюсь от машины, когда отец распахивает дверь и чертиком высовывается из своей табакерки на колесах.

– Если надумаешь снова приехать, – говорит он так тихо, что я почти не слышу его, – в следующий раз останови ее прежде, чем она захочет новых приключений.

Тормозные огни мигают мне на прощание, и «мини» исчезает за поворотом. Я рысцой спешу к станции.

Та пустует – касса в зале ожидания глухо законопачена, приходится всматриваться, чтобы понять: ее окошко – не просто рисунок на тусклой стене. Названия станции нигде не видно – ни на платформе, ни внутри. Провода дрожат на ветру, протянутые над поблескивающим железнодорожным полотном. Ветер гуляет и в зале, наделяя непрошеной анимированностью висящую там одинокую театральную афишу. Неизвестный вандал вымарал с нее весь текст и протер на месте лица пляшущей на переднем плане фигуры круглую белую проплешину. Ущерб наделил актера непропорционально раздувшейся белой головой над мешковатым костюмом с грубым чернильным мазком усмешки – столь широкой, что кажется, будто безглазый симулякр пытается каким-то образом выпучиться за границы постера. Мне вдруг нестерпимо хочется позвонить Натали, и я, достав из кармана телефон, набираю ее домашний номер.

По моим личным ощущениям уже довольно поздно, но Марк вполне может еще не спать. Через два гудка трубку кто-то берет – и молчит в нее, слышен лишь шелест дыхания. Возможно, дело в окружающем меня безлюдье – или в беспокойном танце плакатного улыбающегося человечка, – как бы там ни было, голос мой звучит неожиданно тонко:

– Марк?

– За компьютером. Позвать его?

– Ты так быстро сняла трубку, что я подумал на него. Тебя я предпочту в любом случае, Натти.

Ее бессловесный звук напоминает мне о Биб даже прежде, чем она говорит:

– Будь осторожен со словами.

– А что я сказал? – Когда она не отвечает, я добавляю: – Прости, я в чем-то провинился?

– Не телефонный разговор, – говорит она и кладет трубку. Я снова остаюсь один на пустынной станции – и пытаюсь убедить себя, что лишь ветер виной тому, что по спине поползли мурашки.

21: Отдохнем, когда сдохнем

Когда я захожу в квартиру, единственный звук, который слышу, – это мое дыхание. Марк, наверное, уже в постели. Надеюсь, Натали еще не ложилась.

– Всем привет! – объявляю я едва ли не шепотом. – Я тут.

Никакого ответа – с тем же успехом я мог взывать к разрядившемуся мобильнику; только детское приглушенное хихиканье слышится за дверью квартиры напротив. Глянув через плечо, не появился ли кто в коридоре, я решаю не тратить время на выяснение причин чужого веселья. Заперев дверь, на цыпочках крадусь в комнату Натали.

– Ты еще не спишь? – полушепотом спрашиваю я.

Она спит. Или притворяется спящей. Ее тело под одеялом неподвижно. Хочется верить, что ее сон – прямое доказательство того, что ничего серьезного не случилось, но сильное беспокойство чуть не толкает меня запрыгнуть на постель и начать трясти ее за плечо. Удержавшись от соблазна, я тихонько затворяю дверь и иду к своему компьютеру. Раз уж разговор с ней придется отложить до завтра, почему бы не скоротать время за каким-нибудь нужным и полезным делом?

Я закрываю дверь в холл и выключаю колонки. Иконки появляются на экране, медленно обретая привычную яркость и цвет. В надежде, что бодрое чирикание модема не разбудит ни Марка, ни Натали, я лезу проверить свой электронный ящик. Почта захламлена сообщениями с бессмысленными темами от людей с бессмысленными именами – явный спам. Не открыв ни одного из них – не хватало еще вирусов, вычищаю ящик и перехожу на страницу своего треда о Табби Теккерее на «Муви Датабейз».

Значит, тепперь мистер Ошибка-в-Описании притворяется ппубликующейся шишкой. Пподнимите руку кто-нибудь, кто верит эттому ввралю с грамматическими ошибками. Ухх ты, ни одной руки. И он ещще имеет наглость требовать с меня ппубликации, хоть и не дал мне ссказать доселе ни слова. Что ж, пусть теперь он взглянет на мои ппубликации. Бьюсь об заклад, он ппроглотит язык.

На что Двусмешник вообще рассчитывает? Если его настоящее имя связано с какой-то публикацией, как я об этом вообще узнаю без нужной ссылки? Хотя, кажется, я понимаю, о чем он толкует. Я открываю страницу фильма «Табби пробует двадцатый век на зубок». За ней – «Табби – тролль». Потом все остальные. Лимит моего недоверия трещит по швам задолго до того, как я достигаю конца фильмографии Теккерея.

Двусмешник написал синопсисы ко всем фильмам. В том числе и к невыпущенному «Табби говорит правду» (Табби наряжается университетским профессором и рассказывает о том, как стал комедиантом).

Но откуда у него сведения о фильме, который ни разу не выходил на экран? Я хочу задать этот вопрос ему напрямую, как вдруг меня осеняет неожиданная мысль. Двусмешник отвечает на мои выпады быстро – похоже, он из тех ребят, что все свободное время проводят, перезагружая одну и ту же страницу в ожидании ответа на свои сообщения. Скорее всего, этот тип любит много постить – и не только на «ИМДБ». Но где еще?

Я забиваю в Гугл его ник.

И результатов выпадает поразительно много.

Сотни постов.

Прочитав заголовок самого последнего, я прячу лицо в ладонях, сдерживая рвущийся из глотки звук.

И звук этот – по-любому не смех.

22: Ни минуты покоя

Я практически не сплю. Всякий раз, когда мне почти удается задремать, мысли возвращаются к Двусмешнику, к этому текстовому вирусу, чьи сообщения множатся единственно для того, чтобы навредить моей репутации. Рука Натали лежит у меня поперек живота, ее дыхание ровное, спокойное и усыпляющее, но как бы я ни старался поймать эту размеренную волну и погрузиться в дрёму, меня вскоре начинает потряхивать – от злости, от непонимания, от страха. Двусмешник. Кто он такой? Какие у него со мной могли быть счеты?

Выпростав руку из-под одеяла, я подношу ее к свету, пробивающемуся из-за штор со стороны Натали. Штампик в виде клоунского личика окончательно стерся. Скоро, наверное, рассвет, и нет никакого смысла пытаться уснуть, если уже через пару часов мне нужно везти Марка в школу.

Что ж, если я разберусь с этим мерзким троллем сейчас, я смогу спокойно поспать днем.

Когда я украдкой выскальзываю из постели, Натали тихонечко вздыхает. Я крадусь в холл, беззвучно закрываю за собой дверь и включаю компьютер снова. Даже бульканье модема в этот раз звучит приглушенно – наверное, мои чувства просто притупились. «Фрагонет» опять передает мне привет – логотип расплывается перед глазами. Пытаясь сосредоточиться, я смаргиваю накопившиеся усталость и сухость в глазах, забивая в поисковик Двусмешника. Его сообщения – все те же, но их стало больше. Пока я бездельничал, валяясь в постели, этот гад не спал.

Берегитесь Саймона Ли Шевица / Саймона Лишенца / Айви Монсли

Притворяется пуббликующимся кинокритиком. Утверждаетт, что видел ффильмы, которые никкто не мог видеть в принципе. Выставляет себя экспертом по черно-ббелым комедиям. Ссвидетельства его прегрешений можно найти зздессь:

www.imdb.com/title/tt1119079/board/nest/30615787

Он МОЖЕТ появиться на ЭТОМ форуме.

Он БУДЕТ требовать информацию, представляясь как специалист.

НИ ЗА ЧТО не делитесь с ним сведениями.

НИКТО не знал об этом человеке – пока он не ппоявился и не стал утверждать, что знает больше, чем я.

Сообщение было многократно продублировано на форумах, посвященных кино, театру, комедиям, мюзик-холлам. Борясь со сном, я набираю симметричный ответ.

Ограничусь фактами. Меня зовут Саймон Ли Шевиц. В каждом номере скандально известного журнала «Кинооборзение» есть хотя бы одна статья, подписанная моим именем. Я никогда не использовал псевдонимы – ни в печати, ни в Интернете. Все те, кто согласятся помочь мне в моем исследовании, будут упомянуты в разделе «Благодарности». Что касается этого человека, каким бы ни было его настоящее имя – все, что я хотел сказать о нем, я уже сказал в своем треде на ИМДБ.

Прежде чем запостить этот текст, я копирую его – и рассылаю по всем пресловутым форумам, группам, клубам по интересам. К тому времени как мои сухожилия начинают ныть от однообразных повторяющихся действий, я отправляю в общей сумме где-то сорок сообщений. Следующее сообщение – отличное от всех других – я набираю уже с закрытыми глазами:

Дорогой Кирк!

Просто хотел послать Вам весточку. Нашел много интересной информации о Табби Теккерее. С ним связано судебное разбирательство касательно дебоша в театре «Арлекин». Я собираюсь навестить внука того, кто режиссировал все фильмы с его участием. Возможно, сведений к дедлайну соберется так много, что я не смогу обработать их все под одну книгу. И да, кажется, я привлек внимание какого-то сумасшедшего интернет-паладина на ИМДБ, претендующего на звание знатока Табби Теккерея. Такие вот забавные дела.

Искренне Ваш до последнего кадра —

Саймон.

Пока я, смежив веки, вспоминаю, нужно ли мне сделать что-то еще, Натали, судя по звукам, выходит из комнаты. Дверь распахивается, и она просовывает в проем сонную голову:

– Привет. Чего ты так поздно? Да еще и в темноте сидишь.

– Просто стараюсь никого не разбудить.

– Портить зрение из-за этого не стоит. Ты хоть вообще ложился?

– Ну да, часа три назад. Я думал, ты заметила.

– Не-а. Кофе принести? Кстати, надо бы одеться, пока Марк не проснулся.

Поскольку на ней халат, адресована эта реплика явно мне. Оно и верно – я не стал одеваться, чтобы ненароком не наделать шуму и не разбудить ее. Пока я забираю свою одежку из спальни, Натали наполняет кофейник.

– Закроешь дверь? – спрашивает она. – Тебе бы сегодня в школе появиться.

– У Марка какие-то проблемы? Я разберусь, если что.

– Не у Марка. Думаю, кое-чьи предки говорили о тебе. Ты разговаривал с какой-то его подружкой?

– Я? Разговаривал? Разве что улыбнулся одной. Но это пока вроде как не запрещено.

– Я имею в виду, что ты, наверное, проявил чуть больше родительской заботы, чем следовало, на глазах у людей, которые тебя совсем не знают.

– И ты сказала этим предкам, что это был я?

– Пришлось. Одна из девочек подумала, что ты отец Марка.

Я не собираюсь спрашивать, как Натали на это отреагировала, и вместо этого говорю:

– Как прошел твой день на работе?

– Хорошо. Работа непростая, но мне нравится.

– Ну, ты же всегда любила трудные задачи. Как Нилокас, не пристает?

– Прости, кто?

– Слишком долго проторчал за клавиатурой, буквы в голове путаются. Я, конечно, о Николасе. Как он там?

– Вообще не показывается. Его работа больше закулисная. Непохоже, что мне придется много общаться с ним, – говорит Натали с двусмысленной улыбкой. – Ты же не ревнуешь?

Я открываю рот, но лицо вдруг застывает глиняной маской – слова никак не идут на ум. Пока я мнусь, Натали ловко переводит тему:

– А как там твои родители?

– Да по-старому. Приглашают нас с тобой на Рождество.

– Явимся. Либо на Рождество, либо на твой день рождения. Что-то придется встретить вместе с моими.

– Выбирай сама, – говорю я, хотя перспектива торчать с Биб и Уорреном, как по мне, далеко не самая радужная.

– Посмотрим, что скажет Марк.

Она наливает две чашки кофе. Ставит мою на столик, свою же, с надписью «Супермама», несет к двери.

– Пойду вместе с этой крошкой в ванную, – поясняет она. – И все-таки – ты доволен поездкой? Все прошло хорошо?

– Надеюсь, в следующий раз будет получше.

– Уверена, так и будет, – одарив меня мимолетным поцелуем, она выходит из комнаты.

Я отпиваю немного из своей кружки, оформленной под катушку неэкспонированной пленки. Ставлю обратно на столик – достаточно неуклюже, так что проливаю кофе. Вытирая пятно салфеткой, я вспоминаю, какое дело так и не довел до конца: нужно было повнимательнее ознакомиться с газетой, купленной на ярмарке.

Беда только в том, что газеты нет ни на столе, ни во внутреннем ящике.

Ее вообще нигде в комнате нет.

23: Мисс Мосс

Мы уже почти у школы, когда я предпринимаю последнюю попытку.

– Я знаю, ты был на сцене, но ты что, и правда не видел, как я покупал газету?

– Я искал тебя, – говорит Марк.

– Я был у киоска, меньше чем в ста ярдах от тебя.

– Искал Табби, – эта ремарка ничего не проясняет, и он поправляется: – Тебя, в смысле.

– Не надо делать такое лицо всякий раз, когда ты его упоминаешь, – я жду, когда его глаза и улыбка уменьшатся до разумных размеров, и говорю: – Но ты наверняка видел, что я купил.

– Какие-то газеты и дивидишку.

– Ладно, я понимаю, комикс волновал тебя больше всего.

Я и сам не знаю, зачем начал вспоминать про наш поход на ярмарку. У меня была газета – даже если Марк и Натали утверждают, что не видели ее. Дома газеты нет, хоть Натали и говорит, что не выбрасывала ее. Мог ли я потерять ее по дороге домой? Эта мысль кажется мне более разумной – ну не Биб же с Уорреном подозревать! В целом я смогу кратко передать суть статьи в моей книге – так о чем волноваться? Главное – диск, плакат с подписью и номер «Кистоунских морячков» надежно заперты в ящике моего стола.

Родители, пуская в воздух облачка белого пара, собираются за пределами школьного двора. Я бросаю по сторонам короткие, ни к чему не обязывающие взгляды – на меня же в основном смотрят подолгу. Там, впереди, за спинами детей, бегающих по школьному двору поодиночке или группками, я примечаю женщину с колокольчиком.

– Я зайду ненадолго с тобой, Марк, – говорю я и сжимаю его плечо, когда мы вместе проходим под коваными воротами. Он бежит к друзьям, я же огибаю детскую толпу по большой дуге.

Женщина невысокая и монохромная, как старое кино: черная юбка, колготки и туфли, белая блузка и серые волосы. Выражение лица сдержанно-настороженное.

– Могу я вам чем-то помочь? – осведомляется она.

– Вы тут главная?

– Я мисс Мосс.

Взгляд дамы словно предупреждает, что ее имя не повод для веселья, но такое напыщенно-строгое обращение вечно провоцирует меня на перепалки, так уж я устроен.

– То есть главная.

Она нетерпеливо приподнимает брови.

– Хочу сказать вам вот что: я с Марком Хэллораном. Да, формально я не его отец, но это только пока. Пока считайте меня за опекуна. Мы с его матерью – вместе, понимаете?

– Хорошо, поняла. Так вы что-то хотели сказать? – а лицо у этой мисс Мосс при этом – непрошибаемое-непрошибаемое.

– Я уже много чего сказал. На целый кроссворд наговорил. Вы меня хоть слушаете? – распаляясь, я напираю на нее: – Да, понимаю, у вас в голове, наверное, царит домострой. Вы не одобряете всех этих «отношений современного типа» и все такое. Так что все, что я хотел до вас донести – свой, так сказать, статус. Чтобы все знали, кто я такой, и не смотрели на меня так, будто у меня к плечу пришит попугай.

– И кто же вы такой?

– Вы издеваетесь? Слушайте, это не смешно, – не то бессонница, не то обида толкают меня добавить: – Некоторые родители уже треплют языком обо мне, а вы, я смотрю, только рады. Сами-то хоть расписаны?

– Я не издеваюсь. Я спрашивала ваше имя.

Я отвечаю ей отрывистым смешком, поняв, что на большее меня не хватит, но тут меня выручает голос Марка:

– Его зовут Саймон.

Кажется, меня снабдили саундтреком.

– Спасибо, Марк, – говорит директриса и вручает ему колокольчик. – Сегодня ты будешь моим помощником.

По-видимому, во мне эта сцена больше не нуждается. Колокольчиковый перезвон изгоняет меня со школьного двора, как разбуянившегося злого духа. Дети бегут от меня прочь – но лишь потому, что им надо выстроиться в шеренгу, и только. Родители хлопают в ладоши и топают ногами – единственно для того, чтобы согреться. Звонок не перестает заливаться даже тогда, когда я прохожу под коваными воротами.

– Спасибо, Марк, – доносятся до меня повторенные слова мисс Мосс.

Когда я оборачиваюсь, он корчит рожицу «под Табби» и так неистово машет колокольчиком, что я боюсь, у того сейчас вывалится язычок. По шеренге детей гуляют чуть нервные смешки, линия несколько сбивается, теряя свою выверенность. Я усмехаюсь Марку, подношу палец к губам и машу другой рукой на прощание. Он отвечает на улыбку, к зримому и вящему неудовольствию мисс Мосс. Она оглушительно хлопает в ладоши, призывая детей к тишине, и я поспешно ухожу.

Звук колокольчика словно уходит следом за мной, и я даже не осознаю, когда он замолкает у меня над головой. Тауэрский мост уже близко – так какого черта? Наверное, звук подхвачен тем вот гулякой. Где-то на самом краешке зрения выплясывает его фигура – развеваются на набегающем с реки ветру длинные волосы, полощется мешковатая одежда. Увидеть, как этот невольный шут покидает мост, мне не суждено – когда я оборачиваюсь, фигуры и след простыл. Поднимаясь в квартиру, я лишь напрасно трачу время, задаваясь вопросом, не послышался ли мне щелчок двери у жильцов напротив. Лихорадочная бодрость охватывает меня, и, понимая, что уснуть уже не удастся, я выхожу в Интернет и читаю новое послание от Кирка Питчека.

Приветствую, Саймон!

Посылай счета, и все будет шито-крыто. Предлагаю встретиться во время ланча и все обсудить. Счет, конечно же, оплачивает издатель:) Скажем, в час дня завтра? Кафе «СЕТИ» на Олд-Комптон-стрит, на стыке Грик-стрит и Заплеванной Улочки (это я о Фрит-стрит, если что!). А что до троллей в Интернете – советую не обращать на них внимания и заниматься делом.

Встречи жду, как грибов к дождю!

Кирк Питчек

Издательство Лондонского университета (ИЛУ)

Главный редактор отдела киноведческой литературы

24: Сети

Не знаю, с какой стати меня должно волновать, почему Кирк переименовал свою должность. Видимо, простое «редактор» в наши дни звучит не круто, думаю я, оставляя Чаринг-Кросс-роуд и ступая на Олд-Комптон-стрит. Какая-то женщина зазывает прохожих в подворотню, но что там такого увлекательного происходит – мне непонятно, слов ее я не могу разобрать. Небритый жонглер с приклеенной к лицу улыбкой увязывается за мной, и мы идем вместе до ряда окон секс-шопа, задрапированных черной тканью. Мне кажется, или на шарах, что он подкидывает, нарисованы какие-то лица? Такое впечатление, что лица, если они там взаправду есть, криво скалят нарисованные зубы. Жонглер подступает так близко, что я с легкостью представляю, как он отрывает мою голову и добавляет в свою взмывающую раз за разом в воздух коллекцию еще один крупный шар. Это, конечно, абсурд, но я ускоряю шаг, стремясь оторваться от уличного артиста хотя бы на один квартал.

Название кафешки – «СЕТИ» – элегантными буковками вытравлено на окнах. Логично предположить, что упор в меню делается на морепродукты, но каламбур заключается в другом: каждый столик снабжен вращающимся постаментом с установленными на нем монитором, клавиатурой и мышью. На некоторых мониторах высвечено меню, но находятся и такие посетители, которые бездумно тыркаются в Интернете или рубятся в компьютерные игрушки. Я тяну на себя створку неуместно старообразных филенчатых дверей – и едва ли не нос к носу сталкиваюсь с Кирком. Он и его спутник стоят у стойки регистрации спиной ко мне. Спутник поворачивается, и я вижу Колина Вернона – своего редактора из «Кинооборзения».

Его по-школярски озорная морда обросла новым жирком с тех пор, как мы в последний раз виделись, на щеках красуется загар – сложно понять, настоящий или искусственный. Прежде чем я успеваю хоть как-то среагировать, он протягивает лапу и цапает меня за руку.

– Саймон, хитрый старый ублюдок! – кричит он, будто нас с ним разделяют не считанные дюймы, а целый сводчатый коридор. – Давно ты тут шныряешь, скажи мне на милость?

– Поздравляю, Саймон, – Кирк трясет гривой своих седых волос и улыбается во все тридцать два зуба – такую улыбку трудно скрыть даже его кустистой бородой.

– С чем?

– С воссоединением, конечно же! – он тычет пальцем в сторону Колина.

Колин отпускает меня и пожимает мою ладонь двумя своими.

– Как поживаешь? – спрашиваю я его.

– Пока живой, – говорит он и подмигивает Кирку.

Подходит официант, оживленный резкостью Колина. Он ведет нас к столику в глубине ресторана, где Кирк поворачивает ко мне компьютер.

– Побалуйте себя, господа. За счет Чарльза Стэнли Тикелла.

Все блюда в меню названы доменными именами. Я объявляю о своем выборе (кальмары. sp и форель. co.uk) – и только потом врубаюсь, что нужно использовать мышь для отправки наших заказов на кухню. Мои сотрапезники отправляют свои заказы – Кирк выбирает на экране бутылку из винной карты, а Колин тем временем хмуро смотрит на меня.

– Кирк говорил, твоей репутации угрожает какой-то сопляк. Как его зовут?

– Кто знает. Он называет себя Двусмешником.

Колин поворачивает компьютер к себе. Он так быстро печатает и щелкает мышью, что это напоминает мне стук игральных костей.

– Позер, – комментирует он достаточно громким для бизнесмена тоном, отчего женщина за соседним столом оборачивается, чтобы взглянуть на него. Я виновато улыбаюсь ей и бормочу:

– Колин…

– Только не говори, что не согласен со мной, – произносит он и потом молчит до тех пор, пока не изучит все аннотации фильмов Табби. – Ну, это полная фигня. Что будем делать с ним?

– Нет смысла уличать его сейчас в чем-то. У меня будет шанс посмотреть некоторые фильмы с Табби в Калифорнии.

– Ты нашел этого мудака где-то еще?

– Он разбросан по всему Интернету. Форумы, группы Google…

Колин ищет их и расширяет глаза, словно пытаясь охватить больше информации.

– Вот ублюдок, – замечает он почти ласково. – Ты видел это?

Вчера я поклялся, что не позволю больше Двусмешнику тревожить меня. Я провел день, переписывая свою главу о Толстяке Арбакле, которую отправил Кирку, хотя мне еще только предстояло узнать, что он думает о новой версии. Я уснул почти сразу, едва лег в постель, и не думал о Двусмешнике. Этим утром я не выходил в онлайн, работая над главой о Максе Дэвидсоне – комике, которого невзлюбили за его пародии на евреев.

Сейчас Колин поворачивает экран ко мне.

Так он делает вид, что никто не знает моего имени, так ведь? Забавно слышать это от того, кто не может сказать правду даже о себе. Поднимите руки те, кто не заметил, как он говорит, что у него нет псевдонима – этот мистер Ошибка-в-Описании/Айви Монсли/Саймон Лишевицц. Хорошо, он говорит, что люди могут писать ему, ессли хотят быть упомянутыми в книге. Кто-нибудь хочет? Ой, как-то сразу тихо сстало. И я никого не виню в этой тишине – кто хочет связать свое имя с несуществующей книгой? Мистер Лишениц вообще мастерр на выддумки. «Кинобоборзебние» – ну ккто назовет так насстоящий жжурнал? Яззык ссломаешь.

Официант наполняет три щедрых бокала «шабли». Пока я делаю глоток, Колин поворачивает к себе монитор и принимается печатать. Через минуту он говорит:

– Утрем нос этому засранцу.

– Могу я взглянуть… – начинаю было я, но он щелкает мышью и переключает экран на свой пост с colin@lup.co.uk.

Здравствуйте, мистер Пересмешник или как вас там. Я редактор Саймона Ли Шевица. Да, он писал по каждой скользкой теме «Кинооборзения». Я не удивлен, что вы никогда не слышали о нем, ведь вы так заняты тем, что бессмысленно кривляетесь. И да, у него есть книги, которые даже лучше, чем его работы для журнала. В отличие от вас, он смотрел фильмы, а не выдумывал их.

Кирк наклоняется, чтобы прочесть письмо, и прикрывает лицо, дабы заглушить смех, но Колин ожидает моей реакции.

– Ошибся в одном месте, – считаю своим долгом сказать я. – Там, где про редактора. Хотя, конечно, ты был им.

– Он все еще хочет им быть, – говорит Кирк.

– Я думал, вы с Кирком должны были обсудить книгу.

– Несколько книг.

– Твоя – лишь одна из них, – объясняет мне Колин.

Мне неприятно мерцание экранов вокруг.

– Разве не вы мой редактор? – обращаюсь я к Кирку.

– Я все еще на верхушке, но мог бы сделать больше, имей я поддержку. У твоего старого друга полно идей, и это лучшее решение, которое я мог принять, так как вы уже работали вместе.

– И какие же это идеи?

– Вот такие, – говорит Колин и снова указывает на компьютер.

Подходит официант с первыми блюдами, но не принимает заказ на еще одну бутылку – Колин должен отправить заказ от имени нашего хоста. Я жую слабо-пряного кальмара, когда он завершает – и показывает мне экран. На нем открыта первая страница главы, которую я отправил Кирку.

Моя голова начинает пульсировать, вместе с экраном и людьми вокруг, словно бы вливаясь в общий пульс.

– Откуда у тебя это?

– Этого нет в открытом доступе, – смеется Колин. – Я открыл это со своего рабочего стола.

Текст совсем не мой. Я не писал ни про то, что «Арбакл молчал, поэтому зрители так и не узнали, что у него был голос евнуха», ни про то, что «внешне Толстяк напоминал ребенка-переростка, что больше ужасало, чем забавляло». Я не могу спорить с очевидным, но кажется, будто моя глава мутировала, пока я спал, будто мое подсознание или что-то другое село за компьютер.

Колин поглощает свои мидии. fr, высасывая их из ракушек. «Толстяк, видимо, думал, что его жеманство было дурной формой проявления гомосексуализма» и даже «Его пенис восстал на фоне изображения, проектируемого на стену» – десятки моих фраз приобрели дополнительную остроту, но я не проронил о правках ни слова, пока не прочитал почти до конца.

– Можем ли мы предположить, что он затрахал Вирджинию Рапп до смерти?

– Почему нет? – говорит Кирк, размахивая вилкой с тунцом. jp. – Все так думают.

– В Сети есть доказательства, – уверяет меня Колин.

– Если университет может жить с этим, то и я могу.

Колин проглатывает последнюю мидию и встает:

– Я пойду попудрю носик. Никто со мной не идет?

Он объявляет о своих намерениях достаточно громко, что его слышат другие, и это отбивает во мне желание идти. Когда Кирк также отрицательно мотает головой, Колин спешит к двери с надписью «М».

– Ты ведь не обиделся? – спрашивает меня Кирк.

– Не сказал бы.

– Он думает, что может внести любые изменения, против которых ты ничего не скажешь. Мы ведь не хотим, чтобы потом говорили, будто мы просто перепечатали твою диссертацию. Он утвердит у тебя все свои переделки, конечно же. Думаю, дополнительная редактура позволит тебе провести больше времени за работой над проектом Теккерея, если он действительно так расширился, как ты сказал.

– Да, конечно, лучше углубляться, чем перетряхивать старое, но… Он точно не хочет, чтобы его имя засветилось на обложке?

– Там будешь только ты в гордом одиночестве. Но, думаю, он оценит упоминание в «Благодарностях».

Колин появляется снова, потирая ноздри указательным пальцем.

– Все решено, – закрывает тему Кирк. – Саймон, ты согласен с тем, что Колин будет править всю твою работу?

– Только не лишайся сна по этому поводу, – хмыкает Колин. – Вы оба будете утверждать все мои правки, – когда туча сползает с моего лица, он говорит: – Здорово снова работать с тобой, дружище. Можно закрывать? – кивает он на файл.

– Да, лучше этим материалом сильно не светить, – соглашается Кирк.

Колин закрывает документ и одним росчерком мыши возвращается к списку форумных злодеяний Двусмешника.

– Наш петух проткнутый еще не проснулся, – объявляет он. – Буду за ним послеживать.

Я уже хотел было попросить его, чтобы он оставил Двусмешника мне, но тут в наш разговор вмешивается мужчина делового вида за соседним столиком:

– Не надоело?

Колин сверкает глазами в его сторону:

– А жене твоей не надоело?

Лицо мужчины стремительно пунцовеет.

– Хватит выражаться на публику. Придержи язык.

– Этот посыл я уловил. А на мой вопрос не ответишь, или он тебе совсем не по душе?

Молодая спутница «делового костюма» пытается утихомирить его, сжимая его руку, но он высвобождается из ее хватки.

– Какой еще вопрос?

– Жене твоей не надоело, что ты пёхаешь секретаршу, пока она не смотрит?

Кирк заглушает испуганный смешок. Лицо «делового костюма» все так и подбирается – будто стягиваясь к сжатым в бескровную полоску губам.

– Ой, только не надо вот брехни, что у вас бизнес-ланч, – говорит Колин. – Мог хотя бы обручалку дома оставить.

Мне вдруг ни к селу ни к городу вспоминаются лопающиеся головы из номера Табби, и я уже открываю рот, чтобы попросить Колина быть полегче на поворотах, но молодая спутница «костюма» поспевает быстрее.

– Пойдем, мы уже опаздываем, – тихо говорит она.

Ее спутник кое-как умудряется совладать с мышью, чтобы отправить их счет на печать – за стойкой регистрации с готовностью жужжит принтер. Пробираясь мимо нашего стола, он всячески избегает глядеть в нашу сторону, будто его лицо вдруг стало неподъемной ношей. Но женщина задерживается на секунду и говорит Колину:

– Я не секретарша.

– Всех нас иногда повышают, – по-отечески добрым голосом замечает Колин.

Провожая взглядом оплеванную парочку до выхода из кафе, я вдруг подмечаю фигуру в красной конической шляпке. Тот самый небритый жонглер, с теми же шарами. Теперь у меня даже сомнений не остается: на шарах – улыбающиеся лица.

Кирк снова отвлекает меня, поднимая бокал.

– За воссоединение, – предлагает он тост, – и за эту небольшую встрясочку.

Надеюсь, он надает Колину по рукам, если тот слишком уж распустится.

– Не большую, но и не самую маленькую, в общем, такую, какую нужно, – добавляю я. Видимо, во мне просыпается талант комедианта – над моими словами они оба смеются.

25: Упущенное

Едва заслышав голоса снаружи, я выхожу из Сети и выключаю компьютер. Слизываю крошки сырного крекера с пальца, закидываю тарелку и нож в раковину, и тут Уоррен говорит – громко и отчетливо:

– Мы не будем заходить.

– Может, просто попрощаемся с Саймоном, – добавляет Биб.

Марк идет по коридору первым.

– Нужно было пойти с нами, – говорит он мне. – Торт был классный. И Сэндвич-Смешнявка – тоже.

Приглашение Уоррена, переданное задним числом – и ты, конечно же, тоже можешь прийти, Саймон, — было столь очевидным, что я притворился, что у меня запланировано больше дел, чем было на самом деле. Уже само невнятное название ресторана – «Семейный Стол, Семейные Забавы» – выглядело нездоровой издевкой.

– Мне нужно готовиться, – напоминаю я Марку. – Собрать чемоданы и все такое.

Следом за ним наконец-то вошел Уоррен.

– Не возражаешь, что мы не берем тебя с собой? – скорее информирует, чем спрашивает он. – Слишком рано вставать, чтобы подвезти тебя в аэропорт.

– Я понимаю.

– Вот и хорошо. Ни пуха тебе ни пера.

Он повернулся ко мне спиной, видимо, так и не уловив иронии. Их дом в Виндзоре как минимум на час езды ближе к аэропорту.

Биб кладет веснушчатую руку мне на плечо, незаметно подкрадываясь сзади:

– Так кто этот человек, которого ты собираешься навестить, Саймон?

– Вилли Харт. Он режиссер.

– И что он снимает?

– Я уже говорила тебе, – берет огонь на себя Натали. – Эротические фильмы.

– Думаю, ты могла бы выразиться менее прямо, – Биб косится на Марка. – И ты, Саймон, останешься у этого человека дома.

– Да, буду копаться в фильмах его деда.

– Надеюсь, фильмы не того же жанра.

– Он снимал немые комедии. С тем актером, про которого я пишу.

Уоррен растягивает рот в кривой улыбке:

– Ты о том парне, чье лицо нам показывали за ужином?

– Марк разыгрывал сценки, – поясняет Натали.

– Даже после того, как его попросили прекратить, – вворачивает Биб.

– Ты сказала, что выходит забавно! – возмутился Марк. – Вы с дедушкой смеялись.

– Первые пару раз – возможно, – говорит Уоррен.

– Ладно, пусть этим занимается его мать. Похоже, кому-то пора в постель, – говорит Биб и явно жалеет, что не может сейчас выразиться резче и конкретнее.

Она обнимает и целует Натали и Марка и чмокает губами в воздухе в нескольких сантиметрах от моей левой щеки. Обняв дочь и внука, Уоррен наградил меня вялым рукопожатием.

Когда Хэллораны оказались на лестнице, Натали закрыла за ними дверь и сказала:

– Пожелай Саймону спокойной ночи, Марк.

– Я просто хочу показать ему кое-что.

– Давай не будем спорить. С меня хватит и того, что было за ужином.

Он обращает умоляющий взгляд на меня.

– Это для его книги.

– Можно его ненадолго? – спрашиваю я Натали. – Потом мы все ляжем спать.

Она пожимает плечами и машет рукой, но ее лицо вдруг ожесточается. Марк бежит к моему столу и включает компьютер.

– Ты знаешь, что Табби раньше называл себя Теккереем Лэйном, – говорит он, – но, бьюсь об заклад, ты не знаешь, кем он был.

– Комедиантом?

– До того, как стал смешить людей, – говорит Марк с еще большим энтузиазмом.

– Ну давай, просвети меня.

– Профессором!

Он, кажется, так рад своей находке, что я чувствую себя законченным невежей, когда говорю ему:

– Спасибо за старание, Марк, но, боюсь, это ложный след. Я сделал ту же ошибку, когда искал информацию про него.

– Но это Табби! Таким он был раньше. Это он, говорю тебе!

– Профессор средневековой истории в Манчестерском университете, да?

Марк сникает, но упрямое выражение не сходит с его лица.

– Я очень благодарен за все, что ты делаешь, – заверяю его я, – и, можешь поверить, я впечатлен. Но этот человек – кто-то другой, просто с таким же именем.

– Нет же! – Марк хватает клавиатуру и поднимает – как будто грозит выбросить ее в окно или разбить монитор. – Давай я покажу тебе! – почти стонет он.

– Марк, завязывай, – явно раздражается Натали. – Мы сыты по горло. Извинись и иди в кровать.

– Может, взглянем на доказательства? – робко предлагаю я. – Справедливости ради.

Натали отвечает молчанием – которое, я надеюсь, знак согласия, а не упрек.

– Будь хорошим парнем, Марк, и закрой глаза, – говорю я, вводя пароль «Фрагонета». – Ну, теперь показывай, что раскопал.

Марк заходит в мои закладки с «Избранным», и я ощущаю абсурдную нервозность. Мне, конечно же, нечего скрывать, и как только Марк заходит на страницу из поисковика, образ тучных тел, сотрясающихся в акробатическом оргазме, выветривается из моей головы.

Поиск Марка выдает результаты, уже найденные мной две недели назад – Лэйн-место, Лэйн-улица, Лэйн-человек.

– Вот он! – с триумфом в голосе Марк тычет пальцем в монитор.

Теккерей Лэйн – архив – библиотека Манчестерского университета. Лекционный курс: история Средних веков, 1909 – …

– Я видел это, Марк.

– А ты сходил и посмотрел?

– Нет, но я ездил в Манчестер, чтобы взять кое у кого интервью.

– Я не про это. В Интернете – посмотрел?

– Нет, тут и так все яс…

Он уже жмет очередную ссылку. Разминает пальцы перед экраном – будто это может помочь загрузить информацию быстрее. Заголовок о лекционном курсе Лэйна появляется на новой странице, за ним загружается какой-то текст – небыстро, строчка за строчкой.

– Боже, какой же ты тормоз, – в сердцах восклицает Марк, и я гадаю, не относится ли это ко мне, раз уж я оказался таким недальновидным, что не ознакомился подробнее с найденным материалом.

Теккерей Лэйн

Материал из архива библиотеки Манчестерского университета

Преподаватель истории Средних веков, 1909–1911. Впоследствии сделал карьеру комедианта, на британской сцене, а позже в Голливуде. По отзывам студентов, практиковал нестандартный подход к преподаванию, зачастую облекая учебный материал в подобие театрализованного действа. По сохранившейся информации, на последней лекции Лэйна между студентами, поддерживающими данный метод, и студентами, выступающими за ортодоксальное преподавание, вспыхнула перепалка с рукоприкладством. Методические материалы Теккерея Лэйна хранятся в закрытом архиве библиотеки университета.

Список английских библиотечных архивов предоставляет мне ссылку на веб-сайт университета, который подтверждает наличие материала. «Т. Лэйн: труды по истории Средних веков» — вот и все, что там указано, но мне этого хватает, чтобы понять: это не обман.

– Черт побери, Марк! – не сдерживаю эмоций я. – Как здорово, что ты куда дотошнее меня. Спасибо тебе огромнейшее, приятель! – поначалу он чуть ли не светится от счастья, но это выражение быстро скисает, когда я говорю: – Только твоя мама наверняка не одобрит такой дотошности.

– Мама – это мама. А ты?..

Он улыбается мне – улыбкой Табби Теккерея. Растянутый рот словно делает его голос высоким и ломким, и я вдруг представляю, что нечто, сидящее внутри Марка, использует его голову вместо куклы для чревовещания.

– У Табби получалось лучше корчить рожицы, – заявляю я. – Так что оставь это ему.

– Но он давно умер, – говорит Марк, и уголки его рта ползут вниз.

– И лично я его не оплакиваю, – заявляет Натали, хоть ее сын с ней явно сейчас не солидарен. – Ты молодец, Марк. Ты помог Саймону. И поможешь ему еще больше, если прямо сейчас, без отлагательств, ляжешь спать.

Он, ссутулившись по-подростковому, волочится в направлении ванной.

– Ну как, готов к приключению? – спрашивает меня Натали.

Я не сразу понимаю, что она не завлекает меня в кровать в такой завуалированной форме, а спрашивает о предстоящей поездке. Пожимаю плечами:

– Да, пожалуй.

Но так ли это на самом деле – я не знаю.

26: Обмен колкостями

Божечки святы.

Мистер Сливание теряет голову и переходит на матюки. Вот что происсходдит, когда попадаешься на лжи и не можешь вести себя при этом как мужик. Ой, я и забыл, звать-то его Саймон Ли Шевиц, хотя сам себя он зовет Колин. Вссе же заметили, что имена поххожи, да? С – это К в латинице, Л стоит перед М, и немного порасскинув моззгами, вы выйдете на Саймона, хотя хочет ли хоть кто-нибудь выходить на этого муддня? Кто-нибудь сскажите ему – пора завязывать с пссевддонимами. Каким бы именем Ссаймон ссебя не наззвал, сслово «Кинобоборзебние» ему не по ззубам.

Колин уже здесь – появился раньше меня.

«Кинооборзение» не так пишется, дебил. Кто бы там, за клавиатурой, ни сидел – мое имя Колин Вернон, и точка. Давай, поиграйся с буквами, клоун-недоросль.

Двусмешник резвится.

Значит, мистер Ленивиц хочет играть в имена и перестановки дальше? О, ему не сстоит ссвязыватьсся с масстером. Веддь из «Вернон» всегда можно сделать «Нервно», а из «Колина» запросто получается «Нолик». Кому, как не Ссаймону Ли Шевицу, заслужить характеристику «нервный нолик»? Уууу, мне кажетсся, ссейчасс кто-то будет ругатьсся нехорошими ссловами.

Теперь отвечаю первым я:

Боюсь, это ты заставляешь нас переходить на личности. Может, заткнешь свой фонтан из согласных? С ними у тебя явно беда, хватаешь лишку. Прости, что не хочу тратить время, чтобы убедить тебя, что мой редактор и издатель существуют. По-моему, ты в доказательствах не нуждаешься, просто провоцируешь нас. Если уж тебя так волнуют фильмы, как ты хочешь нам показать – мне, пожалуй, следует углубиться в их изучение, а не тратить время на бессмысленные споры.

Мне стоило перечитать текст перед тем, как запостить его – я дал Двусмешнику еще один повод для придирки:

Кажеттсся, я все-таки кое-что ссделал, дда? Засставил мистера Сливание быть чесстным хотя бы ссейчас. Да, ему сследует искать фильмы и изучать их, а не ссочинять о них небылицы. Оссталось только добавить, что все, что будет им оппубликовано, будет, сскорее всего, наглой ложжью. Ессли я усслышу это от него, я усспокоюсь навеки.

Я не собираюсь пасовать перед таким очевидным хамством.

Напоминаю, то, что ты сейчас говоришь – это не просто бредни, это клевета. И если не я, то университет сможет отследить тебя и призвать к ответу. Потому что это в его интересах – призывать к ответу тех, кто пытается вот так вот дискредитировать их публикации.

Колин добавляет почти сразу же:

Зуб даю, мы тебя откопаем, Усмешник, или как тебя там по-настоящему звать. Прими это к сведению и не мешай серьезным дядям делать свои дела. Саймон, кстати, имел в виду, что ТЕБЕ нужно получше изучить материал, а он это уже и так делает.

Хотелось бы мне, чтобы эта ремарка звучала чуть более официально, но…

Ты ннаверное шутишшь? Я читать умею, в отличие отт тебя, веддь ты даже мой ник правильно написсать не можешь. Вместо того чтобы признать ссвое поражение в сспоре, ты трепплешь языком по ветру и угрожаешшь мне. Ох, как же я напуган, поссмотри на эти коричневые пятна на моихх шштанишках. Прежде чем продолжать слать мне угроззы, вспомни, что ссам обвинил меня во лжи, ссказав, что я подделал описания фильмов о Табби на ИМДБ. Это, сскажу я теббе, очерняет мою репутацию, и я имею полное право поддать на тебя в ссуд.

Я мог бы в ответ припомнить его блеф с Чарли Трейси, но угроз на сегодня и так достаточно. Уверен, Двусмешник просто пытается надавить на меня, заставить паниковать. Вот только паниковать я точно не собираюсь. И мне, по-хорошему, не нужна протекция Колина.

Ну тогда давай, Смешник. Подай на нас в суд – и я погляжу, что из этого выйдет. Хотелось бы мне посмотреть, как ты втираешь очки судье насчет твоей подорванной репутации в Интернете. Нельзя подорвать репутацию никнейма – если таковая вообще у тебя есть, в чем я сомневаюсь, коль скоро о тебе знает пара-тройка нердов с ИМДБ – и только. Давай, судись. Я встану перед входом в зал суда и стану продавать билеты, потому что грех не нажиться на такой ломаной комедии.

Я согласен с этим постом Колина, но все-таки пишу ему приватное сообщение:

Может, не стоит все-таки дразнить этого клоуна? Что-то не тянет на тяжбы.

Ответ следует незамедлительно:

Не дай ему себя запугать, Саймон. Вся эта брехня – просто фонтанчик из его горящей жопы. Ты же не думал дважды, припечатывая его тем, что университет может судиться с ним? Я не говорю, что такого не будет – просто ты же знаешь, как я люблю насаживать на хер эту охамевшую сетевую школоту? Посмотрим, как он запоет, когда я возьмусь за него по-серьезному.

Двусмешник, между тем, отреагировал на его пост:

Коннечно, такому клоуну, как тты, только и наживаться на ломаных коммедиях, потому что ббольше тебе наживаться не на ччем. Не волнуйсся, насстоящее имя у меня ессть, вот только вряд ли тебе оно по ззубам, если даже с моим ником у теббя проблемы, Колин-нолик. И да, ты замметил? Всякое имя, ддаже тупой нникнейм, оно о чем-то да говорит. Ккак правило, его владелец посступает в соответствии с его ззначением. «Саймон Ли Шевиц» – это не проссто имя, это анаграмма. И ззнаешь, как она расшифровывается?

Саймон Ли Шевиц – Лишай Освенцим.

Как ммерзко. Освенцим, ессли кто забыл – это крупнейший фашисстский лагерь в Польше, над вхходом в котторый виссела надписсь: Труд Освобождает. Под лозунгом общесственного труда внутри творилиссь ужжасные вещи. Так же и Саймон – делает вид, что трудитсся во чье-то благо, а на деле просто лжет и порочит. А лишай – это таккое заболевание кожи. Оно разрасстаетсся и чешшется, и именно так и посступает Саймон Ли Шевиц – вмессто того чтоб утиххнуть на веки, он лжжет еще больше, выззывая в моей душе один лишшь ззуд.

Я набираю ответ даже раньше, чем осознаю, что мои пальцы лежат на клавиатуре.

«Ззуд» у тебя только в «ззаднице», друг мой, а что насчет души – сомневаюсь, что она у тебя есть. Продолжай в том же духе, если это делает тебя счастливым, но когда закончишь, слить после себя не забудь.

Как же быстро он находится с ответом!

Оу, ммаленького Ссаймона обидели? Пплохой ддядя сказал ему пправду в глаза, и глазза порезались? И он ддаже ударился в сортирные словечки, хотя вроде как ппишет под именем Лишай Освенцим, то есть Саймон Ли Шевиц, ппростите. Как же ттак, введь теперь отчетливо ввидно, что он и этот лжередактор – оддин не очень культурный ччеловек. Саймон Ли Шевиц – Саймовиц Лишен, так ччего же эттот человек лишен, если такого мнения о моих словах, но ппродолжает их читать? Быть может, той самой благодарной аудитории, что ессть у меня, но нетт у него? Признайсся, ты проссто завидуешь.

Его последнюю тираду я прочитал уже в Интернет-кафе Хитроу. Она была запощена через минуту после моего сообщения, так что я, отлучившись, явно упустил шанс наподдать ему в ответ. Но может, оно и хорошо. Потому что пришедшая мне на ум колкость явно смотрелась бледно.

Слова «Саймовиц» нет, и завидовать тут нечему.

– Саймон Ли Шевиц, пройдите на посадку, – объявляет равнодушный голос, и я беру свой наспех собранный за два часа чемодан. Всю дорогу до Лос-Анджелеса я думаю о Двусмешнике. Засранец никак не хочет вылезать из моих мыслей.

Сойдя с трапа, я чувствую, что валюсь с ног. Встряска в пересчитавшем все воздушные ямы самолете и бессонница делают свое черное дело. Я хочу спать, меня мутит, и у самой ленты выдачи багажа я понимаю, что не совсем помню, как выглядит мой собственный баул. Все те, что хотя бы приблизительно напоминают мой, расхватаны прямо у меня перед носом: один – каким-то мужчиной в деловом костюме, другой – пожилой леди. И вот, во второй проход багажной ленты, мой злосчастный чемодан все-таки появляется – только я умудряюсь упустить его из вида, и за ним приходится бежать до самой таможенной стойки, на нетвердых ногах, то и дело рискуя грохнуться прямо на движущийся конвейер.

За пределами здания аэропорта настолько людно и шумно, а мои чувства настолько обострены продолжительным бодрствованием, что сказать, что я чувствую себя дурно, – это ничего не сказать. Наконец среди встречающихся находится один с моим именем. Одна, точнее. Похоже, Вилли Харт отправил женщину-водителя забрать меня. Футболка с логотипом «SEXXXY SITES» и почти ничего не скрывающие шорты плотно облегают ее тело – плотнее, чем могли бы одобрить в Англии, – и я гадаю, не снимается ли она в фильмах Вилли. Ее волосы, выбеленные до корней, коротко подстрижены, это подчеркивает крупные черты овального лица. Женцина улыбается мне, когда я устало тычу в табличку и говорю, что это мое имя.

– Добро пожаловать в Калифорнию! – приветствует она меня и протягивает тонкую руку. У нее теплое и твердое рукопожатие, но кожа совсем не такая молодая и гладкая, как кажется издалека. – Взять вашу сумку?

Проходящий мимо турист-афроамериканец улыбается мне, обнажая белейшие из всех когда-либо виденных мною зубов.

– Не отказывайся от шанса, мужик, – говорит он мне.

– У меня только вот это, – показываю я чемодан. – Справлюсь как-нибудь.

Моя спутница пожимает плечами, и мы идем к ее машине – красному «лексусу».

Декабрь здесь похож на лето. Время около полуночи – не в моем выпавшем из режима сознании, а на больших часах аэропорта. Такси огорченно гудят мне вслед, когда мы минуем их. Леди придерживает мне дверь, пока я закидываю свою поклажу в салон.

– Чувствуете себя как дома? – спрашивает она.

Я даже не сразу понимаю, что это вопрос.

– А должен?

– Вы же тоже от мира кино. Должны, наверное. Здесь-то все и началось.

Это чрезмерно упрощенная точка зрения на историю кино, но я не стал бы с ней спорить, даже если бы не был таким уставшим.

– Я не снимаю фильмы, я пишу о них.

– Даже о таких, какие мы снимаем? – ее любопытство кажется неподдельным.

– Если есть связь с темой моей работы – то да, почему бы нет?

– Ого! – интересно, это мой ответ заставил ее так себя вести? – Ну-ка, садитесь ко мне.

Почему-то не хочется с ней препираться. Я пристегиваю себя к переднему сиденью, накинув куртку на спинку, и сообщаю:

– Не обижайтесь, если в дороге я усну.

– И не подумаю, – она заводит мотор и ловко выруливает со стоянки. – Таблетки вам не нужны? Там, куда мы едем, много всяких. – Сказав это, она кладет руку мне на бедро.

– Я свалюсь в первую попавшуюся кровать без задних ног и без таблеток, спасибо.

Мы притормаживаем у шлагбаума. Я пытаюсь нащупать долларовые банкноты в нагрудном кармане, но она сама расплачивается с дежурным.

– Чего ж не выспались? – интересуется она, ведя «лексус» дальше, навстречу трафику.

– Да так, – меня почему-то не тянет врать ей. – Один подонок в Интернете. Задумал испортить мне репутацию. Своим именем назваться трусит.

– Они там.

Я распахиваю глаза. Мне казалось, что закрыл я их лишь на мгновение, но раньше мы проезжали мимо бездействующих лайнеров, а теперь катим по широкой улице среди домов и пальм. Тротуары здесь достаточно широкие, чтобы разместить взвод на марше – и совсем-совсем пустые.

– Кто – они?

– Монстры из глубин, так мы их называем.

Пальмы начинают расплываться у меня перед глазами, превращаясь в водоросли. Даже движения их листьев – волнообразные, будто их колеблет вода.

– Интернет притягивает их, – добавляет моя спутница. – У нас уже были с ними проблемы.

– Очень жаль.

– Говорят, что некоторые наши актрисы – несовершеннолетние. Если бы вы только знали, сколько времени уходит на то, чтобы отбрехаться от них всех.

Я бы не сказал, что проблемы кинокомпании Вилли Харта слишком похожи на мои, но кончики ее пальцев на внутренней стороне моих бедер, кажется, утверждают обратное. Затем они исчезают, и мы проносимся мимо вспыхивающих дорожных знаков, сливающихся в одну неоновую полосу вместе с карликовыми пальмами.

– Вы знаете, кто они? – спрашиваю я – главным образом ради того, чтобы не заснуть.

– Какие-нибудь обделенные сексом ханжи. Или психи. Чаще психи, мне кажется.

– Тогда – понимаю вас. Мой вот тоже, похоже, псих.

– Они все связаны, эти дураки. Таков уж Интернет, – говорит она и смеется. – Он делает из них животных.

– Кто-то, наверное, и без него – то еще животное.

– Конечно. Но многие становятся животными. Потому что Интернет позволяет им говорить все, что они захотят, и они не боятся, что кто-нибудь узнает, кто они такие. Это все равно что вещать напрямую из подсознания. Интернет позволяет им выплеснуть все то, что они обычно скрывают от других людей… а иногда и от самих себя.

– Вы так говорите, будто это что-то плохое. За цензуру выступаете?

– Я? Да ни за что, – она выглядит оскорбленной. – Цензура никогда не помогала. С ней все становилось только хуже.

Я решил дать своим глазам – и мозгу заодно – небольшую передышку. Вскоре дрожь, прошедшая по всему телу, вернула меня в сознание: щупальца холода потянулись ко мне из щелей кондиционера. Холод будто шел прямо из темноты, что обступила автомобиль. Фары дальнего света рассекали эту тьму на-двое, и в просветах виднелось серое полотно дороги.

– Где мы? – с трудом выговариваю я.

– Недалеко.

Видимо, мы почти приехали. Часы на приборной панели услужливо сообщают мне, что я проспал почти час дороги. Лучи фар за окном задевают камни и пыльные кактусы, от которых обочину не отделяет даже намек на ограду. Однообразный гул колес и монотонная дорога эффективнее любого снотворного… Но этот освещенный шатер в пустыне – может, он мне мерещится? Или это какая-то церковь, на стены которой ложатся длинные тени неведомых молельщиков? Пока я пытаюсь понять, сон предо мной или явь, женщина-водитель оповещает:

– Вот мы и дома.

Она отдергивает руку, прежде чем я окончательно убеждаюсь, что секунду назад ее пальцы шарили у меня между ног. Машина поворачивает налево у большой скалы, на которой вырезано слово РАКУШЕЧНИК. Вскоре я понимаю, к чему оно: в конце асфальтной подъездной дорожки, охраняемая кактусами высотой с человека, стоит длинная одноэтажка именно из этого материала. Свет наших фар бьет в прямоугольное окно, занавешенное белым драпом, когда мы сворачиваем на открытое пространство, легко вместившее бы добрую дюжину машин вроде нашей. Гаражная дверь дома поднимается – и, приняв нас в себя, закрывается без единого звука.

Вылезти из машины получается не сразу – ощущение такое, будто я все еще еду.

– Готов ко сну? – спрашивает меня моя спутница.

– Готов упасть там, где разрешат, – признаюсь я без обиняков.

Она достает мой чемодан и пинает его к двери, ведущей внутрь дома. Белостенный коридор, мощенный крупными плитами из серого камня, ведет мимо четырех дверей в обширный вестибюль. Открыв первую дверь слева, Женщина заходит внутрь и включает интимно-тусклую лампочку.

– Найдешь здесь все, что нужно, – говорит она и оставляет чемодан у подножия двуспальной кровати с легким покрывалом. – Спи сколько влезет.

– А с мистером Хартом сегодня не получится поздороваться? Он, наверное, спит.

Она замирает в дверном проеме спиной ко мне.

– Мистер Харт?

Внезапная бесстрастность ее голоса заставляет меня на секунду задуматься – уж не воображает ли она, что я испрашиваю аудиенции у самого покойного Оруэлла?

– Вилли Харт, – говорю я. – Режиссер.

Она поворачивается ко мне – сначала головой, затем всем телом.

– А я-то думала, вы киновед.

– Я и есть киновед. О чем вы?

– Откуда у вас информация о Вилли?

– Из онлайн-базы. Он – внук Оруэлла Харта, – она смотрит на меня как-то странно, и я настаиваю: – Он должен быть где-то здесь. Я читал его электронные письма.

– Ты прочел неправильно.

– Ну, стиль у него, конечно, своеобразный…

– Я не о письмах, – на ее лицо наползает кривая улыбка. – Прости, если он тебе пришелся не по душе. Я уже привыкла писать так.

Комната перед моими глазами дрожит, как изображение на плохом мониторе.

– То есть вы…

Она смотрит на меня, убеждается, что слов у меня не осталось, и прикладывает руку к левой груди.

– Вильгельмина, – представляется она. – Никогда не любила это имя.

27: Сирены

Мне кажется, что лица кружатся надо мной, и когда я просыпаюсь – понимаю, что связан. Не могу и пальцем шевельнуть. Образ раздутых бледных лиц, наползающих друг на друга, цепляется за рассудок – я пробую протестовать словом, но язык западает.

Вскоре ситуация все-таки проясняется – я не связан, а всего лишь запутался в простыне. Запутался на совесть – руки не развести. Все это было бы забавно, если бы не было так грустно – с учетом непрошеного утреннего стояка. Как только стояк сникает под тяжестью кошмара, я выпутываюсь из кокона липкой ткани и осушаю стакан воды – не помню, чтобы я его наливал. Часы на тумбочке показывают десять минут одиннадцатого – лишь на мгновение; потом дисплей мигает, и цифры становятся одинаковыми.

Утро – или почти полночь? Я шлепаю по плиточному полу к окну и раздвигаю планки жалюзи. Там, за окном, – вторая, расширяющаяся половина V-образного дома и неосвещенное здание за тусклыми очертаниями кактусов, и все это плавает в какой-то безликой темноте. Выходит, я проспал весь день – и даже не сообщил Натали, что уже на месте. Видит Бог, я бы сделал это, не порази меня так личность Вилли Харт и явный недостаток сна.

Я спешу в свою ванную, столь же тщательно укомплектованную туалетными принадлежностями и полотенцами, как и ванная в гостинице. Приняв на скорую руку душ, хватаю одежду из чемодана и, застегнувшись на все пуговицы, покидаю комнату.

В доме тихо – только где-то слабенько плещет вода. Коридор заканчивается кафельным вестибюлем, из которого наружная дверь ведет в столовую, занятую тяжелым столом и двенадцатью стульями. За ними – обширная открытая кухня. Следующий коридор ведет в другую часть дома, откуда и доносится шум. Оказывается, это не настоящая вода, а такая же, как и у меня, «морская» заставка компьютера, стоящего в первой комнате слева.

Ограничившись формально-вежливым стуком, на который никто не отвечает, я захожу внутрь. Офисный кабинет – а передо мной именно он – пуст. Меня приветствует серый картотечный шкаф и скучный белый стол. Стены увешаны плакатами – скорее даже, вытащенными из футляров бумажными обложками DVD-дисков и сплющенными коробками кассет. Тут целая солянка – и порнопародии на известные фильмы, вроде «Крепкого орешка», и «Звездные войны», и оригинальное творчество Вилли, вроде «Кокетливых молодушек» и «Распутниц на перепутье». Я касаюсь мыши, и экранная заставка исчезает. Интернет работает – об этом оповещает иконка в самом низу. Уверенный, что Вилли не будет против, если я пошлю с ее компьютера весточку Натали, я захожу в свой ящик – и сразу же натыкаюсь на ее послание.

Ты уже приземлился, Саймон? Все ли так, как ты ожидал? Дай знать, все ли хорошо. Марк волнуется, передает тебе большой привет.

Я набираю ответ – так быстро, что саднят ногти:

Все хорошо! Прости, что не вышел на связь сразу – свалился с ног от усталости. Прием тут радушный, но я задерживаться не намерен. За этим компом пробуду еще недолго, так что, если прочтешь сразу, отпишись, что весточка дошла. Марку от меня привет в два раза больше. Люблю, Саймон.

Я отправляю письмо раньше, чем успеваю сообразить, что не сказал Натали, что Вилли оказался не мужчиной. Стоит ли говорить сразу – или она начнет волноваться? Ревновать? Нет, лучше все рассказать подробно, вернувшись на родину. Открыв «Муви Датабейз», я проверяю страницу Вилли. Там ее имя указано правильно: Вильгельмина.

Кто-то, выходит, отредактировал страницу с момента моего последнего визита? Ну и дела. Страницы фильмов Табби, по крайней мере, точно не изменились. А вот в треде появились новые посты, пока я спал. Колин запостил еще один ответ в мою защиту.

Снова – детский лепет, я смотрю? Не очень-то это по-мужски – бросать обвинения в каждого, кто с тобой не согласен. То, что люди читают тебя в Интернете, вовсе не значит, что ты заслуживаешь чьего-то внимания в принципе. Интернет – самая большая свалка в истории. Куча говна, в которой «писатели» вроде тебя разражаются лучами поноса, который никто никогда не напечатает. У настоящих писателей вроде Саймона есть настоящие редакторы вроде меня, и у них нет времени на неграмотных невежд вроде тебя. И да, все эти игры с именами – это ли не болезненная ревность? Если что, твоя собственная кликуха раскладывается на М, Сукин Швед! Уж не знаю, швед ты там или нет, но то, что ты порядочная сука – это совершенно точно.

Я невольно ухмыляюсь открытию Колина, но мое веселье длится недолго.

Вообще-то Двусмешник – это Скимн в Душе, а сскимн – это древнегречесский географ, но откуда ттебе это ззнать, ты проссто неуч и ппотуги твои смехотворны. Неужто ты ддумаешь, Колин Вернон, что сможешь убедить кого-то в том, что ты насстоящщий редактор, разговаривая ссо мной в таком ссортирном духе? Настоящие редакторы помогают людям, а не пытаютсся убедить других в том, что их ддерьмо не ппахнет. Вссе тут понимают, что ты не поднял бы такой кипиш, буддь ты уверен в ссебе.

Появились в треде и посты других людей. Кто-то явно пытался распалить спор, кто-то – пресечь в корне:

Какое это имеет отношение к форуму?..

Не могли бы вы трое уже встретиться и разобраться с глазу на глаз?..

Не знаю, кем вы себя возомнили, задроты, но уверен, никто здесь не желает…

Все трое друг друга стоят!

Последнюю реплику я нахожу наиболее несправедливой. Но тратить время на спор с еще одним хамом я не намерен – и потому обращаюсь напрямую к Двусмешнику:

Искренне поддерживаю всех тех, кто желает остановить это. Просто утихни – и вслед за тобой утихнем мы.

Хотя меня и гложет соблазн сказать ему что-нибудь в духе «вылетай поскорее из треда на реактивной тяге собственной горящей жопы», я отправляю сообщение именно в таком виде, в каком набрал. Надеюсь, дальнейших реплик от него не последует. Натали, судя по всему, не прочитала мое письмо, и я выхожу из Сети.

К этому моменту меня привлекает звук, доносящийся откуда-то из коридора. Находясь в доме порнорежиссера, ошибиться сложно – где-то ритмично стонет женщина. Наверное, Вилли смотрит один из собственных фильмов – не будь звук искусственно усилен, он вряд ли проник бы сквозь такие толстые стены. Когда я прохожу по коридору, звук, кажется, становится четче. У одной из дверей он слышен настолько хорошо, что я без задней мысли отворяю ее, надеясь поприветствовать Вилли… да так и застываю при виде открывшегося моим глазам зрелища.

Комната за дверью в ширину – как сам дом, но намного лучше освещена. Предметом особой освещенности является незастеленная двуспальная кровать, на которой – две тоненькие обнаженные девушки. Та, чье лицо мне видно, выглядит совсем юной. Она продолжает издавать громкие-громкие экзальтированные стоны – неудивительно, что звук дошел до меня. Ручка двери дрейфует прочь из моей ослабевшей хватки, и движение привлекает ее внимание. Она опускает запрокинутую назад голову и кладет покрытые серебристым лаком ногти на плечо подруги. Вторая девушка отрывается от ее промежности и облизывает поблескивающие губы. Она, кажется, еще моложе. По этой причине – среди множества иных – я колеблюсь в дверях, когда обе девушки одаряют меня улыбками, старящими их на несколько лет (по крайней мере, хочется думать так!), и протягивают ко мне руки. Насколько невежливо будет отказаться от такого приглашения? Я не в силах отвести от них взгляд. Когда я шагаю вперед, они обращают ко мне свою гладкую наготу. Сомнений нет – что-то ниже пояса у меня предательски и зримо оживает. Я делаю один шаг навстречу им… еще один… не знаю, сколько шагов я прохожу, прежде чем замечаю дуговые огни и камеру у себя за спиной. Прямо в нее и упирается мой растерянный взгляд.

– Снято! – кричит Вилли Харт устало.

Мое возбуждение сразу опадает. Я бормочу:

– Извините.

– Да ладно. За что?

– За то, что испортил вам эту сцену.

– И как, по-вашему, вы это сделали?

Я даже не уверен, что это вопрос.

– Своим присутствием?

Девушки на кровати хихикают.

– Нет. Вы посмотрели в камеру.

– Ну, я не профессионал. В смысле – в таких вещах.

– Любитель – тоже хорошо. Просто будь собой. Мона и Джулия показали бы вам, кто…

– Я прекрасно знаю, кто я такой.

– Тогда покажи нам! – говорит Мона или Джулия.

– Ты, похоже, опытный парень, – говорит Джулия с широкой улыбкой… если только это не Мона.

– Не обижайтесь, но я здесь, чтобы написать книгу, – отвечаю я и обращаю взгляд к Вилли. – Книгу, которая исправит все ошибки в Сети о вашем дедушке.

– Так, погодите-ка. Какие ошибки?

Изящно взмахивая ногами, актрисы Вилли встают с кровати, и я замечаю у Моны (или у Джулии?) кольцо в одной из створок влагалища. Когда они перехватывают мой взгляд, подружка Джулии (или Моны?) нежно дергает за украшеньице. Я вздрагиваю – не в последнюю очередь от фантомной боли, прошедшей по моему члену.

– Ошибки в описаниях фильмов, – удается выдавить мне.

– Откуда вы знаете, что они там есть, раз самих фильмов не видели?

– Ну, тот персонаж, что их писал… сдается мне, он – то еще трепло.

– Что ж, давайте посмотрим.

Я задерживаюсь, чтобы спросить:

– Вы же не станете включать меня в фильм?

– Разве что по приколу, – ухмыляется Вилли.

– Даже по приколу – не надо, пожалуйста.

– Как скажете.

Девушки в притворном разочаровании вздыхают, когда Вилли уводит меня из комнаты.

– Не сочтите за чрезмерное любопытство, – спрашиваю я, – но лет-то им сколько?

– Им уже можно. Хотите – покажу вам сканы их паспортов.

– Боже, нет. Не стоит.

Когда я открываю дверь в ее кабинет, она замечает:

– А вы тут, я смотрю, освоились. Знаете дорогу.

– Просто шел на звук заставки.

– Его снова слышно? Значит, надо отменить визит ремонтника. Звуковая карта сама по себе починилась.

Волн, кстати, к этому моменту уже не слышно. Прежде чем звук возвращается, доказав правдивость моих слов, Вилли сгоняет заставку с экрана росчерком мыши.

– Ну, куда мне нужно идти?

– На ИМДБ.

– А напомни-ка адрес. Я туда не часто залезаю.

Я склоняюсь над клавиатурой, набирая адрес. На Вилли очень тонкая футболка с очень смелым вырезом, и от ее тела словно исходят волны приятного тепла. Пока я колдую над адресной строкой, браузер почему-то уходит в самоволку и открывает список недавних посещений. Видна и моя Фрагопочта, и я, чувствуя себя неловко, краснею.

– Прошу прощения. Я уже был здесь. Нигде не мог найти вас. Хотел послать письмо Натали, – имя я брякаю без задней мысли, на автомате, но Вилли, кажется, понимает, о ком речь, вдобавок мигом переходя на ты:

– Ой, да не волнуйся ты так. Одиноко стало?

Меня на секунду отвлекают Мона и Джулия, в одеянии Евы проходящие мимо кабинета.

– Вовсе нет, – говорю я поспешно. – Скорее, решил проверить, не одиноко ли ей.

– Ну, женщина-то всегда себе найдет компанию, если ты об этом.

– Не об этом, – говорю я, но при словах Вилли в моей голове отчетливо вырисовывается Николас, заграждающий путь к ней. – Натали не такая. Мы такими вещами не балуемся.

– Ох уж эти британцы, ко всему относятся с предубеждением, – Вилли набирает имя своего деда в поисковой строке ИМДБ. – О’кей, что там этот ублюдок понаписывал?

Я скромно молчу, позволив правкам Двусмешника говорить самим за себя. Дольше всех Вилли задерживается на комментарии, утверждающем, что «День Дурака» разрушил карьеру Чарли Чейза. Администратор сайта, похоже, несколько отредактировал комментарии, потому как фирменные «западающие» согласные Двусмешника из них исчезли. Вилли хранит молчание вплоть до комментария о «Чокнутом Капальди», первом звуковом фильме Оруэлла Харта, потом спрашивает:

– Так что я должна тут увидеть?

– Неточности, как мне кажется.

– Я их тут не вижу. Где?

– Только не говорите, что можете подтвердить все, что он тут понаписал.

– Именно об этом я и говорю. Все верно.

Мое торжество тихо умирает где-то на задворках мозга. Лицо мертвеет, и губы с трудом двигаются, выдавая вопрос:

– Как он узнал о последнем фильме вашего деда, если его даже не выпустили?

– Наверное, прочитал о нем где-нибудь. Всегда что-то становится достоянием публики. Не понимаю, какие у тебя проблемы с этим парнем.

– А что по остальным описаниям? Посмотри только! – в моем голосе отчаяние.

Она проверяет три статьи, начиная с неизданного «Табби говорит правду».

– Тут тоже все верно.

– Да он все придумывает! «Табби и Тройняшки» на его описание ни разу не похожи! Я ведь видел этот фильм!

– Может, ты видел не все, – говорит она и встает. – Может, стоит увидеть больше.

Я выдавливаю исполненный энтузиазма оскал, и она тащит меня куда-то вглубь дома.

– Если только не захочешь чего-то другого, – добавляет Вилли.

Джулия и Мона хихикают над ее словами.

– Мы делаем бутерброды, – сообщает одна из них.

– Можем разделить один с тобой! – поддакивает вторая.

Они стоят у монументального белого холодильника, но намекают явно на что-то менее гастрономическое, чем представляется на первый взгляд.

– Спасибо, но я лучше поработаю, – отнекиваюсь я.

– Тебе не нравятся бутерброды? – спрашивает Джулия (Мона?).

Ну, и что ей ответить? Намеки я прекрасно понимаю – но даже если бы Натали никогда не узнала, это лишь усугубило бы мою вину. Николасом в качестве оправдания было бы глупо прикрываться. Тем не менее я до смешного сильно смущаюсь, отвечая:

– Вот уж не знаю, что сказать.

– Никогда не пробовал американский бутерброд? О, сам не знаешь, чего лишаешься.

Быть может, весь этот разговор – и правда лишь о хлебе с маслом и еще с чем-нибудь? Не могу понять, что выражают лица девушек – меня отвлекает их нагота, а Вилли явно наплевать на происходящее. Мне приходится пристально посмотреть на нее – лишь поймав мой взгляд, она говорит:

– Могу снабдить тебя едой. Перекусишь прямо за работой.

– Спасибо. Пойдет все, что угодно. Я неприхотливый – много чего тяну в рот.

Аплодисменты девушек приводят меня в замешательство.

– Пить будешь? – уточняет Вилли.

– Что-нибудь некрепкое. – Когда Мона и Джулия награждают меня очередным слегка разочарованным вздохом, я вынужден пояснить: – Не хочу клевать носом за просмотром фильмов.

– Что ж, – Вилли отпирает заднюю дверь рядом с гранитной кухонной стойкой и делает паузу, положив руку на дверную ручку. – С проектором управишься?

– Лучше мне даже не пробовать.

– А вот и зря, фильмы катушечные. Но ладно, я пошлю к тебе Гильермо, – Она вручает мне ключ с крючка возле двери. – Не простудись, – напутствует Вилли и сразу закрывает за собой дверь.

Всегда ли в пустыне так холодно ночью? Чувство такое, будто я не до конца проснулся. Голая пыльная тропинка ведет в стоящее особняком второе здание – длинный кирпичный сарай в сотне ярдов от меня. Насколько я могу судить, окон в нем нет. Я оглядываюсь назад и вижу, как нагие актрисы достают какую-то снедь из холодильника – зрелище, кажущееся до неприличия фантасмагорическим.

Низкая вибрация в воздухе – реальна она или только мерещится мне? Она усиливается, заставляя мои барабанные перепонки дрожать, пока я спешу к сараю, пробираясь между кактусами, пепельно-серыми в тусклом освещении. Когда я отпираю дверь, пульсация, похоже, усиливается. Моим чувствам явно нельзя сейчас верить – вот мне уже видятся два массивных силуэта, что как будто ждут меня, застыв в темноте.

Я нащупываю дверную раму, шарю по холодным кирпичам стены – и нахожу-таки выключатель. Жесткий свет, идущий от лампочки без абажура, освещает два проектора, укрепленных в нишах в дальней стене комнаты. Обе боковые стены заняты полками, забитыми пленочными бобинами. Школьная доска с кучей пометок-нашлепок и болтающимся на веревочке мелком прислонена к подножию полки с левой стороны. «ФИЛЬМЫ ОРУЭЛЛА ХАРТА» – выведено на одной из верхних бумажек жизнеутверждающе крупными буквами.

Я исследую близлежащие полки, сдвинув доску в сторону. Бобины никак не помечены, и их слишком много для одной фильмографии Оруэлла – даже если тут представлены все до единой невышедшие работы. Взяв наугад одну бобину, я кладу ее на стол рядом с проекторами. Пометка все же есть – потрепанная, каллиграфический шрифт кое-где пообтерся: Табби скалит зубы.

Я настолько ошеломлен находкой – и довольно сильно отвлекаюсь на почти дозвуковую пульсацию скрытого где-то здесь генератора, что достаточно долго не замечаю, что кое-кто составил мне компанию. Ставя свою ношу на стол, гость чуть не сшибает с него драгоценную пленку. Ума не приложу, как ему удалось незаметно прошмыгнуть в сарай (при его-то габаритах – чуть ли не вдвое шире меня!) и без единого скрипа закрыть за собой дверь. Его круглое смуглое лицо, увенчанное масляными черными локонами, кажется, плавно перетекает в закутанное в пончо тело – без всякого намека на смык в виде шеи.

– Ты, должно быть, Гильермо, – говорю я ему.

Ноздри гостя раздуваются, непропорционально маленькие рот и глаза не двигаются.

– Я возьму это в смотровой зал, – решаю я, забирая принесенный им поднос, на коем – пластиковая бутылка с водой, хрустящий бекон и авокадо-ролл, слишком большой для такой тарелки. – Поставишь мне этот фильм?

Чтобы открыть внутреннюю дверь, пришлось поставить поднос на столик. Три ряда, в каждом – по три экстравагантных мягких сиденья, стоящих к экрану вплотную, как к какому-нибудь крупному телевизору – вот что явилось моим глазам. Где-то там, за экраном, все так же пульсирует генератор. Аккуратно водружаю поднос на плечи сиденья передо мной и усаживаюсь. Экран оживает, свет гаснет. Гильермо, кажется, и в самом деле неплохо справляется с проектором. Беда с ним одна – он так же молчалив, как и немой фильм с Табби.

28: Заметки о бессловесном искусстве

«Табби скалит зубы» – один из наименее тревожных фильмов с его участием.

В нем он пугает людей на улице. Девушка, торгующая шляпками, шарахнувшись прочь от ухмыляющегося толстяка, рассыпает свой товар. Расклейщик афиш падает со стремянки, проваливаясь в смеющийся рот на одном из собственных плакатов. Прохожие всячески избегают Табби – на каждом шагу по пути к стоматологическому кабинету его сопровождают увечья и разрушения. Виной всему его неподвижная улыбка – доведенная до крайности версия той, что мне доводилось видеть уже не раз. Зубы Табби настолько увеличились, что края улыбающегося рта, кажется, вот-вот треснут. Чем более отчаянно он жестикулирует, указывая на них, тем труднее медсестре в приемной понять его. Впрочем, зрителям тоже явно было чему удивляться: интертитры, вероятно, призваны как-то «озвучить» его искаженную речь, но я не могу понять, являются ли они простым бредом или нет – слишком уж быстро мелькают на экране. Наконец медсестра вызывает врача, которого тоже играет Табби. Видимо, это сделано для пущей комичности сцены «лечения», но, вырывая зуб за зубом и расшвыривая их по сторонам, Табби-врач производит довольно-таки мрачное, мало располагающее к веселью впечатление. В конце концов несчастному пациенту удается вырваться и убежать. Доктор преследует его, в обеих руках сжимая по паре плоскогубцев. На улице все покатываются со смеху при виде новой – всего о трех зубах – улыбки Табби. Финальные кадры – горсть зубов, вылетающая из окна стоматологии. Фильм был запрещен в Великобритании.

Хоть я и не сторонник цензуры, решение едва ли удивляет. Камера Оруэлла Харта столь же статична, как и многие съемочные аппараты той эпохи, но сцены учиняемых Табби бесчинств сняты с какой-то совсем уж садистской внимательностью, будто от зрителей ожидался некий ответ на происходящее в фильме. А вот на руководство, в которое заглядывает Табби-врач перед тем, как начать стоматологическую экзекуцию, нам дают взглянуть лишь мельком – несмотря на то что текст в эти краткие секунды почти можно различить. Мне почему-то кажется, что написанное в брошюре – примерно то же, что было в интертитрах, но в чем тогда кроется вся шутка?

Более того, как мог этот человек, правящий бал в каждом кадре фильма, быть некогда университетским лектором? Смех отвлекает меня от раздумий. Кто-то в проекционной комнате продолжает тоненько хихикать даже после того, как экран гаснет. Одна из актрис Вилли? Вряд ли бы она пошла голышом через пустыню. Пока я раздумываю, стоит ли встать и пригласить ее сюда, мне, даже не спросив, начинают показывать следующий фильм. Это – «Табби читает мысли». Тоже запрещенный.

В нем много что могло резануть нежные глаза цензора – взять хотя бы книгу, которую Табби-библиотекарь находит на пыльной полке. На обложке выведено «СТАРЫЕ ФОКУСЫ», но содержимое явно переполнено откровенно оккультной символикой; на страницах я различаю только какую-то бессвязную комбинацию вроде ИК-ХА, что вполне может быть звукозаписью икоты, сопровождающей смех. Табби возвращает книгу на полку и прикладывает палец к своему хулиганскому оскалу, за которым следует новая порция пронзительного хихиканья из проекционной. Все-таки это Гильермо, никто иной, чье лицо видно мне сквозь стекло над лучом проектора.

Его губы тоже кривит оскал.

Присутствие этого персонажа я нахожу гнетущим – вкупе с близостью экрана и настойчивой пульсацией генератора.

Табби тем временем выходит в библиотечный зал. Всякий раз, когда его помощи испрашивает кто-нибудь из публики пореспектабельнее, он хитро улыбается в камеру, как бы показывая, что читает их мысли. Гильермо на каждую эту улыбку отвечает приступом гомерического веселья, словно озвучивая немую пленку. Вскоре Табби обнаруживает, что может не только читать, но и внушать мысли, и на экране разворачивается серия виньеток, в коих он делает вид, что трудится над какой-то рабочей задачей, на самом деле посылая в головы ничего не подозревающих читателей свои шкодливые импульсы. И вот уже любитель вестернов делает вид, что скачет верхом на лошади по проходам меж библиотечных полок, праздный гуляка заключает в объятья дам и одаривает их явно нежеланными поцелуями, два историка дерутся на зонтах, от которых вскоре остаются одни спицы, священники бьют друг друга по голове тяжеленными Библиями… Главный библиотекарь пытается вмешаться, но весь прочий персонал восстает против нее, наспех строит жертвенный алтарь из книг и возносит ее, отчаянно упирающуюся, на его вершину. Когда Табби выходит из библиотеки, улыбкой давая понять зрителям, что хаос только начинается, лавина книг погребает его под собой.

Конечно, этот разгул не сравнить с университетской должностью – и ученый вполне мог бы посчитать такую карьеру захватывающей. Вот только где здесь комедия? Разве фильмы Табби смешны? Гильермо явно считает, что да – он продолжает хихикать даже тогда, когда экран пустеет. Интересно, смогу ли я позже взять у него интервью, спросить о его реакции на фильмы – или он так и будет молчать?

Пока я тезисно набрасываю в блокнот свои мысли, начинается новый фильм – «Табби и мишурное деревце». Табби, в этот раз в амплуа рабочего, ставящего елку на главной площади города, играет с елочными шарами. Усаживая кукольную феечку на колено, он начинает подпрыгивать вверх-вниз – этакий огромный шаловливый ребенок. Ничем хорошим это не оканчивается – куколка рассыпается в пух и прах, – и Табби решает пощеголять мишурным нимбом над головой перед мэром и священником. Он консультируется с неким учебником, весь текст которого, кажется, состоит из беспрерывного ЕР-ЕР-ЕР-ЕР-ЕР (по крайней мере, только это я и успел различить), и с помощью лебедки начинает приводить дерево в вертикальное положение. Результаты куда более катастрофичны, чем предвещает его оскал заправского шалопая и смутьяна – острие ели пронзает мэра сзади (будто бы только за самый край штанов, но кажется, будто бедняга напоролся куда как основательнее), и он падает в снег, размахивая руками-ногами на манер пронзенного булавкой жука. К тому моменту как мэра приводят в порядок, Табби разбирается с деревом – но тут сановники замечают, что на самом верху отсутствует фигурка феи. Толстяк наскоро собирает феечку, сворачивая ей голову и путая ноги с руками, обряжается в ангельские крылышки, воспаряет к самой елочной вершине и с ликованием насаживает куклу на острие – так, что сомнений в том, какое именно место у феечки пострадало, не остается. Балансируя на ветке, он отдает свои крылья кукле – и дерево падает под его каким-то дивным образом новообретенным весом. До этого момента мне было интересно, почему фильм запретили в Британии, но теперь я задаюсь вопросом, как он вообще умудрился пройти ценз хоть где-то – в таком-то виде. Под звуки веселья Гильермо Табби едет верхом на опрокинутой ели по улице, шокируя меня не меньше, чем современников сего кавардака, и пробивает головой фанерную рождественскую декорацию, изображающую священный вертеп. Его упитанный улыбчивый лик является жильцам конюшни – ни дать ни взять раздобревший и окончательно сбрендивший Бог-Отец. В попытках выбраться на свободу толстяк просовывает руки под декорацию, и библейский кукольный театр трепещет в ужасе от нового кукловода. По мере того как падающие персонажи валятся друг на друга, Табби освобождается – но голову, похоже, теряет в самом прямом смысле слова. Он убегает прочь обезглавленной индюшкой – отращивая новую голову только у самой городской площади. Возмущенная общественность гонит Табби до парка – но там находит лишь ряд снеговиков, средний из которых украшен его восторженной рожицей. Как только разгневанные мужчины проходят мимо, он украдкой следует за ними – его шаги, как должно понять зрителю, неслышимы из-за снега, и лишь снеговики потихоньку проседают, когда он, шмыгая мимо, задевает их своими раздутыми боками.

Интересно, как повлиял фильм на современную ему публику? Наверное, у особо впечатлительных вызвал шок. Я продолжаю черкать в блокноте. Гильермо хохочет столь буйно, что мне остается лишь дивиться тому, как он до сих пор нормально управляется с проектором. «Мишурное деревце» на экране сменяет «Табби и полные штаны проблем».

В этот раз он – управляющий магазина мужской одежды, заселенного мышами. Их больше дюжины – все заперты в клетках в кладовой. Интертитры, похоже, должны как-то донести до нас плачевность психического состояния Табби: онинадцать, веднадцать, тирандцать — именно так он, согласно им, и ведет подсчет. Измочаленного вида помощник обращается к Табби за помощью: напыщенный клиент устраивает свару из-за того, что брюки его нового костюма слишком свободны. Табби относит их в портняжную комнату, подгоняет и с широкой улыбкой, адресованной зрителям, презентует капризному богачу – в этот раз того все устраивает. Довольный, клиент выходит на улицу… и вдруг начинает подпрыгивать и метаться из стороны в сторону, как безумный, наскакивая на магазинные указатели и опрокидывая их.

В чем же подвох? Хотя бы в том, что в «швейной грамоте», с которой сверяется Табби, слишком уж хорошо угадывается инструкция к мышеловке. СТОРОЖ БРАЩАЙСЯ И ДЕТ ЕБЕ АСТЬЕ, проступает на ее страницах – почему эти обрывки слов кажутся мне откровенно издевательскими?

Клиенты Табби множатся, их социальное положение постепенно растет – мэр, священник, судья; все они уходят с мышью в брюках и вносят свою лепту в растущий на улицах хаос. К концу фильма во всем городе грохочет бунт – превосходящий все, что я когда-либо видел в фарсовой немой комедии.

Что-то забавное в этом всем, быть может, и есть, но я не уверен, что в этом и дело. У Лорел и Харди часто встречался похожий сюжет – вот только фильм Табби отличался тем, что ведущий актер, как бы надламывая четвертую стену, все время приглашал зрителя стать соучастником розыгрыша. На протяжении всего фильма он и его помощники смеются все пуще и пуще прежнего; тихий смех – их единственный и основной способ коммуникации, если не брать в расчет любительскую озвучку Гильермо и неустанную пульсацию, сдерживаемую скорее заэкранной стеной, чем моими лобными долями.

Наконец герои обличают виновника бед и вламываются в магазин. Табби спасается, выпуская оставшихся мышей – зверюшки вызывают такую панику, что судья прыгает на плечи мэра и подсаживает на себя же священника. Пока они шатаются на заднем плане, ни дать ни взять – неудачливые акробаты, Табби одаряет зрителей самой большой из всех своих улыбок.

Когда его бледное сияющее лицо перекрывает доступ к чему-либо еще, я вижу связь, которую искал прежде. Табби растворяется в кадре, и тот становится черным аккурат тогда, когда человеческая башня начинает опрокидываться в бунтующую толпу. КОНЕЦ – возвещает титр, ярко высмеивая все мои предположения о том, как преподаватель стал исполнителем такого рода, и почему.

Но все же: возможно, фильмы Табби Теккерея – не просто фарс. Возможно, они – своего рода обучающий материал, готовящий бунтовщиков.

Возможно, они – своего рода манифест.

29: Катушки

Не знаю, сколько времени я провел, изучая фильмы Оруэлла Харта. Когда я надумал сделать перерыв, Гильермо смотрит на меня как на предателя. Я указываю ему на проектор, в который уже заправлен следующий фильм, затем демонстрирую ладони, как бы говоря, что ему придется подождать, и покидаю духоту проекционной.

Помимо звезд, складывающихся в незнакомые созвездия на черном полотне неба, других источников света нет. Лицо Табби все еще стоит у меня перед глазами, смех Гильермо и пульсация генератора осаждают мой внутренний слух. Я перегружен – и сам теперь не понимаю, станет ли моя интерпретация фильмов с Табби каким-то прозрением или просто нагромождением бессвязных мыслей. Кактусы – темные фигуры в окостенелых позах – красноречиво напоминают мне о снеговиках в заброшенном театре, и я поеживаюсь. Впрочем, не только от воспоминания – откуда-то из проекционной, прорезая тишину, вдруг доносится визгливое истерическое ржание.

Интересно, не я ли – причина очередного приступа буйного веселья Гильермо? Не совсем. Оказывается, он решил смотреть фильмы дальше, без моего участия.

– Эй! Стоп! – кричу я, но он так увлечен, что не обращает на меня внимания. Стоит ли звать Вилли и просить вмешаться? Уж она-то наверняка умеет как-то с ним общаться. Насколько я вижу, в доме все огни погашены, и мне не хочется ее будить. Я мчусь в смотровой зал – и облегченно выдыхаю. Показывают уже виденный мною в «Золотом веке юмора» фильм.

Мне жаль, что я не успел к вступительным титрам, хоть я в нем и уверен – и вдруг до меня доходит, что я все еще могу узнать настоящее название ленты. Я спешу к проектору. Когда мне удается расшифровать слова на бирке, мою бедную голову будто саму наматывают на бобину. Да, это взаправду «Табби и ужасные тройняшки». Пошатываясь, я бреду обратно к своему месту, закрываю глаза – и продолжаю так сидеть до тех пор, пока не перестаю чувствовать себя пассажиром в самолете, скачущем по воздушным ямам. Разлепив веки, я награждаю Табби в магазине игрушек благодарной улыбкой.

Двусмешник ошибся. Или намеренно солгал – точно так же, как лжет теперь обо мне.

То есть я могу заняться популяризацией своей теории, не беспокоясь насчет того, что где-то и в чем-то ошибся.

Свежая гипотеза об анархическом посыле комедий с Табби, впрочем, не так уж и хороша – хотя бы потому, что не универсальна по отношению к его фильмам. В «Табби на трех колесах» он, улыбаясь и сверкая диамантами заразительно-озорных глаз, разъезжает по городу на гигантском велосипеде, что каким-то чудесным образом может передвигаться по стенам и потолку, опрокидывая вверх тормашками залы и целые жилые дома – никто ведь не может проделать ничего подобного, верно? Зато в «Табби сплетничает» он снова демонстрирует бунтарское начало, говоря всем правду в лицо и тем самым провоцируя массовые драки – впрочем, из-за идиотских интертитров, сменяющихся прежде, чем успеваешь их прочитать, я так и не смог понять, что же за страшные секреты он выдал. В «Табби за чашечкой чая» он срывает чайную вечеринку, толкая какую-то настолько бессмысленную (опять же, если верить обрывкам титров) речь, что даже меня она слегка выводит из себя, в «Табби против телефонисток» – смеется в трубку, заражая каждого нового респондента своим гомерическим весельем и заставляя смеющегося распространять «вирус» дальше. В «Табби в поезде» он примеряет на себя амплуа бандита из вестернов, захватывая поезд и вынуждая пассажиров проделывать цирковые трюки – злодейство вроде бы достаточно безобидное, но под конец машинист начинает жонглировать углем, и оставшийся без присмотра локомотив летит под откос. Ну а в «Табби принаряжается» он примеряет на себя костюмы различных чинов – мэра, судьи, главы полиции  – и пытается вжиться в их роль, вот только выходит это из рук вон плохо, потому как он явно путает костюм и образ, с ним соотносимый. Оканчивается эта игра, как водится, очередным переполохом и стычкой стенка на стенку.

Немые комедии зачастую нацеливали свои шутки на напыщенные верхи, но действовал ли Табби как анархист, выбирая жертв для своих проделок? Я отмечаю вопрос в блокноте для дальнейших размышлений. Если бы не эти скромные попытки как-то структурировать отсмотренный материал, происходящее для меня давно бы слиплось в кашу из задорно ухмыляющегося лица толстяка-озорника и всех учиненных им погромов. Что меня сейчас больше всего беспокоит – так это подспудное ощущение того, что какой-то важный аспект идеологии Табби я все-таки не различил или упустил; но чем сильнее я напрягаюсь, чтобы вычислить эту лакуну, тем больше устает мозг. В конце концов мне показывают два самых первых фильма Лэйна. В «Лучшем лекарстве» он играет второстепенную роль странствующего шарлатана, который продает зелье, вызывающее неконтролируемое веселье, а в «Смеха ради» – примерно ту же роль, только уже главную; некий аптекарь Аполлинериус насылает истерию на целый маленький городок. В обоих фильмах есть практически идентичная сцена, где персонаж справляется о своих действиях у какого-то непонятного фолианта, мелькавшего и в других картинах Харта. Теперь все, что мне остается посмотреть – «Табби говорит правду». Но следующим на экран Гильермо выводит первый звуковой фильм дедушки Вилли, «День Дурака». Меня не удивляет то, что эта поделка не смогла вернуть славу Чарли Чейзу. Сомневаясь в предстоящем браке, главный герой в исполнении Чарли укрывается в передвижном цирке. Для карьеры шута он явно слишком стеснителен – постоянно бросает на зрителей смущенные взгляды, очевидно противоречащие его раскрашенной усмешке. Коронное выступление оборачивается набором комичных неловкостей, но несмотря на то, что главному герою постоянно пакостит чокнутый шпрехшталмейстер, шоу имеет оглушительный успех. В эпилоге цирк возвращается в город, и Чарли берет своих жену и ребенка на представление – однако шталмейстер узнает его, и в финальных кадрах Чарли убегает в закат, гонимый злодеем и цирковыми актерами, животными – в том числе. Высоко оценивать эту работу я бы не стал, но и однозначным провалом она не выглядела – Двусмешник снова перегнул палку. С другой стороны, «Мозгов бы мне!» оказался и впрямь самым жестоким фильмом Трех балбесов из всех мною виденных – финал, в котором трио жонглирует мозгом монстра до тех пор, пока Колин Клайв в роли Франкенштейна не ловит его пустой черепушкой, вряд ли пришелся бы по вкусу британской цензуре. А вот «Всемогущие братцы» с Финлейсоном и Харди оказались настолько невинными, что я даже начинаю клевать носом. Немного оживляюсь на начальных титрах фильма «Вот ты Тутанхамон!» – в нем Лорел и Харди исполняли роль египтологов. Авторству Харта были приписаны интертитры – но, похоже, моя сонливость поставила крест на всяческом их понимании, обратив блоки текста в бессмысленный бред.

Я больно тычу себя локтем в бедро, дабы хоть как-то сконцентрироваться на «Чокнутом Капальди», первой полнометражке Харта, оригинальной версии без цензуры. Фильм явно был задуман как черная комедия, но на меня он нагоняет скорее черную тоску – в отличие от Гильермо, знай себе веселящегося в проекционной. Особо его смешит продолжительный танец в исполнении тени от жертвы пулеметного обстрела, падающей на покрывающуюся пулевыми отверстиями стену салуна. Смерть самого Капальди, безумного гангстера-антагониста, также передана пляской теней и вспышками – ее мой придурковатый киномеханик тоже находит забавной. Я несказанно рад титрам и наскоро записываю впечатления, но тут меня отвлекает начало еще одного фильма. Это – «Щекочущее перо», невыпущенная лебединая песня Оруэлла Харта, с главным героем-чероки, едущим на осле в западный город Бедлам. Начинается как стандартный вестерн (драки и стрельба на главной улице), перетекает во что-то абсолютно непонятное (герой обнаруживает, что ему приходится жить в конюшне, и покорно усмехается в камеру: «Что ж, раз-два, горе – не беда!», потом отбивается от бандитов щекоткой, используя перо, торчащее у него из шляпы). Возможно, фильм отклонили по той причине, что он был слишком глуп для проката, но мне интересно, под каким иррациональным кайфом матерый кинематографист мог решить, что подобное кино даст толчок его карьере. Мало-помалу фильм перестает меня занимать, я потихоньку задремываю, и мне снится, что действо превращается в хардкорную оргию… пока я не вижу – прямо на экране, в реальности – женщину, остервенело улыбающуюся и шарящую руками в паху у двух сидящих рядом мужчин. Ритм ее движениям будто задается пульсацией генератора.

Это что, фильм Вилли? И где она только нашла таких старомодных на вид актеров? Даже если это – порнушный оммаж творчеству ее деда, мне это смотреть вообще ни к чему. Единственный фильм, который я хочу сейчас увидеть – «Табби говорит правду». Когда я покидаю зрительный зал, Гильермо не торопится вытащить руку из своих мешковатых штанов. Я притворяюсь, что не замечаю, чем он занят, и поворачиваюсь к полкам. Судя по пробелу в рядах, катушка с проигрываемым фильмом извлечена из середины самой нижней полки с работами Оруэлла Харта.

К тому времени как мне удается прочесть этикетку на катушке, у меня начинает кружиться голова. Старый желтый ярлычок гласит «Унижается, но побеждает»[9] – и, вне всяких сомнений, это фильм Оруэлла Харта. По названиям видно, что все его фильмы с нижней полки относятся к одному жанру, вряд ли заслуживающему упоминания в моей книге – решительно ничего, кроме примерзших к лицам улыбок актеров, не выделяет действо на экране из массы архаичной порнографии.

Что ж, на сегодня, очевидно, хватит. Я открываю дверь, выхожу в пустыню – и чуть ли не падаю обратно в тень. Солнце в зените, над домом оно столь яростно-белое, что все остальные цвета блекнут в его сиянии. Я прижимаю пальцы к векам, массирую их – и слышу, как где-то впереди открывается дверь.

– Закончили наконец-то? – окликает меня Вилли. Поначалу все, что я различаю – ее белесый силуэт в кухонном проеме. Сегодня на ней еще более облегающие шорты, и больше она ничего не надела, кроме лифчика от купальника.

– Есть у вас «Табби говорит правду»? – спрашиваю я.

– Я думала над этим. Уверена, что нет. – Подходя поближе, она прислушивается к стонам, доносящимся из сарая, и улыбается. – Это что, я?

– Вы? – переспрашиваю я бездумно.

– Ну, не в кадре. В кадре я никогда не свечусь. В смысле, это какой-то мой фильм?

– Нет. Вашего деда. Насколько я понял, этим жанром он закончил свою карьеру.

– Да, это его самые последние фильмы. Как они вам?

Я закрываю за собой дверь, чтобы защитить пленки от жары. Хоть стоны актрисы и заглушаются этой преградой, мне все еще кажется, что сам воздух пульсирует в некоем ритме, слабом, почти незаметном. Пока мы с Вилли идем к дому, солнце преследует нас, словно прожектор с полицейского вертолета.

– По-моему, я увидел достаточно, – говорю я. – Может быть, я не вправе оценивать.

Судя по ее виду, Вилли настолько равнодушна к моим словам, что это даже неприлично.

– А что вы про них думаете? – спрашиваю я. – Они вас вдохновляли?

– Тем, как он управляется с камерой – да. Еще монтажом. И я пытаюсь привнести в фильм юмор, как и он.

Что-то я особого юмора не заметил. Прежде чем я задаю уточняющий вопрос, она сама меня спрашивает:

– Выпить хочешь?

– Кофе был бы очень кстати.

Она ставит передо мной большую кружку и заливает ее из кофейника, достает из холодильника кувшин сливок.

– Ну а так, вообще, стоило приезжать?

Меня отвлекают мультяшные изображения фелляции и куннилингуса, по кругу отпечатанные на кружке. Пока я не возвращаю контроль над своими мыслями, ее вопрос кажется бессмысленным – как интертитры в фильмах ее дедушки.

– Уверен, что да, – говорю я.

– Ты не делал заметки?

– Я их оставил, – вспоминаю я и вскакиваю на ноги.

– Ой, да сиди ты. Он их принесет. – Она распахивает дверь, впуская внутрь жару и киномеханика, несущего поднос с пластиковой бутылкой и моим блокнотом. – Грасиас, Гильермо.

– Да, спасибо, – добавляю я, прежде чем замечаю, что он пролил воду – надо полагать, из бутылки – на мои записи. Слова расплылись и исказились, но по крайней мере разобрать их можно. Я промокаю страницу чистым листом, пока Вилли общается с киномехаником по-испански. Хихикнув напоследок, он в конце концов покидает нас, а Вилли садится напротив меня.

– Ну и ну, какой-то ты неряшливый писатель, – говорит она. – Можно посмотреть их?

– Покажу непременно, когда они будут в лучшей форме.

– Ну хоть поделись мнением.

– Мне интересно, как тогдашняя публика реагировала на такое чувство юмора. – Чувствуя ее неудовлетворенность, я считаю нужным добавить: – Мир не был готов ни к нему, ни к Табби.

– Можешь заинтересовать в их переиздании какую-нибудь кинокомпанию?

– Попробую. Как долго он потом занимался режиссурой?

– Продолжал снимать порно во время войны, после – пытался создать радиостанцию. Предполагалось, что она будет заточена под комедийные аудиоспектакли, но спонсорам сама идея показалась слишком уж бредовой. Мало кто захотел бы слушать такое ночью – так обо всем этом отзывалась бабушка Харт. Но он вложил в проект все, что у него было, даже свой дом. Она рассказывала, что даже не провал с радио добил деда – скорее, невозможность снова заиметь какую-никакую аудиторию. Имей в виду, к тому моменту они развелись.

– Он не пытался продать свою коллекцию немых фильмов?

– Никто не хотел брать этот хлам. Он отдал их бабушке, потому что она в них когда-то немало вкладывалась. Леонора Бантинг ее звали. Она сыграла партнершу Капальди по бильярду, потом жену Чейза в «Дне Дурака», хранительницу салуна с дробовиком в «Щекочущем перышке». Она была где-то лет на десять младше его.

Три фильма – это, получается, «немалый вклад»? Не знаю, стоит ли спрашивать о том, появлялась ли она в более поздних работах – что само по себе абсурдно.

– Наверное, он не знал, что она подалась в религию, – смеется Вилли.

– И все же она сохранила все фильмы, до единого.

– Да, даже пошленькие. Такое уж у нее было воспитание – коль кто-то что-то сделал, труд нужно уважать. Да и потом, она пережила Депрессию. Но иногда я задаюсь вопросом, была ли еще и другая причина? Моя мама говорила, что Леонора боялась потерять над ними контроль. Ей, похоже, претила сама идея, что кто-то еще будет их смотреть. – Помолчав, она добавляет: – Я и сама по ним не особо угорала. Только потом выпросила все у матери. Однажды я видела «Чокнутого Капальди» по телевизору, но там много чего вырезали. Все, что ты видел – это оригиналы, без правок. Некоторые, как мне кажется, так и не были выпущены.

– Неужели твои родители никогда не показывали их тебе?

– Моя мать унаследовала ген бережливости – только поэтому они и уцелели. Мои предки держали магазин спорттоваров, и катушки хранились где-то под завалами лыжных масок и купальников. Не думаю, что у них были какие-то планы на фильмотеку. Но они явно не хотели, чтобы я их смотрела. Только тогда, когда они поняли, что я и сама снимаю, они решили отдать их мне. Наверное, подумали, что особого вреда от них уже не будет.

Мне хочется спросить, знали ли родители, в каком жанре она творит, но вместо этого я говорю:

– Они знали о его работах военного времени?

– Ты, наверное, в курсе, он ведь работал и с Роджерсом, и с Фредом Астером, только в титрах его никогда не указывали. Их режиссер был его другом. Он написал целую сцену, где Джинджер принимает наркотик и несет околесицу на радиошоу, но ее вырезали в итоге как «слишком странную и возмутительную», – покачав головой, Вилли продолжает: – Спрашиваешь, знали ли предки, что он снимал порнушку? Очень в этом сомневаюсь. Я и сама не знала, пока не посмотрела.

Произнеся это, она ни с того ни с сего забрасывает свое голое колено на мое, обтянутое тканью брюк. Я высвобождаюсь из-под нее максимально вежливо и мягко.

– Раз они ничего не знали – зачем прятали фильмы от вас?

– Они были, конечно, не такими набожными, какой стала Леонора, но – довольно-таки консервативными. Папа видел некоторые выпущенные фильмы. Послушать его – так было в них что-то «непонятное» и даже «богохульное». Правда, что конкретно – он никогда не мог объяснить. А еще однажды моя мама сказала, что фильмы Оруэлла – это пропаганда мира, в котором ни на что нельзя положиться и где ничто не имеет смысла. Хотя так она говорила обо всех фильмах, что крутили в моем детстве.

– Вы, значит, думаете иначе.

– А как ты мне прикажешь думать, дорогуша, коли я стала полной противоположностью всему тому, во что матушка верила?

Неужто я пробудил в ней какую-то глубоко скрытую вину?

– И все-таки вы не сказали, что сами думаете о них.

– Они мне нравятся. Черт, я восхищаюсь ими. Они веселые и смешные. Не заслуживают того, чтобы о них все забыли.

– Этого не произойдет, – говорю я, и она кладет руку мне на колено. – Что-нибудь еще?

– Ну, иногда мне становилось интересно, каков он был, этот твой парень. Табби.

– Он не только «мой парень», – отнекиваюсь я, используя это как предлог отсесть на стул и вытянуть ногу так, чтобы на нее больше не посягали. – Что о нем думала Леонора Бантинг?

– Ну, как я понимаю, она винила его во всех тех бедах, что приключились с Оруэллом. Во всех проблемах с цензурой. Даже в проблемах со звуковыми фильмами – а те были сняты, когда они уже перестали работать вместе. Она говорила, что этот твой парень забил ему голову дурными идеями.

– И как они на него повлияло?

– Даже после расставания с Табби он надеялся снять такой фильм, какой сам Табби хотел.

– Какой же?

– Не знаю точно, но, думается мне, такой, что изменил бы весь мир.

– Я думал, это сделал Чаплин.

Эти мои слова – или возвращение на кухню Моны и Джулии – положили конец откровениям Вилли. Обе они по-прежнему щеголяют без одежды. Улыбнувшись им, я быстро отвожу взгляд.

– Давненько тебя не было, – говорит одна из них.

– Вернулся-таки в реальный мир, – хихикает другая.

Воздух на кухне вдруг становится невыносимо тяжелым. Яркий свет пустыни и выжженного неба за окном будто бы усиливается. Голова отзывается болью даже на скрип ножек отодвигаемого мной стула, что, конечно же, не есть хорошо.

– Прошу покорнейше меня извинить, – сообщаю я всем присутствующим, – но мне, пожалуй, стоит вздремнуть.

– Просто скажи нам, если тебе станет одиноко.

– Пусть тебе хотя бы сон с нашим участием приснится!

– Девочки, – вмешивается Вилли этаким материнским тоном, и это мне не нравится: слишком уж сильно он омолаживает и без того выглядящих преступно юными порноактрис.

Я спешу в свою комнату, думая о холодном душе, но стоит мне бросить взгляд на кровать, как на меня наваливается усталость. Нашарив вслепую шнурок, опускающий жалюзи и чувствуя, как в голове насмешливо разгорается очаг уже знакомой зловредной пульсации, я падаю следом за своим взглядом… и вижу сны.

А снится мне ровно то, о чем меня испросили. Я смотрю вниз, на свое тело. Над моим стоящим членом кто-то упорно трудится ртом. Лицо, которое я вижу, опустив взгляд, действительно принадлежит одной из «девочек» Вилли. Потом ее сменяет вторая, потом – сама наследница Оруэлла Харта собственной персоной. Несмотря на все вытворяемое, она как-то умудряется улыбнуться мне – так широко, что щеки оттягиваются назад, отчего все лицо деформируется и становится бескровно-белым. Так же меняются и лица девушек, сидящих по обе стороны от нее.

У всех троих – счастливое лицо Табби Теккерея.

Меня выбрасывает из этого эротического кошмара рывком, и я кое-как встаю с кровати.

Подхватываю с тумбочки часы. Стрелки убеждают меня, что сейчас – без одной минуты семь часов, вот только утра или вечера? Не пора ли мне ехать в аэропорт?

Пошатываясь, я подхожу к окну и отдергиваю штору.

Небо темное, но фонари все еще горят. В их свете я различаю силуэты высоких зданий, чьи отражения извиваются в темных водах канала.

30: Ремиссия

У меня ощущение, будто мое сознание тонет в молчаливых водах канала. Я могу только мусолить вопрос: стоит ли отправляться в аэропорт? Позади меня раздаются голоса и гул передвигаемых чемоданов в коридоре. Пошатываясь, я прохожу через небольшую высокую комнату, в которой места хватает лишь для мебели, меня и моего чемодана.

– Кто там? – кричу я, вытаскивая цепь из разъема как раз в тот момент, когда за дверью появляется мужчина в пальто, такой же раздутый, как и его чемодан. – Вы с рейса в Хитроу?

Его взгляд ясно говорит, что ответ не стоит озвучивать, и в нем ясно читается неодобрение моей наготы. Дверь скрывает большую часть тела, включая мою совершенно неуместную эрекцию. Я изо всех сил стараюсь игнорировать этот факт и предпринимаю еще одну попытку:

– Извините, какой сегодня день?

Понятное дело, я не мог проспать так много, чтобы запутаться в датах, но мужчина не отвечает. Едва я открываю рот, чтобы повторить вопрос, как человек пожимает плечами и вваливается в комнату напротив. Полагаю, он не понимает меня, так как адрес на его чемодане написан на незнакомом мне языке. Я закрываю дверь на цепочку и протягиваюсь через кровать, чтобы взять телефон. 9 – номер стойки регистрации, и в спешке я почти утраиваю цифру. Тишина в трубке подталкивает меня перенабрать номер, но в этот момент раздается мягкий бесполый голос:

– Алло?

Я надеюсь, что мне показалось, но все же спрашиваю:

– Вы говорите по-английски?

– Конечно.

– Извините, просто уже был случай. Не подскажете, какой сегодня день?

Наверное, это можно счесть частью работы, но это не оправдывает паузы, которую сделал администратор перед тем, как сказать:

– Вы мистер Лишайниц, да?

– Нет-нет. Ничего подобного. Ли Шевиц. Саймон Ли Шевиц. Мистер Ли Шевиц.

– Да, разумеется, – говорит администратор равнодушным тоном. – Вы пассажир на перенесенный в Схипхол рейс, так?

– Да, это я. В смысле, я один из многих.

– Мы верим, что вы легион, – говорит администратор, видимо с целью впечатлить меня своим малопонятным английским. – Сообщают, что рейсов в Лондон в ближайшие двенадцать часов не ожидается.

Натали вполне может проверить время прибытия, но я все равно должен дать ей знать. «Фрагоджет» оплачивает только номер, и воспользоваться электронной почтой будет явно дешевле, чем телефоном. Я благодарю администратора и надеваю одежду из чемодана. Я снимаю куртку с крючка и вынимаю ключ-карту из разъема, отвечающего за свет. Когда я выхожу в коридор, сильный запах конопли просачивается из какой-то комнаты.

Я определенно в Амстердаме. Мне приходится держаться за неустойчивые перила, спускаясь по лестнице, почти вертикальной и напоминающей скорее стремянку. В лобби, напротив регистрационной стойки, стоят два стула, обитые тканью. Мужчина за этой стойкой такой высокий и лицо у него настолько вытянуто, что он вполне вписывается в пропорции гостиницы. Как только я желаю ему доброго вечера, что придает мне уверенности в ощущении времени, он говорит:

– А, мистер…

– Ли Шевиц, – заканчиваю я, чтобы отмести другие варианты. – Не подскажете, где я могу получить доступ к Интернету?

– Здесь недалеко. Вниз по улице.

Стеклянные двери захлопываются за мной, и я вижу баржу с экскурсантами, оставляющую за собой волны в водах канала. Мне остается только мечтать, чтобы похожая лодка, которая обычно ходит мимо квартиры Натали, доставила меня домой прямым рейсом. Ледяной ветерок, явно предвестник метели, более привычной для Британии, ударяет мне в лицо, едва я делаю шаг на мостовую. Ряды бледных и узких домов, увенчанных экстравагантными крышами, тянутся в обоих направлениях от моста. В какой-то момент я замечаю наклейку Интернета на окне кафе рядом с отелем.

Оно оказывается одним из тех заведений, которыми так славится город. Не успеваю я открыть тяжелую дверь, как меня встречает сильный запах конопли. Самый яркий свет в мрачной панельной комнате исходит от экранов компьютеров на столах. За ними – столы пониже, окруженные мягкими стульями и диванами. По растениям в горшках сразу становится понятно, почему это место называется «Золотая чаша». Слева от входа на доске за прилавком указаны цены на различные сорта марихуаны и гашиша. Самый забористый и, вероятно, самый сильнодействующий называется «Ходячая мечта». Крупный мужчина в зеленом свитере на два размера больше моргает мне через прилавок неторопливо и с намеком на дружелюбие.

– Могу я воспользоваться Интернетом? – спрашиваю я его.

– Платите, когда закончите. Что-нибудь еще?

Меня подмывает спросить, продают ли они отдельные косяки, но я не знаю, как эффект скажется на моем и без того сбитом биоритме.

– Не сейчас, спасибо.

Он встает со стула, открывая часть стойки, и я вижу, что ростом он едва доходит мне до талии. Он идет покачиваясь, словно недавно сошедший на берег матрос, проводит меня мимо монитора с изображением молодой девушки на экране, и помогает войти в систему на соседнем компьютере. Как только он уходит, шаркая сандалиями по голым доскам, я ввожу свой пароль и вижу письмо от Натали.

Весело проводишь время, я смотрю? Хоть бы сообщил, что задерживаешься, коль скоро работы у тебя там невпроворот. Будет возможность – дай нам знать, где ты и долго ли там еще пробудешь. Марк говорит, что хотел бы пригласить тебя на школьный спектакль. Он надеется, что ты вернешься хотя бы ради этого.

Возможно, она писала в спешке, но письмо все равно выглядит необычно резким и обвиняющим. Я напоминаю себе, что сообщил не так много в своем прошлом спешном письме, отправленном из терминала в Чикаго. Многое из того, что я в нем опустил, напоминало сон с участием одной из актрис Вилли Харт. Не подвезти ли тебя в аэропорт? Они обе были в моей комнате, и я, попытавшись открыть глаза, старался понять, что напугало бы меня больше: будь они без одежды или одетыми в школьную форму. На самом деле они были в шортах и футболках. Одна из них оказалась достаточно взрослой, чтобы сесть за руль, и я закинул чемодан в багажник машины, поблагодарив Вилли и обняв ее. По пути к аэропорту я мало что видел, все мое внимание захватили девушки. Одна на заднем сиденьи наклонилась вперед и положила руку мне на плечо, рука водителя лежала рядом с моим бедром. Я мог бы рассказать обо всем этом Натали, но сейчас явно не самый удачный для этого момент.

Натти! Кажется, я вынужден осесть здесь на полдня. Не волнуйся, я могу позаботиться о себе. Возможно, выйду поесть, если тут накрывают стол для одного, после чего сразу вернусь в комнату. Марк, до спектакля еще два дня, верно? Посадочную полосу в Хитроу уже должны будут очистить к тому времени, если только не настал ледниковый период. Чего точно не произошло. Так что не нужно проводить ритуалы для пробуждения мира или вызова солнца, ну, или что люди обычно делают в Рождество.

С любовью, С.

Отправив сообщение, я чувствую себя уже не таким бодрым. Вместо того чтобы уточнить или дополнить письмо к Натали, я проверяю свой тред и едва могу удержаться от смеха.

Так мисстер Ошибка-в-Описании думает, что вссе умолкли теперь, когда он закончил выдумывать истории о себе и комиках, не так ли? Сспорим, я не единственный, кто заметил, что мистер Ошибка-в-Описании означает Описка-в-Ошибании, эм, Саймон. («эм» потому, что он не уверен в своем собственном имени.) Ессли кто-то еще хочет тишины, я оставлю егго в покое, когдда он признается в том, чтто говорил неправду. Пуссть скажет, что нет у него ни реддактора, ни издателя. Ему только стоит стать скромнее, и тогда я заверну свое молчание в упаковку и пришлю емму в поддарок на Рождество.

Колин ответил.

Ну, никто ведь не может утверждать, что М, Сукин Швед – реальное имя. Сколько путаницы ты способен уместить в одном посте, Смешкин? Имя Саймон хотя бы настоящее. Я скажу, как мы можем решить проблему, если у тебя достаточно смелости для этого. Приходи ко мне в офис в издательстве Лондонского университета, и я докажу тебе, что я существую. Это на случай, если решишь отлипнуть от экрана и выйти пробздеться. Наверное, тебе не хочется, чтобы твое лицо видели, потому что думаешь, что над тобой будут смеяться. Давай положим конец всем твоим страданиям. Над тобой и так смеются.

Я и правда смеюсь, но отчасти над тем, как Колин накаляет ситуацию. Видимо, мой смех звучит недостаточно искренне, потому что человек за соседним столом передает мне туго набитый косяк, от которого он только что затянулся. Он не выдыхает, пока я рискую немного прикурить, – не знаю, насколько сильнодействующая начинка у самокрутки, но подозреваю, что достаточно – и тогда, с молчаливым усилием улыбаясь, намекает мне затянуться поглубже. Но я не делаю этого и жду, пока он выдохнет, чтобы вернуть косяк. Эффект оказывается приятно мягким, и я с радостью возвращаюсь к ответу Колина.

Удваиваю. Дай нам знать, когда соберешься прийти в офис, и я тоже приду, так что ты увидишь двух совершенно разных человек. Если не примешь условия, то мы будем знать, что ты сам не веришь в то, что говоришь. Я все же надеюсь, что действительно не веришь, но тогда нет причин продолжать говорить об этом, верно?

Я мог бы пробежаться по сообщению и удвоить каждую согласную, но это грозило бы мне потерей контроля. Я отправляю сообщение на форум и снова проверяю почтовый ящик, но Натали еще не ответила. Во мне растет беспокойство, и я невольно реагирую на раздражающее мелькание экранов вокруг. Я выхожу из аккаунта и спешу к стойке.

Мне неприятно осознавать низкорослость человека за ней, и я пытаюсь избавиться от образа, в котором он балансирует на ходулях, чтобы быть на одном уровне с моим лицом.

– Что-нибудь еще? – говорит он.

– Только Интернет.

– Пять евро.

Наличными у меня есть только стерлинги и доллары. Он поднимает брови, отчего его лицо принимает пустое выражение, и ставит на стойку передо мной терминал. Я вставляю свою визу в слот и ввожу пин-код, хотя с трудом вижу надпись на экране. Мне приходится склониться над ним, чтобы разобрать расплывчатые, еле заметные буквы. «Отказано в доступе».

– Простите, ошибся номером, – говорю я, чувствуя себя оператором старого триллера.

– Одной затяжки было многовато, а?

Я склоняюсь ниже над терминалом и делаю паузу между нажатиями каждой кнопки. К тому моменту как я жму на кнопку подтверждения, мне кажется, что прошло столько времени, что я и забыл, с чего начинал. Хотя никакого сомнения в том, как оно оканчивается, нет. «Отказано в доступе».

– Бог любит троицу, – говорю я и на мгновение задумываюсь, вспоминая, правильно ли я набирал номер. Это SL, 1912. Я подумал, что переставил цифры, чтобы сделать код менее очевидным для воров, но все же он казался мне правильным.

– А, вот так, – произношу я, хотя, конечно, не озвучиваю цифры. Прикрывая свободной рукой рот, я ввожу номер еще раз так медленно, что мои пальцы кажутся слишком неуклюжими, ища нужную кнопку. Я нажимаю на кнопку отмены, потому что во мне растет беспокойство, что я снова все напутал, и с дьявольским усердием ввожу код еще раз. «Пожалуйста, подождите», – советует экран и принимается за обработку информации. «Отказано в доступе. Извлеките карту».

Я быстрым движением пытаюсь извлечь карту из слота, но мужчина берет терминал своими непропорционально большими руками и убирает под прилавок.

– Я могу подписаться. Это доказывает, что карта принадлежит мне.

Я выпрямляюсь, чтобы достать паспорт, и показываю свою фотографию, но мужчина едва ли удостаивает ее взглядом.

– Нужен твой номер. Все сейчас должны иметь номер.

– Такие люди, как мы, не должны идти на поводу у всего этого корпоративного дерьма!

Мужчина не реагирует на эту фразу, и тогда я предпринимаю еще одну попытку:

– В любом случае, вы обязаны вернуть мне карту. Так было написано в терминале.

Он выглядит так, словно смотрит скучный фильм.

– Я должен ее сохранить. Я умею читать по-английски.

– Ладно, я ошибся, – говорю я и задумываюсь, ошибся ли. Я запускаю вспотевшие руки в карманы брюк и извлекаю пригоршни стерлингов и долларов.

– Я заплачу, и вы сможете отдать мне мою карту, – говорю я ему. – Чего вы хотите? Сколько?

– Не надо. Оплата только в евро.

– Где тогда я могу обменять валюту? Где-нибудь неподалеку? Я из отеля «Dwaas».

Он выдерживает паузу, чтобы, видимо, красноречивее выразиться, и говорит:

– Они не делают это.

– Где тогда? Или где здесь ближайшая касса?

– Вам нужна касса, – он явно заинтересован. – Вы хотите ограбить?

Ваш английский не так уж и хорош. Конечно, я не говорю этого вслух, но мне в любом случае плевать.

– Банкомат, – поясняю я.

– Выйдите, сверните налево, затем еще раз налево.

– Скоро буду, – говорю я и беру свой паспорт. Этот мерцающий свет, отражающийся на его лице, исходит от терминала? Тусклое лицо мужчины словно дрожит на костях, и я всеми силами сдерживаю смех, выбегая из кафе.

По каналу расходится рябь, словно показывая диаграмму своих звуков. С этой мыслью мне легче мириться, чем с той, что перевернутые отражения домов вот-вот готовы опрокинуться на своих двойников по другую сторону воды. Я в спешке миную мостовую, чтобы свернуть в переулок слева. Отсветы водной ряби пляшут на стенах, но не дотягиваются до перехода, в конце которого виднеется освещенная сторона улицы, полная людей. Стены и каменные плиты под ногами выглядят студенистыми, но это вина дрожащего полумрака, который заставляет мою тень гарцевать сильнее ее хозяина. Проход не удлиняется и не сужается и определенно не зажмет меня между кирпичей.

– Это всё просто тупая ШУТКА! – оглашаю я, и мой радостный крик несколько расширяет пространство среди стен. Я затихаю, видя, как прохожие пялятся на меня, хотя их пристальное внимание дает мне понять, что я продвигаюсь вперед. Выйдя из прохода, я оглядываюсь назад, чтобы посмотреть, не создастся ли очередь. Я обычный турист, направляющийся к банкомату, у которого уже стоят в очереди три человека – такие же непримечательные, как и я.

Встав в очередь, я достаю свою вторую, кредитную, карту и несколько раз мысленно проговариваю идентификационный номер. 1413, NM. Я держу его в уме, продвигаясь в очереди к металлической клавиатуре, которая продолжает колебаться – видимо, из-за света, отражаемого водой канала. К тому времени как последний человек отходит от банкомата, за мной выстраиваются уже трое. Я вставляю карту и ввожу номер, не обращая внимания на свои оцепеневшие пальцы. На моем счету сейчас должно быть почти сто фунтов.

Я нажимаю клавишу проверки баланса. Волна света пересекает экран, но я все еще вижу число: более десяти тысяч фунтов. Некий маленький объект – насекомое или веточка с дерева возле канала – упал на экран. Я нагибаюсь и пытаюсь сдуть его, затем с усилием тру ногтем. Даже это не помогает сдвинуть его с места. Это не веточка и не насекомое. Это знак минус.

31: Оно улыбается

Мои кишки, похоже, сжимаются – как изображение на телевизоре с вырванной из розетки вилкой. Я смотрю на экран в отчаянной надежде, что что-то сейчас сменится, что зрение меня подводит, а мужчины позади меня начинают роптать, а затем смеются.

Я смотрю, пока у меня не начинает рябить в глазах.

Я смотрю, пока ближайший ко мне мужчина в очереди не спрашивает:

– Так и будешь стоять и смотреть, приятель? Это ведь не телек.

Он англичанин. Его друзья, судя по звукам их тихой болтовни – тоже. На меня поначалу накатывает трогательная умиротворенность, но ее и след простывает, когда я поворачиваюсь к ним. Они – не то гробовщики, не то какая-то местная мафия: тяжелые черные пальто, белые округлые лица, маслянистые черные волосы с пробором, открывающие бледные лбы. Тем не менее я обращаюсь к ним:

– Меня, кажется, ограбили.

– Вот это новость, приятель.

– Щелкать-то клювом нечего, да?

– Обманули дурака на четыре кулака…

У меня нет времени отвечать на их подколы.

– Меня, мать вашу, реально ограбили! – я поворачиваюсь к экрану, где повисло рабски-услужливое «Желаете выполнить другую операцию?», шмякаю по «да» и снова проверяю баланс – в глупой надежде на ошибку. Но нет, минус сейчас даже отчетливее, чем прежде – теперь его уже ну никак не принять за грязь на стекле.

– Они ведь могут украсть еще больше, – выдыхаю я. – Мне нужно связаться с банком!

– Ну и что, ты собираешься проделать это через эту штуку? – главарь «мафии» опирается ладонями на экран, и от его пухлых рук расползается по металлической огранке влажная дымка. – Чувак, не получится.

– Вообще никак, – вторят ему из-за спины.

– Ничего не выйдет, парень, – добавляет еще кто-то.

Их голоса звучат так, будто они – мультяшные персонажи, которых дублирует один и тот же человек. Цифры на экране возбужденно подрагивают, будто долг мой вот-вот увеличится еще на пару тысяч фунтов – или так только кажется.

– Давай, выходи из очереди, – поторапливает меня «главарь». Но теперь мне кажется, что его внешность как-то изменилась, или это и вовсе другой человек из их кодлы, с несколько другой прической – они что, меняются местами, пока я не вижу?

– Иди звони в свой банк, – вторит ему из-за плеча другой тип, выглядящий зеркальной копией первого.

– Или напиши им, – добавляет кто-то из хвоста очереди.

Их слова только усиливают мое чувство беспомощности. Мобильный я оставил у Натали – в Америке бы он все равно не работал. Я отхожу в сторонку, пуская «главаря» к банкомату, а затем делаю глубокий вдох.

– Мне ужасно неловко, но не могли бы вы одолжить мне немного денег? Обещаю, я вам все верну. Дайте мне ваш адрес, и я дам вам свой.

«Главарь» берет сто евро и закрывает раздаточное отверстие рукой, поворачиваясь к своим товарищам.

– Ну прям как дома, – ухмыляется он.

Меня сразу берут в кольцо.

– У нас дома тоже есть попрошайки, зависающие у банкоматов, – изрекает кто-то из них.

– Так что нас на мякине не проведешь, голь голландская, – добавляет человек с пробором, рассекающим его лоб так, что голова кажется треугольной.

Дикая усмешка сама наползает мне на лицо.

– Я не голландец. Я такой же англичанин, как и вы.

– А воняет от тебя, как от голландца, – ухмыляется в ответ «главарь».

– Фимиамом потянуло! – насмешливо протягивает его копия и делает вид, что отгоняет дым.

– Наркоман, – качает головой третий. – Двойной голландский.

Я чувствую, что вот-вот сорвусь, и кончится это, скорее всего, плохо.

– Да какой я вам голландец! – выкрикиваю я. – Вы видели мой баланс, он – в гребаных фунтах стерлингов!

«Главарь» прячет свои купюры во внутренний карман пальто и уступает место типу с треугольной головой.

– Хочешь сказать, у тебя есть деньги? – холодно спрашивает он.

– Наверняка уже обнес кого-то, – говорит «треугольник».

Меня обступают еще теснее, нахально поглядывая и явно провоцируя на драку, но я стою, не двигаясь, и круг чуть расступается.

– Если собираешься просить милостыню, так делай это правильно, – говорит тип с челкой, брошенной на левую сторону. – Отбрось условности. Никакого достоинства.

Я спасаюсь от них едва ли не бегом. Улица внезапно оживляется – случайные люди провожают меня подозрительными взглядами, и это ох как нервирует. Нужно найти способ связаться с банком, но как? Куда мне идти? Где раздобыть денег? Моим телом овладевает паника, неся его, беспомощное, вперед, без цели – а потом я замираю посреди улицы и смеюсь в голос. Отбросить условности, значит? И никакого достоинства? Невольно «мафия» подсказала мне решение проблемы.

Я ступаю на мост над трепещущими водами. Несколько велосипедов прикованы к перилам, ограждающим канал. Будь на моем месте Табби, как бы он разыграл эту сцену? Нацепив широкую неподвижную ухмылку, я начинаю взволнованно пританцовывать перед небольшой компанией, стоящей на мосту. Как только их внимание приковано ко мне, я выдаю пантомиму. Я делаю несколько попыток взобраться на велосипед – и всякий раз опрокидываюсь на мостовую. Потом начинаю вращать воображаемые педали и оглядываюсь, удивляясь, куда делся мой транспорт. Потом притворяюсь, что еду на каком-то ужасно ветхом сиденьи и насаживаюсь на столбик под ним. Щеки болят от примерзшей улыбки, я накачиваю пару невидимых шин – неравномерно разрастающихся в моих все шире разводимых руках и лопающихся, подобно голове Табби в сценическом номере. Это финал – больше идей в голову не идет. Я иду на поклон и шлепаюсь лицом вниз перед своей аудиторией.

Смех сопровождается рябью аплодисментов – если только за эти звуки я не принимаю по ошибке шум канала. Выходит, мои усилия – коту под хвост? Я ведь даже не поставил коробочку для пожертвований. Не переставая удивляться своему идиотизму, я завожу левую руку за спину, а правую вытягиваю вперед. Через мгновение в мою ладонь падает какой-то холодный кругляш, за ним – еще один. Остальные бряцают по тротуару, один задевает край моей руки. Вскоре мои благодетели расходятся, избавив меня от мучительной необходимости смотреть им в глаза, оставив меня считать синяки и доходы. Я заработал одиннадцать евро… двенадцать… даже больше!

– Спасибо! – кричу я, привлекая еще парочку подозрительных взглядов, и ссыпаю монеты в карман брюк. У меня более чем достаточно денег, чтобы оплатить счет в «Золотой чаше», и я твердо намерен вернуть свою карту, пока прохиндей за прилавком, вполне способный догадаться о правильном порядке цифр из моего пин-кода, не обчистил меня.

Окрыленный, я быстро шагаю по аллее. Люди расступаются, давая мне дорогу и обеспечивая подозрительно широкий проход, и вскоре я понимаю, что можно уже убрать ухмылку с лица. У меня с трудом выходит подавить смех, когда я думаю о дырке, которую кто-то пробил в моих финансах – дырке большей, чем сама стена. Прикусывая щеки изнутри и изо всех сил стараясь не дать истерике волю, я пересекаю еще один мостик. Блестящая рябь воды мешает мне сосредоточиться. Каким-то образом я умудрился уйти далеко от отеля – ни «Золотой чаши», ни его самого не видно. Куда идти – вперед, назад? По этой стороне улицы, по другой? Быть может, стоит вернуться на мост? Мне до одури хочется, чтобы людей вокруг стало чуть поменьше – их зубастые силуэты мешают смотреть прямо вперед. Добравшись до моста, я сразу бегу на середину – перила словно становятся мягкими и липкими под моими руками. Отсюда квартал просматривается в обоих направлениях примерно на полмили – но ни «Золотой чаши», ни отеля «Dwaas» нигде нет.

Не может такого быть.

В этот раз, чтобы попасть на другую улицу, я не пользуюсь мостами. Густая ржавая рябь так и липнет к зрению, и я сразу вспоминаю об оптических эффектах, что использовались в старых фильмах для обозначения смены времени и места. Здания вокруг меня будто бы вытянулись, изготовившись превратиться во что-то иное прямо у меня на глазах. Почему тут так много секс-шопов? Голые фигуры на обложках дисков в витринах действительно такие толстые, или у меня опять проблемы со зрением?

– Эй, вы! – окликаю я парочку азиатского вида, всплывающую в поле зрения. – Прошу прощения, – бормочу я и, хоть они и чирикают не то на китайском, не то на каком-то родственном ему языке, спрашиваю: – Можете мне помочь?

Оба улыбаются мне – или, по меньшей мере, демонстрируют зубы.

– Голландский, – говорит мужчина. – Говорите голландский.

– Dwaas!

Мужчина хмурится и спешно уводит свою спутницу прочь. Я что, совершил какое-то преступление против китайского этикета? Три девушки, явно говорящие на голландском, выходят на мост, и я спешу к ним.

– Дуас! – умоляю я, протягивая поднятые вверх руки. – Дуас!

Я хоть правильно произношу это чертово слово? Они явно не знают, как на меня реагировать – смеяться или пугаться, и после непродолжительных раздумий выбирают второе. Следующий человек, к которому я обращаюсь, просто улыбается и кивает, а какая-то женщина таращится на меня во все глаза и отводит голову назад. Я начинаю чувствовать себя пойманным в ловушку этого одинокого голландского слова, но потом до меня доходит, что как минимум еще один ориентир у меня есть.

– «Золотая чаша», – умоляющим голосом обращаюсь я к типу в деловом костюме. Он хмурится, и я на секунду сникаю – видимо, мне попался какой-то здешний ханжа, не жалующий подобные заведения, – но в следующее мгновение он протягивает руку и указывает куда-то мне за спину.

– Там.

– Нет-нет, не т…

Но оно действительно там – по другую сторону следующего моста. Выходит, я проглядел его из-за того, что неправильно запомнил название отеля?

– Спасибо, – благодарю я мужчину и, как спринтер, несусь к «Чаше» вдоль канала, молясь про себя, чтобы она куда-нибудь не исчезла.

Наклейка на стекле в виде листа марихуаны, анимированная отражающейся рябью канала, приветствует меня. Плечом я налегаю на дверь и вваливаюсь внутрь, шаря в кармане по пути к стойке.

– Вот ваши деньги, – сообщаю я, бухая сжатый кулак на стойку. – Гоните карточку. Мне нужно позвонить.

Этот человеческий обрубок качает головой, и пальцы чешутся впиться ему в глотку.

– Отсюда нельзя звонить.

– Я буду звонить из номера, – я чуть раздвигаю пальцы, разрешая ему полюбоваться на монеты. – Моя карточка. Я плачу – вы ее мне возвращаете. Андерстэнд?

Он смотрит на кулак и ныряет под прилавок – неужто за оружием? Что ж, старый добрый трюк из репертуара «Трех балбесов» проучит его. Разведя пальцы свободной руки «козой», я выбрасываю ее вперед, намереваясь ткнуть его в глаза, но он достает… всего лишь мою карточку. Поняв, что чуть с бухты-барахты не напал на человека, я паникую. Отсчитав пять евро, я выхватываю у него свою собственность и бегу прочь из зала, мигом ставшего еще меньше и тусклее. Наверное, всему виной – обилие дыма из-за косяков, от которого слезятся глаза.

Но все же на полпути меня останавливает нерешенный вопрос, и я возвращаюсь к нему:

– Как переводится с голландского dwaas?

– Дурак, – судя по взгляду, так хозяин «Чаши» называет и меня.

Хихикая, я выбегаю на улицу. Так как там по-настоящему зовется этот отель? Не то Sward, не то Sword – и он как вообще произносится, «сард» или «свард»? Да неважно. Надо звонить в банк как можно скорее.

Портье все такой же неуместно высокий – как воплотившееся отражение толстяка в кривом зеркале. Стараясь не расхохотаться ему в лицо, я спрашиваю:

– Новости из аэропорта есть?

– Пока никаких. Мы сообщим, когда они придут за вами.

Ух, как же зловеще звучит. Я благодарю его и поднимаюсь наверх по лестнице, кажущейся почти вертикальной. Цветочный узор коридорных обоев начинает извиваться и деформироваться с моим появлением, и я невольно прыскаю в кулак. Итак, вот они, номера. Мой четырнадцатый. Я прохожу номер 12, вставляю карточку в прорезь на следующей двери и скручиваю ручку – или пытаюсь скрутить. Ключ не работает. Число на карточке, безусловно, 14, и я чувствую, как зловещее 13 маячит у меня за спиной. Кто в моей комнате? Они закрыли дверь? Кто-то изнутри – их там много – ржет как конь. Вскоре я все-таки дотумкиваю, в чем проблема: я пытаюсь открыть дверь кредиткой. Вытащив ключ из кармана, я пихаю его в проем так сильно, что он сгибается. Замок щелкает, и дверь подается с первого раза. Придерживая ее в открытом состоянии одной ногой, я нащупываю во мраке разъем, отвечающий за свет. В комнате так же тихо, как в фильме Табби Теккерея, и я не могу сказать, принес ли я с собой запах конопли, или кто-то начадил здесь, пока меня не было. Сделав еще один шаг навстречу разъему, я пугаюсь собственного отражения, прянувшего на меня из зеркала на дальней стене, и так яростно втыкаю карточку в гнездо, что пластик почти трескается.

Комната пуста. Вероятно, смех доносился из соседнего номера. Может, из тринадцатого. Да не важно. Я запираюсь, стряхиваю с ног ботинки, сажусь на кровать, вожусь с реквизитами карточки. Случай мне пока что благоволит – звонок в техническую поддержку бесплатный из любой точки Европы. Записанный женский голос просит меня внимательно слушать и приглашает выбрать один из полудюжины вариантов с помощью клавиатуры. Скриплю зубами в бешенстве – любой вариант приводит к еще большему количеству бессмысленных разветвлений, будто я прохожу идиотский интерактивный тест. В конце концов мне сообщают, что все линии закрыты до завтрашнего утра, и с живым оператором мне никак не связаться – разве что оставить сообщение. Подняв глаза и столкнувшись с собственным дико лыбящимся отражением, я испытываю огромный соблазн запустить в эту рожу трубкой. Но я этого не делаю. Я с овечьей покорностью зачитываю номер моей карточки и оповещаю банк о том, что мой счет ни с того ни с сего ушел в глубокий минус. Я добавляю свой адрес электронной почты и номер телефона Натали, прежде чем призвать банк понять проблему правильно и связаться со мной в ближайшее время.

– И зовут меня Ли Шевиц, – говорю я напоследок. – Саймон Ли Шевиц.

– Саймон-лишенец, – покорно повторяет за мной статическое эхо.

Рыкнув, я кладу трубку. До боли в мозгу не хватает чего-нибудь вроде ноутбука – так я мог бы продолжить работу над своей книгой. В голове роятся смутные идеи о Табби и его соратнике Харте, но почему-то мне не хочется думать о них сейчас. Я беру пульт дистанционного управления, сажусь у изголовья кровати и включаю телевизор, притулившийся на углу туалетного столика. Выбор каналов невелик, да и ни одного на английском тут нет. Везде люди над чем-то смеются – но причина веселья лично мне вопиюще неочевидна. Что смешного в съемках бунтов, к примеру? Это что, какой-то современный вид сатиры? Когда ведущий начинает смеяться прямо в камеру, я выключаю телевизор. Жаль, но то же самое никак не проделать с моей гудящей наэлектризованной головой. Возможно, у меня получится задремать, если я полежу некоторое время в темноте.

Не стоило вспоминать о Табби. Каждый раз, когда я пытаюсь по лесенке из приятных воспоминаний – работа с Натали, дружба с Марком, переезд к ним – спуститься в царство Морфея, из темноты выплывает бледное лицо Табби и раздувается, заслоняя собой все прочее. Как же избавиться от несносного комедианта? Который час, на секундочку? Все еще темно.

Я поднимаю запястье к растрескавшимся от усталости глазам.

Сначала я принимаю круглый объект, парящий надо мной, за циферблат часов, только что часы забыли на потолке? Прежде чем я фокусирую взгляд, круглое нечто скользит по стене и шмыгает куда-то за кровать. Как такое возможно? Свет фар не дотянулся бы сюда с ближайшей автодороги. Должно быть, я проглядел какой-то виток трассы или проезжую аллею напротив отеля.

Шансов заснуть у меня мало, и поэтому я поднимаюсь и иду к окну – проверить предположение. Дергаю за шнурок, поднимающий жалюзи. Никаких аллей. Никаких зазоров в частоколе зданий по ту сторону канала. Одна лишь водяная рябь, заползающая куда-то на самую подкорку восприятия. Может, кто-то просто посветил мне в окно фонариком из дома напротив? Эта мысль рождает неуютное ощущение наблюдения извне. Нет, все-таки – лодка. Лодка, проплывшая по каналу. Ну конечно, что же еще! Издав облегченный смешок, я опускаю планки жалюзи, делаю шаг назад к кровати – и наступаю на какой-то предмет, выскользнувший из-под нее.

Сразу в голове возникает образ из детства: я на пляже, наступил на медузу – настолько холодно и эластично это что-то под моей босой пяткой.

Мне нужно посмотреть вниз, и я заставляю себя сделать это.

В некотором смысле эта тварь действительно похожа на медузу – плоская и округлая, бледная и блестящая. Вот только там, где у медуз обычно находится гладь верхушки мантии, у этого существа – стопроцентно счастливая физиономия Теккерея Лэйна, более известного как Табби Теккерей.

Лицо таращит на меня глаза и улыбается, прежде чем беззвучно скользнуть обратно под кровать.

32: В движении

Мне известно, где я сейчас нахожусь. Да, я взаправду лечу домой. Если сотрудники посадочной службы «Фрагоджета» носят красные заостренные шапочки с широкими полями – значит, да, все реально и материально. Я отхожу от наркотика – уже несколько часов как отошел, если по-хорошему. И да, я не видел, как плоское лицо Табби ползало по полу моей комнаты – даже если брать в расчет то, что я до сих пор не могу забыть, как моя босая пятка ощущала холодную податливую субстанцию, все равно это чушь. Желатиновую дрожь подарил мне наркотик, как и все остальное.

Однако поначалу убедить себя в этом я не смог. Я вообще чуть не рухнул плашмя, пока включал свет и гарцевал по комнате, стараясь не наступить туда, куда не следует, и руки тряслись, пока я ворошил валявшуюся в беспорядке одежду, чтобы убедиться, что под ней не укрылось это нечто, забравшись внутрь, пока я сидел в шкафу, который в этой гостинице называли ванной комнатой. Кое-как одевшись, я выволок багаж из комнаты и чуть не упустил его на крутой лестнице.

Администратор, или ночной портье, или что бы там его форма ни значила, куковал за стойкой.

– Я вас еще не вызывал, – сказал он, вне всяких сомнений думая, что я не доверяю его обещанию или, быть может, знанию английского языка. Пробормотав какую-то несуразицу в ответ, я вжался в кресло и прижал к себе свою кладь, просунув запястье через ручку – скорее переживая из-за своей рассеянности, чем из-за то, что кто-нибудь надумает меня ограбить. Но жест этот, сразу же подмеченный администратором, явно был сочтен оскорбительным; мне оставалось лишь молиться, чтобы этот тип не бросил меня тут одного.

В какой-то момент он это и сделал. Я вновь окунулся в дрему, хоть она и вернула меня в гостиничный номер с кроватью, из-под которой выползали лица. Они неспешно скользили, как улитки, вверх и вниз по стенам, группировались на потолке, словно готовились обрушиться на меня, отчего скалились все шире. Вздрогнув, я ненадолго пробудился и, приметив безлюдную стойку, почувствовал укол страха, боясь того, как будет выглядеть сменщик.

Но в следующее мое пробуждение администратор оказался на месте.

– За вами прибыли, – сказал он безо всякого намека на интонацию.

В автобусе едва хватило места для меня и чемодана. Семеро пассажиров смерили меня одинаково хмурыми взглядами, когда я вскарабкался к ним, и женщина, что стояла рядом со мной, отошла, отмахиваясь сморщенной рукой – словно прощаясь. Когда здоровяк-водитель сел за руль, он одарил меня столь натужной ухмылкой, что я так и не понял, ожидалось ли, что я стану на нее как-то отвечать. Всю дорогу до аэропорта я держался за поручень у двери, стараясь не клевать носом – не из боязни упасть на соседа, а из страха вернуться в сон, где в гостиничном номере меня караулила тварь с лицом Табби Теккерея.

Теперь, конечно, вообще не до сна – зал вылета раз за разом сотрясают громогласные объявления о взлетах и посадках, кругом галдят дети и бранятся взрослые; к тому же саднит запястье, натертое о ручку чемодана. Никто не может объяснить, по какой причине случилась новая задержка, включая персонал «Фрагоджета», но вот девушка со значком в виде самолета с инверсионным следом, образующим буквы Ф-Р-А-Г-О, подходит к микрофону, поднимает его к губам и объявляет после краткой прелюдии в виде электронного хрюканья:

– Дамы и господа, спасибо за ваше терпение. Объявляется посадка на рейс до Лондона, Хитроу.

Ее слова встречает истерическая овация. Девушка останавливает мигом образовавшуюся свалку у ворот и начинает пропускать вперед пассажиров-инвалидов и семьи с маленькими детьми. Следом идут семьи с детьми постарше, и наконец доходит очередь до гордых одиночек вроде меня, которым приглашение уже явно не требуется – все и так столпились у самых ворот. Коллега девушки проверяет посадочный талон и паспорт невыносимо долго, и я снова чувствую, как время затвердевает вокруг меня подобно янтарю. Когда я поднимаюсь по телескопическому трапу, тот дрожит от ветра. Я улыбаюсь встречающему нас стюарду – остроконечная красная шапка с белой полосой сползла ему на глаза. Как только толпа позволяет мне пробраться к первому пустому проходу, я сажусь рядом с женщиной, приветствующей меня громким чихом. Ни ее насморк, ни с трудом вмещающиеся в кресло телеса меня не прельщают, но поток пассажиров дышит мне в спину, и приходится смириться.

Наконец все сидят, упрятав свою кладь в на диво вместительные полочки над нашими головами. К этому времени я успел тщательно изучить содержимое кармана на сиденьи передо мной, чья спинка наклонена до отказа – от моего носа ее отделяют считанные дюймы. Когда я спрашиваю сидящего на нем ребенка, действительно ли ему нужно так много места, он не реагирует – либо они с матерью оба глухие, либо не знают английского. Итак, в кармане – гигиенический пакет, в который кто-то напихал фантиков, потрепанный журнальчик «Полет», издаваемый авиакомпанией, чьи поля украшены непонятными каракулями, а также красочная инструкция по технике безопасности. Следы чьих-то зубов на ней выглядят до омерзения свежими, но стюард жестом поясняет мне, что убирать эту штуку нельзя – пришло время для демонстрации безопасности.

Хочется верить, что этот тип серьезен, но мельтешение его красной шапочки, такой крохотной, что она и пикси на голову не налезла бы, мешает принять его всерьез. Как и примерзшая к лицу улыбка. Я представляю, как с ее помощью он пытается общаться с коллегой у меня за спиной. Стюард показывает, как работают привязные ремни безопасности, с таким энтузиазмом, будто связывает пленника, и с очень большой неохотой их отпускает. Разводит в стороны руки, указывая на аварийные выходы – бессмысленно широко, будто пародируя распятие (сходство только усиливается, когда он зачем-то перебирает пальцами в воздухе). Он так резко наклоняется, указывая на аварийное освещение, скрытое в полу, что мальчик в кресле передо мной вздрагивает, чуть не ударив меня спинкой сиденья по носу. Конечно же, стюард на самом деле не хочет никого задушить кислородной маской, но совершенно очевидно, что он с трудом сдерживает усмешку, когда записанный голос, мимом которого он служит, предупреждает пассажиров о том, что не стоит надувать спасательные жилеты внутри самолета – мне даже кажется на мгновение, что он с трудом борется с соблазном выдернуть чеку на куртке и превратиться в этакий человеческий воздушный шар, блокирующий проход.

Пока шло объяснение, самолет успел откатиться назад и затем податься вперед. Моя соседка оглушительно сморкается в одноразовый платок. В мнимой темноте за пределами крохотных окон не углядеть крылья, но по мере того как борт набирает скорость, они прорезают ее. Я чувствую, как мы отрываемся от земли – оконца становятся пустыми, как мертвые экраны.

– Их больше нет! – плачет мальчик передо мной. – Крылья отвалились!

– Просто их облака заслонили, Тим, – успокаивает его мать.

– А теперь мы поднялись выше их уровня, – добавляет отец. – Видишь, наши крылья на месте.

– Я думал, вы не говорите по-английски.

Я произношу это шепотом, но соседка вдруг реагирует:

– С чего бы? В нашей семье дурней нет.

Ее голос – тревожно низкий и хриплый. Наверное, это всего лишь признак простуды, но мне почему-то кажется, что она – просто маленький толстый мужчина, зачем-то напяливший женское платье. И даже слова с переднего сиденья не помогают избавиться от наваждения:

– Что случилось, бабушка?

– Да вот какой-то тип рядом со мной принял нас за эмигрантов.

– Наверное, осторожничает. Бдит.

– Небось, сам из таких, раз не может понять, кто мы, – говорит мать.

– Одному Богу ведомо, что происходит с мозгами этих ребят, когда они покидают свою страну, – ворчит моя соседка, бабушка.

Теперь меня не отпускает ощущение, что я угодил в ловушку какого-то тупого фарса, из-за которого в салоне самолета тесно и душно. Я смотрю на соседа старухи – тот с деланным интересом пялится в окно.

– Ни за каких эмигрантов я вас не принимал, – говорю я всей семье.

– Тогда объяснитесь, – требует мужчина спереди – отец ребенка.

– Я хотел попросить, пока мы разговариваем…

– Мы с вами не разговариваем, – выдает мать.

– Вы не из нашей страны, верно? – пристает ко мне бабуля, противореча ее заявлению. – На англичанина что-то не похожи. Акцент другой.

– Вообще-то, я из Англии, – протестую я и вдруг осознаю, что понятия не имею, как мой голос звучит для кого-то постороннего – возможно, совсем не так, каким он кажется мне. – Фамилия Ли Шевиц для вас – достаточно английская?

– Шевица? Это что-то сербское.

– Ли Шевиц. Ш-е-в-и-ц. Саймон Ли.

Наверное, я слишком повысил голос – стюард с тележкой для напитков останавливается и смотрит на меня.

– Все в порядке, – успокаивает его отец семейства.

– Лучше вот это посмотри! – говорит ребенку мать. – Хоть отвлечешься.

Я подаюсь вперед и вижу, что мальчик уткнулся в миниатюрный экран. Он держит в руках мобильный телефон – но что так приковало его внимание? Приходится ослабить ремень, чтобы рассмотреть. Кажется, это попсовый клип без звука, в котором документальные съемки каких-то погромов смонтированы со сценами из старой комедии, причем настолько короткими, что они уже отдавали каким-то воздействием на подсознание.

Стюард, отвлекшись от своей тележки, топает по проходу между сиденьями ко мне. Шапочка болтается, как обвисший ветровой конус.

– Пристегните ремень безопасности, сэр, – увещевает он. – Капитан еще не отключил сигнал.

Откидываясь в кресле, я шарю вокруг в поисках металлической защелки. Каким-то образом она забилась под губчатое бедро моей соседки. Когда я вытаскиваю его, она громко визжит – противный звук переходит в очередное судорожное «апчхи».

– Что он с тобой делает, мама? – кричит дочь.

– Просто делаю, как мне говорят! – оправдываюсь я.

Когда стюард хмурится, храня при этом улыбку на лице, отец семейства замечает:

– Он называет нас эмигрантами, типа нам тут не место.

– Шевиц – это сербская фамилия, – вторит ему моя старуха. – Серб, их так много сейчас развелось в Англии. Не удивлюсь, если он тоже из приезжих, судя по его говору.

Я могу стерпеть многое, но с меня достаточно, и я мщу без отлагательств:

– Кстати о капитане, стюард. Разве он не говорил, что мобильные телефоны должны быть отключены?

– Он только смотрит! – заступается за мальчика мамаша.

– Он в Интернете, если я не ошибаюсь.

Стюард уныло глядит на экран мобильника, меня он упрекал с куда большим энтузиазмом.

– Сынок, в самолете эти штуки нужно выключить.

Мальчишка извивается всем телом, видимо, демонстрируя свое великое недовольство – спинка сиденья снова чуть не бьет меня по лицу. Ткнув красную кнопку, он складывает телефон пополам и некоторое время сидит молча, надувшись. Потом его все-таки пробивает:

– А самолет не слишком медленно летит? Мы не упадем?

– Посмотри, что ты наделал, – обвиняет меня соседка-бабушка.

Отец ребенка повернулся к нам:

– Что он там опять задумал, мам?

– Ничего. Меня здесь нет, – говорю я и закрываю глаза.

В таком состоянии я намерен продержаться до самого Хитроу, пока шасси не коснутся земли. Нужно только контролировать себя и не уплывать в сон. Меня здесь нет — о да; чертовски умно, если учесть, что именно здесь и сейчас мне нужно находиться. Когда мимо вновь проплывает тележка с напитками, я чуть не соблазняюсь на кофе, но некая непрошеная мысль, забравшаяся в голову, утверждает, что в него может быть подмешана какая-нибудь очередная дрянь, способная ввергнуть меня в мир, где люди – лишь маски, а истинные лица с легкостью покидают своих хозяев и ползают по полу.

Я стараюсь сохранять абсолютную неподвижность, когда стюард вручает стаканчик из пластмассы, до краев наполненный горячим напитком – иначе откуда столько тепла, что чувствуется даже за закрытыми веками? – моей соседке. Не дай бог самолет сейчас тряхнет.

К тому времени как тележка направляется дальше, я твердо убеждаю себя в том, что я – не заключенный, а семейство – не мои конвоиры. Вот только гораздо менее я сейчас уверен в том, что мой сосед – взаправду женщина. Не слишком ли часто родители Тима обращаются к ней как к «маме» – это что, какая-то попытка меня заверить, охмурить? Если я присмотрюсь – увижу ли я, что человек, чьи пухлые руки жмутся к моим, носит парик? Я сжимаю руки в кулаки, дабы удержаться от соблазна запустить пальцы в седые патлы и потянуть их на себя. Объявление капитана о снижении в Хитроу звучит благой вестью – но тут мальчишка, чья спинка сиденья вжимает меня в собственное кресло, канючит снова:

– Да ты глянь, крылья-то отвалились! Не сядем мы!

Крылья взаправду мерцают, то появляясь, то исчезая, и с каждым новым появлением их толщина будто бы зримо увеличивается. На них что, нарастает корка льда? Да, мне жуть как хочется успеть на выступление Марка, но не открыли ли эти олухи внизу аэропорт раньше нужного срока? Вдруг ситуация с заносами вышла из-под контроля? Я закрываю глаза, когда огни поднимаются вверх, и кабина дрожит с глухим стуком. Самолет замедляется так внезапно, что я уверен, он перевернется с ног на голову – мне не нужен вопль мальчишки, чтобы это понять. Затем сильный рев двигателя стихает, и капитан просит пассажиров вернуться на свои места, пока самолет ползет к терминалу.

По мере того как борт наконец останавливается, почти все встают и аплодируют. Я не тороплюсь подняться на ноги – как бы сильно мне не хотелось поскорее спуститься в терминал. Скоро – пьеса Марка. И еще нужно позвонить в банк. Когда стюард распахивает дверь, я пытаюсь встать. Соседка, примечая мои усилия, говорит внуку:

– Выпусти его, Тим.

Мальчишка приподнимает сиденье на несколько дюймов, и этого катастрофически мало.

– Оно же должно быть поднято во время посадки, – слишком поздно замечаю я, хватаюсь за спинку, но та вдруг поддается и отшвыривает меня обратно на место.

– Сделай это как следует, – говорит соседка, и у меня возникает противная мысль, что слова эти на деле адресованы мне.

Мальчишка резко дергается вперед – с силой, сопоставимой с моей собственной злостью, – и я уже спешу присоединиться к вялому параду по направлению к выходу, как тут моя рука попадает в мягкий, но цепкий захват.

– Помоги встать, сынок, – рычит бабушка Тима.

Второй сосед столь увлечен чем-то по ту сторону иллюминатора, что вполне может оказаться просто громоздким манекеном в кресле. Я терплю, пока она, поднимаясь, держится за мою руку, но этого, оказывается, недостаточно. Ее усмешка становится шире, под стать усилиям, и струйка, которая выглядит достаточно вязкой даже для клея, пробегает по ее лбу. Я нагибаюсь в зазор между сиденьями и беру старуху за руку. Боюсь схватить слишком крепко, потому что мои пальцы, кажется, погружаются глубже, чем мне хотелось бы. Тем не менее я ставлю бабку на ноги, и ее лицо качается навстречу моему – лыбясь шире прежнего. Я прыгаю в проход и отпускаю соседку – легко представить, что резиновая плоть руки вот-вот лопнет, как спущенный воздушный шарик.

А пацан-то, оказывается, разорвал свой журнал в полете. Наверное, в знак протеста против запрета на использование телефона. Когда я добираюсь до выхода, мельком замечаю слова на пожелтевших клочках бумаги у его ног: корона, подходи, взламываю, сужу, виноват, буйствую… Бормочу благодарности празднично украшенному персоналу, получаю улыбки в ответ – до омерзения одинаковые. Ступаю по проходу к иммиграционным стойкам, где с удивлением обнаруживаю, что давешнее семейство обогнало меня в соседней очереди; а я-то надеялся, что грузная бабуля замедлит их.

– Английский, – не могу не показать я им свой паспорт. – Видите? Английский.

Демонстрация их явно не впечатляет. Офицер иммиграционной службы так долго сравнивает мое лицо с фотографией в паспорте, что так и подмывает спросить, в чем же он видит главное различие. Конвейерная лента ждет последнего пассажира, прежде чем дергается и ползет вперед. Первый чемодан – не мой, и его пестрые последователи, почесывающие бортами ограждающую багажный коридор ширму из клеенчатых полос, напоминающую клоунский мишурный парик, вскоре выстраиваются в довольно-таки протяженный ряд. После паузы, в которую почти все прилетные, включая семейство по соседству, успевают получить свою кладь, на ленту падает с грохотом какой-то бесформенный невостребованный пакет. За ним – мой чемодан. Уж не знаю, с какой стати его так задержали, и я спешу подхватить его за ручку и наверстать потраченное впустую время. Точнее, пытаюсь подхватить. Ручка выдрана с мясом.

– Вот уж спасибочки, – громко говорю я. – Услужили так услужили. Спасибо.

Семейство с жирной бабкой молчаливо наблюдает за мной, застыв возле ленты. Что это за развеселый толстопуз с ними? Тот мужик, который весь полет пялился в иллюминатор?

– Что уставились? – развожу руками я. – Какой-то идиот изуродовал мой чемодан. Всего-то делов! Идите уже, куда шли.

Ответа от них я не жду, но он следует – с довольно-таки неожиданной стороны. Ширму из клеенчатых полосок раздвигает чья-то голова – не человеческая. Прежде чем я успеваю как-то отреагировать, огромная серая псина, за которой тянется провисший шнур поводка, всем весом толкает меня в грудь.

– Хороший мальчик! Хороший пёс! – пытаюсь я выдавить – вот только удар настолько неожиданный, что я растягиваюсь на спине. Псина садится верхом. – Фу, Фидо! Отстань, Ровер! – приказываю я, пытаясь вложить в голос максимум угрозы, но собака лишь елозит задом по моей одежде. Семейство из пяти человек смотрит на меня – все, как один, улыбаются. Несносный пацан Тим так и вовсе держится корольком. Пока я изо всех сил пытаюсь сбросить псину с себя, вслед за поводком появляется одетый в форму мужчина и оттаскивает лохматого монстра прочь. Его коллега подает мне руку – вот только захват его ожесточается, как только я кое-как поднимаюсь на ноги.

– Сэр, – убеждающим голосом говорит мне он, – вам придется пройти со мной.

33: Ужасное трио

Интересно, отпустят ли меня, если я перестану требовать телефонный звонок? Они все твердят мне, что не из полиции, а я спрашиваю, почему же они тогда ведут себя как копы? Насытившись по горло перебранкой, я не свожу взгляд с собственных часов. Охраняющий меня тип в форме отвлекается на то, чтобы выдворить из здания аэропорта уличного мима, и я уже было радуюсь передышке, как тут на меня наседают снова – возвращаясь, дуболом все свое внимание жертвует моей руке:

– Покажите пожалуйста, сэр.

– Вы на меня еще не насмотрелись? – отпускаю шуточку я. Мою одежду забрали вместе с чемоданом.

В ответ на шпильку дуболом хмурится и присматривается внимательно к моему запястью. Его еще более громоздкий по части комплекции коллега тоже присоединяется к допросу:

– Как вы объясните это, сэр?

– Натер ручкой чемодана. Той самой, которую какой-то имбецил из ваших отломал. Возможно, это заражение. Мне нужно скорее к врачу.

– Это не заражение, сэр. Нам уже доводилось видеть подобное раньше.

Покрасневшие остатки круга с ликующим лицом внутри действительно напоминают что-то другое – клеймо? Я собираюсь спросить у них, на что же это похоже, когда самый мелкий из экзекуторов – обладающий, впрочем, самым грубым голосом – резко обрывает меня:

– Это ваше объяснение, сэр?

– Если вы имеете в виду клоуна – а я знаю, вы именно к нему придрались, – то я получил его здесь.

Детины сразу будто становятся шире в плечах, набирает мощь и голос самого крупного:

– Здесь. – В нем даже нет вопросительных интонаций.

– Ну, не совсем здесь. Чуть выше по дороге отсюда. В Лондоне.

– Где именно, сэр?

– Рядом с «Сент-Панкреатитом». – Кажется, из-за джетлага я не слишком слежу за словами.

Тучи сгущаются над их лбами сильнее. Средний детина сверяется с листком, над которым корпит с начала моего допроса:

– Вы уверены, что назвали правильный адрес, сэр?

– Конечно, уверен, – твердо заявляю я, осознав смысл вопроса и задавив панику на ранних подступах. – Я живу там неподалеку. Да-да, я осведомлен, это не совсем точное название. Такая вот шутка бытует – уж точно не моя, если хотите знать.

– Может, скажете тогда, чья же? – осведомляется детина с бланком.

– Я услышал ее на ярмарке. Мне проставили этот штампик в качестве билета для прохода на барахолку. А что тут, собственно, такого? Всего лишь немножко чернил. Ну да, они довольно сильные, въелись в кожу. Но сойдут со временем, думаю. А вот что думаете все вы – мне до сих пор неясно.

– Мы видели очень похожую метку на наркотиках.

Может, ПОД наркотиками? – до боли хочется подколоть их.

– Да там повсюду были клоунские лица, совсем как вы! – говорю я и понимаю: ляпаю что-то не то. – То есть совсем как вот это вот! – На этом мое выступление заканчивается – сказать больше решительно нечего.

Несмотря на жесткость стула, я, похоже, задремал спустя некоторое время – что, должно быть, только укрепило эту троицу в подозрениях насчет моей наркомании. Спасаясь от общества белозубого и бледнолицего Табби, я снова втискиваюсь в это маленькое, похожее на коробочку помещение без окон. Где-то там, за его пределами, усиленный динамиками голос продолжает объявлять задержки рейсов – пусть и не моих. Я чувствую себя так, будто попал в тюрьму за кулисами. Трое парней в клоунских шмотках – то есть в униформе – заперты со мной в этой комнате, и приходится сморгнуть пару-тройку раз, чтобы убедиться: их лица ни капельки не похожи на лицо Табби Теккерея. Третий – тот самый, что забрал у меня вещи, и он бормочет на ухо своему коллеге, пишущему что-то на бланке:

– Есть небольшие следы на одежде… никаких доказательств ввоза.

Коллега замечает, что я пробудился, и цепляет на лицо максимально постную маску с изрядной долей официоза:

– Вы можете идти, когда будете готовы.

– Всегда готов!

Трое мужчин молчаливо смотрят на меня – иначе никак не реагируя. Тот, что с бланком, черкает на бумаге еще пару-тройку строчек, пока я одеваюсь. Когда я подхватываю чемодан и тащу к двери, ее суют мне под нос:

– Распишитесь, пожалуйста.

В бланке указано, что меня задержали по подозрению в ввозе запрещенного вещества, но отпустили из-за «отсутствия достаточных доказательств». Ах вот как? Если бы не мое нежелание задерживаться в этом вшивом месте еще хоть на секунду – и не мои разбитые биоритмы, – я бы наговорил им в постные лица много всего неприятного. Схватив шариковую ручку дрожащими после увесистого чемодана пальцами, я кое-как вырисовываю свою подпись.

Прежде чем я возвращаюсь к чемодану, мужчина, ответственный за бланк, говорит:

– Могу ли я еще раз взглянуть на ваш паспорт, сэр?

– Боже мой, а сейчас-то что не так? – едва не плачу я. Наверное, целесообразно просто протянуть им документ, не задавая лишних вопросов, но мое терпение на исходе. Коллеги обступают мужчину и глядят в бланк, пока он что-то сверяет. В конце концов следует вердикт:

– Сэр, это не ваша подпись.

– Посмотрел бы я на ваши подписи после того, как вам пришлось бы тягать тяжелый чемодан, от которого какая-то проклятущая бестолочь оторвала на хрен ручку! – почти ору я и выхватываю бланк, чуть не порвав его. Заштриховав свою первую подпись, я ставлю новую – чуть более усердную. – Вот, съешьте, – в голосе у меня плещется гнев. – Видите? Похоже же? Это я. Я и никто другой.

Трое дуболомов во все глаза рассматривают фотографию, и душу мою скребет подозрение, что сейчас они заявят, что и лицо в паспорте – не мое. После паузы, достаточной для объявления очередной задержки рейса, хранитель документов возвращает документ:

– Следуйте за мной, сэр.

– Куда? Ради всего святого, что за глупости?

Лица мужчин приобретают унылые выражения, выглядящие до жути идентично.

– Я провожу вас через таможню, без задержек, – говорит тип с бланком.

– А, ну… извините. – Тут мне взаправду становится неловко.

Когда я выхожу за ним из комнаты для допросов и иду по зеленому таможенному коридору, стараюсь катить чемодан перед собой, пару раз даже пинаю его случайно. За перегородкой в зале ожидания встречающие размахивают табличками с именами пассажиров. Я оглядываю их – но своего имени, конечно же, не вижу. Часы над нашими головами напоминают мне, что до выступления Марка – всего несколько часов, и свое недовольство я вымещаю на эскортирующем меня офицере:

– Неужто нужно было так долго морочить меня за то, что я не совершал?

– Я бы не сказал, что вы совсем ничего не совершили, сэр.

– Но это ведь не преступление. Это не идет вразрез с законами страны, в которой я был.

– В некоторых странах допускается поведение, которое мы бы назвали педофилией. Но это не означает, что вы избежали бы судебного преследования, вернувшись сюда. Теперь, если вы извините меня…

Наконец-то, выдыхаю я про себя.

Свидетели смотрят на меня из-за перегородки так, будто подслушали слова офицера – и поняли их далеко не так, как мне бы понравилось. Я качу чемодан перед собой – едва сдерживаясь от того, чтобы таранить любого, кто посмотрит на меня неправильно, – и тут осознаю, что мое унижение видели не только чужаки. В первых рядах встречающих я вижу знакомые лица, явно настроенные на серьезный разговор: Уоррен и Биб Хэллоран.

34: Здесь места дряхлым нет

К тому времени как машина покидает стоянку, я начинаю думать, что Хэллораны приняли обет молчания. Когда Уоррен открывает-таки рот и благодарит дежурного за пропуск за территорию аэропорта, решаюсь подать голос и я:

– У кого-нибудь тут есть телефон? Мне нужно ненадолго.

Биб поворачивается неспешно – так, словно не желает глядеть на меня.

– Мы-то думали, ты теперь живешь в достатке.

– Свой я оставил дома.

– Дома?

– У Натали.

Я ожидал острот с ее стороны – но услышал что-то совсем уж неожиданное:

– Дай догадаться. Тебе нужно позвонить адвокату.

– Нет, в банк.

– Даже спрашивать не хочу зачем, – говорит Биб, но тут же нарушает обещание: – Вот только не говори, что у тебя проблемы с деньгами.

– Все решится, если я поговорю с ними.

– А в чем проблема? – интересуется Уоррен.

– Какой-то идиот заблокировал мой счет.

– Лучше проверь свой аккаунт, прежде чем слать им жалобу, – говорит он и вручает Биб свой мобильник – видимо, для того, чтобы она передала его мне. – Если у тебя онлайн-банк – с этой трубки можно выйти в Интернет.

Я просовываю руку между передних сидений, и в ладонь мне опускается телефон. Прямо сейчас мы проезжаем Хитроу – скорость машины вычитается из скорости взлета, так что авиалайнер кажется зависшим неподвижно в ночном небе, будто пленник стоп-кадра. Поеживаясь от кондиционерного холода и враждебности, заполонивших салон, я жду загрузки банковского сайта. К тому времени как у меня получается ввести все пароли, мы уже у Грейт-Уэст-роуд. На экранчик выводится миниатюрная страница профиля, и я просматриваю подробности депозитного счета. Взгляд, коим я одариваю предательские транзакции, исполнен неверия.

– Идиоты, – ругаюсь я.

– Да, их вокруг хватает, – поддакивает Биб. – О ком именно речь?

– О тех, что в банке работают. Они взяли и перевели на счет моего издателя в два раза больше, чем издатель закинул на счет мне.

– Не это ли зовется «изданием ради тщеславия»[10]?

Эта ее ремарка так живо напоминает мне о нападках Двусмешника, что на краткий безумный миг меня одолевает искушение узнать, что он успел наговорить обо мне, пока я был в «Золотой чаше».

– Нет, – говорю я, отключая мобильный браузер. – Это зовется некомпетентностью. Или неумением. Или неловкостью. Вот от чего страдают люди, у которых руки растут из жопы.

Биб тихо выдыхает сквозь зубы.

– Я бы не стал говорить такие вещи в адрес банка, – советует Уоррен.

Я жду, когда сообщение закончится и призовет меня к выбору дальнейшей операции. Наконец меня связывают с оператором – попутно уверяя, что мое мнение очень важно для банка и что не стоит класть трубку из-за того, что «наш сотрудник в настоящее время занят где-то еще». Этот нехитрый текст повторяется так часто, что начинает смахивать на колыбельную, но тут чуть менее автоматический голос произносит:

– Говорит Тэсс. Могу я узнать ваше имя?

– Вы уже знаете куда больше. Саймон Ли Шевиц, – я сообщаю ей номер счета, код банка и дату моего рождения, а также девичью фамилию своей матери и получателя постоянного платежного поручения с моего текущего счета. Когда меня спрашивают о сумме, я срываюсь.

– Слушайте, я не знаю. У моей головы, знаете ли, есть предел вместимости. Поверьте, не будь я тем, кем называюсь, я бы так сейчас не злился.

– И как же я могу помочь вам, мистер Ли Шениц? – уточняет Тэсс.

Она взаправду назвала меня «лишенцем» – или всему виной проблемы со связью?

– Ли Шевиц! – поправляю я, распаляясь пуще прежнего. – Вы списали с моего счета гребаную кучу денег и отправили все в ИЛУ, издательство Лондонского университета. Можете сказать, с какой стати?

Молчание могло бы служить признанием вины, но тут она говорит:

– Скорее всего, мы получили распоряжение.

– Я его не давал. От кого?

Связь с Тэсс ухудшается – фрагменты тишины перебиваются кусками ее ответа:

– Не похо… чтобы… ыла какая-ниб… ошибка, мистер Л… евиц.

– Вы куда-то пропадете! Ладно, а если я уверен, что ошибка есть, что прикажете делать?

– Ош… ки возмож… ы всегда. Если вы напи… те запрос…

– Пришлю вам по электронной почте – так будет быстрее всего. Ошибка есть, все так, и с ней нужно разобраться прямо сейчас.

– П… жалуй… ставайтесь на лин… пока я свя…

Похоже, она консультируется с кем-то рангом повыше. За последним обрывком ее голоса следует Моцарт в синтезаторной обработке – музыка, веселость которой, как по мне, менее чем уместна. Неполадки со связью рвут ее на случайные аккорды, и я отстраняю трубку от уха до тех пор, пока вновь не появляется Тэсс.

– Мы уст… ним непола… с вашим счет… запрос… напиш… завтра.

– Ой, да неужели! – я выдыхаю. – Спасибо за помощь. Напишу завтра, хорошо. – Мы катим по Хаммерсмит, и я возвращаю трубку Биб со словами: – Со связью беда. Или батарея подыхает. Еле-еле уловил, что мне сказали.

Забирая телефон, она всячески избегает прикосновений к моим пальцам.

– В остальном все хорошо, не так ли?

– В общем и целом – да. Вы, правда, говорите так, будто что-то должно быть плохо.

– Охрана часто выдворяет тебя из аэропортов?

– Меня просто провели через таможню без задержки. Я привлек к себе внимание только потому, что обработчик повредил мой багаж. Они решили на всякий случай просмотреть мои вещи.

– Мы ждали несколько часов по просьбе Натали, – еще более обвиняющим тоном Биб спрашивает: – Что они сказали тебе?

– Что-то про плохо налаженную работу аэропорта. Ничего такого, что касалось бы непосредственно меня.

– Ты у нас, похоже, самый белый и пушистый, – бормочет Уоррен.

– Мы подумали, что тебя задержали потому, что ты пытался протащить через границу что-то запрещенное, – говорит Биб, внимательно ловя мой взгляд в зеркале заднего вида.

– Запрещенное?

– Наркотики, к примеру. Нам известно, что ты был в Амстердаме.

– Я там оказался случайно.

– Белый и пушистый, – покачивая головой, повторяет Уоррен. – Просто тебя куда-то постоянно заносит, и ты не можешь предугадать, что произойдет, когда ты там оказываешься.

– Это меня заносит? – возражаю я, хотя с оглядкой на недавнюю ситуацию его слова попадают точно в цель. – Вы что, всерьез думаете, что я настолько глуп, что потащу дурь из Амстердама в Лондон?

Супруги Хэллоран хранят молчание до самого угла Гайд-парка. Они чем-то озабочены. Я тоже в раздумьях, оглядываю свежие скудные заносы – разве кому-то могло прийти в голову закрыть из-за такой ерунды аэропорт? Когда мы проезжаем Пикадилли, я собираюсь задать вопрос вслух, но Уоррен преподносит очередной сюрприз:

– Что еще ты собираешься от нас утаить?

– А что еще у вас на меня есть? – парирую я.

На этот раз пауза длится до самой Трафальгарской площади, с которой в бесцветное небо с бесцветной земли взмывают столь же бесцветные стайки голубей.

– Как ты попал в Голливуд? – вдруг продолжает допрос Уоррен.

– Ну, это был не совсем Голливуд. Это…

– Мы знаем, – обрывает меня Биб, и огни вдоль Стрэнда[11] придают ее очам пронзительный блеск.

– Это был архив фильмов. Весьма полезный. Я привез много идей.

– Может, лучше оставить их при себе.

Я пытаюсь как-то перевести это на человеческий, а Уоррен тем временем продолжает напирать:

– И какое у тебя мнение об этом режиссере?

– Ну, он оказал мне теплый прием.

– Он, — эхом повторяет Биб. – Как ее зовут?

Так вот в чем все дело. Они как-то прознали про пол Вилли.

– Ее зовут Вильгельмина, ну да, – пожимаю я плечами. Флит-стрит встречает нас ансамблем газетных киосков, и мне потихоньку начинает казаться, что я под следствием. – Вильгельмина Харт.

– Итак, ее зовут Вильгельмина Харт, – загибает Биб пальцы, – ты не признался в этом сразу и пробыл у нее неделю.

– Мне нужно было все узнать у нее. Взять интервью. Да и не неделю же я там был!

– Почти неделю, если точность так для тебя важна, – фыркает она. Яркий купол Святого Павла проплывает мимо, напоминая мне цирковую палатку. Машина быстро мчит вдоль Кэннон-стрит, будто подстраиваясь под нетерпеливый голос Уоррена:

– Ну так и что?

– Что – и что? – слышу я собственный голос. – Если вы знали, что она – это она, то на кой сейчас допытываетесь? – звучит так, будто я ухожу в глубокую оборону, и я спешно добавляю: – Забудьте. Все, что вам нужно об этом знать – я и сам не догадывался, что Вилли – это она, а не он.

– Что-то у тебя явно не то с картиной мира, – говорит Уоррен. – Наверное, ты слишком много времени проводишь за компьютером.

– Я вам вот про что толкую: я не знал об этом до тех пор, пока своими глазами ее не увидел. Это же Интернет, опомнитесь. Никогда не знаешь, кто там, по ту сторону экрана.

– Именно в Интернет мы и заглянули, – сказал Уоррен. – На следующий же день, как ты отбыл. И все узнали.

– Вы, наверное, больше моего понимаете в тамошнем поиске. Я как только ни искал – выпадал только «Вилли», никак не Вильгельмина.

– Так ты и скажешь Натали? – произносит Уоррен тоном тюремщика, и сходство лишь усиливается, когда мимо нас проплывает подсвеченный Тауэр.

– Да, потому что это правда. Погодите, вы ей уже что-то наговорили?

– Конечно, – изрекает Биб.

– Могу я узнать, что именно?

– Эй, Саймон, может, хватит? – осведомляется Уоррен. – Ты не настолько глуп, как хочешь нам сейчас показать.

– Может, вы хотя бы проясните, когда вы это ей сказали.

– Сразу как узнали, разумеется, – говорит Биб.

Получается, Натали уже была в курсе, когда слала мне письмо в Ракушечник. Теперь я понимаю и то, на какой ответ она надеялась, и то, почему ее следующее письмо было столь сдержанным. Стараясь не встречаться взглядом с Биб, изучающей меня в зеркале заднего вида, я смотрю прямо перед собой. За окном проносится мост к Саутворк. Минуту спустя мы уже под аккомпанемент покрышечного скрипа тормозим у школы Марка.

Дети с электрическим фонариками на штакетинах зазывают последние автомобили к заранее заготовленным парковочным местам на школьном дворе. Две группки детишек распевают «Храни Вас Бог в веселье, господа», приветствуя прибывающие родительские делегации. Когда наше авто притормаживает, я выпутываюсь из ремня безопасности.

– Простите за спешку, но я хочу поскорее увидеть Марка, – говорю я и, едва Уоррен останавливает машину полностью, выскакиваю наружу. Снежинки искрятся в темном воздухе – этакие точечные дефекты на старой, но милой сердцу кинопленке. Колеблющиеся огни искажают тени своих носителей и отправляют их в пляс по двору. Пока я лавирую между родителями, колядка замолкает, оставляя в голове искаженное эхо: храни вас бог-висельник. Я почти у дверей, когда вижу, что ближайший ребенок слева от них – директриса.

– Мисс Мосс! – окликаю я ее. – Мы уже встречались. Саймон Ли Шевиц.

Ее взгляд оскорбительно придирчив, и в голову мне закрадывается параноидальная, не самая приятная мыслишка: видимо, Хэллораны должны за меня поручиться, чтобы меня тут все приняли за своего. – Я с Натали Хэллоран, если помните, – добавляю я, но даже это, похоже, ее не колышет. Меня продолжают воспринимать так, будто я дьявол, щеголевато отплясывающий пред невинными агнцами.

Дрожь хватает меня за шею и скользит цепкими пальчиками вниз по позвоночнику, и этот внезапный озноб я использую как предлог зайти наконец-то в здание школы. Что ж, если мисс Мосс захочет остановить меня, ей придется хватать меня за руку – или по крайней мере окрикнуть. Но она не делает ни того, ни другого, и я бросаюсь вслед за двумя родителями – во всяком случае, за двумя парочками – в актовый зал.

Ряды складных сидений почти заполнены. Мужчина садит на плечи маленького мальчика, чтобы малыш мог видеть сцену, отделенную перегородкой от выхода. Левая половина сцены пустует, на правой – декорация в из фанеры с намалеванным на ней ночным небом с одной-единственной огромной звездой. Пока я ищу взглядом Натали, где-то на периферии мне является забавное – странное, по меньшей мере – видение: малыш делает стойку на плечах мужчины, а затем кувыркается как заправский цирковой акробат. У меня нет времени долго пялиться, дабы убедить себя в том, что ничего подобного я не видел. Я нашел Натали в третьем ряду, где она зарезервировала только два места.

– Вот ты где, – говорит она с холодком, когда я сажусь рядом с ней.

Дети глядят в ночное небо. Она поднимает руку, и я боюсь, что она вот-вот залепит мне пощечину – но нет, она всего лишь указывает на сцену. Рядом с «небом» появляется Марк в полосатом головном уборе и халате, замечает нас, машет рукой, улыбается мне – весь в радостном предвкушении. Мне кажется, или он царапает себе запястье? Его фигурка исчезает за кулисами, прежде чем мне удается что-нибудь рассмотреть, и как раз в этот момент в конце ряда появляются его бабушка и дедушка. Как только я прихожу к выводу, что придется все-таки пожертвовать своим местом в пользу Биб, доброхот справа от нас садит свою маленькую дочурку на колени, и Хэллораны устраиваются рядом со мной.

– Мы уже думали, что кто-то посторонний занял наши места, – замечает Биб.

– Марк выступает, – шепчет Натали. – Давайте просто посмотрим.

На сцену выходят Иосиф и избыточно беременная подушкой Мария – их появление встречено приглушенным смехом. Они меряют шагами «звездный» участок сцены – от края до края, пока маленькие статисты не меняют декорацию. В конце концов библейская пара находит хлев на ночь – но им приходится выжидать «на улице», пока дети усыплют сцену сеном и рассадят плюшевых животных: слона и целый батальон мишек, вызывающих очередной приступ доброго смеха у публики. Четверо самых высоких детей укрывают хлев простыней, пока Иосиф с Марией прячутся под ним. В свете прожектора нарисованные фосфорной краской звезды светятся, а маленькие актеры, несущие игрушечную овцу, распевают «Пока пастух внимает стаду по ночам». Простыня внезапно начинает трястись, будто библейская пара под ним занимается чем-то далеко не библейским – не поэтому ли мне вдруг становится несколько неловко? Что-то в постановке явно не ладится: учитель-суфлер взывает к сцене отчаянными жестами и так энергично трет проплешину на голове, словно задумал избавиться от оставшихся, и без того редких, волос, и я вдруг начинаю всерьез волноваться за Марка.

Держатели простыни, печатая шаг не хуже римских солдат на параде, отходят в сторону, показывая зрителям, что Мария разрешилась от бремени. Она лежит на сене и прижимает к себе куклу в пеленках. Иосиф стоит рядом с ошеломленным выражением – психологически весьма и весьма точным и потому преступно комичным. Мое придушенное нервное хихиканье удостаивается тяжелого взгляда Биб, и я несказанно рад тому, что пастухи заводят «Однажды во царственном граде Давида». Песня успокаивает мне нервы почти до конца первого акта.

И дело даже не в том, что один из трех волхвов, взошедших на сцену, распевая колядку, – Марк. Просто мне кажется, что кто-то поет «смрад» вместо «град». Но даже если так, с какой это стати я сразу обвиняю Марка? По его губам невозможно понять, виноват ли он в том, что вместо «дитя» мне настойчиво слышится «титя». Да и если все именно так – что это, как не невинное ребячество? Вроде бы даже учитель-суфлер успокоился – так стоит ли волноваться мне? Скорее всего, все эти смысловые галлюцинации – симптом резкой смены часовых поясов.

И вот колядка закончилась, и троица маленьких волхвов стала стучаться в ворота хлева. Мальчик с крохотным сундучком первым вручает дар – шоколадные монеты в обертках под золото. Второй мальчик кланяется еще ниже и вручает Марии голубую бутылочку из-под духов, символизирующую ладан; та показывает дар кукле и передает его Иосифу. И вот вперед выступает Марк – в руках у него глиняный горшок, в котором Натали обычно держит макароны. Громко – да так, что не я один в зале содрогаюсь, – он сообщает:

– Третий волхв дарует тебе мирру!

Разве ему не надлежит хранить молчание? Во всяком случае, он единственный из волхвов, нарушивший благостную тишину. Учитель-суфлер, грудью вперед подавшись из своей будки, хватается за голову. Я боюсь смотреть на Натали и ее родителей – последнее слово Марк произнес столь раскатисто, что оно превратилось в какой-то демонический рев. Пока эхо витийствует и бьется о стенки моей несчастной головы, Марк кланяется – низко, по-шутовски.

И горшок – не могу понять, намеренно ли, или опальный волхв просто запутался в складках собственной робы, – вылетает у него из рук.

Мария и Иосиф подпрыгивают, пытаясь поймать дар. Мало того что у них это не выходит – так еще и Мария выпускает из рук младенца. Кукла и горшок бьются о подмостки – звук удара дополняет какое-то странное эхо, на поверку оказывающееся шлепком ладони суфлера по собственной лысине. Что ж, по крайней мере, горшок не разбился. Мария спешно поднимает младенца, держит на вытянутых руках… и тут ее рот складывается в изумленную заглавную О.

Верхняя часть пеленок подозрительно провисла, и я, сообразив, в чем дело, раньше многих, предугадываю ее испуганный вскрик:

– Где его ГОЛОВА?!

Женщина в первом ряду вскакивает, будто завидев крысу. Из-под сиденья она извлекает злосчастную кукольную голову и идет к сцене. Учитель-суфлер покидает будку, но Марк опережает его. Бросившись к краю сцены, он протягивает сложенные чашечкой руки. Возможно, уверенность его движений убеждает женщину – или, может, ее подкупает его широкая и искренняя улыбка. Так или иначе, она бросает ему голову – под шокированные охи и ахи, перемежающиеся кое-где еле сдерживаемым смехом. Марк, вкладывая в каждое движение недетскую торжественность, чинит священное дитя – голова встает на место со щелчком скорее костяным, нежели пластмассовым. Преклоняя колени, он вручает его Марии, и та жалуется полушепотом:

– У него голова задом наперед!

– Так поверни ее, господи! – с неподдельным трагизмом в голосе восклицает маленький Иосиф, тут же теряя остаток самообладания. Выхватив первенца, он сворачивает ему шею, окончательно ставя голову на место, и возвращает его матери. Боль учителя-суфлера, попеременно хватающегося то за голову, то за сердце, можно ощутить почти на физическом уровне.

– Кто-нибудь может положить этому конец? – во всеуслышание объявляет Биб, и мисс Мосс в какой-то мере отвечает на ее призыв, запевая «О, явитесь, все, кто верит» и жестами призывая всех в зале встать и присоединиться.

– Спасибо всем за то, что пришли! – говорит она. – Спасибо мистеру Стилу и всему актерскому составу за такое запоминающееся представление!

Под аплодисменты маленькие актеры разбегаются. Взрослые в зале болтают и смеются, ожидая возвращения своих чад, но Натали и ее родители молчат, да и я, честно говоря, не знаю, что сказать. Проходит несколько долгих минут, прежде чем Марк выходит к нам и вручает горшочек Натали.

– В превосходном состоянии, – заверяет он ее.

– В отличие от этого спектакля, – критикует Биб.

– Не на такое, конечно, мы пришли посмотреть, – соглашается с ней Уоррен.

Натали принимает подношение и треплет Марка по голове.

– Спасибо, что уберег его, – произносит она.

– Эй, Саймон! – он оборачивается ко мне. – А как тебе представление? Я видел, как ты со смеху покатывался!

Я буквально чувствую, как меня живенько берут в оборот невысказанные вслух предупреждения, потому говорю:

– Это был интересный опыт.

Я боюсь, что Марк сочтет это недостаточно благодарной реакцией, но его счастливая улыбка утверждает обратное, будто именно такие слова он и хотел услышать.

– Это еще что! – говорит он.  – Вот погоди, доберемся домой – и ты совсем обалдеешь.

35: Инквизиторы

Когда машина Хэллоранов тормозит у наших апартаментов, Биб нарушает повисшее в воздухе тяжелое молчание:

– Хочешь, чтобы мы остались, Натали?

– Нет. Уезжайте. Вы и так сделали достаточно.

Голова Марка показывается из-за плеча матери:

– Посмотришь теперь?

– Тебе лучше отправиться спать, – говорит Уоррен. – Твоей маме и мистеру Ли Шевицу нужно кое-что обсудить.

– Помни, что мы от тебя на расстоянии звонка, – заверяет Биб свою дочь. – Не бойся нас разбудить.

Когда машина сворачивает в переулок, удаляясь прочь, я чувствую, как холодные снежные хлопья тают у меня на лбу. Прикосновения сползающих капелек похожи на ощущения от взгляда Биб. Такие же неуютные.

Мне приходит в голову попробовать прочитать имя хозяина квартиры напротив нашей, но когда я счищаю снег с табличек, под ним оказывается льдистая корка – плотная, за ней ничего не разобрать. Марк сразу мчится наверх, Натали спешит следом – где-то вполовину его скорости. Я плетусь в самом глубоком арьергарде, обеими руками обхватив чемодан. Уже у двери комнаты Натали я едва ли не падаю вместе с ним внутрь.

– Ты выглядишь потрепанным, – замечает она.

– Ну тогда не кантуй меня сильно.

Даже тени ответной улыбки не возникает на ее лице, и нас, как обычно, спасает Марк:

– Здесь, Саймон!

– Иди. Разберитесь уже с этим, – говорит Натали не то мне, не то нам обоим и отступает на шаг в сторону, освобождая мне проход.

Марк сидит за моим столом. Интересно, пользовался ли он компьютером, пока меня не было? Он не смог бы выйти в Интернет без моего пароля, и я понять не могу, с чего это вдруг волнуюсь. Возможно, дело в том, что я опасаюсь за сохранность моих трудов. Возможно, меня беспокоит книга, лежащая прямо под рукой Марка – книга, которую явно недавно открывали.

«Surréalistes Malgré Eux».

– Смотри, что я сделал, – говорит он, протягивая ее мне.

Открывая книгу, я не вижу никакой разницы поначалу, но потом дохожу до страниц о Табби Теккерее. Поля стали угольно-черными от плотной карандашной штриховки. Конечно, толку от этого поношенного покетбука на языке, который я никогда не учил и учить не собирался, было мало, и траурный цвет штриховки можно было бы принять за часть погребального ритуала, но я почему-то ощутил наплыв абсурдного раздражения – как если бы Марк испортил хорошую книгу.

– Ты что натворил?

– Я увидел этот приемчик в фильме, – говорит он с широкой улыбкой, которую я нахожу совершенно неуместной. Я собираюсь даже заявить ему об этом прямо здесь и сейчас… но тут замечаю, что в черноте полей есть просветы. Там, на полях – слова, еле заметные, почти что неразборчивые. Зря ломать глаза нет никакого желания – а расшифровывать эту кашу себе дороже:

троп

труп

труппа

Вели

киум

создал

портал

сссыл

кивмес

ееувяз

ал

изпод

созна

ниябол

ного

что ради

знания

готово

на всё

истёкпос

лед

нисрок

имерт

вый

аж

ива

ет

Бог

Ладно бы это была просто бессмыслица. Бессмыслица эта выведена знакомым почерком – можно было бы обмануться на этот счет, если не учитывать некую дрожь подражания, заметную то тут, то там, – и вот теперь я уже злюсь.

– Смотри, Марк, – говорю я, открывая ящик стола. На самом верху упрятанной туда небольшой стопки плакатов лежит тот самый, что был подписан Табби Теккереем.

Да, меня не обманула визуальная память: тут – та же самая четкость линий, внезапно переходящая в нервические завитушки. Почерк в книге и почерк на плакате похожи до неприличия.

– Зачем ты это сделал, Марк? – спрашиваю я. Иного объяснения просто не пришло мне в голову, хоть мысли поначалу и немного путались – ситуация казалась слишком уж абсурдной даже для бывалого меня.

– Говорю же… – он почему-то конфузится сверх меры.

– Говоришь, увидел этот приемчик в фильме? Фильм был про мистификаторов, надо полагать? Что ж, высший балл тебе за способность схватывать на лету, но не за то, что ты схватил. Из-за тебя, Марк, чушь о том, что кино может превращать людей в преступников, не кажется такой уж чушью. Может, скажешь мне, что это все должно было означать?

Натали входит в комнату в самом разгаре моей пламенной речи.

– Что он сделал?

– Я просто помог ему прочитать заметки! – оправдывается Марк дрожащим голосом. Его глаза округляются, к ним уже подступают слезы. – Так всегда делают в детективных фильмах! По бороздкам от карандаша читают тайные послания!

Не самый надежный способ шифровки, думаю я, но вслух критиковать искусство кино не берусь. Когда наши с ним взгляды встречаются, я спрашиваю:

– Приятель, так ты не писал этого? Точно?

– Клянусь, не писал! Просто хотел, чтобы оно читалось лучше! Я увидел эти пометки, когда читал! Хотелось узнать больше про Табби!

– Не знал, что ты понимаешь по-французски, – поддеваю его я.

– Зато компьютер понимает!

А ведь резонно. Я побежден. Не говоря уже о том, что немного пристыжен.

– Прости, Марк. Спасибо за заботу, друг. Прости, что нагрубил. Наверное, это все из-за смены часовых поясов.

– Правда? – улыбка снова расцветает на его лице.

– Да, и теперь мы оба хотим, чтобы ты пошел спать, – подводит черту Натали.

– Я рад, что ты дома, Саймон, – говорит Марк и направляется в ванную. Я втайне надеюсь, что Натали согласится или что-то добавит от себя к его словам, но она лишь молча берет книгу у меня из рук.

– Как ты мог подумать, что он это написал? – спрашивает она, изучив поля взглядом.

– Ну, он мог бы скопировать откуда-нибудь. Теперь-то я знаю, что это не он.

А что еще я знаю? А черт его знает. Пакет с книгой был поврежден, когда Джо принес его мне, – еще там, в Эгхеме. Мог ли Джо почеркать в ней? Или автограф на плакате – подделка? Понятия не имею, где искать внятное объяснение – все слишком бессмысленно, и с самого начала моего исследования ситуация становится все чудесатее и чудесатее.

В изнеможении я опускаюсь в рабочее кресло.

– Не говори, что собираешься сидеть за компьютером, – вздымает очи горе Натали.

– Я должен черкнуть пару строчек Кирку. Есть кое-какие недоразумения с банком.

– Ну, черкай. Поговорим, когда Марк заснет.

Я убеждаю себя, что звучит это не слишком зловеще. В ящике меня дожидаются десятки писем: сообщения о том, что письма, которые я никогда не отправлял, не дошли до адресатов, реклама виагры и других лекарств, просьбы о помощи нигерийцам и ветеранам войны в Персидском заливе, кратко сводящиеся к «просто сообщите все детали вашего банковского счета, и мы сами организуем пожертвование». Я удаляю все это, прежде чем сообщить Кирку, что я собрал много материала о Табби и что банк несанкционированно урезал мой доход. Быть может, они приняли меня за нашего общего друга Тикелла,добавляю я, хотя на шутку это все не похоже.

Нужно написать в техподдержку банка. Я захожу на банковский сайт и любуюсь на свой заминусованный счет. Неужто Тэсс из банка не могла сразу сказать мне, что они не смогут восстановить мой кредит, пока я не напишу им? Это ведь ее работа – прояснять ситуацию. Когда я заканчиваю набирать очередное письмо, Марк заглядывает ко мне и желает спокойной ночи. Вместо того чтобы проверить, как обстоят дела с Двусмешником, я выключаю компьютер.

– Мы можем поговорить сейчас? – спрашиваю я у Натали. – Что-то мне неуютно.

Признание облегчает душу – но не делает ситуацию проще. Натали дарит мне тяжелый взгляд, который чуточку смягчается впоследствии – или так только кажется?

– Что ты хочешь сказать, Саймон?

– Я не знал о Вилли Харт, правда.

– Что не знал?

– Она такой же мужчина, как я балерина. Но ведь с первого взгляда не поймешь!

– Может, следовало подойти поближе.

– Я же не говорю, что она не похожа на женщину. Конечно, похожа! – судя по лицу Натали, в слова эти я вкладываю чересчур много энтузиазма. – Я про ее имя. Я не знал, что укороченное «Вилли» расшифровывается как «Вильгельмина». В статье на это указаний не было, клянусь.

– Многовато на сегодня клятв, не находишь?

– Ну, не так уж, – я представляю себе эти слова в виде интертитров и продолжаю: – Я же поверил Марку? Надеюсь, и ты мне поверишь.

– Почему ты не сказал мне, пока был там?

– Хотел рассказать обо всем с глазу на глаз.

– Я предпочла бы услышать это от тебя, а не от моих родителей. Они все подали так, будто это какая-то грязная маленькая тайна, которую стыдно озвучить при мне.

– Но в этом нет никакой тайны. Они все сами нашли в Интернете.

– Откуда ты… – Натали запинается. – Ты уже говорил с ними об этом, как я понимаю?

– Было дело.

Она трясет головой, словно избавляясь от лишних слов.

– Можешь сказать как есть?

– Ну да, говорил. Они сделали все возможное, чтобы выковырять из меня признание.

– Признание в чем, Саймон?

– Да ни в чем! – говорю я, отгоняя от себя воспоминание о трех голых девицах с лицами весельчака Табби Теккерея. – Есть что-нибудь еще, о чем ты хочешь узнать?

– Как она тебе?

– Как профессионал – вполне себе, – я поспешно добавляю: – Время, проведенное не за просмотром фильмов ее дедушки, уходило на ее рассказы о нем и его карьере.

– Бедняга, – качает головой Натали, но в тоне ее голоса больше насмешки, чем жалости. – Ты, наверное, и спать-то там не ложился.

– Да нет, славно подавил подушку.

Натали идет к двери, и я боюсь, что снова ляпнул что-то не то, но она говорит:

– Именно к подушке меня сейчас тянет. Ты не единственный, кому тут нужен сон.

– Прости. Я не думал, что ты так вымотаешься, волнуясь из-за меня.

Она замирает, положив руку на дверную ручку.

– Скорее Марк, чем я.

– Что ж ты сразу не сказала! Что с ним было?

– Надеюсь, он просто скучал по тебе. Постоянно просыпался и ворочался. Когда я спрашивала, что его так беспокоит, – не говорил. Надеюсь, это уже прошло, – выходя за дверь, она тихо добавляет: – Я рада, что ты вернулся. Что-то я отвыкла быть одной.

– Я скоро приду к тебе, – обещаю я, поворачиваясь к компьютеру. – В душ схожу после тебя, хорошо?

– Конечно. Спасибо.

Она запирается в ванной, и я лезу проверять свой тред. Плеск воды в раковине, надо полагать, глушит любой шум из комнаты, но я все-таки прижимаю руку ко рту – чтобы не выпустить из глотки лишнего. Хватка выходит настолько сильной, что ногти заполучают все шансы оставить кровавые лунки у меня на щеках. Такова моя реакция на новое сообщение Двусмешника.

Я уменьшаю окно браузера до предела и не восстанавливаю его до тех пор, пока не слышу щелчок выключателя в спальне Натали. К этому моменту я достаточно осмелел, чтобы отнять ладонь от больного лица.

Другие посетители ИМДБ успели оставить еще несколько случайных мнений насчет нашей с Двусмешником перепалки: бокс по переписке в чистом виде, кого вы вообще волнуете; почему бы вам обоим не встретиться и не трахнуть друг друга, голубки; хотел бы я найти вас в реале и медленно расчленить. От этого складывается впечатление, что за мной следит куда больше людей, чем я могу себе представить.

Сообщение же Двусмешника гласило следующее:

Значитт, одна из лличностей мистера Ошибка-в-Описании хочет всстретиться со мной вживую. И ессли я не приму его уссловия, это буддет яккобы доказзательством тогго, что я говорю неправду. Но, ддумаю, вссе понимают, что он проссто хочет заткнуть мне рот. Вот ммой ультиматум. Я приду на встречу, ессли кто-нибудь, способный подтвердить свою лличность, придет вместе со ммной и буддет следить за тем, ччтобы этти ддвое не поллезли на рожон. Хотя, почему ддвое? Мне кажетсся, приддет только один человек – Саймон Ли Шевиц, поттому что Колин Вернон – всего лишшь очередной его псевддоним. А если вы хотите поссмотреть, что этот человек вытворяет, не прикрываясь псевдонимами, загляните на один ссайтец, где есть видео, как он ммудохает трех ддевчонок раззом. Онни с ним такие шштучки вытворяют – вам и не снилоссь. А вот он там опредделенно выглядит каким-то сонным. Сспите спокойно, мистер Ошибка-в-Описании, но ддаже во сснах своих не обманывайтесь насчет того, что меня якобы можжно провессти. Я – паук в ссередине большой Ссети. И в этой Сети у меня ессть такие трюки, о которых я ддаже ссам еще не помыссслил. Лучше выпутатьсся, пока не завязли еще ссильнее. А то вам мои фокуссы на Рожждество ой как не понравятсся.

36: Подслушанное

Человеку следует помнить: историю переписать невозможно.

И это касается истории не только как науки – речь идет о всех отраслях знания, развивающихся с момента зарождения человечества. Особенно важно понимать это сейчас, когда все то, что мы полагали утерянным безвозвратно, возникает вновь из глубины веков. Порой нам кажется, что коллективное бессознательное подавляет память. Можно понять, почему Степин Фетчит[12] настолько значим для кинематографа, но, по сути, кто его нынче помнит как первопроходца «негритянской комедии»? На сегодняшний день мир забыл и о потрясающем успехе Макса Дэвидсона как комедианта, и о том, как его фирменный «еврейский» юмор был объявлен неприемлемым. Конечно, некоторым удобнее сделать вид, что комики еврейского происхождения никогда не высмеивали собственную расовую принадлежность, однако Макс Дэвидсон – исключение из этого правила. Теперь, когда память о нем оживает в фильмах Лорела и Харди, переписанных на DVD-носители, возможно, история сможет с ним примириться. Однако некоторые открытия прошлого воскресить труднее. Фильмы Табби Теккерея вызывали волнения во времена Первой мировой войны, и их все еще сложно адекватно оценить с позиции жанра. Их можно назвать комедиями, но однозначно анархическая манера поданного в них фарса, похоже, соблазняла зрителей той эпохи отбросить слишком много условностей. Кто-то противился их шарму. Кто-то – сдался. Но никто не оставался равнодушным. Пришло время узнать, как же примет современный зритель звезду немых фильмов, снятых Оруэллом Хартом…

Со стороны это выглядит так, будто я всеми силами стараюсь оттянуть обсуждение самого Табби до последнего. Мои попытки направлены на то, чтобы хоть как-то вписать его в контекст, пусть даже контекст сам по себе сопротивлялся подобной вписке. Остальная часть главы посвящена рассказу о карьере Харта и содержит рассуждения о влиянии Табби на более поздние работы режиссера. Это все, на что я способен, пока еще до конца не отошел от встряски и не переработал заметки, сделанные в Калифорнии. Я изменяю несколько фраз и деталей, прежде чем отослать текст Колину. На мгновение чувство гордости переполняет меня – да только слишком уж быстро сдувается.

Прошлой ночью, к тому моменту как я заполз в кровать, Натали уже спала. Проснулся я, уже когда она и Марк ушли. Меня гложет какое-то стыдливое чувство, призывающее посвятить ее в мои разборки с Двусмешником, но сейчас по многим причинам такой шаг кажется нецелесообразным. Ну, как минимум мой банковский баланс восстановили, хоть я еще и не получил положенных объяснений насчет того, что произошло. Но сейчас меня больше беспокоит сообщение Двусмешника. Слишком уж странно, чтобы быть совпадением – неужели где-то в Сети есть видео о моем пребывании в Ракушечнике? Я отправил Вилли Харт электронное письмо со ссылкой на сообщение Двусмешника и спросил, что она думает по этому поводу, но ответа пока не дождался. По запросу «Саймон Ли Шевиц» поисковик выдает только моих немногочисленных полных тезок – и все они довольно безобидны на вид. Даже когда я меняю настройку поиска так, чтобы он охватывал сайты для взрослых, ничего связанного со мной не всплывает. Получается, Двусмешник блефует? Я не оставляю эту провокацию без ответа:

Не утруждай себя попытками напугать меня. И прекрати лгать. Мне бы хотелось – нет, я даже НАСТАИВАЮ, чтобы ты предоставил мне ссылку на упомянутое тобой видео. Если ее не будет – подумай о том, как ты после этого будешь выглядеть в глазах всех тех, кто тебя читает (если это вообще кто-то еще читает, в чем лично я сомневаюсь).

Конечно, правильнее было бы написать «если тебя вообще кто-то читает», но ошибку я осознаю только тогда, когда что-то менять уже поздно. Сразу после того как мой пост всплывает в треде, кто-то за дверью квартиры громко смеется.

Это мой шанс узнать, кто же это такой веселый обосновался в квартире напротив. Чуть не опрокинув стул, я стремглав бросаюсь к двери и хватаюсь за щеколду. В коридоре – пусто и тихо. На лестнице тоже никого. Я прижимаюсь к двери напротив квартиры Натали – и из глазка на меня выпучивается чей-то глаз.

Конечно, это всего лишь мое собственное отражение – именно поэтому оно и кажется даже ближе, чем дальняя сторона двери. Я поднимаю кулак, чтобы постучаться, и тут откуда-то изнутри доносится ликующий голос:

– Он глупый, правда ведь? Каков гусь. Гусь к рождественскому столу!

Не могу понять, насколько близко от меня говорящий. Даже не берусь с уверенностью сказать, какого он пола. Слова звучат как оправдание (или объяснение?) смеха – потому как дальше голос добавляет:

– Он хоть видел себя на экране? Он что, взаправду вытворяет все эти смешные штуки? Ну и лицо у него – обхохочешься!

Я не спешу записывать все сказанное в свой адрес – но узнать, кто говорит, хочется. Костяшки моих пальцев уже касаются двери, как тут новый монолог с той стороны заставляет меня замереть и вслушаться:

– Совсем голенький! Неужто они смеялись над его висячим пузиком? Но и ему-то было над чем посмеяться. Они тоже были голенькие. И у них ничего не висело.

Пуще всего меня смущает отсутствие какого-либо слышимого ответа. Есть ли там, внутри, кто-то еще, кроме говорящего? Когда голос спрашивает: «Он не возражал против того, чтобы все увидели его, не так ли?», я понимаю, что с меня достаточно. Я стучу так сильно, что обдираю с костяшек кожу.

В ответ – тишина. Видимо, некто за дверью решил притвориться, что его нет дома.

Я выжидаю несколько мгновений – явно больше, чем следует, – и стучусь снова.

– Эй, там!

Дверь распахивается так внезапно, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть и не отскочить.

В дверях стоит женщина, на несколько дюймов выше меня. На ней короткий белый сарафан, едва покрывающий верхушки ее бледных узловатых голеней. Она прячет мобильник в карман – не могу понять, говорила ли она по нему или только собиралась, – и, склонив ко мне длинное лицо с выразительными глазами, полушепчет:

– Он уже почти заснул.

Этот ли голос я слышал? По крайней мере, теперь понятно, почему ей никто не отвечал.

В комнате в конце коридора, украшенной постерами в застекленных рамках, с потолка свисает нечто вроде люльки на подвесе. В люльке – упитанный младенец в белом полотняном комбинезоне, закрывающем руки, ноги и большую часть головы. За дверью в комнату виднеется край работающего телевизора.

– Вы говорили с ним, – брякаю я. Не уверен, что это многое объясняет, особенно если она хочет, чтобы ребенок спал. Возможно, мой тон выдает сомнение, потому что она высоко вздергивает голову, сметая длинные черные волосы с лица.

– А что в этом такого? Какое вам дело? Что вы слышали?

– Я услышал достаточно, – шепчу я в ответ. Почему сейчас она говорит так тихо, если буквально только что чуть не хохотала в голос? Да и вообще, не увидь я ее своими глазами, подумал бы, что шепчет мужчина.

– Наверное, люди так разговаривают со своими детьми, когда думают, что больше никто их не слышит, – добавляю я.

Ее взгляд тяжелеет. Глаза – как белые колодцы с абсолютно черной водой зрачков.

– У вас-то ребенок есть? – все таким же тихим и низким голосом спрашивает она.

Какое вам дело? – хочется мне парировать ее же словами, но вслух я говорю:

– Да. Маленький мальчик.

– По вам не скажешь. Но бывают и исключения.

– Не скажешь что? – провоцируюсь я.

– Я бы сказала, что вы живете один.

– Ничего подобного, – я стараюсь не отвлекаться на малыша – он с воодушевлением раскачивает люльку взад-вперед. На экране телевизора, если зрение меня не подводит, – веб-сайт, а не телеканал.

– Сколько лет вашему сыну? – спрашивает женщина.

– Он не мой сын. Не от меня.

Судя по выражению ее лица, уточнять мне было совсем не обязательно.

– Жаль, что он слишком взрослый, чтобы составить компанию в играх, – говорю я.

Ее губы неравномерно расходятся, обнажая крупные зубы.

– Компанию? Кому?

– Этому малышу, как бы его ни звали, – я указываю на ребенка, и, будто выжидая этого момента, люлька тихо качается назад. Она молчит, и тогда я продолжаю: – Удивлен, что вы ни разу не встречались ни с Марком, ни с его мамой.

– А должна была?

– Ну, разве это плохо – знать, кто твои соседи?

– Я не нуждаюсь в новых знакомствах, – скалится она еще сильнее. – Что-то больно много вы хотите знать для человека, не сказавшего, кто он такой.

– Вы же сами видите, – в ответ на это она удивленно таращит глаза. – В смысле, вы видели, откуда я пришел, – у нее все такой же недоуменный взгляд, и я оборачиваюсь, чтобы указать на дверь квартиры Натали. На секунду меня охватывает паника – каким-то образом, пока я разговаривал с этой женщиной, дверь умудрилась закрыться; потом я понимаю, что защелкнуться она ну никак не могла. Простой толчок ничего не дает – под порогом будто лежит какая-то податливая штука вроде мокрой тряпки, но потом она все-таки подается внутрь. За порогом ничего нет, и это приводит меня в замешательство – посему, не найдя лучшего способа спастись от него, я снова поворачиваюсь к женщине.

– Видите? – мой голос не так тверд, как прежде, и это прискорбно. – Я отсюда.

– Все еще не понимаю, чего вы от меня хотите, – устало сообщает она. Почему-то мне кажется, что, пока я возился с дверью, она улыбалась мне в спину – какие-то намеки на улыбку притаились в уголках ее губ.

– Просто решил поздороваться. По-соседски. Я услышал ваш голос в коридоре.

– Что вы слышали?

Кажется, наш разговор вернулся к исходной точке. Я отвлекаюсь на малыша – он так энергично раскачивает люльку, что я не мог бы с уверенностью опровергнуть явленное мне на секунду видение – головка, раздувающаяся из белого капюшона этаким воздушным шариком. Конечно, дело не в этом – просто капюшон сполз; да и на экране телевизора не было никаких голых младенцев, наползающих друг на друга. Я отворачиваюсь, закрывая глаза, но странные видения все еще живут на изнанке век.

– Вы смеялись над чем-то, – говорю я женщине, не поворачиваясь. – Могу я узнать, над чем?

– Когда?

– Незадолго перед тем, как я постучался к вам.

– Что бы вы там ни услышали – это была не я.

Волнение в люльке за ее спиной усилилось. Как проказы малыша могут так четко отражаться в стеклах, удерживающих постеры в рамках? В каждом явно виднелось какое-то бледное движение, мешающее разобрать, что на них, собственно, изображено. Что до малыша – он так сильно раскачал люльку, что она закрутилась, словно муха, подвешенная на паутине. На секунду мы встречаемся взглядами, и то ли свет так падает, то ли дело в мелькании подвесной стропы, но кажется, младенец улыбается мне. Капюшон упал на спину, неприятно напоминая кусок белесого жира. Пухлое, нездорово бледное лицо его дрожит от каждого нового движения, словно сейчас соскользнет с лысой головы. Я пытаюсь уцепиться хоть за какой-нибудь элемент нормальности – и заодно проявить беспокойство, спрашивая:

– Как думаете, это безопасно?

– У «этого» есть имя.

Она отворачивается, даже не договорив. Возможно, решила, что малыш действительно в опасности, потому что хлопнула дверью у меня перед носом. Я не заметил ее обувь – должно быть, что-то вроде сандалий без бретелек, уж слишком грузно она шлепает.

– Значит, он хотел поговорить? Вот почему он так крутится-вертится?

Она задает этот вопрос громче, чем следовало бы, и на долю секунды я представляю себе – почти готов в это поверить – что она говорит со мной.

Своей дверью я хлопаю даже сильнее, чем она. У меня нет времени на какие-то бессмысленные отвлечения. Наследие Табби Теккерея ждет меня.

37: Отрешенность

– Привет, Марк. Чем занимаешься?

– Посмотрел диск с Табби. Мама сказала, что ты не будешь против, если я буду с ним поаккуратнее.

– Правда? Может, не стоит так часто его ставить – затереть не боишься?

– Да ну. DVD-диски не затираются. Теперь Табби с нами всегда.

– Вообще-то, я имел в виду, что он тебе надоест. Устанешь же смотреть одно и то же.

– Я? Устану? Я полон энергии! Ты же хотел, чтобы я смотрел и говорил, что думаю.

– Ты и так это делаешь, так что…

– Я кое-что новое надумал.

– О, тогда, конечно, сгораю от нетерпения услышать.

– Он не похож на Лорела, Харди и всю их компашку. Все его фильмы – они как та старая пьеса, что мы ставили на прошлой неделе в школе.

– Не уверен, что вижу сходство.

– Ну, и там, и там есть что-то древнее. Сакральное, ну или как правильно сказать, ты меня понял. Вот поэтому его фильмы до сих пор такие смешные.

– Это все очень интересные выводы, Марк, но я надеюсь, что ты все-таки отвлечешься на что-нибудь не менее интересное, чем Табби.

– А на что еще?

– На прогулки, друзей. Я очень впечатлен тем, как быстро ты взрослеешь, но прошу тебя, не упускай то, на что у тебя может просто не быть времени, когда ты повзрослеешь.

– Я ведь искал Табби для тебя!

– Спасибо за заботу. И где же этот негодник пропадал?

– Ой! Прости, это прозвучало так, будто он был где-то неподалеку.

– Все нормально, Марк. Так где ты искал?

– А где обычно ищут всякие интересности? В Интернете, конечно.

– Должен предупредить тебя – там можно найти много такого, что правдой не было и никогда не будет. Всякие мистификации и подделки, созданные от нечего делать.

– Я покажу тебе, что я нашел, когда мы увидимся.

– Буду ждать. Мама рядом?

– Да, я тут! – подает голос Натали. – Уф, я уж думала, вы никогда не закончите обсуждать нашего общего знакомого. Как там твой отель?

– Полностью соответствует названию. Прямо-таки навязывает его.

– То есть все так гламурненько?

– Гламура тут столько, что трудно дышать.

– Надеюсь, ты там не задохнешься до нашего приезда.

– Проживу! А потом, надеюсь, мы все вместе заедем к моей родне.

– Хорошо, жди нас. Марк очень гордится собой, прямо-таки покоритель Интернета.

– Я им тоже очень горжусь. До завтра. Люблю вас всех.

– И мы тебя любим, – говорит Натали и оставляет меня одного в комнате, где все, похоже, готово либо расцвести, либо воспарить над бренной твердью. Двуспальная кровать – вся в завитках. Кресло снабжено ангельскими крылышками. Рама зеркала вся в украшениях из дутого стекла. Не знаю, как правильно назвать все это буйство дизайна – ар-деко или нуво, но мой калечный чемодан смотрится однозначно неуместно посреди этого безумного великолепия. Да и телевизор с приставкой для выхода в Интернет как-то тоже не особо сюда вписывается.

За окном манчестерские сады Пикадилли – все в сиянии гирлянд, обвивших еловые ветви. Рождественское веселье рождает в душе чувство крайней обособленности от всего того, что меня окружает. Прежде чем придумать себе планы на вечер, надо хотя бы почту проверить. Там меня дожидается письмо от Колина – и не только оно:

Здорово, талантище! Мы с Кирком прочитали твои первые главы и решили – да это же нереально крутое начало нереально крутой книги! Впрочем, меньшего мы от тебя и не ждали, старик. Я кое-что там подчистил – просто убрал некоторые схождения с темы. Фильм – искусство прошлого века, точно так же, как мемы в Интернете – искусство будущего. Так пиши только о фильмах, дружище, и чем больше – тем лучше! В общем, см. приложенный файл, жду одобрения. К.

Файл я открываю крайне неохотно. Покалеченные чемоданом пальцы малость дрожат – приходится размять их, чтобы слушались.

Воскрешая вампира, не надейтесь загнать его обратно в гроб. Усыпальница Табби Теккерея теперь пустует – и никакого пути назад нет. Что, никогда не слышали о Табби Теккерее? Приготовьтесь слушать, долго и внимательно. Его комедии вызывали споры, проникая туда, куда не рисковал соваться главный соперник Табби, сам Чарли Чаплин. В рамки жанра они попросту не укладывались – какие бы правила вы ни пытались навязать комедии, Табби Теккерей с хохотом нарушал их. Кто-то усматривал в его выходках пропаганду анархии – увольте, они были слишком анархичны для пропаганды. Возможно, к последним страницам этой книги мы чуть продвинемся в понимании того, как…

Не вся глава так же сильно переделана. Некоторые фразы в первом абзаце – просто вариации на тему моих последующих выкладок. Чувство какой-то небывалой отрешенности – будто искалечили не мой, а чей-то чужой труд – гасит гнев в зародыше. Во всяком случае, хоть что-то для печати уже есть – остается радоваться хотя бы этому. Можно взять рождественскую передышку и отвлечься от проблем.

Есть дюжина других писем – но от Вилли и от банка вестей нет. Я удаляю весь спам и проверяю тред. Двусмешник не ответил на мой призыв, и это, надо полагать, капитуляция. Я должен бы радоваться, но на душе – странное, нелогичное чувство: мой заклятый враг взял и попросту проигнорировал меня.

Наверное, это просто еще одно проявление синдрома смены часовых поясов, но мне сейчас позарез нужна компания, и я сам не замечаю, как набираю один вполне конкретный номер – а в душе тешу себя тем, что наши дела с этим человеком еще не закончены.

Мультфильмы, кино – веселья полно… Я жду, когда текст сообщения Чарли Трейси закончится, весь во власти какой-то неизъяснимой паники. Мои нервы натянуты до предела, и голос подводит меня, когда я спрашиваю:

– Алло? Кто-нибудь? Это я…

– Профессор Ли Шевиц, – хрипло откликается Чарли.

– Еще нет. Просто Саймон!

– Простой-простой, как ананас весной. Ну, ладно, Саймон так Саймон. Как твоя книга, продвигается?

– Да. Я посмотрел почти все фильмы с Табби. Сейчас я в Манчестере, тоже по делам.

– Какое совпадение. Настоящее рождественское чудо.

– Я просто вспомнил, что ты хотел показать мне что-то еще… важное.

– Сделай мне одолжение, и я покажу тебе небо в алмазах, идет?

– Что за одолжение?

– Поговоришь с кой-какими людьми о Табби Теккерее?

– Ты еще спрашиваешь. Серьезно?

– Серьезнее некуда.

Разговор начинает походить на шутку – не в последнюю очередь потому, что зеркало отражает мою беззаботную улыбку.

– И что это за люди?

– Просто кучка фанатов. Они ждут, что я пообщаюсь с ними, но мне кажется, лучше уж им послушать настоящего писателя, мастера рассказа, так сказать. Я бы точно предпочел тебя.

– Когда я буду нужен?

– В самом скором времени. Где ты в Манчестере конкретно?

– В отеле «Гламур».

– «Глумур»? Это что, от слова «глумиться»?

– «Гламур» через «а», – поправляю я, подозревая, что все он расслышал верно.

– О, такие места – в твоем вкусе.

– Ты знаешь, где это? – спрашиваю я, пропуская шпильку мимо ушей.

– Рядом с ярмаркой. Увидимся на улице, – коротко говорит он и оставляет меня наедине с моим печально скалящимся отражением.

38: Я выступаю

Судя по всему, по крайней мере одна офисная вечеринка плавно перетекла на ярмарочные просторы. Колесо обозрения буквально ломится от ребят в деловых костюмах. Всякий раз, когда кабинки появляются над стоярдовым участком дороги, прилегающим к отелю, их пассажиры будто бы обращают свои серые от хмари лица ко мне. Видят ли они нечто позади меня, за крышей, о чем нужно срочно доложить своим мобильным телефонам? Вокруг меня, похоже, все уткнулись в экранчики – и водители автомобилей, и пассажиры длинных трамваев, огибающих площадь, и пешеходы на дорогах, и праздношатающиеся на тротуаре вокруг меня, так что не составляет труда представить, что кругом кипит безмолвное общение. Многие молча глядят на дисплеи своих телефонов, и по крайней мере один человек ухмыляется своему. От всех от них я отвлекся, когда на тротуар резво взъехала какая-то машина.

Передо мной – потрепанный «форд» цвета ржавчины, с внушительной вмятиной в передней пассажирской двери, дымящий так, что пары от дыхания снующих туда-сюда пешеходов с телефонами смотрятся жалко. Бледное лицо водителя приближается ко мне по мере торможения машины – он наклоняется поперек пассажирского сиденья, чтобы опустить окно. Им оказывается Чарли Трейси.

– Что стоишь? Чего ждешь? – кричит он.

Его черты не столь крупные, сколь кажется из-за салонного полумрака. Только его голова – точно такая здоровенная, как мне показалось. На нем вечерний костюм, накрахмаленная рубашка и бабочка, но в таком прикиде он скорее, в силу комплекции, напоминает вышибалу, чем лектора. Я сажусь к нему и тянусь к ремню безопасности, но он, не утруждая себя ожиданием, бросает машину через две полосы и несколько светофоров, успевших сменить свет с зеленого на красный.

– Давно у тебя эта машина? – интересуюсь я вслух.

– Да уж поболе того, сколько я тебя знаю.

Он что, решил, что я критикую его методы вождения? Я ведь всего-то намекал на то, что явился он не на своем монументальном фургоне. Поездка мигом ожила в памяти – не полностью, впрочем, многие подробности уже успели подернуться туманом. Я молчу, пока мы не съезжаем с широкой дороги, ведущей из города, на университетскую узкоколейку.

– Так куда еще ты меня хотел отвезти в прошлый раз?

Он нажимает на клаксон, и я пытаюсь как-то истолковать этот ответ, но потом понимаю: адресован он не мне, а стайке девушек в костюмах эльфов-помощников Санты. Когда они остаются далеко позади, исчезая даже из зеркала заднего вида, он поясняет:

– Сюда вот.

– Не понимаю.

– В университет. Держу пари, ты не знаешь, как с ним связан Табби.

Он преподносит мне это столь восторженно – по крайней мере, для его обычных манер, – что мне не хочется умалять его триумф:

– Расскажи мне.

– Не такой уж ты и крутой исследователь, хоть и в колледже учился, а? Быть может, эту твою книгу стоило написать мне. – Пока я думаю над тем, сколько еще подколов с его стороны смогу спокойно вынести, он добавляет: – Именно там он начал свое превращение в Табби.

– Стал устраивать свои первые шоу?

– Можно сказать и так. Вот увидишь. Он оставил все свои записи.

– Материалы учебного курса? Ну да, это было бы очень кстати.

– Говорю же: сам все увидишь. Умираю – хочу посмотреть на твою реакцию.

Дорога, пролегающая между индийскими ресторанчиками, становится загруженной. Какие-то странные люди в хлопающих на ветру красных нарядах и в скособоченных красных же цилиндрах нетвердой походкой пьяных туристов идут нам навстречу. Когда ресторанчики заканчиваются, дорога ведет мимо больших домов с не менее внушительными палисадниками, и ровно на середине мы разворачиваемся прямо посередь плотного движения и стрелой проносимся между парой зубчатых стальных ворот. За ними – церковь. Заброшенная, если я правильно понимаю – погост явно разровняли, чтобы получилась парковка. В свете уличных фонарей тени от голых деревьев падают на фасад из простого белого камня, на окна из цветного стекла. Внутренний двор занят добрым десятком автомобилей – Трейси приходится объехать церковь, чтобы подыскать местечко. Потянув за ручной тормоз, он сообщает:

– Лучше поторопиться. Опаздываем.

К тому моменту как я захлопываю дверь с громким скрипом, он уже взбирается на крыльцо, украшенное какими-то нечитаемыми плакатами, и тянет на себя дверь часовни. Мы заходим внутрь.

– А вот и он! Наконец-то! – кричит нам какая-то женщина.

Может быть, она имеет в виду меня – раньше я ее уже видел. Закутанная в шаль и увешанная цыганской бижутерией, она еще больше, чем прежде, напоминает гадалку. Узнаю и других присутствующих – луноликого билетера у входа в «Сент-Панкреатит», человека с заспанными глазами страдающего бессонницей, черепахоголового торговца плакатами, типа, чьи брови будто бы съела моль, бесцветную женщину с волосами, собранными в пучок.

– Какого черта, Чарли? – тихо спрашиваю я. – Где я?

– А ты как думаешь? На нашей рождественской сходке.

Возможно, он сказал на ИХ рождественской сходке, но все собравшиеся приветствуют его как своего, когда он проходит в свободный центр зала, где некогда высился алтарь:

– С Рождеством, Чак!

– А вот и еще один из наших!

– Почетный гость!

Увы, никто не признает меня, когда я выхожу следом. Выбрав стульчик в первом ряду у левой стены, я предпочитаю до поры играть роль анонимного зрителя – но вот Трейси объявляет:

– Кто-нибудь из вас, смеянцы, слышал о Саймоне Ли Шевице?

По аудитории проносится явно недоуменный ропот:

– Лишенец? Какой-такой лишенец?

– Ли-Ше-Виц, – по слогам произносит Чарли, указывая на меня. – Лучший из молодых британских кинокритиков, так сказать. Сегодня он – наш почетный гость! Он расскажет нам о раскопанных собственноручно фильмах с Табби Теккереем!

– Сельдереем? – переспрашивает какая-то женщина – должно быть, в шутку.

– Величайшим забытым актером немых комедий! Вы о нем, наверное, и не слышали!

– Кто-то спрашивал о нем на ярмарке в Лондоне!

– Это был я! – заявляю я во всеуслышание, и оборачиваюсь навстречу их единогласно пустым взглядам. Человека, бросившего последнюю реплику, я так и не опознаю.

– В любом случае, я сказал достаточно, – объявляет Чарли. – Теперь вам предстоит услышать по-настоящему опытного, компетентного специалиста!

– Я чувствую себя скорее как жертва.

Надеюсь, этих моих слов никто не услышал – звучат они довольно абсурдно. Меня, похоже, завлекли на очередное бессмысленное действо – а бессмыслицы за время работы над Табби я наелся по горло. И все же я выхожу вперед. Чарли садится на мое место. Редкие аплодисменты уже стихли, и многие зрители выглядят скорее смущенными, чем доброжелательными.

– Не ожидал увидеть вас всех снова так скоро, – сообщаю я тем, кого узнаю. – Полагаю, и вы не ожидали увидеть меня.

Единственный ответ – это слабое эхо от моего последнего слова. Я отчаянно пытаюсь привнести оживление в ряды лиц:

– В любом случае, я здесь для того, чтобы поведать вам о том, что видел!

– Расскажи нам, где ты их видел! – взывает Чарли.

– В Штатах. У родственницы режиссера Харта. У нее есть почти все фильмы с Табби.

Взгляд Трейси явно указывает на то, что такой ответ слишком уклончив, и он говорит:

– И как они тебе?

– Я бы назвал их довольно революционными. По-своему они опередили время.

– Может, они до него не дотянули.

Тебе-то откуда знать, Чак? – так и хочется его поддеть, но я лишь спрашиваю:

– В каком смысле – не дотянули?

– Во многих. Возможно, они были таким старьем, что тебе показались чем-то новым, – усмехается он и прежде, чем я возмущенно разеваю рот, закидывает ногу на ногу, упирая черный лаковый башмак в бывший уступ для стихаря, и объявляет: – Расскажи нам про то, что ты видел, но только не корчи из себя профессора! Выступай. Дай нам славно посмеяться перед самым Рождеством.

И я делаю все возможное. Описываю, как Табби пытается объясниться с дантистом через выпирающие зубы. Рассказываю о том, какой хаос он устроил в библиотеке, о его злоключениях с елкой и шалостях с мышами в магазине одежды. Мой голос – неужто он становится еще громче, когда я подытоживаю каждый фильм? Возможно, виной всему эхо, а может – ощущение того, что никто из присутствующих не слышит меня. Их лица столь же неподвижны, как фигуры ангелов в окнах, застывшие, подобно жукам в янтаре. Мне удается возродить в уме образ Табби – столь ярко, что его озорное лучащееся лицо затмевает безмолвную аудиторию. О скольких фильмах я им рассказал? Больше десяти – точно. Когда я перевожу дыхание и оттираю пот со лба, опасаясь, что жест примут за чересчур театральный, я замечаю, что «гадалка» и билетер, человек со множеством подбородков, смеются – вернее, скалятся друг на друга, не производя при этом ни звука. Я уже представляю, как они общаются с помощью беззвучного смеха, билетер поднимает голову, отчего часть его подбородков расправляется:

– Да хватит уже рассказывать! – кричит он. – Показывай давай!

– Извините, но я не знал, что мне придется выступать…

– А ты выступи! Покажи нам пару его трюков!

– Но как я могу что-то показать? – Я киваю на Трейси: – Вот парень, который тут фильмы показывает.

– Покажи нам себя! – настаивает билетер.

– Ну, это я и делаю, – пытаюсь отшутиться я.

По рядам начинает гулять недовольное бормотание.

– Покажи нам то, что делал Табби в кадре!

– Ты – единственный, кто видел эти фильмы, – поддерживает требование Чарли.

– Но я же не актер. Я не смогу повторить за ним.

– Любой хороший лектор – в чем-то актер.

Я собираюсь сказать, что из меня и лектор, и актер – никакие, но тут кто-то, чье местоположение в зале я не определил, жалуется:

– Мы еще не смеялись. Нам сказали, что мы посмеемся.

Чувствуя, что всем им наплевать на мои попытки быть серьезным, я готов вскипеть. Ну и ладно. Не получилось развлечь их россказнями – пусть. Пусть они получат то, что хотят. С меня слетает всякая спесь – очень маловероятно, что я встречусь с кем-то из них снова, да и потом, в чем они смогут меня обвинить? В том, что стендапер из меня плохой? Моей карьере кинокритика это ну никак не навредит.

– Что ж, смотрите! – объявляю я, и эхо, подбадривая, вторит мне. Итак, что же выбрать? Что-нибудь попроще. – «Табби против телефонисток»! Табби просит связать его с каким-то конкретным человеком, и когда тот отвечает – он только смеется! Мы, конечно, ничего не слышим, фильм-то немой, но когда герои слышат его, тоже начинают хохотать и не могут остановиться.

– Все еще болтаешь? Показывай!

Меня смущает не столько неспособность вычислить говорящего – слова будто сказаны дублером, сокрытым где-то за рядом неподвижных лиц, – сколько отсутствие эха. Возможно, я стою на таком месте, откуда только мой голос резонирует – не могу припомнить, было ли эхо, когда говорил Чарли. Что ж, если все они хотят тишины – проще простого. Я достаю мобильник, прикладываю к уху и начинаю беззвучно смеяться.

Никто не отвечает даже тогда, когда я злобно вскидываю голову и подаюсь всем телом вперед, лишь мимикой и жестами передавая сообщение. С тем же успехом я мог бы добиваться реакции от неподвижных ангелов в окнах. Царящая вокруг тишина будто высасывает из меня энергию, лишает способности взаимодействовать с публикой. Я склоняюсь к левой стороне голой сцены в надежде на то, что действием этим как-то передам тот факт, что получаю звонок от Табби. Если я брошу телефон и бухнусь оземь сам, сподобятся ли они на смешок-другой? Мои выходки оставляют их безучастными, сколько бы яростного беззвучного веселья, заставляющего болеть растянутые губы и напряженные десны, я ни источал. Звук, похожий на приглушенное хихиканье, статичен – помехи от мобильника, не более. Никого я тут не насмешу – и это уже совершенно очевидно. Если аудитории наплевать на мои потуги, это ли не повод остановиться?

– Ну вот и все. Лучше у меня не выйдет, – говорю я. Вернее, пытаюсь сказать – но ни звука у меня не выходит.

– Всему виной джетлаг. Я торможу. Голос мой точно, – пытаюсь отшутиться я, но проку от таких шуток – ноль, коль скоро глотка моя ушла в глубокий отказ. Я сую мобильник в карман, так и не заглушив насмешливый бессловесный гул, который явно не может быть просто помехами. – Кто-нибудь видел мой голос? – я уже умоляю, но не издаю ни звука: я даже не могу понять, произношу ли слова или просто невесело насмехаюсь над собственным положением; и тогда начинаю скалиться. – Он где-то здесь, – говорю я (пытаюсь изо всех сил сказать) и гляжу на Трейси, как будто в происходящем есть его вина… или он чем-то может помочь. Я все еще давлю из себя слова, когда в качестве награды слышу наконец шум – хоть и не тот, которого столь отчаянно жду. Чарли начинает смеяться.

– Я закончил выступать! Я задолбался! Я могу говорить! – Даже если мне удается произнести все это, вряд ли я смог бы расслышать собственные слова за его гоготанием. Улыбка Чарли столь широка, что вполне может превзойти мою. Он хватается за бока, будто пытаясь выдавить из себя еще больше смеха – и да, как так выходит, что звук порождает столь сильное эхо? Из-за моего смятения и судорожных попыток заговорить я не сразу понимаю, что все остальные присоединяются к нему.

– Да хватит! Я отказываюсь развлекать вас дальше! Баста! – Кажется, их забавляют именно мои потуги – и сопутствующее жалкое зрелище. Столь много веселья, столь много зубовного блеска – даже чинные оконные ангелы в своих просторных одеяниях выглядят повеселевшими. Нога Трейси соскользнула с уступа, и, обхватив ее, он весь сощурился от приступа смеха.

– Заткнись! – пытаюсь сказать я ему и всем остальным. – Я сказал, все! Достаточно!

Я стал осёл! Хвоста почал! Не уверен, что вышло именно так – невозможно понять из-за шума и гама. Звуковая мешанина воцарилась не только в моей голове – кажется, я теряю контроль над языком. – Хват и змеянцы! Зад книксен сьвсе! Хар ошшшш! – Все эти слова вдруг кажутся мне абсурдными интертитрами, и я всерьез начинаю бояться, что отныне, с этого момента, все мною сказанное будет автоматически превращаться в абракадабру, абру-кадабру, а-брак-ад-абру, брак ада, бру.

Ну разве я не должен хохотать сам, когда столь заразительно это делают другие? Чем я хуже? Куда делись мои слова? Я должен смеяться – делая глубокий вдох, такой, что глаза лезут из орбит, я откидываю голову назад и хриплю, не ведая, слышит ли меня хоть кто-нибудь. Внутри головы звук – несколько наигранный; но я определенно перекричал Трейси – его руки перестали сжимать бока, распластавшись ладонями кверху по скамье. Его лицо одержимо решимостью перещеголять меня по части оскала – и я чувствую, что это меня лишь распаляет. Теперь, когда мне удалось засмеяться, получится ли у меня остановиться? Все мое тело дрожит, будто в конвульсиях, и моя челюсть так болит, я боюсь, что не смогу закрыть рот. Прижимаю пальцы к щекам и пробую насильно захлопнуть его, используя большие пальцы как рычаги – но от истерики низ лица окаменел. Я должен перестать думать о смехе – такое впечатление, что если я продолжу, то навсегда потеряю способность мыслить по-человечески, нормально и связно.

Инстинкт берет верх, и мое тело вспоминает, что должно делать. Я отпускаю свою пульсирующую челюсть и обеими руками ударяю себя по лицу – со всей силы, на какую способен. Глаза у меня уже мокрые от смеха, и я с трудом вижу сквозь слезы. Мои усилия вызывают несколько шокированных вздохов, но большая часть зрителей, похоже, находит их еще более уморительными. Да и меня самого смешит нелепый звук шлепков ладоней по коже. Захлестнутый весельем, я едва дышу. Я возобновляю нападение на собственное пылающее лицо, а затем, от полного отчаяния, бью себя по обеим щекам одновременно. Либо удар освобождает челюсть, либо шок от боли заглушает истерику. Мои последние икающие смешки вскоре глохнут, но тело продолжает трястись – возможно, реагируя на нежданную бурю аплодисментов.

– Ты лучший! – кричит «гадалка». – Черт бы тебя подрал!

– Шпашибо! – плачу я. – Вше вышло шлучайно!

Овации заглушают мои слова. Когда хлопки наконец стихают, я вдруг начинаю бояться собственного голоса. Мне хотя бы больше не нужно обращаться ко всему залу. Я поворачиваюсь к Трейси, с лица которого еще не сполз развеселый оскал.

– Мне пора! – говорю я ему… чуть громче, когда понимаю, что слова выходят обычными, неповрежденными. – Ты можешь остаться, а я возьму такси.

Его лицо не меняется. Хоть бы моргнул! Улыбка будто застыла на лице, а глаза подозрительно безучастны.

– С тобой все в порядке? – кричу я сквозь слезы – вызванные смехом и болью в щеках.

– Да прекрати ты! – толкает его в плечо сидящая рядом женщина. – Уже не смешно!

Только когда он безвольно падает на нее, все еще широко улыбаясь и не закрыв глаза, она начинает кричать.

39: Неизбежность

Я почти не сплю. Всякий раз, когда сознание пытается оставить меня, перед внутренним взором всплывает Чарли Трейси, ухмыляющийся, как скелет. Мертвенно-бледное лицо стало черно-белым, словно его костюм. Порой он превращается в точную копию Табби, и неукротимые зубы с силой начинают раздвигать губы все шире. Вот почему я постоянно просыпаюсь. Еще вспоминаю мрачные лица людей на сходке – они все будто решили обвинить меня в смерти Чарли. Я бы все равно не уехал раньше приезда «скорой» – да и потом, разве тот факт, что мы пришли вместе, перекладывает на меня всю ответственность за то, что с ним произошло? И все же память лучше воображения, которое пытается убедить, что поднял меня какой-то странный звук в комнате. Но под кровать ничего не скользнуло. Если я включу свет и перегнусь через край, меня не ждет встреча с бледным приплюснутым лбом, выступающим из пола, с немигающим взглядом или с ухмылкой, что хуже смерти. Но одна только мысль о ней не дает уснуть, правда, если я встану с постели, бессонница непременно приведет меня в Интернет. Я просто хочу сейчас быть где-нибудь подальше, а во сне постоянно просыпаюсь в комнате гораздо меньше этой. Как только я слышу смех людей, спешащих куда-то вниз, наверное, на завтрак, я пользуюсь им как предлогом включить свет и потопать в ванную.

После душа я не медлю. Хочется задержаться у зеркала и проверить, не прилипла ли к лицу дурацкая улыбка. Правда, от времени мне не до смеха. Оказывается, до завтрака еще целый час. Одевшись, я проверяю почту. Банк молчит, Вилли – тоже. Даже Двусмешнику нечего сказать. Выйдя из Сети, я направляюсь к окну. Площадь пуста, потухшая ярмарка вызывает во мне чувство, что Рождество прошло без меня. Самая верхняя кабинка колеса обозрения покачивается, как колыбель. В ней никто не катается. Никто чересчур толстый и чересчур бледный не следит оттуда за мной. Вроде как что-то лежит на сиденье, но отсюда никак не разобрать, что это, и я просто напрягаю глаза до легкого помрачения. Там, у окна, я и стою – до тех пор, пока новая порция веселья из коридора не предупреждает меня, что в самом деле пора на завтрак. Пока я буду болтаться без дела, кто за меня будет этим самым делом заниматься?

В зеркальных стенах лифта отражаются десятки моих понурых рож, но, даже взглянув на себя украдкой, никаких подозрительных усмешек на своем лице я не замечаю. Столовая находится на цокольном этаже и оформлена под средневековый зал: щиты на стенах, скрещенные мечи, украшенные гирляндой. Я сажусь в самый конец массивного длинного стола, и официантка сразу приносит мне кофе. Ее черно-белая униформа в здешней обстановке напоминает платье старого покроя. Завтрак – небывало обильный и сытный, а в лифте я показался себе чересчур упитанным. Вот это уже плохо – что хорошего принес лишний вес Чарли Трейси? Съев рулетик и пару кусочков ветчины с камамбером, я запиваю все кофе и поднимаюсь обратно в номер.

Ключ-карта, вестник иной эпохи, срабатывает с третьей попытки. Я пакую чемодан и волоку к лифту, дав себе обещание поменять эту рухлядь, когда в следующий раз соберусь в путешествие. Вестибюль отеля возвращает меня из эпохи роскоши в эпоху унылого модерна, и я расписываюсь у равнодушного регистратора за свое пребывание. Когда выхожу из отеля, такси сразу распахивает передо мной дверь. Бросив последний взгляд на колесо обозрения, я сразу подмечаю верхнюю кабинку. Она покачивается, будто в некоем прощальном жесте, но, вне всяких сомнений, пуста.

Водитель нем, как мороз, выбеливший тротуары вокруг. Возможно, чаевые, которые я ему дал, когда он вытащил мой чемодан из кабины, едва привстав с сиденья, не стоили даже лишнего вздоха. На какие только ухищрения я ни иду, чтобы транспортировать этот дурацкий короб через дорогу к красноватому фасаду университета и дальше, по мощеным тропкам, окруженным островками подернутой инеем травы. К тому времени как я добираюсь до библиотеки, пальцы нещадно дрожат – то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от всего сразу.

Я демонстрирую свой паспорт и контракт с издательством Лондонского университета. Девушку на стойке они вполне устраивают, и вскоре я уже расписываюсь на временном пропуске. Серый металлический лифт подвозит меня до третьего этажа, который, по-видимому, является Голубой зоной, где я следую еще одному указателю – к Спецхрану. Кажется, он находится в Голубой 2, в зоне Полной Тишины. Когда я плечом толкаю распашные двери, меня встречает вой, больше похожий на громкое жужжание бормашины, исходит он, похоже, от компьютера, брошенного под большой запиской ОСТАНОВИТЕ ЭТОТ ШУМ! Я с неохотой понимаю, что указатель ведет меня по еще одному пролету ступенек вверх, в Зеленую зону 3. Оказывается, далее лишь начало долгого пути: через коридор, украшенный предупреждениями о том, что стоит быть внимательным к погрузочным тележкам, если нет желания угодить под одну из них, я попадаю в продолговатую залу, полную юридических талмудов, каким-то образом миную Красную зону 3 и еще один зал, посвященный сводам законов, где меня встречает чье-то тихое хихиканье. Большинство студентов к этому времени уже уехали домой на Рождество, но я с облегчением слышу голоса у входа в Спецхран. Два охранника в форме, один тучнее другого, поднимаются со своих стульев.

– Чем можем вам помочь? – говорит самый толстый так, словно я заблудился, впрочем, он не далек от истины.

– Я бы хотел попасть в архив.

– Все хотят попасть.

– Какие-то документы у вас есть? – спрашивает его коллега.

Я сую им под нос пропуск и паспорт, отчего оба мужчины начинают хмуриться, и тот, что потолще, заявляет:

– Не уверен, что этого хватит.

У меня опять ощущение, что я попал в какой-то фарс, но охранник, похоже, имеет в виду кого-то, сидящего за дверями.

– Я сам разберусь, хорошо? – спрашиваю я неуверенно.

Стражи не двигаются, и от этого их массивность только увеличивается.

– Мы последим за вашими вещами, – говорит один из них, точно не знаю кто.

– Ой, да пожалуйста, – я препоручаю ему чемодан и облегченно выдыхаю.

Пальцы почти не дрожат, когда я распахиваю дверь.

Несколько книжных шкафов почти касаются потолка маленькой обшитой панелями комнаты. Минуя турникет, я направляюсь к стойке, где сидит женщина-специалист, такая маленькая, что одним своим видом снова напоминает мне об охранниках.

– Здравствуйте, чем я могу вам помочь? – бормочет она, профессионально улыбнувшись.

– Мне нужны записи одного старого преподавателя из вашего университета. Имя – Теккерей Лэйн.

Услышав это, она сразу поднимает голову и хлопает своими совиными глазами, потом произносит:

– Что-то популярен он стал в последнее время.

– А кто им интересовался?

– Боюсь, этого я вам сказать не могу.

– Но я исследователь. Мне важно знать, кто опережает меня на шаг.

– Они связались с нами заранее, чтобы организовать доступ к материалу, – она кивает в сторону стола, уставленного набитыми коробками. – Представиться пока не соизволили.

Мог ли заявителем быть Чарли Трейси? Никаких шансов узнать наверняка у меня нет, и я спрашиваю:

– А почему вы считаете, что это не я?

– Тогда бы я спросила, когда вы успели поменять голос.

– Извините, что не позвонил заранее. Могу ли я просмотреть документы, пока они здесь? – я протягиваю ей паспорт и пропуск. – Меня зовут Саймон Ли Шевиц.

Она тщательно изучает мою фотографию – к этой дотошности чинуш я уже успел привыкнуть за время своих изысканий, – и чуть ли не нюхает пропуск. Наконец она выдает:

– Вы живете в Лондоне.

– Ну, мне же не нужно быть местным? Я родился в Престоне, раз уж на то пошло.

– Когда дело касается столь редких материалов, нам желательна некая, скажем так, протекция от заинтересованной стороны. Письмо от вашего издателя, к примеру.

Мои пальцы все еще не отошли от борьбы с чемоданом, но я крепко-крепко сжимаю кулаки.

– Разве контракта недостаточно?

Она просматривает его, все так же мигая по-совиному. В конце концов она говорит:

– Они что, сменили название организации? Должно быть ЛУИ, а не ИЛУ. Лондонское университетское издательство.

Я с трудом сдерживаю истерический хохот из-за мелочи, которая теперь преградила мне дорогу.

– Может, вы и правы. Может, они обновили вывеску. Хотя, погодите. Это же просто новый импринт. Вот в чем причина.

– К сожалению, я не могу квалифицировать это как разрешение.

– Тогда почему меня вообще сюда пустили? – в голове моей что-то начинает скрестись и царапаться, и тут у меня рождается идейка. – А как насчет электронного письма от издателя?

– В целом сойдет, учитывая обстоятельства.

– Да, и праздничную атмосферу, – ворчу я, извлекая телефон. – Сейчас позвоню.

– Вам придется выйти.

Интересно, зачем? Никого больше в зале нет. Пожав плечами, я оставляю паспорт и контракт на стойке и выхожу из Спецхрана. Охранники медленно поднимают свои массивные головы навстречу мне.

– Скорочтением занимаетесь, наверное, – замечает один из них.

– Я еще не закончил, – вместо того чтобы добавить «Даже не начинал», я набираю номер издательства и терпеливо замираю, поднеся трубку к уху. Гудки сменяются кликом и записанным сообщением:

– Кирк Питчек и Колин Вернон празднуют Рождество. Оставьте нам свои данные, и мы свяжемся с вами сразу после того, как отойдем от веселья.

– Что, никого нет? – чуть не плачу я. – Алло! Это Саймон Ли Шевиц. Я в архиве Табби, в Манчестере! Если хоть кто-нибудь меня слышит – можете ответить? Библиотеке нужно, чтобы вы аутентифицировали меня, потому что архивные материалы очень старые и ценные! Им нужно хотя бы электронное письмо от вас – скажите, что я от университетского издательства. Алло? Есть кто-то? У меня ведь даже ваших мобильных номеров нет! – больше я ничего не могу придумать. Молчание в трубке – непрошибаемое. Когда я прячу телефон в карман, охранник замечает:

– Поторопились вы к нам, похоже.

– Это все из-за вашей дамы внутри, – оправдываюсь я, спешу к двери, опасаясь, что меня могут не пустить, и прямо с порога объявляю: – Боюсь, все празднуют Рождество. Но они не сказали бы вам ничего такого, чего нет в контракте, верно? Неужели этого мало?

Она молчит. Даже не смотрит в мою сторону. Очевидно, есть только одно решение. Мне нужно броситься за стойку и ударом по голове вырубить ее. Точно так нужно было поступить с тем карликом в Амстердаме. Могу сказать охранникам, что ей нужно изучить документ, находящийся в моем чемодане. Потом спрячу туда все необходимые бумаги и скажу им на выходе – увы, этой бумажки оказалось недостаточно, чтобы подтвердить мои намерения, а теперь простите, я, пожалуй, пойду… Я уже делаю два решительных шага навстречу ей, когда она говорит:

– Сейчас я позвоню кое-кому из начальства. Он все и решит.

О чем я только что думал? На секунду все мое тело превратилось будто бы в голые инстинкты и наэлектризованные пучки нервов. Пока она набирает номер на служебном телефоне, я отхожу от стойки. В зале шелестят бумаги – все-таки мы были не одни. Когда дверь открывается, я боюсь, что за ней окажутся охранники – она вызвала их, так как я показался ей подозрительным! – но нет, это всего лишь старший библиотекарь, высокий, седой, в темном твидовом костюме.

Некоторое время он пристально разглядывает меня своими выцветшими до небесной голубизны глазами, потом спрашивает:

– Вы заявитель?

– Я писатель. Вот тут, в контракте, все написано. Саймон Ли Шевиц.

Он смотрит на паспорт – и на меня. В контракт – и снова на меня. И что делать, если его я убедить не смогу? Придется ждать, пока я останусь наедине с дамочкой. Найти повод задержаться, посмотреть что-нибудь другое, менее ценное. Ну, а потом…

– Проходите и берите, что нужно, – кратко отвечает старший. – Единственное условие – все должно быть на виду у миссис Лиртон, – сказав это, он покидает зал Спецхрана.

Получилось!

Я заполняю бланк с моими данными, почти убежденный, что моя личность больше не имеет значения, и в строке запроса материала чуть не вписываю «Табби» вместо «Теккерей Лэйн». Миссис Лиртон ставит коробку на стол напротив стойки – никогда бы не подумал, что от одного маленького ящичка может быть такое сильное эхо. Мне уже нет дела до того, кто еще находится в зале, хоть я и удивляюсь, почему хранительница не находит их заливистый смех неподобающим. Наверное, неведомого весельчака забавляет эхо – мое сидение за столом вряд ли может послужить достаточным поводом для веселья.

– Спасибо, – бормочу я, и даже от этого отголоски разносятся по всему залу. Прикладывая палец к губам, я дарю миссис Лиртон улыбку, полную раскаяния, и откидываю крышку с ящичка на деревянную поверхность стола. Эхо такое, будто по всему помещению открыли сотни похожих ящичков.

40: Городской университет

Когда я снова напоминаю себе, что не следует звонить Натали, пока она ведет машину, перед университетом притормаживает такси.

– Куда едешь, приятель? – окрикивает меня водитель.

– Я жду кое-кого, спасибо.

– Точно не меня?

Лицо его толком не разглядеть – какое-то оно маленькое, рыхлое, округлое и совсем-совсем невыразительное. И чего это он выглядит так, будто вот-вот раздвинет свои пухлые бледные губы в улыбке? Понятное дело, канун праздника, многие сейчас – в так называемом рождественском настроении. Это я, а не они, сейчас выгляжу нелепо; не такая уж и обнадеживающая мысль, даже если некоторые постулаты из записей Лэйна – скорее экстравагантные шутки, чем полнейшая чушь.

– Меня заберет подруга, – говорю я громче, чем собирался.

Либо его улыбка вот-вот проклюнется, либо он просто еле ее сдерживает.

– Разве вы не мистер Мильтон? – спрашивает он.

– Увы, нет, – нервы придают моему голосу агрессивность, и я стараюсь загладить это, произнеся: – Моим именем сонеты не подписаны.

– Мистер Мильтон сказал, что будет ждать здесь.

– Ну, я не видел его, и я не он. Равно как и он – не я, – поскольку водитель продолжает таращить на меня глаза, весь во власти какой-то странной веселости, мне все труднее и труднее контролировать свои слова. – Нет, если вы, конечно, настаиваете, хоть Маргарет Тэтчер меня назовите, только я от этого ею не стану.

Водитель обнажает зубы в поистине клоунской противоречивой гримасе.

– А ты у нас весельчак, да? – говорит он и отчаливает куда-то вглубь Манчестера.

Понятия не имею, что это была за встреча и почему она вообще произошла. Одно могу сказать – мне не понравилась дрожь, волнами прошедшаяся по его лицу, когда такси тронулось с места, от чего он стал похож на воздушный шар. Я шарю взглядом по сторонам, но Натали нигде нет. Какой-то далекий проблеск напоминает мне о ее белом «пунто», но звонит мобильник – и я теряю его из виду.

– Алло? – устало отвечаю я.

– Это ты, Саймон? – спрашивает Марк.

– Кто же еще?

– Где ты?

– Перед университетом.

– Мы тоже!

Я всматриваюсь изо всех сил, пока глаза не начинает щипать, но ни одной белой машины в округе не примечаю.

– Вы, наверное, с другой стороны подъехали. Я на Оксфорд-роуд.

– Мы тоже.

Я закрываю глаза, опасаясь, что все окружающее исчезнет – и я перенесусь куда-то еще.

– Вы припарковались? – успеваю я спросить.

– Мы перед дверью. Разве ты не видишь нас? Я машу тебе, посмотри.

Я смаргиваю – но ничего не вижу. Перед глазами – девственная пустота дисплея разряженного телефона. Крепко зажмурившись еще раз, я буквально силой поднимаю веки, и во тьме подсознания проносится очередная цепочка веселых лиц, но никаких признаков «пунто» мне и в этот раз не является.

– Если вы не едете, – говорю я сквозь постукивающие зубы, – дашь трубку матери?

– Да я вообще на месте не стою. Мам? Саймон хочет поговорить с тобой.

Я сжимаю зубы плотнее, стараясь контролировать себя. Мне кажется, что еще чуть-чуть – и я попросту выключусь, как перегруженный компьютер.

– Саймон? – в голосе Натали – библейски-смиренное терпение, и мне остается лишь надеяться, что оно адресовано Марку. – Ты в университете, да? Когда будешь готов, скажи. Мы ждем тебя на улице.

– Я нне внутри, – мои челюсти знай себе стучат кастаньетами. – Я у ггглавного вввхода.

Натали молчит, и я боюсь, что она вот-вот положит трубку, пока вновь не слышу ее голос:

– Знаю, тебе нужно время, чтобы освоиться после всех твоих разъездов. Может быть, ты сейчас не в Манчестере?

– Это исссключчено, – отнимая трубку от уха, я бегу к такси на другой стороне дороги и почти кидаюсь ему на капот, чтобы водитель не вздумал отчалить прежде, чем я допрошу его. Такси закладывает визгливый вираж – слишком рискованный для обледенелой дороги. Я отбегаю в сторону, опасаясь, что он заедет на тротуар, но он останавливается рядом.

– Я все еще нужен? – оказывается, это все тот же рыхлый тип.

Все мое тело дрожит от бушующей внутри борьбы за контроль над голосом.

– Мне нужно с вами поггговорить, – выдавливаю я. – Не моггли ббы вы сказать, где я?

– Перебрали, приятель? – цокает языком таксист. – Перестарались с веселухой и теперь не знаете, где вы и что вы?

– Зззнаю. Не во мне пробблема, – я размахиваю телефоном с такой силой, что чуть не сбрасываю ненароком вызов Натали. – Моя пподруга утверждает, что ждет меня перед университетом. Я ее не вижу, ппонимаете?

– Перед каким университетом?

Вопрос поначалу сильно дезориентирует меня.

– Натали, – говорю я в трубку и тяжко вздыхаю. – Ты уверена, что находишься сейчас в Манчестере?

– Я смотрю сейчас прямо на его вывеску. Саймон, если ты закончил с делами…

– Видите, – обращаюсь я к водителю, – она утверждает, что рядом с Манчестерским университетом…

– Повторяю, приятель, перед каким университетом?

Наш разговор окончательно превращается в какой-то абсурд. Усмешка водителя отнюдь не помогает мне собраться с мыслями.

– Перед тем, что в Манчестере, Англия, – говорю я сквозь свой дрожащий вольтеровский риктус. – Планета Земля, Солнечная система. Вселенная.

– Их два.

Из-за безумной пульсации в голове зрение помрачается.

– Простите, два Манчестера в Англии?

– Два университета в Манчестере. Этот и Городской университет Манчестера[13], выше по дороге.

Руки опускаются сами собой.

– Ты будешь смеяться, – сообщаю я Натали. – Оказывается…

– Я слышала. У какого ты? – хоть она и не приняла мое предложение посмеяться, на него откликается водила. Его лицо так и дрожит от тихого веселья, у рта и на щеках проступают бледные круги. Я пытаюсь не обращать на это внимания и спрашиваю:

– В каком направлении ей ехать?

Кончик его пальца в кожаной перчатке указывает куда-то вперед, и мне требуется некоторое время, чтобы расшифровать жест.

– Кати в сторону выезда из города, – объясняю я Натали и кладу мобильник в карман, чувствуя приближение очередного приступа зубовной дрожи. – Спппасссибо за ппоммощь.

Такси так резко дает по газам, что я боюсь, как бы лицо мужчины не оторвалось и не шлепнулось на тротуар. Свет от уличного фонаря освещает номерную пластину, кажущуюся пустой, больше похожей на прямоугольную сомкнутую челюсть. По мере того как машина удаляется, я сжимаю захват на своем чемодане все сильней. Вид дороги вроде бы помогает мне взять себя в руки и привести в порядок мысли. Я боюсь, что когда настанет пора приветствовать Натали и Марка, изо рта у меня полезет сущая бессмыслица – вроде той, что я недавно читал, не говоря уже о той, которой меня попотчевали в отреставрированной часовне.

Ни челюсть, ни остальные части тела у меня уже не дрожат, когда «пунто» вырисовывается в дальнем конце дороги. Когда Натали подруливает к бровке, я подхватываю поудобнее чемодан и тащусь навстречу.

– Да уж, это было приключение, – приветствует она меня. – Надеюсь, это последнее. На нашу долю их и так многовато выпало.

– Сса гласин.

Достаточно ли нормально это прозвучало?

Натали неуверенно моргает, открывая багажник.

– Хочешь сесть впереди с мамой? – спрашивает Марк.

– Кто у нас рулевой-навигатор – тот у нас и сидит впереди, – произносит Натали.

– Яббу дузади, сливы непротив, – кое-как поддерживаю ее решение я.

Не успеваю я даже пристегнуться, как Марк уже допытывается:

– Ну что, узнал что-то о нем?

– Даволь номм ного, – судя по его глазам в зеркале заднего вида, он услышал только «довольно» – и принял это за упрек. – Раска жупожжи, – бормочу я и чувствую, как меня уносит в пустоту. Впрочем, она окружает меня недолго – перед моим внутренним взором разворачивается какой-то странный акт творения. Я вижу записи, сделанные Лэйном на пути к карьере Табби Теккерея, но теперь они начертаны на одном свитке. Многие из них – не более чем бессмыслица, но нет никаких сомнений в том, что именно эти слова-обрывки я уже видел на полях «Surréalistes Malgré Eux», и если между ними и есть связь, то она кажется мне столь бессмысленной, что я могу только смеяться.

– Что смешного? – спрашивает чей-то голос, а потом пропадает и он.

41: Обряды

Подойдя к алтарю, священнослужитель высоко задирает подол своей мантии, обнажая зад. Конгрегация отвечает ему дружным метеоризмом – реальным либо же сымитированным. Священник мочится в чашу и окропляет из нее всех присутствующих. Затем приходит время исповеди – чем более возмутительно преступление, тем больше смеха и аплодисментов звучит из зала.

– Госпапопапопопаду памамамолилилимся! – возглашает он, чеканя каждую согласную.

Как только все изрекают «Гамельн!», воззвания окончательно перерождаются в полную тарабарщину. Потоки абракадабры приветствуются вскриками «Аллелаллелуя!».

– Кредо ин нигилус![14]– импровизирует священник, привнося в поток бреда немного смысла. Все его слова явно рассчитаны на то, чтобы запутать паству, и без того пребывающую в веселом замешательстве.

– Господь, изыди, моча, приди! – выкрикивает он, а во время санктуса интонирует: – Благодари нас, Азатот, Господь Наш!

Сразу после молитвы «Шут наш!» приходит черед «Агнец Блея», во время которого пастор притворяется (если притворяется), что содомирует ягненка. Излишества, происходившие во время причастия из свидетельств и общественного сознания вымараны, кроме финального возгласа «Mumpsimus»[15]. Чтобы отпустить паству, священник шипит «Мир, изыди!», а люди отвечают «Бога проклинаем», после чего присоединяются к прыжкам пастора вокруг алтаря и вдоль прохода. Затем могут последовать другие столь же невоздержанные действия, прежде чем все сбегают из церкви или собора.

Я не очень понимаю, что со всем этим собирался делать Лэйн. Опубликовать? Прочитать как лекцию? Кто бы ему это позволил? Неужто предмет его исследований попросту привел его к помешательству? Вывод напрашивается сам собой при дальнейшем чтении:

Черная месса в апогее своего кощунства? Сатурналисты пытаются высмеять ритуал христиан? Ни то, ни другое, но все же связь со всем вышеперечисленным есть. Это – всего лишь рассказ о Празднике Дураков, который отмечали на протяжении веков во дни, когда небо пустует, а мир ближе всего к первозданной пустоте – в самое темное время года. В не меньшей степени, чем Сатурналии или святки, Праздник Дураков стремился расцветить и прогнать тьму. А может быть, истинная цель его забыта, как и личность его основоположника и зачинщика? Что если его целью было возвращение в то первобытное состояние, которое предшествовало появлению всяческих обрядов?

«Что?» – это тот самый единственный вопрос, который меня сейчас занимает. Я попросту теряюсь в этом тексте. Последнее предложение отсылает к ритуалу – или к создателю ритуала? Или Лэйн пытается донести мысль, что традиция просто сложилась из хаоса? Возможно, что-то в его архиве и есть дельное, но заметки набиты ерундой под завязку.

Выход из церкви не знаменовал конец ритуала. Зачастую духовенство витийствовало на улицах, забрасывая население экскрементами. Вестником их приближения служил веселый звон колокольчика. Прямо на улице ставили комические пьесы, высмеивающие местных важных людей. Порой актеры скрывали свой облик под древними масками или сложным гримом. Этот аспект празднеств стал, несомненно, одной из причин, по которой церковь начала осуждать такую практику. Возможно, также считалось, что они слишком сильно походили на анархические декабрьские увеселения язычников, когда в течение нескольких дней раб уравнивался в правах со своим господином. Несмотря на осуждение, Праздник Дураков сохранился в такой форме еще на протяжении двух столетий, хотя кое-где он уже разделился на две разные церемонии – на Труппу Дураков и Черную мессу.

Ритуалы сильно разнились – первоначальная связь между ними была утеряна. Однако они не только происходят из одного источника, но и одинаково стремятся в основе своей к свержению установленных порядков. Там, где участники Черной мессы подвергались преследованиям, с Труппой не просто мирились, но зачастую власти даже поощряли ее как очевидно безвредную альтернативу массовым беспорядкам. То, что лежит на виду, надежнее всего сокрыто, и в течение многих веков Труппа оживляла самые короткие дни, иногда о ее прибытии было известно заранее, иногда же она возвещала о себе лишь звоном колокольчиков, наполнявших сельскую местность. Разумно предположить, что актерских трупп такого толка существовало немало, коль скоро они исполняли столько представлений в деревнях и городах и были столь распространены. Со временем их выходки выглядели все более подрывными для объектов их пародий, самозваных великих и праведных. Беспорядки, которые часто происходили после выступлений Труппы, стали причиной многих законов, согласно которым она больше не могла въезжать в эти общины. Тем не менее, судя по оставшимся свидетельствам, Труппа выступала еще в 1850-х годах как в Великобритании, так и на всем европейском континенте, а также в Америке. Возможно, некоторые из них нашли пристанище в Новом Орлеане, где в 1830 году в канун Нового года прошел первый американский «парад масок», участники которого, расхаживая с колокольчиками, бросали муку в людей. Определенно о Труппе Дураков были наслышаны в религиозных кругах Мирокава[16], и во многих других городах игроки-шуты возводили свои шатры под покровом ночи и неслышно уходили под утро. Современные мюзик-холлы унаследовали часть их мрачного шарма, но он уцелел и в более чистой форме, в этом совершенно человеческом цирке, где нет никого, кроме клоунов.

Какие тайны сокрыты в их выступлениях? Каждый мой ночной визит к ним обещает откровения, которые так и не снизошли на меня, если только не случились без моего ведома. Каждое новое выступление столь радикально отличается от всех предыдущих – шуты вольны избирать любую личину, что рождается в потемках их умов, но все-таки!.. Порой я чувствую, сколь близок к разгадке тайного заговора. Не раз случалось так, что выступлениям внимал я один – прочие уходили, и клоуны раболепно кланялись им вослед. Если бы не эти листовки, что порой попадаются на ночных улицах определенных городов, я бы решил, что клан шутов суть порождение моей нездоровой фантазии, сотворенное избытком изысканий по теме. Никто, кроме меня, не признает тот факт, что видел листовки; ни один из моих коллег или студентов не последовал моим призывам хоть на одну ночь сложить с себя бремя всех запретов и сызнова вкусить сладкий плод инфантилизма.

Умеют ли клоуны воспроизводить генезис языка, будь то новорожденный ребенок или новорожденная вселенная? Те звуки, что исходят из их зияющих ртов, напоминают формулы более древние, чем интеллект, но я по-прежнему придерживаюсь мнения, что тщательное исследование может выявить его структуру или же отсутствие оной. Мне не раз приходилось слышать искаженные отзвуки пения и ритуальные речитативы… Я бальзамирую комедию в своем академизме? Разве не следует поглотить ее полностью, а не разымать на части моим пером? Разве я – не самый худший пример робости, в которой обвинял своих товарищей и учеников, потому что только мне была дарована возможность открыть мой разум? Каждый из нас – портал для вселенной, и природа не знает замков. Ум жаждет развития, для чего же еще он нужен, помимо охвата всего знания и опыта? Давайте же восхвалим наш разум, а не будем слепо преклоняться перед идом. Миму – ум! Уму – мим! Откажитесь от бессознательного! Смех – это язык мира! Обнимите странствующего, возлюбите безумие, луна, я говорю, лунный пик, луна-фантазия, убейте любого, вы, клан, толк да лад – тут и клад, лакуны, накулы, накулы, накулы…

Вот тут-то я и сдался. Видимо, здесь разум Лэйна резко свернул с одной колеи на другую и начал выдавать что-то в духе интертитров к его фильмам. После этого еще пару раз попадались полные осмысленные предложения – там, где каллиграфический почерк не дегенерировал в совсем уж нечитаемые каракули. Если эти символы и имели смысл – то передо мной было что-то вроде шифровки или индивидуальной стенографии, но я склонялся к тому, что на Лэйна в такие моменты просто накатывали одна за другой безумные идеи, и он даже не мог их толком зафиксировать на бумаге. Отрывки, прорывавшиеся сквозь эти полосы психических помех, были настолько вырваны из контекста, что понять, о чем речь, не представлялось возможным. Один фрагмент, который я переписал с помощью разрешенного мне карандаша, касался открытия какого-то «портала в бесконечность». Что там, в этой бесконечности, было такого важного для Лэйна – опять же, неясно; в дальнейших записях он зацикливается на слове «портал» и начинает играться с ним: портал, порт ал, апорт, латроп, порталотроп, рот лапа пора тропа… Здесь, наверное, мог бы быть смысл, не увлекись Лэйн отголосками в собственной голове, не поддайся своего рода глоссолалии. В уме живо воскресает образ Табби – как он подпрыгивает в ритм, ухмыляется все шире и шире с каждым шагом…

Я не хочу ни видеть, ни слышать слов, раздающихся в моей голове. С радостью отвлекаюсь на престонскую библиотекаршу, принесшую мне катушку микрофильма.

– Постараюсь в этот раз не поспособствовать закрытию, – уверяю я ее.

– Прошу прощения?

– Приложу все усилия к тому, чтобы предохранители не накрылись, – понимания в ее взгляде не прибавляется, и тогда я поясняю: – Ну, как в прошлый раз, когда я тут был.

– Боюсь, я вас не совсем понимаю.

Передо мной, вне всяких сомнений – та самая молодая женщина. Пусть даже ее кудри стали из черных светлыми, словно прошли через фотонегатив. Но, по-видимому, смысла давить на ее память нет.

– Да это я ошибся, – успокаиваю ее я. – Забудьте.

Пожав плечами, она загружает катушку в считыватель. Я ищу пустую страницу в своем блокнота, мельком пролистывая постулаты Лэйна: весь мир, огромный и кичливый, принаряжается в личину. Но кто, скажите мне, поручится за то, что маска и лицо не есть одно? Наденьте маску – и откройте правду всем.

В книгу, понятное дело, такое не включишь.

По крайней мере, в моих сегодняшних изысканиях нет ничего столь туманного и запутанного. Газета, которую я перепутал с «Престон Кроникл», оказалась всего-навсего «Престон Газетт». Когда я прокручиваю микрофильм до материалов за январь 1913 года, натыкаюсь на уже знакомый мне заголовок:

АКТЕР МЮЗИК-ХОЛЛА БЫЛ АРЕСТОВАН,

ЧТОБЫ ОСТАНОВИТЬ ДЕБОШ.

ВЫСТУПЛЕНИЯ ДОЛЖНЫ ОСТАВАТЬСЯ

В НАДЛЕЖАЩИХ РАМКАХ.

Итак, именно эту газету я купил на ярмарке Кружка Комедии. Как так вышло, что я спутал два столь разных названия? Даже шрифт неуловимо отличается от того, что мне запомнился. Или просто снизилась резкость? Я кручу ручку настройки, что только усугубляет неспособность сличить заголовок: ТЕР ИК-ХО СТАН… Я едва могу разобрать все эти буквы, прежде чем они исчезают, уступая место чему-то черному и быстро расползающемуся.

Повернув ручку настройки в другую сторону, я на секунду делаю изображение резким. На странице – ни одного узнаваемого слова. Текст будто заразился тарабарщиной – как если бы молчаливый крик разрушенного сознания Лэйна выплеснулся на пленку микрофильма. Вот только длится это видение недолго – потом все снова чернеет. Микрофильм обугливается – как застрявшая в проекторе кинопленка.

– Библиотекарь! – кричу я в ужасе и оглядываюсь. Сотрудников нигде не видно.

– Шшшш! – подносит палец к губам какая-то старуха со стопкой детективов Рут Ренделл.

– Не шикайте на меня! Где все? Кто-нибудь! – кричу я и вскоре сдаюсь. – Ладно, я все сделаю сам! Иначе это место выгорит дотла!

Микропленка сматывается, словно обезображенная змея, с обеих сторон смотрового механизма, разбрасывая хлопья почерневшего целлулоида.

Библиотекарша наконец-то появляется откуда-то из-за полок и при виде погибшего фильма издает какой-то горловой писк.

– Ну, а что прикажете делать? – агрессивно оправдываюсь я. – Он же замялся или застрял, черт его знает, что с ним там стряслось, а вас не дозваться!

– Я вижу. Не кричите на меня, пожалуйста, – она подходит ближе и поднимает два обрывка с пола. Выгоревшая секция прикипела к линзе, и мне все еще кажется, что в ошметках на экране угадывается какой-то пусть не самый понятный, но все же слегка осмысленный текст. Что-то вроде заклинания. – Я вас вспомнила, кстати. В прошлый раз, когда вы пришли, строители пробили жилу, – она кладет обрывки на стол и расправляет их. – Что-нибудь еще вам нужно?

Не могу понять, это такая крайняя степень смиренного профессионализма или сарказм.

– Мне нужно зайти в Интернет.

Она подходит к одному из дальних столов и включает мне компьютер. Первым делом я спешу в свой фрагонетовский аккаунт, и под шаркающие звуки щетки, которой сотрудница библиотеки чистит закоптившуюся линзу, читаю послание от Вилли Харт:

Прив

Сорри, не отвечала

Хорош новостей нет. Над-юсь ты полу4ил все что нужно просматривая филмы. 2го шанса нет. Вини вовсем Гильермо. Он смарел 1 фильм слишкм часто и тот загорелса. Остальные тож, када он вынимал пленку. Вообщем мудила сбежал после. А насчет этово твоего смешника. У девчонок шли съемки па плотнаму граф-ку. Времени на тебя у нас (уж прости) не было J Даже если бы мы тя сняли, это была бы просто невинная шутка.

Чмаф

Вилли

Едва я вник во все тонкости письма, как меня пробрал озноб. Значит, уникальный архив Харта уничтожен огнем. Как и микрофильм, свидетельствующий о суде над Табби. Что это – совпадение? Я сразу даже не могу найтись, что ей ответить. Мне, конечно, жаль ее, но куда больше сейчас меня волнует ответ Двусмешника. Сглотнув тяжелый привкус, оставшийся после явно не самой лучшей стряпни в отеле, я залезаю в тред – и нахожу там:

Итак, мистер Ошибка-в-Описании хочет свою ссылку. Иззвините, вссе забываю, что его имя вроде как Саймон Ли Шевиц. Что ж, если он заткнетсся и уйдет поссле того, как получит ссылку… давайте придумаем ему какую-нибуддь.

Как нассчет инославие.hk? Саймон Ли Шевиц отвернулсся от доггм и законов, и сславит иссключительно дерьмо, закипевшее в его ммаленькой голове. Ну или освенцим.com – этот сслучай мы уже разббирали. Или даже шлейница.rf, ессть такое животное, полоссатая россомаха, хахахах, не верите, проверьте в гуггле. Большую чассть жизни полоссатые росомахи только еддят и ссрут, и я боюссь, Саймон Ли Шевиц не ссильно от них отличаетсся. Но, по-хорошему, его сследует отправить на ссайт немилование.сom, потому что Саймон Ли Шевиц не заслуживаетт нашей милоссти.

– Не смей оскорблять меня вот так, маленькое лживое дерьмо! – выдаю я на весь зал. – Они же все нерабочие, ты, урод! Да и потом! «Немилование» нельзя составить из моего имени! Н и Е – лишние! Ты не только писать, ты и считать не умеешь!

– Сэр, нельзя ли потише? – предупреждает меня библиотекарша.

– Будешь тут потише, когда тебя обзывают постоянно, – я не говорю этого громко, но, похоже, двигаю губами, уставившись на библиотекаршу. – Ладно, продолжай, сочиняй свои линки! Я ни по одному кликать не буду! – неслышно клянусь я, проматывая дальше сообщение Двусмешника.

Ведь у Саймона, небось, и женщина есть, и он обмманывает ее, как всех насс. Надеюсь, она проччитает мое ссообщение, если только он не ссделает сс ней чего плоххого. Можжет, ей луччше ззаглянуть на ссайт normalsite.com, чтобы она ппоняла, каккие у нашшего Ссаймона представлления о норме? Но ссылка, которая заинтерессует нашего ггероя больше вссего, несомненно, www.tubbiesfilms.com – потому ччто именно пройдя по нней, мы ппоймем, что никакой книги Колина Ли Шевица или Саймона Вернона жддать ни к чему. «Вссе уже украддено до нас», дда, Саймон-пплаггиатор? Ддумаю, пора посставить точку в этом дделе. Вссем спасиибо и ддо свидания. Больше ммы никому не досставим неудобств.

Я так надеюсь, что Колин ему ответил, но ничего такого в треде нет. Я проглатываю оскорбления, давлю злой тяжелый смех и копирую последнюю ссылку в адресную строку. Компьютер сомневается, а потом голубая линия, которая, возможно, подчеркивает невидимый или несуществующий мир, начинает ползти внизу экрана. Она не доходит даже до половины, когда дисплей моргает и появляется новая страница. Я ухмыляюсь так сильно, что у меня, кажется, опухает лицо. Сайт не найден.

Он – такая же выдумка, как и все остальные бредни Двусмешника.

– Смешно, конечно, но я молчать не буду, – склоняюсь над страницей, но потом в голову приходит назойливая мысль. Может, Двусмешник неправильно написал имя Теккерея? Для верности я набираю в адресной строке www.tubbysfilms.com. Когда синяя линия загрузки страницы подбирается почти к концу, страницы текста заполняют экран.

НЕМЫЕ ФИЛЬМЫ ТАББИ ТЕККЕРЕЯ

И ОРУЭЛЛА ХАРТА

Автор: Питер Ла Гиаттер

Это похоже на титульный лист студенческой диссертации – или что-то еще менее публикабельное. Шрифт придает документу вид рукописи, отправленной на утверждение. Я прокручиваю пустой остаток страницы вверх по экрану, а затем я втягиваю дыхание – со свистом, неслышимым из-за яростной пульсации в голове.

Историю, как известно, переписать невозможно. И это касается истории не только как науки – речь идет обо всех отраслях знания, развивающихся с момента появления человечества. Особенно важно понимать это сейчас, когда все то, что мы считали утерянным безвозвратно, возникает вновь из глубины веков. Порой нам кажется, что коллективное бессознательное подавляет память. Можно понять, почему Степин Фетчит столь значим для кинематографа, но, по сути, кто его нынче помнит – как человека, открывшего и утвердившего жанр «негритянской комедии»? К настоящему времени мир забыл и о потрясающем успехе Макса Дэвидсона как комедианта, и о том, как его фирменный «еврейский» юмор был объявлен неприемлемым…

Это моя первая глава – с парочкой замененных слов. Листая документ дальше, я смертельно боюсь наткнуться на какие-то мысли, что витали в моей голове, но еще не были доверены бумаге. Но нет, глава обрывается, и под документом красуется дата последнего обновления сайта – за несколько недель до того, как я отправил первую главу Колину. Но это не может быть правдой. Кто бы ни создал этот сайт – Двусмешник, конечно, кто же еще, – он мог забить сюда любые число и месяц. Я цепляюсь за эту возможность как за последний шанс на спасение, и тут библиотекарша кладет руку мне на плечо.

– Сэр, если вы не прекратите, мы вынуждены будем попросить вас уйти.

Я понятия не имею, какие звуки последние минут пять или около того исторгала моя глотка. Скорее всего, с членораздельными словами они не имели ничего общего.

– Я кому-то мешаю? – выдавливаю я, но она только пуще хмурится:

– Простите, сэр?

Со словами у меня и правда что-то не то. Такое впечатление, что я сказал «як, хомут и мишаня» или что-то вроде этого. Сглотнув пару раз, я пробую еще раз:

– Я. Кому-то. Мешаю?

В зале и правда никого – не считая группки ее коллег. Какой-то ржущий, как конь, лишенец находится не здесь – звук приглушенный и далекий.

– Я уйду, как только разберусь с вот этим вот, – краснею я и тычу пальцем в экран.

По электронной почте уведомляю Колина, что наша корреспонденция была взломана – и копирую адрес веб-сайта в качестве доказательства. Пусть университет приложит все усилия, чтобы выследить этого засранцера, добавляю я и отсылаю письмо прежде, чем замечаю, что слово «засранец» слегка мутировало во что-то еще.

– Ну, не слишком же много от меня шума, верно? – говорю я и тут же противоречу своим словам, отодвигаю стул, с пронзительным визгом скользящий ножками по линолеуму. – Счастливого Рождества, – я направляюсь к выходу, и библиотекарша говорит мне вслед:

– Сэр, вы не заплатили.

Я изо всех сил стараюсь сдержать свой гнев.

– По карточке можно?

– Два фунта. Минимальная плата. Увы, нельзя.

Я зарываюсь в карман брюк, и рука трясется так, будто я занимаюсь там, внутри, чем-то непотребным. Библиотекарша угрюмо созерцает мои судорожные движения. Наконец я сыплю монетки на ее стойку:

– Ддевяносто шысть, ддева ностасем, – язык снова заплетается. Дрожащим пальцем я сор-тирую мелочь. – И ввот мой посследний пенни. Возьмите, жопалуйста, – последнее слово перепуталось совершенно случайно, и я снова краснею. Нет, вы только посмотрите на нее – она пересчитывает всю сумму. Неужто несколько лишних пенсов так важны для библиотеки – заведения с государственной дотацией?

По коридору вышагивает караул – кто-то с большими ногами, во всяком случае. Когда шаги замирают где-то вдалеке, библиотекарша начинает раскладывать монеты по разным отделениям кассы.

– Я, пожалуй, пойду, пока еще больше неудобств вам не причинил, – говорю я ей. – Еще раз – веселого Рождества.

Она что-то бормочет в ответ, или это лишь эхо? Когда я выхожу из справочной библиотеки, я не могу понять, не создал ли ремонт новый лабиринт. Что-то шебуршит в том зале, где стоят закутанные в пленку новые непонятные фигуры.

Снаружи – холод: мое дыхание стынет, дрожь разыгрывается сильнее прежнего, и достать мобильный из кармана становится проблематично. Набирая сообщение, я скалюсь, пугая нескольких рождественских гуляк, идущих мимо меня.

– Ради Христа, ради всего святого, – бормочу я, с трудом попадая на нужные клавиши. – Нужно узнать, как этот негодяй украл моюк ниггу.

Больше я ничего не буду отправлять по электронной почте. Ничего и никогда. Эта идея вселяет в меня уверенность, но недостаточную. Без гроша в кармане я все равно чувствую себя дико уязвимым, открытым всем невзгодам мира.

Я огибаю крытый рынок – владельцы киосков торгуют шапками Санта-Клауса на любой вкус и размер – и нахожу банкомат. Вставляю дебетовую карту в машину, встроенную в старую каменную стену, и забиваю секретный код, и жду, и наклоняюсь вперед, чтобы посмотреть на дисплей, который бледнеет от мороза или от моего дыхания. Весь мир, кажется, склоняется в сочувствии, и я начинаю осознавать, что говорю «нет, нет, нет!» все громче и громче.

В очереди за мной женщина говорит:

– Дорогуша, вам бы в фильмах сниматься.

42: Тэсс

Белый помпон красной Санта-шапки девушки-консультанта бьет ее по бровям, когда она обращает свое круглое личико ко мне и улыбается так, будто я только что отпустил удачную шутку или даже парочку. Заправив помпон за ухо, она спрашивает:

– Чем могу помочь?

Я простоял в очереди десять минут, прежде чем торжественно одетый клерк сообщил, что мне нужно обратиться за персональной консультацией, но окошко открылось далеко не сразу, и поэтому сейчас мне с трудом дается вежливость:

– Хоть чем-нибудь помогите.

Ее щедрая улыбка спряталась в пухлые губы, и те снова приоткрылись – теперь куда как скромнее. Теперь опорная часть ее улыбки напоминает минус. Вроде того, что на моем счету.

– Вы привязаны к этому филиалу?

– Нет, к тому, что в Лондоне. В Эгхеме, если точнее. Мне нужно его сменить.

– Боюсь, что вы не сможете сделать это здесь. Вам понадобится…

– Я не хочу.

– Простите, но вы ведь только что сказали…

– Не сейчас, – возражаю я, чувствуя опасность оказаться в ловушке тягостной комичной рутины. – Не здесь.

– Тогда в чем проблема?

– Проблема есть, и еще какая. Позвольте мне взглянуть на мои счета.

Пока она изучает мою банковскую карту, высвободившийся помпон наносит ее лбу нежные удары. Она снова отпасовывает его в сторону:

– Что-нибудь еще, мистер Ли Шевиц?

– Что у вас там не так? Это же явно какие-то неполадки с банком.

– Сэр… Дело в том, что нам нужны хотя бы два идентифицирующих документа, прежде чем мы сможем сообщить детали вашего счета.

– Послушайте, да в этом же смысла никакого нет. Банкомат выдает мне деньги с этой карты и никаких дополнительных бумажек не спрашивает.

– Понимаю, это может показаться забавным, но…

– Нет, это ни капельки не забавно. Ничего в этом забавного нет! – говорю я так громко, что почти заглушаю пронзительную трель собственного мобильного. На экране я ожидаю увидеть номер либо Колина, либо Кирка, но звонит, как выясняется, Натали. Я пытаюсь придумать, как она может помочь мне убедить клерка, и ору:

– Алло!

– Ой! – Марк хихикает.

– Прости, Марк. Не хотел так кричать. Тебе что-то нужно? Я сейчас немного занят.

– Где ты? Нам тебя не видно.

– Ты о чем вообще? Где вы?

– Мы зашли в библиотеку, но старушка сказала нам, что ты ушел, вот мы и не можем тебя найти.

– Я в отделении банка. Оно сразу за рынком – по дороге к моим предкам. Скажи маме, чтоб поторопилась, хорошо? Мне, возможно, понадобится ее помощь.

Когда я заканчиваю звонок, я понимаю, что помощь на самом деле не понадобится.

– Я покажу вам, – говорю я девушке-консультанту. – Пойдемте к банкомату.

Я придерживаю ей дверь на улицу, и там моя спешка заканчивается: три человека стоят в очереди за наличными, все с мобильными телефонами. Девчонка прямо передо мной делает фото собственной улыбающейся мордашки, и я невольно попадаю в эту композицию. Одаряя консультантшу необязательной нервной улыбкой – ее же губы сейчас суть прямота и непреклонность металла, – я шарю глазами по сторонам в поисках Марка и Натали. Наконец подходит моя очередь. Когда я ввожу свой номер, меня вдруг обуревает страх: что, если система откажет и конфискует мою карточку? Нет ли ограничения на количество запросов на карту в течение определенного периода времени? Но нет – на экран выскакивает недостаток средств на моем текущем счете и, как только я ввожу номер счета, депозит.

– Вот, – говорю я с притворным торжеством. – Довольны теперь?

– Боюсь, вы немного перегибаете палку, мистер, простите, забыла ваше имя…

– Я знаю! В смысле – нет, ничего я не перегибаю. Вы куда-то дели все мои деньги, и я хочу разобраться, с какой стати. И да, мое имя – Саймон Ли Шевиц. Ли Шевиц. Лишевиц, – с трудом получается перестать повторяться, словно патефонная пластинка.

Вход в банк украшен венком падуба, и это раздражает меня еще сильнее – будто кто-то там, внутри, празднует мое затруднительное положение. По крайней мере, мое соло на банкомате убедило девушку-консультанта – если, конечно, дело не в том, чтобы поскорее от меня отделаться, и не в рождественском милосердии.

Она изучает мои данные на мониторе, слегка поворачивает его ко мне.

– Вы сделали крупный взнос, – озвучивает она на случай, если я не умею читать. – В некую организацию с аббревиатурой ИЛУ. Вы знаете, что это означает?

– Да. Но вы ошиблись, – говорю я менее отчетливо, чем мне хотелось бы, так как трудно сдержать рвущийся с языка мат. Дебет – точная сумма аванса за мою книгу, но я все еще убежден, что это какое-то дикое совпадение. – Когда я вам позвонил по этому поводу и объяснил ситуацию, вы пообещали все исправить. Что с вами не так? Разве так сложно – следить за тем, чтобы компьютерная система не лажала?

Девушка, дав мне понять, что терпеливо ждет, пока я выговорюсь, спрашивает:

– Можете вспомнить имя консультанта, с которым общались по телефону?

– Да, я не забываю имена. Ее зовут Тэсс, – может, это и звучит слишком язвительно, но я все-таки добавляю: – Зачем вам номера экстренной техподдержки, раз вы все равно ничего не можете решить одним звонком?

– Именно этим я сейчас и займусь, – и правда, она уже набирает номер. – Привет, это Милли из центрального отделения Престона. Можно поговорить с Тэсс? У меня тут клиент с жалобой, – говорит она и передает мне трубку.

– Не просто с жалобой, Тэсс! – почти кричу я. – Давайте-ка вы сейчас уделите мне побольше времени и, может быть…

– Здравствуйте, меня зовут Том. Могу я узнать ваше имя?

– Вы не Тэсс, – я чувствую себя очень глупо, произнося это. – Ладно, неважно. Меня зовут Саймон Ли Шевиц. Говорю это уже который раз.

– Мне просто нужно уточнить некоторые данные для безопасности…

«Ваша коллега может подтвердить, что я – это я. Мы с ней сейчас друг другу в глаза смотрим!» – хочется крикнуть мне, но вместо этого я бормочу свой номер счета, код банка и девичью фамилию матери. Вскоре мне показывают экран, где видны мои операции – вплоть до оплаты счетов и Интернета из дома в Эгхеме.

– Мне нужно будет отменить это, – озвучиваю я мысль вслух.

– Хорошо. Отозвать вашу квартплату?

– Вы что, думаете, что я заварил всю эту канитель ради жалких нескольких фунтов? Нет, вы, конечно, можете так считать, но это ни фига не соответствует действительности. Видите вон ту кругленькую сумму, что испарилась с моего аккаунта? Ровно столько мне заплатило издательство за мою книгу. А вы им зачем-то все вернули. Вы уже делали это раньше, и даже в первый раз это было, мать вашу, не смешно! – какая-то странная форма паранойи, из-за которой кажется, что все сказанные мной слова превращаются в полнейшую бессмыслицу, овладевает мной. – Вот только не надо говорить, что мне нужно писать заявление. Я уже писал заявление по вашей указке, и что, хоть чем-то оно помогло? Решите все прямо сейчас, пока я стою и говорю с вами по телефону. Мои требования ясны?

Наступает тишина, а потом Том спрашивает:

– К кому вы прошлый раз обращались?

– Она уже сказала вам. Милли, я имею в виду. Я говорил с Тэсс.

– Простите, но здесь никто с таким именем не работает.

Я смотрю на Милли. Та явно избегает моего взгляда.

– Тогда, наверное, я звонил в другой филиал.

– Вас могли направить только сюда, – возражает Том.

– Хорошо. Может, у вас есть какая-то работница с похожим именем? Она, знаете ли, назвалась мне не слишком-то внятно.

– То есть?

– То и есть, я ее плохо расслышал. Уж не знаю, почему, но были какие-то неполадки с мобильной связью. Я мог неверно разобрать ее имя.

– У нас не работает ни Тэсс, ни кто-то с похожим именем.

– Ну и с кем тогда, по-вашему, я разговаривал? – рявкаю я. Резкую смену тона моего голоса не в последнюю очередь провоцирует чей-то смех за спиной. Я хочу развернуться и высказать все в лицо тому, кто находит мое замешательство забавным, и тут понимаю, что есть реальная причина смеяться надо мной.

Что-то сухое и пушистое, словно ком паутины, повисло у меня на голове. Белые тонкие нити лезут в глаза. Судорожными движениями я пытаюсь сбить мерзость с макушки, и вижу свое бледное отражение на дисплее, демонстрирующем мою бедность. На мне шутовской колпак, увенчанный бубенцом. Развернувшись так резко, что стул едва не падает оземь, я бросаю шапку дурака через весь зал – и слишком поздно понимаю, что на меня нахлобучили рождественскую «сантаклауску» с белой опушкой. В точно таких же за моей спиной стоят Марк и Натали.

– Марк! Какого черта?

Хотя его широкая улыбка и слегка блекнет, но не пропадает.

– Их продавали на рынке! Я решил, что тебе тоже понравится.

– Я же сказал, Марк, я занят, у меня нет времени на глупости.

Натали, кажется, пытается его утешить.

Что ж, если он так расстроен моей реакцией на шутку, почему он все еще ухмыляется? Хотя, скорее всего, ее утешающий тон адресован мне – она смотрит на монитор с выписками по моему счету и говорит:

– О, Саймон.

– Не волнуйся. Все сейчас решится. Не сдвинусь с места, пока все не решится.

Марк подхватывает шапочку с прилавка перед окном кассира, за которым, сквозь завесу жалюзи, просматривается силуэт оператора, работающего на компьютере.

– Ну разве она тебе не нравится? – спрашивает он меня.

– Ладно, давай, надень ее на меня. Чего я буду выглядеть умнее других?

Когда Марк с волнением и энтузиазмом нахлобучивает на меня «сантаклауску», телефонная трубка обеспокоенно спрашивает:

– Алло?

– На меня кто-то только что нахлобучил дурацкую шапочку. Ну, не просто «кто-то». Мой сын. Ну, не совсем мой. Сын моей невесты.

Натали, похоже, думает, что ее присутствие – или игривый настрой Марка – отвлекают меня, поэтому спрашивает полушепотом:

– Нам подождать на улице?

– Останься. Я бы не отказался от свидетелей, – говорю я и возвращаюсь к трубке. – Так или иначе, давайте не отвлекаться. Связь была настолько плохая, что я, должно быть, не расслышал имя той девушки, но это не важно. Важно вот что – как вы закроете дыру в моем аккаунте после того, как вернете мне деньги?

Я снова теряю самообладание – не спасает даже то, что я напоминаю себе: клерку на том конце разговора не виден помпончик, качающийся у меня перед носом. При виде своего бледного отражения в мониторе я представляю, что за мной наблюдает шут в дальнем конце экрана – шут, который содрогается от насмешливого хихиканья, когда Том говорит:

– Боюсь, не все так просто.

– Я тоже этого боюсь, приятель, – Зубы не разжать, меня еле слышно, даже огрызаюсь с трудом. – В чем проблема-то?

– Разрешение на перевод пришло от вас.

Разве он не должен обращаться ко мне «мистер Ли Шевиц» хотя бы время от времени? Сейчас меня бы устроило даже безликое «сэр».

– Исключено, – заверяю я нас обоих.

– Но наши компьютеры не могут провести платеж самостоятельно.

У меня возникает соблазн задуматься вслух, является ли вера в высокие технологии новой религией, но тут Том говорит:

– Боюсь, вам придется подробно изложить для нас ситуацию в письменной форме, прежде чем…

– Я уж еде лалето! Прачи тай тепро шло епись мо! – предложение прочесть старую жалобу, несомненно, утратило свою целостность, потому что Том уточняет:

– Как вы связывались с нами?

– Поели к тронной почти, – отвечаю я, щелкая зубами и пытаясь вернуть словам смысл. – По электронной почте.

– Я как раз сейчас проверяю корпоративный ящик. Боюсь, от вас никаких писем не поступало. Недавних жалоб нет.

– Но яппи ссал вам! Ипасы лал! Кто тажи егопалу чилл! – слова превращаются прямо во рту в бессмыслицу. – Ублюдок! – выпаливаю я неожиданно четко, с запозданием осознав, что эту мысль озвучивать вряд ли стоило.

– Прошу прощения?

– Я знаю, кто виноват. Он украл мою работу, задумал очернить меня, а теперь еще и мутит что-то с моими деньгами! Он повсюду в Интернете!

– Боюсь, я не совсем понимаю, о чем вы…

– Я не знаю его имени. Только никнейм. Не говорите мне, что его нельзя разыскать. Должен быть какой-то след. Разберитесь, как ему удалось взломать мой аккаунт!

– Извините, но я не могу понять, о чем вы говорите. Если бы вы могли написать…

– Вот еще. У меня есть язык. Речевая форма коммуникации – одна из самых древних, знаете ли, – с каждым словом мой язык все хуже подчиняется мне, и приходится прилагать усилия, формируя слова. – Двусмешник. Вот как он себя зовет, – мне кажется, что если у меня получится выговорить дурацкий ник, словесный затор прорвется. – Двумсешник! – чуть ли не плачу я в голос. – Двушмесник! Двусмешкин! – слово шипит по-змеиному и вьется у меня на языке, а мне только и остается, что таращиться да лыбиться. – Двусмешник!!! – ору я, вспоминая постановку «Табби против телефонисток» в часовне; на ум приходит лицо Чарли Трейси – беспомощно оскаленные зубы, закатившиеся глаза.

– Мистер Ли Шевиц? Все в порядке? – спрашивает Том, но я с силой отрываю трубку от лица и беспомощно бросаю ее на стойку. К ней уже тянется девушка-консультант, Милли, но Натали успевает схватиться за нее первой.

– Алло? Я с Саймоном. Нет, он сейчас не может. Из-за вас он переволновался. Да, понимаю, но что-то ведь можно сделать! Хорошо, как скоро вы сможете заняться этим вплотную? Нет? Ладно. Понимаю. Хорошо, скажу. Счастливого Рождества, – она передает трубку Милли и смотрит на меня. – Саймон, придется написать им. Увы, они не смогут разобраться с проблемой до конца Рождества.

– Да все он мог! Ты отпустила его! – я напрягаю связки, чтобы мои слова дошли до нее, но меня все равно заглушает клерк, во всеуслышание объявляющий:

– Банк закрывается через пять минут! Ждем вас всех снова двадцать девятого числа.

Интересно, займет ли закрытие бухгалтерии хотя бы час времени? Если да, то я еще успею отправить письмо из библиотеки, и Том прочтет его – или библиотека тоже уже закрыта?

Я бросаюсь к выходу. Шапка-«сантаклауска» шлепает меня по загривку, словно огромная пиявка, высосавшая весь мой мозг. Я бегу – небо над головой такое же черное, как и содержимое моей головы, – и меня нагоняет Натали.

– Все будет хорошо, Саймон! – успокаивает она меня. – Все будет…

Я даю настолько краткий и острый ответ, что он таки обходит преграду из крепко-накрепко стиснутых зубов:

– Как?

– Они разберутся со всем, когда прочтут твою жалобу. У меня достаточно денег. Хватит нам всем продержаться до Нового года. А если совсем-совсем прижмет – я займу у родителей.

Озвученная перспектива, кажется, снимает проклятие с моего языка, и мне приходится скрывать весь вызванный ею негатив от нее и Марка – ради их же блага:

– Я уже писал им! Этот Том вел себя просто глупо. Неудивительно, что я сдался, когда он сделал вид, что ни одного моего слова не понимает!

Натали пристально смотрит на меня и вздыхает. Облачко пара, сорвавшееся с ее губ, напоминает мне пузырь из комиксов, в который вписывают слова персонажей.

– Я тоже тебя не совсем понимала, – признается она.

– А я кое-что понял, – сообщает Марк с улыбкой победителя.

Не знаю, кто из них сейчас действует мне на нервы сильнее. Когда я начинаю стучать зубами – от усталости, от ночного холода, от чего-то еще, Натали говорит:

– Постарайся успокоиться, Саймон. Не надо больше сцен.

– Каких сцен? – вяло возмущаюсь я.

– Таких, как в банке. Или в библиотеке. Не стоит вести себя так. Ты же хочешь, чтобы все узнали о тебе как об исследователе, а не как о каком-то неадекватном типе?

Зубы продолжают выбивать дробь, поэтому ответить я не могу – да и хочу ли я отвечать? Она берет меня за одну руку, Марк за другую. Шапка-«сантаклауска» хлопает на ветру, пока они ведут меня прочь от банка.

– Давай успокоимся, расслабимся, – просит меня Натали. – Рождество же.

43: Собор святого Симона

– Спорю на свою пенсию, что ты еще никогда не ложился так поздно спать, Марк, – говорит моя мать.

– Ну, – тот мнется, – только когда за компьютером засиживался.

Натали недовольно смотрит на меня.

– Вот так новости. Это когда было?

– Когда я искал материал для Саймона.

– Очень мило с твоей стороны, Марк, – говорю я, – но сном в твоем возрасте никак нельзя пренебрегать.

– Я все равно не мог уснуть.

– Спорим, в полночь на улице ты еще точно не был. Будешь присутствовать при рождении, – настаивает мать.

Марк хихикает, смутившись, или на случай, если бабушка все-таки шутит, а Натали хмурится еще сильнее и откидывается на спинку сиденья. Жаль, что мы не поехали на ее машине, но мне не хотелось, чтобы отец подумал, будто мы не доверяем его мастерству водителя. С тремя людьми на заднем сиденье «мини» стал ужасно стесненным, как выразился бы Теккерей Лэйн, – мне кажется, будто меня везут в какую-то тюрьму по неизведанному неотслеживаемому маршруту. Дома стоят темные, и если окна и горят – то лишь очень редко. Время от времени попадаются припозднившиеся гуляки, улыбающиеся, когда мы проезжаем мимо.

– Мы еще не приехали? Куда мы вообще едем? – уточняю я на всякий случай.

– Ты только послушай его, Марк, – говорит моя мать. – Такой нетерпеливый. Как будто он младше тебя, ха-ха!

За лобовым стеклом выросла из мрака рождественская елка в центре дорожной развилки, и моя память болезненно шевельнулась.

– Разве мы не были здесь в прошлый раз?

– Конечно, ты уже бывал здесь, – говорит отец и смеется. Когда мать присоединяется, у меня мелькает неприятная мысль, что они заблудились, и теперь пытаются меня запутать. Дерево машет нам своими кричаще разноцветными ветвями, и «мини» ныряет в проулок, в котором ничего нет, кроме двух рядов высоких мрачных домов. Шторы на окнах первого этажа будто бы колышутся, выдавая маневры незримых наблюдателей, но, возможно, виной тому лишь блики рождественских огней.

– Если мы хотели попасть в церковь – это явно был самый долгий путь из всех возможных, – скромно замечает Натали.

– Мы думали, вам понравится кататься, – признается мама. – Куда спешить?

– Сейчас мы покажем вам, где он пришел в мир, – изрекает отец.

– Кто? – настораживаюсь на секунду я.

– А ты как думаешь? – подмигивает мать.

– Табби? – восклицает Марк с энтузиазмом.

– Святые угодники, нет, – качает головой отец. – Только не говори, Саймон, что он так же одержим этим клоуном, как и ты.

Мать поворачивается к нам и улыбается.

– Кто, как не ты, Саймон?

– Я ничего не помню об этом, – бурчу я в ответ.

– Конечно, не помнишь, глупенький мальчик. Ты только-только родился. – Салон машины заливает яркий свет – мы попали в пятно уличного фонаря. Когда отец выруливает влево, мама добавляет: – Вот мы и приехали. Как ты думаешь, Марк, тут когда-нибудь будет мемориальная доска в его честь?

По обе стороны дороги высятся уродливые бунгало – лужайки сплошь изрезаны сетью подъездных дорожек, сбегающих куда-то к мягко освещенным окнам. Меня удивила бы группа садовых гномов – целая маленькая деревня! – мимо которой мы проехали, не будь я так сбит с толку.

– Мы же здесь не жили.

– Разве мы ошиблись, Боб? – взволнованно спрашивает мать. – Я уверена, это здесь!

Отец сурово смотрит на меня в широкое зеркало заднего вида.

– Опять шалишь, – бормочет он.

За что этот упрек? Уж не за то ли, что он отвлекся от дороги на скользком повороте?

– Аккуратнее, Боб! – взвизгивает мама. – У тебя в машине ребенок. Пустил бы меня за руль!

– Ты не умеешь водить, Сандра.

Если он винит меня в том, что я сбил мать с толку, в следующей ее фразе я с тем же успехом могу винить его.

– Вот здесь я подняла Саймона на ручки так, чтобы ты видел.

Она смотрит в окно бунгало. Несмотря на светлые шторы, комната кажется темной. По мере того как машина замедляет ход, чтобы мы могли все рассмотреть, Натали произносит:

– Мне казалось, вы говорили, что он родился в больнице.

– Я побоялась рожать дома, – отвечает мама и смеется. – Ее уже снесли и настроили весь этот ужас.

– Отсюда недалеко, – говорит мой отец.

Облегчение волной прокатывается по моему телу. Что ж, я не сошел с ума и не стал жертвой какого-нибудь синдрома Манделы[17]. Когда автомобиль снова набирает скорость, Марк извивается в кресле, чтобы держать бунгало в поле зрения.

– Это что, Санта-Клаус? – взволнованно спрашивает он.

Наверное, кто-то решил принарядиться рождественским волшебником. Занавески раздвигаются, и некто массивный провожает взглядом наш экипаж. Лицо какое-то слишком уж упитанное – даже для более популярного образа христианского святого.

На мужчине всего лишь накладная борода. Из широкой улыбки не сочится белесоватая масса, из набивного белого лица не лезет вата. В следующий момент обитатель моего места рождения скрывается из виду, а мать говорит:

– Придется лечь спать, как только вернемся домой, а то он не заглянет к нам.

Я бы не сильно расстроился, если бы единственным рождественским подарком мне стал здоровый сон, а со странным мужчиной в накладной бороде предпочел бы и вовсе не встречаться. Чем больше расстояние между нами, тем лучше, и я вновь ощущаю тревогу, когда отец останавливается прямо на дороге.

– Разве мы не пойдем в нашу церковь? – спрашивает мать.

– У нас нет времени, Сандра. Подойдет и эта.

Она разочарованно фыркает, когда он тормозит возле простой часовенки, которую вполне можно охарактеризовать словами «бетонная палатка с крестиком наверху». В резных окошках из цветного стекла теплится свет. Мать хлопает в ладоши:

– Ой, еще как подойдет! Ты что, заранее это подстроил?

Поначалу я не понимаю, чего это она так резко сменила гнев на милость, а потом вижу, что на указателе написано «Церковь Святого Симона». Ну, Симон и Симон – особого повода веселиться нет, но даже отец позволяет себе улыбку.

– Побежали! – подзадоривает Марка моя мать. – Ты же не хочешь превратиться в тыкву?

Хоть я и понимаю, что она имеет в виду Золушку и ее полуночные метаморфозы, у меня все равно появляется мысль об ухмыляющихся хэллоуинских тыквах. Воображение распаляется и подсовывает мне следующий неаппетитный образ – голова Марка раздувается как тыква, его фирменная улыбочка расползается до соответствующих размеров.

Моя мать быстренько дохрамывает до открытой двери. Мы, всяк по-своему, нагоняем ее. Снаружи дверь украшена какими-то древними листовками, слишком пестрыми для церкви. Не успеваю я прочитать, что написано хоть на одной из них, мать подталкивает меня, и я буквально влетаю внутрь.

– Начинается! – шепотом сообщает она.

Две фигуры в монашеских одеждах – одна широкая, а другая раза в два поменьше, идут по проходу к алтарю, установленному в центре часовни. Скамьи по обеим сторонам прохода ломятся от паствы. Мать хлопает меня по плечу и указывает на задний ряд. Меня уже успели разок окропить, и я автоматически крещусь. Марк следует за мной по пятам, и вскоре мы рядком садимся на скамью, где кроме нас пристроилась еще одна полная женщина, скрывающая лицо платком. Взяв черные книжечки с выступов перед нами, мы обращаем лица к священнику, и тот произносит:

– Вот иду я к алтарю Божьему.

Мы на полночной мессе – мама решила таким образом приобщить Марка. В его возрасте и меня таскали по церквям, но большая часть этих впечатлений уже забылась – хотя при виде паствы, тянущейся к свету, словно в надежде изгнать собственную тьму, в памяти что-то зашевелилось. Разве божественная концепция не слишком сложное понятие для маленького ребенка? Но священник выступает живо – вот только, каким бы радостным ни было для него это празднество, неужели ему действительно нужно так широко улыбаться? Странно, раньше святые отцы казались смиреннее – какой-то современный подход? Выглядит на самом деле неприятно, словно святого отца охватило безумие. И его неутомимый голос, очень высокий, почти женский, только усиливает жуть. Я открываю молитвенник, надеясь, что воспоминания о церемонии отвлекут меня от этого зрелища.

Молитвенник отвлекает меня – но совсем не по той причине, на которую я рассчитывал. Книжечка выглядит очень старой – старше самой этой церкви. Возможно, мне все еще нужно оправиться от сдвига часовых поясов – мне кажется, будто чьи-то пауковатые каракули наползают на тяжелые готические буквы. Я не рискую присовокупить свой голос к голосу священника – мне чудится, что мой рот исторгнет слова столь же искаженные, сколь искаженным мне видится текст молитвенника. Я переворачиваю страницу и так сильно сжимаю челюсти, что рот и зубы сливаются в одну больную рану. Какой-то бред, если не что-то похуже, звучит у меня в голове – или источник еле уловимого бормотания где-то рядом со мной? Не могу судить, вторгается ли этот звук в мой череп извне или звучит прямо в нем, и если верно все же первое предположение, то кто из моих соседей повинен в этом? Я поглядываю в сторону Марка, но он читает молитву куда более спокойно, чем я.

Я не рискую петь гимны – особенно те, что звучали в школьной пьесе. Воззвания священника с амвона не приносят облегчения – какой-то иной, незатыкаемый и едва отличимый от тишины голос, кажется, пародирует и коверкает каждое его слово. Не может же он, в самом деле, читать про «Смертлием» и говорить «Ибо младенец развергнул нас, слог нам дан»? Все, что он произносит, тут же превращается в страшную чепуху, и иллюзия лишь усиливается из-за ухмылки, кривящей губы алтарного мальчика, чье бледное толстое лицо выглядит старше лица самого пастыря – уж не карлик ли это?

Конечно, если что-то и кажется ему занимательным, то только периодический заливистый хохот священника, а не те слова, которые я будто бы слышу. Пастве ведь надлежит повторять их – неужто Натали или мои родители не отреагировали бы, поняв, что произносят? Их голоса теряются в общем гомоне, и когда я бросаю взгляд на Марка, по его губам не понять, что он говорит.

Наконец, слава богу, наступил момент, когда мне уже не нужно больше притворяться. Пришло время верующим принять причастие.

Моя соседка кладет открытый молитвенник страницами вниз на выступ и прихлопывает его, когда он вяло пытается закрыться. Ее большая рука – такого же цвета, как и ее короткое грязно-белое пальто. Собственно, даже фактура схожа. Рука ныряет за отворот пальто и под аккомпанемент шороха бумаги извлекает печеньице.

Я не успеваю рассмотреть оттиск на тонком белом диске и убедиться, что это действительно карикатурное клоунское лицо. Слишком уж быстро она сует его под платок, в рот. Пока я борюсь с желанием склониться пониже и посмотреть ей в лицо, Марк, во все глаза смотрящий на людей у алтаря, восклицает:

– Они там что-то едят! Можно мне тоже?

– Это не для всех, – шепчет Натали. – Не для нас.

– Но почему?

– Мы не присоединились к пастве.

Не знаю, чем мое объяснение так развеселило нашу соседку. Ее смех звучит как-то по-мужлански – может быть, потому, что она изо всех сил пытается подавить его, хотя он кажется скорее далеким, чем приглушенным. Марк замолкает – до того момента, пока не примечает мальчика-ровесника в очереди на исповедь.

– Вот ему можно, – жалуется он, – а мне почему нельзя?

– Он признается в своих грехах, Марк, – шепчет мама.

– Я тоже могу. Мне же нужно? – Он ведет себя так, будто перед ним разворачивается жутко увлекательное шоу и ему позарез нужно стать добровольцем из зала.

– Уверена, невинное дитя вроде тебя не нуждается в исповеди, – говорит мама.

Он выглядит оскорбленным в лучших чувствах, и даже ее ласковая улыбка не помогает.

– Она хочет сказать, что ты можешь обойтись без исповеди, – бормочет отец. – Ну ты индеец, Марк! Священника не боишься? Саймон боялся их как огня.

– Нет. Он же просто человек.

– Хватит, Марк, – теряет терпение Натали. – Мы поговорим об этом позже.

– Но я проголодался!

Мне вдруг приходит мысль, что моя соседка вот-вот предложит ему печенье. Но тут вмешивается моя мать:

– Мы скоро придем домой, и тогда ты сможешь перекусить, но тебе могут потом сниться кошмары!

– Ну и что. Им-то они тоже могут присниться этой ночью, – он указывает на причащающихся. Покорные глаза и сложенные руки тех, кто возвращался на свои места, невольно наводят на мысли о лунатиках, погруженных священником в сон.

– Тихо, – приструняет его Натали. – Ты же не хочешь, чтоб над тобой все смеялись?

А все уже и так смеются – из-под темного платка соседки веселье словно расползлось по всей пастве, добравшись даже до алтаря, где коленопреклоненный мужчина разевает свой рот, будто рыба, выброшенная на берег. Похоже, и мне нужно внести свою юмористическую лепту в эту сцену – или, скорее, сгладить гротеск происходящего:

– Ну так что, Марк? – говорю я, низко склонившись к нему. – Хотим насмешить всех?

Я еще не закончил говорить, как он нацепляет на физиономию ухмылку а-ля Табби. Не знаю, какое чувство заставляет меня оскалиться в ответ. И как же я раньше не замечал, что такое лицо у него чуть ли не с самого нашего появления в церкви?

Человек у алтаря, покачиваясь, встает на ноги, и я вспоминаю о смерти Чарли Трейси в заброшенной часовне. Может быть, этот тип подавился просвиркой? Весь пунцовый, он нетвердой походкой движется по проходу в нашу сторону, и я все еще опасаюсь, как бы он не рухнул замертво – даже после того как он обошел скамью и занял свое место.

Марк продолжает заговорщически улыбаться мне.

– Мы же хотим, да? – спрашивает он.

– Нет, – поспешно отвечаю я. – Бабушка права. Не стоит лезть на рожон.

– Но ты же хочешь! – настаивает Марк. – Ты бы никогда так не сказал сам!

Не стоит зажимать меня в угол, хочу я сказать ему. Ты же не хочешь, чтобы твои родные бабка с дедом узнали, как ты ведешь себя в церкви? – могу я сказать ему. Сейчас подошли бы любые слова – лишь бы эта улыбка исчезла с его лица.

– Теперь посмотри, что ты вынуждаешь меня сказать, – шипящим голосом выдаю я ему в ухо, надеясь, что мать с отцом мало что услышат. – Прекрати, если хочешь счастливого Рождества. Просто прекрати.

Улыбка рушится мгновенно – будто я ударил его по губам. Марк выглядит так, словно его предали, – интересно, на какую другую реакцию с моей стороны он рассчитывал? Когда я смотрю на Натали в надежде, что она одобрит такую строгость, она не выглядит особо впечатленной. Видимо, ей неприятно слышать, когда ее сына отчитывают. Зато веселье, гуляющее по рядам молящихся, явно пошло на убыль. Последние исповедовавшиеся возвращаются на свои места, и священник откладывает свой реквизит. Он и конгрегация произносят несколько старых слов на новый лад и заканчивают мессу пением «О, явитесь, все, кто верит», что почти умиротворяет меня, пока я не осознаю: слова и тут богохульно искажены. О, язвитесь, все, кто звери, алчно шепчет сонм голосов, прерываемый то тут, то там злыми смешками. Славу телесам! Хаминь!

– Обменяемся же знаками мира с соседями, – подводит черту священник и показывает пастве наглядный пример, обмениваясь рукопожатием со своим карликовым служкой. Когда я пожимаю руку Марка, я замечаю, что члены конгрегации целуют друг друга, и с ужасом вспоминаю о женщине под платком. Я не отворачиваюсь от мальчишки, покуда локоть не тюкает меня под ребра – надеюсь, это не кулак. В любом случае, больше всего это напоминает кусок теста или желе. Желая лишь поскорее со всем этим покончить, я оборачиваюсь лицом к соседке, и ее рука впивается крепко-крепко – силы ей не занимать, хоть она и напоминает фаршированный рукав для запекания. Кожа, насколько я могу видеть, бледная, старая, может статься, даже бородавчатая. Но это все ерунда; что по-настоящему страшно – так это очевидность намерений соседки. Она явно рассчитывает получить от меня не только обычное рукопожатие. Когда она сжимает мою руку с такой силой, что я представляю, как мои пальцы сливаются с ее ладонью, драпированная платком голова качается навстречу мне.

Я успеваю рассмотреть одну только бледную щеку, пористую, как губка – и тут меня находит луч прожектора. Гремят фанфары. Конечно, никакой это не прожектор, да и фанфар тут нет – просто мимо церкви проехала пожарная или скорая, и сполох мигалки под звук оглушительной сирены упал на мое лицо, пройдя сквозь ближайшее витражное окно. На миг я ослеплен – и лицо, надвигающееся на меня из глубины подплаточного пространства, кажется не более чем раздутым блеклым шаром с глазами и зубами. Моих ноздрей касается тягучий запах – возможно, какой-то парфюм, но мне он почему-то напоминает формалин. Когда шарф скользит по моему лицу, подобно завесе из старой паутины, я слышу шепот:

– Счастливо отпраздновать.

Впрочем, может, мне только послышалось. Меня отпускают, и я потираю ладонь о ладонь, пытаясь избавиться от оставшегося на коже липкого ощущения.

Я скорее слышу, чем вижу, как паства покидает церквушку, и с нетерпением жду, когда мое семейство последует общему примеру. В конце концов мы все встаем и идем к абсолютно черной прорези, заменившей входные двери. Затылком я чувствую чье-то заинтересованное присутствие за спиной и поторапливаюсь за Марком и Натали. Когда я уже спрыгиваю с крыльца, мне снова слышится шепчущий голос. Что же он сказал в этот раз? Что-то вроде уже скоро? Или успех вора? Оборачиваясь, я на секунду зажмуриваюсь, чтобы восстановилась острота зрения, открываю глаза… никого. Крыльцо пустует.

Под удивленный окрик Марка я забегаю обратно в церковь, широко распахиваю внутренние двери – но застаю лишь священника и служку в дальнем конце прохода.

– Что не так? – спрашивает Натали, когда я возвращаюсь.

– Куда она делась?

– Кто, Саймон?

Все четыре пары глаз, смотрящих на меня сейчас, выглядят обеспокоенными – но я не могу поручиться, что никто из них не притворяется.

– Женщина, шедшая позади меня, – говорю я.

– Мы вышли из церкви последними.

– Нет, была еще она. Рядом со мной сидела. На одной скамье!

– Никого, кроме нас, не было, Саймон, – говорит Натали и сочувственно улыбается моим родителям. – Слишком долго был в разъездах, – поясняет она, и теперь улыбаются все, даже Марк.

– Похоже, не только юному джентльмену нужен сон на Рождество, – изрекает мать.

44: Праздные и празднующие

Из мрака сновидений меня выводит звук колокола. Это рингтон телефона, но не моего – «We Wish You a Merry Christmas» я поставить ну никак не мог. Нащупывая в темноте телефон, я окунаю пальцы в кружку с водой и чуть не опрокидываю старую тумбочку.

Телефон все-таки мой. И когда я тыкаюсь в него ухом, песенка не смолкает – ее поют уже там, на другом конце линии. Пока я пытаюсь понять, снится ли мне это, Марк опускает пару строчек припева и кричит:

– Угадай, что я получил на Рождество, Саймон!

– Поторопись, сынок! – вторит ему мамочка. – Мы тебя уже заждались!

– Вставай, ленивый котяра! – кричит отец, да так громко, что я слышу его не только в трубке, но и прямо в комнате.

Их голосам столь несвойственна подобная оживленность, что я подозреваю, что они кривляются на публику в лице Марка.

– Кто сменил мне музыку на вызове? – осведомляюсь я.

– Я, – признается Марк. – Думал, тебе понравится.

Какими бы благими его намерения ни были, сам факт того, что в моем мобильном копались, пока я сплю, несколько смущает меня – равно как и экспертные познания Марка в устройстве этих штук.

– Спасибо, дружище. Спущусь, как только причешусь.

Марк хихикает. Я бросаю трубку и выползаю из кровати. Сейчас я в своей спальне времен детства, приобретшей заплесневелый запах – столь слабый, что определить и устранить источник лично мне не представляется возможным. Вся комната выглядит выцветшей – не только мои подростковые плакаты с братьями Маркс и Тремя балбесами, расклеенные по скучным белым стенам. Мебель тут поистине музейная – особенно гардероб, чья дверца так и не научилась правильно закрываться. Когда я был ребенком, она, в силу своей легкой приоткрытости, живо напоминала мне проход в какие-нибудь зачаровывающие миры вроде льюисовских – лев, колдунья и платяной шкаф некогда успешно заменяли мне Святую Троицу, – но теперь я не удостаиваю ее и мимолетного взгляда. Только вспоминаю, что в детстве, играя в прятки, часто прятался там, придерживая отходящую дверь изнутри.

До полного просыпа мне еще далеко. Даже сейчас мне нетрудно убедить себя в том, что ванная, выложенная розовой плиткой, мало изменившаяся с допотопных времен, мне всего лишь снится. Хотел бы я так же внушить себе уверенность в том, что вчерашний поход в церковь – не более чем дурной сон! Даже после холодного душа ощущение близости какого-то внутреннего срыва не покидает меня. Хочется запереться от всех и не выходить, но увы – внизу меня ждут, и потому я без особого желания напяливаю на себя одежду.

На меня накатывает волна головокружения – из-за чего лестница кажется такой же крутой, как в Амстердаме. Все собрались в зале. Елка мигает огнями рядом с телевизором, столь же ветхим, как и тот, что я оставил в Эгхеме. На матери – шелковая пижама, обтягивающая ее кости. Отца упаковали в костюм и рубашку. Он подпрыгивает при виде меня – или делает вид, что подпрыгнул.

– Выпей, – приглашает он меня.

Понятно, что и он, и мама уже пропустили по рюмке. Даже кроткий рождественский поцелуйчик Натали пахнет алкоголем. Отец грузно поднимается с дивана и наполняет бокал сладким хересом.

– Давай-ка, – говорит он мне. – Догонись немножко.

В горле так пересохло, будто я кричал часами. Обоняние страдает от резкого запаха пыли на оранжевых прутьях электрического камина, встроенного в очаг. Какая трогательная композиция: пережиток прошлого, в который встроили симулякр из будущего. Несколько глотков хереса мало способствуют восстановлению моего иссохшего голоса, но я улыбаюсь и благодарю всех за всякие подарки, которые мой отец достает из-под мерцающего дерева: пучок носков, кальсоны в смайлик, коврик для компьютерной мыши.

– А теперь – молодежь! – объявляет моя мама и с тревогой смотрит, как Марк разворачивает книги, предназначенные для мальчиков примерно его возраста.

– Мы можем заменить их, если хочешь, – уверяет она. – Мы не знали, что ты настолько взрослый для своих лет.

– Все в порядке, они смешные, – говорит он с широкой улыбкой.

Быть может, она чувствует, что энтузиазм в его голосе отдает фальшью, и вымещает досаду на отце, недовольно хрюкая каждый раз, когда он, раздавая подарки и напитки, загораживает ей телевизор.

Я купил Марку компьютерную игру – что-то про город, в котором ни один маршрут не ведет в одно и то же место дважды и где никогда нельзя заранее сказать, что за дверью, которая уже была открыта. Он горячо благодарит меня – несмотря на то что опробовать новинку сможет только дома.

Я чувствую нехватку доступа к своему компьютеру – не только к работе над своей книгой. Может быть, это еще одна причина, по которой мой разум не хочет функционировать – стоят ли все эти ненужные праздничные мелочи тех усилий, которые тратятся на их осознание? Марк начинает играть в игру на мобильном телефоне, который ему подарили родители Натали, и у меня такое чувство, будто он отыгрывается за меня и мое желание быть в другом месте. Видя, чем он занимается, моя мама считает нужным заметить:

– Готова поспорить, у тебя никогда не было такого рождественского обеда, как здесь.

У меня вот такого, как этот, точно не было. Либо с моего детства спадает пелена ностальгии, либо ее стряпня с возрастом стала хуже. Возможно, она переживала, чтобы все приготовилось как надо. Мы с Натали и Марком сыпем скромными похвалами, но это не отменяет того факта, что индейка, картофель и сосиски зажарены до черноты непроявленной пленки. Я считаю выстроенные на подоконнике бутылки вина и ужасаюсь – неужто мои предки взаправду осушили семь бутылок? Я делаю еще один глоток десертного вина, дабы подсластить вкус обугленного пудинга.

– Кто на прогулку, растрясти жирок? – вопрошает мама, пока мы сгружаем все тарелки и утварь в каменную раковину под влажным серым экраном окна.

– Лучше помою посуду, – поспешно заявляю я. – А потом не грех и вздремнуть.

– Догадайся, где мы, Саймон!

– Наверху, – бормочу я в телефонную трубку, потому как этажом выше и правда что-то шебуршится.

– Конечно, нет, – хихикает Марк. – Мы на улице.

– Надеюсь, ты не разбудил Саймона, – звучит где-то рядом голос Натали.

Кажется, мое сознание опустило несколько событий – как будто разрыв во времени и пространстве перебросил меня из детства прямо в это кресло. Я даже не помню, как попал в комнату. Мое нечеткое отражение, пойманное в ловушку погашенного телеэкрана, исполняет простенькую пантомиму, когда я выдавливаю из себя:

– Все в порядке.

– Он говорит, что все в порядке! – повторяет Марк, вот только убедить меня не может. – Тебе придется собраться и найти нас. Твои мама и папа не знают, где мы сейчас.

– Ничего подобного. Не могу говорить за Сандру, конечно…

– Мы потерялись, Боб.

– Я не потерялся! Мы просто еще немного покружим тут, а потом поедем домой.

Их голоса звучат подавленно, и я перехожу к решительным действиям:

– Марк, видишь название улицы?

– Вижу дорогу к ней. Тут довольно темно. Это какой-то переулок.

– Не помню никаких переулков поблизости. Долго вы уже плутаете?

– Да уже часа два.

Наверное, он преувеличивает, но когда я смотрю на часы в свете викторианского уличного фонаря за окном, я вижу, что они вполне могли уйти больше часа назад.

Я было собрался сказать ему, чтобы он не бросал трубку, пока не найдет ближайший знакомый ориентир, но тут вмешивается Натали:

– Оставь его в покое хоть ненадолго, Марк! Смотри, вон выход.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, в трубке воцаряются гудки.

Мог ли весь этот разговор быть чем-то вроде шутки? Мне все еще кажется, что наверху кто-то есть. Положив рядом с подушкой мобильник – на случай если Марк надумает звякнуть еще раз, я откидываюсь на простыне и весь обращаюсь в слух. Незаметно я снова ухожу в сон, а когда открываю глаза повторно, веселые голоса вернувшихся с прогулки родственничков слышны уже у самой двери. Они что-то поют вместе – мне слышится, или там взаправду есть слова «Славься, славься, бармаглот»? К тому моменту как я малость оклемался, звуки уже стихают. Возобновляются они только на лестнице – либо мои певцы урезают песенку, либо это я выпадаю из реальности. Четко хлопают по полу зала шлепанцы моего отца – почти так же громко, как шлепают небрежнее и свободнее сидящие на ногах тапочки матери. Мои родители ни за что не надели бы домашнюю обувь на улицу – видно, успели переодеться.

– …Значит, звонить мне не было смысла, – говорю я Марку.

– Ну, ты же все равно спал.

– Чтобы помочь вам найти дорогу назад, я имею в виду. К чему это все было?

– Но мы ведь не звонили тебе! – и он, и остальные в этот момент – сплошной конфуз, но я не даю себе стушеваться. Наверняка это у них просто такая рождественская шутка. Марк вон, не ровен час, прыснет в ладошку, да и остальные прячут полуулыбочки.

С моей мамы клоунады, похоже, достаточно, и она с размаху шлепается на кровать.

– Врубайте ящик, – дает отмашку она.

Мой отец опускается на колени перед телевизором, никогда не знавшим пульта дистанционного управления. Половицы под ним жалобно скрипят.

– Маякните, где оставить, – говорит он.

– Все каналы черно-белые? – удивляется Марк.

– Ну да. Этот телек – он, как и мы, преданье старины глубокой.

– Да, все краски с тебя сходят, когда ты старый, – добавляет мать.

Подозреваю, что не только я не вижу тут связи. Веки мои слипаются, и мне мерещится, что на каждом канале – один и тот же бледный ликующий лик, когда голос Марка выводит меня из этого секундного транса:

– Саймон! Скорее смотри! Это же он!

– Я же сказал «маякните», а не «завопите»! – возводит очи горе отец. – Марк, пощади мою старую больную голову. Он, похоже, не может – или не хочет – перестать переключать каналы. Неужто и вправду знакомое лицо мелькнуло в уголке экрана, или просто у меня воображение разыгралось?

– Что ты видел, Марк?

– Это был Табби! Зуб даю!

– На каком канале?

– Не знаю! – Марк нетерпеливо раскачивается взад-вперед на скрипучем стуле. – Давайте еще раз пройдемся по кругу!

Пока отец почти на автомате щелкает кнопкой, Натали укоряет сына:

– Марк, это был просто какой-то толстый мужчина. Табби ведь такой не один.

– Ну я-то могу отличить его от простого толстяка, мам! Он это был, говорю тебе!

В какой же программе мог промелькнуть забытый комедиант? Вряд ли в новостях, где кадры забастовки перемежаются репортажем об очередной террористической атаке. Вряд ли посреди рекламы горячей линии для суицидников. Столь же маловероятным претендентом видится мне исполнение оратории Берлиоза о Христе. Быть может, какой-нибудь кадр с Табби промелькнул на заднем плане во время концерта группы «Сэконд Каминг» – визг гитар заставляет мою маму поморщиться и хлопнуть отца по плечу, мол, переключай давай. На следующем канале показывают Лорела и Харди.

– Во, оставь их! Под Рождество нужно веселиться, – безапеляционно заявляет она.

В их фильме Табби каким-то образом мог засветиться – но только на заднем плане. Не может быть такого, чтобы лицо Олли вдруг стало его лицом; не может быть, чтобы Стэн вдруг раздулся в талии вдвое. Это все – просто назойливые наваждения, и я отмахиваюсь от них, поднимаясь по лестнице наверх. Ко сну я отхожу раньше всех, сославшись на недосып.

Позже, лежа с Натали в одной узкой постели, я гляжу поверх размытого пятна ее лица, кажущегося больше из-за распущенных волос, на приоткрытую дверь шкафа и вспоминаю заметки Лэйна. Что там говорилось о портале, который может повести куда угодно, о среде, в которой мы все должны «либо научиться плавать, либо покорно пойти ко дну»? Возможно, он имел в виду кино. При этой мысли перед взором возникает его аляповатое усмехающееся лицо, и я плещу в глаза холодной водой, дабы вернуть свое привычное отражение в зеркале ванной. За столом мне удается не заснуть, и могу поклясться, что мать опять произносит:

– Готова поспорить, у тебя никогда не было такого рождественского обеда, как здесь.

Натали и отец, наверное, притворяются, что не заметили этого повторения. Марк и вовсе сидит с мрачным и серьезным видом – надолго ли его хватит? Я боюсь, что в любую секунду его губы искривит шкодливая ухмылочка или он расхохочется. Такие раздумья не способствуют аппетиту – вдобавок, пялясь на себя утром в зеркало, я заметил, что разжирел. Надо было присоединиться ко вчерашней прогулке, потратить сколько-нибудь калорий. Первая же полная ложка каши убеждает меня, что вскоре я буду не в состоянии встать со стула.

– Ну, пора и честь знать, – говорит вдруг Натали. – В смысле, нам очень у вас понравилось, но мы, наверное, будем уже потихоньку собираться.

– Но мы еще даже не играли! – жалуется мать. – Я хотела поиграть с Марком во что-нибудь настоящее. Без кнопок и экранчиков.

– Можно? – умоляет Марк.

– Ну хорошо, – говорит Натали, – если это не займет много времени.

– Мы поиграем в любимую игру Саймона, – подмигивает мне мать. – В прятки.

Они ни разу не находили меня в шкафу – уверен, не сподобятся и теперь. Забиваясь в дальний угол, я оставляю себе возможность придерживать неплотно прикрытую створку двери. Если кому-то придет в голову заглянуть в щелку, меня все равно не будет видно в царящем внутри мраке. Шкаф не пустой – хоть я и полагал, что уложил все в чемодан, какая-то ветошь за моей спиной все же висит. Наверное, в спешке я забыл о ней. Какое-то старое пальто, липкое от нафталиновых шариков. Может, использовать его в качестве дополнительной маскировки? Придерживая дверь, я тяну пальто на себя. Вешалки, похоже, нет – только какой-то влажный комок там, где должен быть воротник, и я успокаиваю себя тем, что это вполне может быть целая связка нафталина, пока не нащупываю мягкий раздутый подбородок чуть выше дряблых складок шеи. Мои пальцы в беспомощной панике царапают толстые губы, за которыми нащупывается ряд крепких твердых зубов. Прежде чем я отдергиваю руку, лицо сползает вниз – и падает на мои босые ноги. Это что, какой-то паразит? Я чувствую шлепок, а кончики пальцев все шарят по костям наверху, и те вдруг поддаются, лопаются, как гриб-дождевик. Рука погружается во мрак, утягивая меня за собой. Я хватаюсь за дверь, подаюсь вперед, и вдруг бьюсь головой о спинку водительского сиденья, что маячит прямо передо мной.

– Где мы? – ахаю я.

– Не делай так больше, – просит Натали. – А то я опять решу, что мы заблудились.

Я не уверен, ко мне она обращается – или к Марку, заговорщически усмехающемуся мне в зеркале заднего вида. Голая сцена за лобовым стеклом – подсвеченный фарами участок пустынной, залитой мраком автомагистрали, этакий однообразный прокручиваемый фон, спецэффект из кайнозойской эры кинематографа.

Как только указатель на Манчестер благополучно остается позади, я спрашиваю:

– Я хоть попрощался с предками?

– Едва ли, – чуть понуро отвечает Натали. – Ты как-то резко собрался уходить.

– Мы тебя так и не нашли, – добавляет Марк.

Видимо, это должно прозвучать обнадеживающе. Я чувствую себя загнанным в какой-то небывало тесный угол. Разумеется, я уже не в шкафу, какая бы бледная дрянь ни липла к моим ногам. В этот раз дрянь даже не обладает какой-либо плотностью: это всего лишь блик от светоотражающего знака, показывающего направление в Бирмингем, – от Манчестера мы уже удалились на добрую сотню миль. Машина кренится, ведь мы уже в Лондоне и съезжаем по пандусу на подземную автостоянку. А потом вдруг становится вертикально и взбирается вверх. А, нет, это всего лишь лифт, и как только Натали открывает дверь в квартиру, я вваливаюсь внутрь, оставляю чемодан в коридоре и бегу в комнату. Мне нужно сесть на что-то относительно стабильное, неважно что, и, недолго думая, я выбираю компьютерный стол. Садясь за него, я почти готов обнять системный блок – так сильно я по нему соскучился.

45: На Лимонной улице

В этот раз голос Марка пробуждает меня.

– Я достал его тебе, Саймон. Вот он.

Первая моя мысль – о Лэйне; обрывки его заметок все еще гомонят в голове. Все ритуалы суть игрища… и боги, и дьяволы, обращаясь к нам, прикрываются масками, и кто с уверенностью сможет отличить их друг от друга?.. разве сам Космос – не самодельная маска?.. клоун берет свой образ от дьявола из рождественских пантомим… Эта последняя сентенция окончательно пробуждает меня, и, пока я борюсь с одеялом, Марк вкладывает мне в руку мобильник.

– Кто это? – адресую я вопрос и ему, и телефону.

– Это Саймон? Тебя плоховато слышно.

– Да, это я, а вы?..

– Я твой издатель.

– Кирк? Прошу простить меня, я только что проснулся. Я пытался связаться с вами или с Колином несколько дней назад.

– Твоя секретарша так и сказала. Уже живешь на широкую ногу, я смотрю?

– Это Марк. Ему всего семь, а что касается…

– О, а я-то думал – куда больше. Не по годам осмысленный голос.

– Ну как-то так. А что до житья на широкую ногу – если банк не разберется с моей проблемой, я буду вскоре просить милостыню на улице, – память услужливо подсунула мне свинью – вспомнились мои уличные кривляния в Амстердаме.

– Ну вот. Что случилось? – сокрушается Кирк.

– Банк вернул деньги, полагающиеся мне, на счет университета. Даже с лихвой, так что я теперь в минусе, – говорю я и добавляю после непродолжительных попыток овладеть голосом: – Вы прочитали мои сообщения?

– Может, Колин прочитал. Финансовый отдел весь в отпуске до Нового года. Думаю, тебе лучше потолковать с ними.

– А вы не можете? Вы же мой редактор.

– Формально – Колин, не я. В любом случае, как только мы вернемся в офис – поглядим, что можно будет сделать.

Лампочка-идея загорается у меня над головой.

– Вы сейчас в офисе?

– Вообще, официально нет. В этом году наша работа вроде как закончена.

– Я успею занести вам новые главы? Я хотел бы, чтобы хоть у кого-то, кроме меня, они были, и вы знаете причину, по которой я не могу послать их вам письмом. Я написал про все фильмы Табби, кроме последнего.

– Зависит от того, как долго ты тут пробудешь.

– Не дольше, чем того требует дело. Я уже в пути, хорошо? Уже бегу, – обещаю я, ковыляя в ванную. – Спасибо, Марк, – говорю я и передаю ему мобильник, и тут прямо в коридоре меня останавливает мысль: – Как тебе удалось позвонить им? Они же сбросили вызов.

– Просто заглянул в журнал твоих входящих-исходящих и выбрал последний номер.

– Можешь еще кое-что сделать для меня? Найди в Интернете, как проехать к Лемон-стрит.

– Там сидят твои издатели? Могу я пойти с тобой?

– Думаю, тебе придется, – говорю я. Натали на работе – несмотря на дату в календаре.

В ванной я ухмыляюсь своему отражению сквозь пену для бритья, чищу зубы, наскоро ввинчиваюсь в одежду. Мне думалось, что я буду чувствовать себя уставшим, полностью посвятив несколько дней книге, но сознание, кажется, отчасти примирилось с иррациональностью Табби, разместив информацию о нем где-то на более глубоком уровне мозга. Марк уже ждет меня, полностью одетый, с распечаткой маршрута в руке. Я подхватываю со стола текст, и рука об руку мы скачем вниз по лестнице.

Небо похоже на огромную подушку. Все снаружи выглядит бесцветным – Тауэр, мост, даже воды реки. Дело не то в тумане, не то в полуденном полумраке, но у меня мало-помалу создается впечатление, что между мной и адекватным восприятием красок мира встает нечто куда более серьезное, чем клубы пара, вырывающиеся изо рта. Если бы мне удалось четко обозначить эту преграду, я бы без труда избавился от нее.

Мы спускаемся в подземку. Очереди к кассам даже длиннее, чем к билетным машинам, и я присоединяюсь к одной из последних – осознав вскоре, что несмотря на немногочисленность, движутся они очень медленно. Удержавшись от порыва переметнуться в очередь к кассе, я терпеливо выжидаю и, получив доступ к автомату, пихаю в него кредитку. Машина думает несколько секунд, прежде чем вывести на экран: ОПЛАТА НЕВОЗМОЖНА.

Не знаю, что рвется у меня с языка – вроде бы какие-то слова, но озвучивать их явно себе дороже. Машина еще и издевается – показывает мне язык в виде моей злосчастной карты. Я хватаю ее и собираюсь засунуть обратно в слот, как только меня покидает желание сломать ее пополам, но тут Марк говорит:

– Я могу взять нам билеты. У меня полно мелочевки.

– Тогда давай. Я все тебе возмещу.

Накормленная монетками, машина выплевывает билеты и сдачу. Мы проходим за барьеры и спускаемся по эскалатору вниз, навстречу прохладным ветрам метро. Почему так много людей вокруг прячется за мобильными телефонами – в игры, что ли, играют? Наверное так, раз у всех на лицах цветут довольные улыбки. Всю дорогу до Истона нас с Марком сопровождает электронное чириканье – мне уже начинает казаться, что я попал в птичник, а не в вагон метро, или в недра гигантского подземного компьютера.

Выйдя из метро, я вижу, что небеса сгустились и побледнели еще сильнее. Интересно, мог ли плакат, висящий на фонарном столбе у Истон-роуд, остаться после Кружка Комедии? Что-то даже вспоминать о них не хочется. Мы поворачиваем вниз по Гауэр-стрит, мимо нависающего над нами крестообразного университетского здания, похожего на лабиринт из красного кирпича, и Марк бежит впереди в поисках развилки.

– Осторожней! – кричу я ему и стараюсь не отставать. Марк уже у самого Британского музея и поворачивает в сторону Сохо. Когда я, теряя дыхание, добегаю до перекрестка, с которого, если верить вывеске, и начинается Лемон-стрит, он выглядывает из-за угла шестиэтажного здания – широко улыбается и машет мне:

– Быстрее! Нам сюда! – голос его полон такого нетерпения, что можно подумать, будто пункт нашего назначения вот-вот исчезнет.

Следуя за ним по улице Блумсбери, я так и не могу понять, куда же он меня ведет. Его глаза, наверное, поострей моих будут. Подъезды, у которых он останавливается, кажутся неотличимыми от таких же кварталом ниже. Да и сами дома похожи – пять этажей, чердак, крыша с крутыми скатами. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Марк ориентируется по табличкам – и что на одной из них есть заветная аббревиатура ИЛУ, специально выделенная необычным шрифтом. Несмотря на обилие других организаций, набившихся в здание, звонок всего лишь один. Зажимая конверт с рукописью под мышкой, я жму на мраморную кнопочку в центре медного диска. Видимо, тут нужно вызывать вахтера. Звук напоминает далекий колокольчик, но сколько я ни давлю на кнопку, ответом служит лишь слабый отзвук внутри здания. Неужели Кирк меня не слышит?

Марк хватается за зубчатую латунную ручку, раза в два больше его руки. Стоит ему только начать поворачивать ее, как дверь тихонько подается. Лобби за ней – раза в два меньше того, что я ожидал. Простые белые коридоры тянутся по обе стороны от него, стул с кожаной седушкой караулит внушительную стойку регистрации. На ней – журнал, заполненный паукообразными каракулями, и чернильница – видимо, отсюда прошлый век выветрился еще не до конца. Помпезные буковки из рельефного пластика на доске возле лифта презентуют насельников сего места: докторов психиатрии, сетевых маркетологов и моих издателей, засевших в офисе 6–120. Тишина тут стоит такая, что впору проверять уши на наличие пробок. Лифт замер на верхнем этаже.

– Здесь кто-нибудь есть? – кричу я.

– Мы тут есть, – хихикает Марк.

Я жму кнопку вызова лифта. Индикатор отсчитывает этажи так медленно, что, кажется, им никогда не будет конца. Серые двери разъезжаются в стороны, демонстрируя нам два отражения – понурое моё и довольное Марка. На боковых стенках лифта тоже есть зеркала. Пока кабина ползет вверх, я стараюсь не сводить глаз с двери, но все равно не могу не думать о наших лицах. Мы еще и наполовину не поднялись, когда движение слева привлекает мое внимание. Марк усмехается моему отражению, и я не могу не ответить тем же. Поворачиваюсь к ближайшей стене, и вижу, как зеркальный двойник за спиной расплылся в улыбке. Марка, похоже, это веселит, так как он скалится еще шире, вынуждая меня ответить. И сколько мы тут будем торчать, в этой клетке? После таких болезненно безмолвных ухмылок я, боюсь, выйдя в коридор, и слова не смогу сказать. Странно, чем дальше по зеркальному коридору, тем мы кажемся все веселее. Там не может быть других лиц, никто не прячется за нами, не проступает из-под нас, но в глазах рябит, когда я пытаюсь всмотреться, а двери меж тем расползаются. Слабый, едва различимый смешок, надо полагать, издает Марк, так как в коридоре на этаже пусто.

Марк смотрит по сторонам, пригибается, словно перед ним дорожка кегельбана, и резво спринтует вперед, забирая влево по проходу у двери 6–140. Номера по правую руку растут – как далеко вообще простирается это здание? Когда я только ступаю в низкий и узкий коридор, освещенный лишь редкими пыльными лампочками, Марк уже достигает его конца – и вот его уже нигде не видно. Поспевая за ним по этому тесному проходу, я чувствую себя неуклюжим и страдающим ожирением. Вынырнув из-за угла, он награждает меня очередной ухмылкой и подносит руки воронкой ко рту:

– Они здесь!

Сообщив это, он ныряет обратно – лишь тень скользит по стене.

Когда я добираюсь до угла, он стоит перед дверью – такой же белой, как и ее товарки. Никаких меток – только жестяные циферки и металлическая блямба почтового ящика. Учитывая, насколько Марк сегодня резв, я даже удивлен тем, что он не попробовал вломиться сразу, без спроса.

– Тук-тук, вам письмо! – громко говорю я и налегаю на ручку, но дверь оказывается запертой. – Кирк! – кричу я и стучусь изо всех сил. Звуки кажутся приглушенными из-за тусклого света ламп, слишком слабого, чтобы простираться далеко. Когда я стучу сильнее, цифры начинают дрожать, но это все. Могли мы с Марком ошибиться номером на доске внизу?

– Ну-ка погоди, – говорю я и достаю мобильник, чтобы ткнуть кнопку повторного набора. Звон телефона отчетливо доносится из-за двери. Вскоре гудки сменяются сообщением автоответчика:

– С Новым годом вас поздравляют Кирк Питчек и Колин Вернон из издательства Лондонского университета, – извещает голос Кирка. – Оставьте нам свои данные, и мы свяжемся с вами, как только выйдем из запоя.

– Кирк? Колин? Вы там? – говорю я не задумываясь: совершенно очевидно, что за дверью никого нет. И насмешливый тоненький голосок, копирующий каждое мое слово, – опять же эхо, потому как губы Марка плотно сжаты, а больше тут говорить некому: – Я оставлю вам свои новые главы! – говорю я в трубку, хотя совершенно очевидно и то, что они найдут конверт с рукописью раньше, чем просмотрят сообщения на автоответчике. Свободной рукой я приоткрываю заглушку над щелью почтового ящика и пытаюсь втиснуть туда свое подношение. Идет конверт туго… но только поначалу – потом он резко исчезает, словно его кто-то выдернул из моей руки.

Кто-то, притаившийся по ту сторону двери.

Мне померещилось, или что-то белесое мелькнуло там, за щелью? Конечно, заглянуть в комнату через нее надо было сразу же, но сегодня я почему-то только то и делаю, что торможу. Присев на корточки, я удостаиваюсь прекрасного вида на парочку дежурных офисных столов и статичный фрагмент неба за стеклом слухового окошка. Кипа каких-то неряшливых DVD-дисков высится на ближайшем столе, но ни одно название я не могу разобрать.

Когда я разогнулся, створка захлопнулась.

– Ты это слышал? – выдохнул я.

– Это же был ты, – озадаченно смотрит на меня Марк.

– Не ящик. Прислушайся.

Теперь уже сомнений нет – в коридоре кто-то смеется. Но здесь никого нет, не считая нас, и двери все как одна заперты. Я уже склонен приписать все своему умопомешательству, когда понимаю, что одна дверь – самая дальняя от лифта – хитренько приоткрыта. Хрюкающие смешки будто кто-то глушит рукой… но все равно, звук какой-то до одури знакомый.

– Кто здесь? – спрашиваю я не очень громко.

– Я посмотрю! – объявляет Марк и решительно шагает к двери.

– Может, лучше подожда…

Я просто теряю время и дыхание – а он уже толкает дверь и заглядывает внутрь.

– Ну, и что смешного? Мы с Саймоном хотим знать!

Его внезапно отбрасывает от проема. Дверь распахивается настежь, и какая-то молния смазанного тусклого цвета проносится по коридору в сторону лестницы. До моих ушей доносится топот, шлепки, как от клоунской обуви.

– Врешь, не уйдешь! – кричит Марк и стартует следом.

Судя по звукам, он сразу выскакивает на лестницу. Та буквально за углом. Но когда я сворачиваю, там еще больше дверей и тусклых лампочек, отмечающих столь же длинный коридор, лишь автоматически закрывается ближайшая дверь.

– Марк, подожди меня! – Я локтем открываю ее. – Марк!

На единственном видимом пролете лестницы его нет. Белые стены не дают рассмотреть, что там, внизу. Но, судя по топоту Марка, останавливаться он не собирается. Да и второй человек, более тяжелый, явно только набирает скорость.

– Не беги за ним, Марк! – кричу я и кидаюсь следом.

Я перестаю звать его, когда звуки погони внезапно стихают. Неужто они побежали в подвал? Хотя нет, есть же ковер на первом этаже. Точно, сейчас они там. Хотя вестибюль все такой же широкий, а потолки явно выше, чем на последнем, загнанном под самую крышу, этаже, я чувствую себя здесь таким же зажатым. Мое сердце оглушительно колотится в ушах, а легкие кажутся двумя воздушными шариками, готовыми лопнуть. Марка здесь нет, но я отчетливо слышал, как грохнула створка входной двери – значит, погоня продолжилась на улице. Я беру небольшую передышку – и слишком поздно распознаю средь тотального грохота, коим устлана изнутри моя черепушка, гудение лифта в шахте. Стальные створки почти беззвучно раздвигаются за моей спиной.

– Ну, и куда ты забрел, а? – спрашивает меня грузный верзила в просторной черной форме охранника. – И куда так спешишь сейчас?

Я тычу пальцем в сторону выхода и пытаюсь восстановить дыхание.

– Я… за ними… туда, в общем.

Но прежде чем я добираюсь до двери, он с совершенно неподобающей его комплекции грацией шмыгает вперед – и всей тушей заслоняет дверь.

– Нет, никуда ты теперь отсюда не выйдешь, – сообщает он мне с холодным триумфом.

46: Гниение

Не только мой ум, но и все мое существо, кажется, сжимается вокруг одной мысли: я несу ответственность за Марка, и я потерял его.

– Мне нужно найти моего сына! – говорю я. В этот раз, вопреки своей манере все уточнять, я не желаю тратить время и дыхание. – Ему всего семь лет!

Бледные тонкие губы охранника кривятся в клоунской гримасе.

– С самого детства толкаешь парня на плохую дорожку?

В его голосе столько отвращения, что я теряюсь.

– С детства… толкаю?

– Знаем мы ваши хитрости-ухищрения. Мелким пользуешься, чтоб попасть туда, куда вход запрещен, так ведь?

– Вы ошибаетесь. – Возможно, следовало подпустить в голос праведного гнева – слишком уж равнодушен взгляд охранника. – Мы доставляли посылку. Теперь, будь добр, просто…

– Ты забыл одеться.

– Что?

– Нашел бы хоть костюм нормальный! – он явно издевается надо мной – наверное, имеет в виду шубу Санта-Клауса; так думаю я, пока он не добавляет: – Если хочешь, чтобы люди думали, что ты почтальон, раздобудь себе форму.

– Я не хочу, чтобы кто-то что-то обо мне думал. Я – писатель. А теперь, пожалуйста, дай мне пройти.

Я шагаю к двери и хватаю ручку, но охранник не двигается.

– Я говорю – дай пройти!

Я налегаю на дверь изо всех сил, и тут он бьет меня в живот. Удар быстрый, вполсилы – но у меня еле-еле выходит устоять на ногах. Ловя воздух ртом, как рыба, я отшатываюсь и задаю идиотский вопрос:

– Ты… ты что вообще делаешь?

– Хочешь подать на меня в суд за нападение? Вот умора будет.

– Просто уйди с дороги, и я забуду про все, – слова на ветер: если он и подвинулся чуть-чуть, то лишь для того, чтобы заслонить от меня своей тушей дверную ручку. – Ты будешь выглядеть полным идиотом, когда я расскажу об этом, – говорю я менее уверенно, чем мне бы хотелось. – Я уже сказал тебе – мне нужно отдать книгу в издательство.

– И кто тебя издает?

– Их имена тут есть, – уверяю я его. – Шесть-сто двадцать.

– А, да, какой-то там Илья?

– ИЛУ. Издательство Лондонского университета. Кирк Питчек и Колин Вернон.

– Всего двое? Маленькое какое-то издательство.

– Онири дакторы, – моя речь снова идет вразнос, и меня охватывает липкий страх. – Вот, смотри, – говорю я, вытаскивая кошелек и извлекая из него кредитку. – Вот кто я.

Он по-бычьи опускает голову и хмурится:

– Ну и что?

– Как – что?! – срываюсь я на крик.

– Ну да, тут написано твое имя, и что? Ты писатель, говоришь? А ну покажи книгу. Что-то я о тебе до сегодняшнего дня вообще не слышал.

Слова путаются в голове, и совершенно очевидно, что моя злость не поможет мне их распутать.

– Долго ты собираешься пороть чушь? – рычу я, выступая вперед. – Что ты хочешь сделать с моим сыном?

– А это зависит от того, что твой сын сделал, – говорит охранник, выпячивая живот, и добавляет: – Если у тебя вообще есть сын.

– Ладно, ты меня достал, – говорю я и выхватываю мобильник. – Я звоню в полицию.

– Круто. Вот веселья-то будет.

– Вот только виселица буде шнеты, – заверяю я его, борясь попутно за власть над своим же языком. – Ты что, взаправду считаешь, что нашуритель закона станет им звонить?

– Кто-кто?

– Ранушитель. Нарушушитель. – Мои губы складываются в безрадостный оскал, я пытаюсь отразить прущую наружу тарабарщину. – Смотри! – рычу я и взмахиваю рукой с теле-фоном.

– Ну, и кому же ты на самом деле собрался звонить?

– Я покажу тебе монер! Номер!

– Снова фокусничаешь? Парень, тебе место на сцене.

Я тычу в него мобильным, но амбал лишь еще больше выставляет живот вперед. Пока я собираю с силами, чтобы приказать ему «Набирай сам!», телефон вдруг начинает громко распевать, желая нам счастливого Рождества. На мгновение я не понимаю, почему это номер на экранчике выглядит знакомым – а потом понимаю, что это Марк.

Нажимая кнопку принятия звонка, я едва не роняю телефон – руки дрожат от нетерпения.

– Где ты?

Вопрос этот мы задаем друг другу синхронно, и Марк заливисто смеется.

– Явз Дании! – выдавливаю я, боясь, что это рассмешит его пуще прежнего. – Где ты?

– Здесь.

– Нина дошу титьсей час! – умоляю я, и колокольчик – устройство в белом пластиковом ящичке над дверью, по крайней мере, – начинает звенеть.

Охранник немного приоткрывает дверь. Марка мне не видно, но я слышу его голос:

– Саймон там?

– Я здесь, Марк! Этот идидиот дудумает, что я брагитель, прикинь? Он меня не пускает!

Хоть слова мои главным образом направлены на охранника, реагирует на них Марк. Он начинает смеяться – как-то уж слишком истерично, – а потом исступленно (быть может, из-за своей веселости) кричит:

– Помогите кто-нибудь! Они поймали Саймона Ли Шевица! Они его не пускают!

– В этом нет необходимости, сынок, – смущенно бормочет охранник. – Не сходи с ума.

– Помогите! Помогите! – Упрек лишь раззадоривает Марка. – У них там Саймон Ли Шевиц, они схватили его!

– Ну что, похожи мы на перступников? – взываю я к амбалу. – Стали бы мы так себя вести? Опомнись уже!

– Помогите же КТО-НИБУДЬ! – Крики Марка крючьями вонзаются в уши. – Его тут СХВАТИЛИ, а у него на носу ДНЮХА!

Охранник поворачивает свою тупую голову ко мне, все еще загораживая проход.

– Это правда? – Я едва могу разобрать его за воплями Марка.

– Да, черт возьми! Пусти меня уже!

Не знаю, из-за чего он меняет решение – то ли из-за моей настойчивости, то ли из-за стараний Марка, то ли еще почему-то, – но медленно, словно вдруг набрав лишний вес, оборачивается и распахивает дверь.

– Беги, пока я не передумал, – говорит он мне, затем обращается к Марку: – Вот он, твой Саймон. А теперь убавь громкость. Райончик тут тихий.

Я едва успеваю выскользнуть наружу, и дверь захлопывается за моей спиной. Марк явно хочет что-то сказать, но выжидает, и в молчании мы доходим до самой Гауэр-стрит.

– Это было весело, – говорит он у станции.

– Что? – мой голос звучит довольно резко.

Он не отвечает, и тогда я спрашиваю:

– Что случилось после того, как ты убежал?

– Я упустил их из виду.

– Ты не знаешь, кто это был?

– Не-а.

– А как они выглядели?

– Как и он, – говорит Марк, тыча большим пальцем куда-то через плечо. Я оборачиваюсь – на улице пусто. Мне требуется несколько мгновений, чтобы понять:

– Ты о том типе, что не выпускал меня?

– Да, о нем.

– Сильно похож?

– Не уверен. Я его еле-еле рассмотрел. Он скорчил рожу!

Я решил не спрашивать, какого рода рожу, несмотря на внезапный иррациональный страх того, что Марк действительно видел охранника. Мысль подтакивает меня еще раз убедиться в том, что улица все еще пуста.

– Этот клоун идет за нами? – спрашивает Марк.

– Я никого не вижу, – я делаю все, что в моих силах, чтобы этими словами закрыть тему, но все же не сдерживаюсь и добавляю: – Знаешь, хватит с меня пока клоунов.

– Клоунов? Ты же не о Табби?

– И его с меня пока хватит.

Весь оставшийся путь до станции Марк молчит. Выпуклые зеркала у турникетов раздувают его лицо, на котором – не то недоверие, не то упрек; понять трудно, коль скоро он не произносит ни слова.

Когда мы спускаемся на платформу, в дальнем конце которой несколько подвыпивших гуляк, явно с какой-то вечеринки, водят шаткий-валкий хоровод и раздувают «тещины языки», его молчание вынуждает меня сказать:

– Когда я говорил о клоунах, я думал о цирке.

– Приехал цирк? Мы пойдем?

– Тебе так понравилось увиденное, что ты хочешь больше?

– А ты разве нет?

– Мне хорошо и так.

Теперь не остается сомнений в том, что выражение его лица – недоверчиво-сердитое.

– А я думал, тебе нравится Табби!

– Не понимаю, как он со всем этим связан.

– Очень просто. – Марк издает неуверенный смешок. Аккомпанементом его словам служат дудящие звуки и бумажный шелест «тещиных языков». – Он – это то, что мы видели.

– Ты про его фильмы?

Когда Марк кивает, смеюсь и я.

– Прости. Я почему-то подумал, что ты говоришь про то представление в цирке.

– Почему? Я же совсем не то имел в виду.

– В чем-то он похож на тех клоунов, не находишь?

– Ну, не знаю даже. – Марк снова хихикает. – Мы же так на них и не посмотрели.

– В смыслеле? Ты этото о чем?

Я не могу сказать, поражен ли он вопросами – или тем, что я выговариваю гораздо больше слогов, чем нужно.

– Ну ты даешь, Саймон! Мы же так туда и не попали.

Он явно разыгрывает очередную шутку, но у меня это, на удивление, не вызывает недовольства.

– Почему же – не попали?

Он улыбается мне так, будто это я сейчас над ним подшучиваю.

– Мы исходили тогда весь парк, как какой-нибудь лабиринт. Цирка нигде не было. Потом позвонила мама и подобрала нас.

Я чувствую, будто все кругом – широкая улыбка Марка, необъятное холодное дыхание приближающегося поезда, раскачивающиеся в хороводе гуляки, плюющиеся «тещиными языками» словно в попытке изобразить лягушек – вот-вот исчезнет. Как мираж, который уже не выдерживает собственного притворства. Я хватаюсь за память – как за соломинку, способную меня спасти.

– Погоди-ка, Марк. Она же спросила тебя тогда, понравилось ли тебе. И ты ответил: «Да, было смешно».

– Да, так и было. Но я говорил про фильм. Фильм с Табби.

– Вот как, – мои слова уносит поток воздуха, мчащийся впереди поезда. Из-за грохота колес я и сам их едва слышу. Бездумно следую за Марком в вагон. Пока он сидит напротив, я все жду, что он начнет широко улыбаться – ага, Саймон, старик, славно я тебя разыграл? – но натыкаюсь лишь на его не по-детски обеспокоенный взгляд.

– Ты же шутил сейчас, когда говорил о цирке, правда?

– Да. Просто пошутил, – сказав это, я задаюсь вопросом, кто же из нас кого обманывает. Или мы оба – лишь пленники чьей-то хохмы? Кто же тогда здесь главный шутник? Гуляки машут нам вослед – дудит и хлопает нестройный хор бумажных язычков. – Ладно.

Поезд уносится в темноту. Чем усерднее я стараюсь припомнить подробности того представления, тем больше мне кажется, что оно разворачивается прямо сейчас, вокруг нас. На станции Фаррингдон я вижу мужчину, который опустил голову между ног, будто собирается встать на нее. Проезжая Барбикан, я вижу, как мужчина явно, судя по жестам, исполняет комические куплеты, только звук не проникает сквозь стекло. На станции Моргейт я примечаю высокого мужчину в развевающихся одеждах, толкающего перед собой коляску – не может же он быть настолько высоким, что ему приходится склониться, чтобы ухмыльнуться нам? А на Ливерпуль-стрит мужчина несет на плечах ребенка – и тот, убеждаю я себя, не выделывает цирковой трюк, ставя ладошки отцу на плечи и задирая верхнюю часть тела в воздух. Проезжая Олдгейт, я пытаюсь понять, кто это смеется где-то в вагоне, не делая пауз для вдоха, но даже когда поднимаюсь на ноги и озираюсь – не нахожу никого. Наверное, надо было повнимательнее рассмотреть платформу – мне кажется, что лица и выражения людей здесь до ужаса одинаковы. Свет проплывает в туннелях между станциями – окна мерцают, словно кадры старой пленки. Всякий раз, когда я ловлю взгляд Марка, он улыбается – будто смакует мою (или все-таки чужую?) шутку снова и снова. Такие мысли опасны – они заставляют обо всех, в том числе и о Марке, думать плохо. Если я каким-то образом нафантазировал тот цирк, какое это теперь имеет значение? Если я попытаюсь как-то описать этот опыт в своей книге, смогу ли я лучше понять то, что творилось в голове Теккерея Лэйна – или хотя бы в моей? Ведь написание – один из способов понять мир… Или все дело в том, что мне сейчас до одури хочется сесть за свой собственный рабочий стол. Хоть там у меня есть какой-никакой контроль.

На Тауэр-Хилл я поднимаюсь по эскалатору впереди Марка. В неукротимом свете пухлого беловатого неба всё – дороги, офисы, Тауэр, пребывающие в рождественском настроении прохожие, мы сами – выглядит менее реальным, чем мне бы хотелось. Проблема тут, конечно, только во мне, но насколько сей несовершенный образ в сознании близок к реальности? Нужно как-то с этим разобраться. Нужно…

У самых дверей квартиры Марк спрашивает:

– Что будем теперь делать?

– Пока – все, что душе угодно.

– Может, сыграем в ту игру, что ты мне подарил?

– Давай. Но она ведь только для одного игрока.

– Ну хоть посмотришь. Она как лабиринт без выхода.

Наверное, по моему лицу он замечает, что эта перспектива не кажется мне радужной.

– Можно я тогда посмотрю Табби?

– Думаю, да. Где диск?

– В моей комнате.

– Ну вот и славно.

Не знаю, как долго я сижу, тупо пялясь в пустой экран. Он будто отражает мое замешательство. А работа тем временем не ждет. Надо что-то делать. Я проверяю почтовый ящик – и сразу удаляю кучу писем от неизвестных отправителей. В этот раз я даже не пытаюсь расшифровать ту бессмыслицу, что значится в их темах. Или все-таки какой-то смысл там был? Вроде как привычные слова, но с переставленными буквами? От попытки вспомнить голова начинает болеть. Боль лишь усиливается, когда я по привычке проверяю свой тред на ИМДБ.

Ккак же тут сстало ттихо.

Наверное, мисстер Ошибка-в-Описании решил, что ббольше не сущесствует, или что мы вссе решим, что его никогда не существовало. В издательсстве я ни его, ни мисстера К.В., называвшегосся редактором, не засстал. По факту, когда я ттуда пришшел, там никкого, кроме меня, не было. Чисстая победда, я считаю. Несогласные есть?

А мможет быть, мистер Ошибка-в-Описании проссто слишком занят тем, что ссидит на www.tubbysfilms.com и ззанимается нехитрым «ккопировать-вставить»?

Все мое нутро сжимается, когда я перехожу по ссылке. Там – видоизмененное начало первой главы моей книги. Я листаю дальше. Материала стало больше. Много больше. Я сжимаю зубы до тех пор, пока вся челюсть не превращается в сплошной комок боли, а потом губы растягиваются к самым ушам – я читаю начало второй главы:

Корьерат Абби ночиллась в Говвилуде. Егго ппервый – деббутны – филм нозыввался «Ббальшой Вичерний Перепа-Лохх». А потом в сстене внеззаппно заггорается окно, звукка нет, и нна экранах – бессловесное кино. Этот ллуч, прямой и реззкий, этот призрачный хомут, засставляет меня плакать и сссмеяться пять миннут. Быть у44аССтником С0бытий, плЫть, Т 0пить, идти на ДН0, жЫЗНь м0я – кI/IнеМАТ 0графф, черн0–66белое кин0.

Чем дальше по тексту – тем глупей и бессвязней этот кошмарный бред, и я начинаю хлопать в ладоши и смеяться. Наверное, мое веселье выглядело дико; не могу точно сказать, когда в поток моего хохота вливается тоненькое хихиканье из-за спины. Резко дернув головой, я вижу Марка, стоящего в дверях.

– Что читаешь? – выдавливает он сквозь смех.

– Может быть, это новый язык. Может быть, скоро мы все будем так писать, – я прокручиваю столько, сколько могу выдержать – это, похоже, далеко не всё. – Полагаю, таким один идиот видит юмор. Какое-то время это и правда смешно. Но делу время – потехе час.

С этими словами я открываю документ со своей рукописью, листаю до второй главы… и мышка вываливается у меня из рук.

Корьерат Абби ноччиллась в Говвилуде. Егго ппервый – деббутны – филм…

Слово в слово. Глава за главой. Мои глаза, кажется, превратились в горячие угли, что вот-вот почернеют. Мозг пульсирует в попытке выдать хоть какое-нибудь, самое дерьмовое объяснение. Марк тем временем веселится за нас обоих.

С трудом сохраняя самообладание, я поворачиваюсь к нему и цежу сквозь зубы:

– Это ты сделал, да?

47: Посторонний

У меня уже заранее заготовлена улыбка для встречи Натали, и она это замечает:

– Кто это у нас такой довольный собой? Сдал свою книгу?

– Все, что смог написать, – да! Она теперь у Колина, в надежных руках.

– Вот и отлично! Впустишь меня?

Мы будто разыгрываем некий постановочный спектакль для аудитории в коридоре. Мне показалось, или в глазке что-то мигнуло – будто бы веко?

– Перенесу тебя через порог, если хочешь, – говорю я.

– Просто впусти. У меня был нелегкий день.

– Работой завалили?

– Не только работой.

В ее глазах я не нахожу даже намека на объяснение и потому спрашиваю:

– А чем же еще?

– О, Саймон, – она поводит плечами. – Возможно, мы нашли для тебя кое-что особенное ко дню рождения.

– Мы.

– Да. Я и кое-кто из журнала.

Она имеет в виду Николаса? Даже не хочу уточнять. Видимо, подарок спрятан в ее сумочке – если только она не оставила его в машине.

– Надеюсь, не пришлось сильно отвлекаться от работы, – говорю я.

– Не волнуйся, это был веселый денек. Надеюсь, и ты повеселишься со мной в оставшиеся часы. Ты же не забыл? Это наш первый совместный новогодний вечер. Кстати, где Марк?

– Где-то в своем лабиринте.

– То есть?..

– Играет в компьютерную игру, – перевожу я, и тут он собственной персоной появляется из-за двери своей спальни. Его улыбка – в разы шире моей, и я не знаю, как это трактовать.

– Все в порядке, Марк? – осторожно спрашиваю я.

– А что может быть не в порядке, бога ради? – волнуется Натали.

– Тут был небольшой переполох, правда, Марк? Я его устроил. Какой-то вирус попал на компьютер и превратил весь текст в мусор.

– О, Саймон. Мне очень жаль.

Если бы я все еще был в замешательстве, я мог бы предположить, что она извиняется за заражение компьютера.

– Это не имеет значения, – заверяю я ее. – Я же сказал, что у Кирка и Колина все есть. Они могут сделать для меня новую копию.

– Ты искал вирус?

– Его больше нет. – Хотя программа, которую установил Джо, не идентифицировала угрозу, перевернутый рот маркерного лица на круглой иконке превратился в широкую улыбку под звон электронных колоколов. – Жаль, что я не могу отослать его туда, откуда он пришел.

– Ты хоть представляешь откуда?

– От того, кто пытается подорвать мою репутацию с тех пор, как я начал писать о Табби.

– О ком ты?

– Не знаю точно, – я глупо улыбаюсь в пространство, но Натали, похоже, не замечает. – Надеюсь, университет сможет его разыскать. Этого монстра, которому Интернет развязал руки. Или, может, вообще создал с нуля. Смотри-ка, Марк, я тоже сражаюсь с монстрами.

– Я смотрю Табби.

После того как я извинился за то, что обвинил его в тарабарщине на моем компьютере, из его комнаты только и был слышен радостный смех – но звучал он так маниакально и механически, что я приписывал его какому-то чудовищу. Такой звук мог быть только в игре, которую он, должно быть, заменил диском со сценическим выступлением Табби. Тем не менее я рад, что Натали прерывает мои мысли и говорит:

– Прошу прощения, но я собираюсь принять душ и переодеться.

Марк спешит обратно в свою комнату, а я возвращаюсь к своему столу. У моих издателей нет электронной почты. Когда я звоню в офис, автоответчик снова уныло втирает мне про конец года. Никто не может спасти меня от неопределенности, но я все еще пытаюсь добыть хотя бы ее крохи – успех маловероятен, учитывая дату и поздний час – когда Натали появляется в элегантном черном платье и меховой накидке. Просовывая руки в рукава пальто, она осведомляется у нас:

– Все готовы выходить?

Похоже, что да. Марк явно воодушевился. Неслышно, как мышка, он покинул свою комнату, и на лице его – улыбка, сохранившаяся, наверное, с тех самых пор, как он заперся там. Он спешит вызвать нам лифт.

– Кстати, наши соседи нас поздравляют, – вдруг говорит Натали.

– Какие?

– Те самые, которые так тебя интересовали, – она указывает на противоположную дверь.

На какой-то гротескный миг я вспоминаю ребенка, дергающегося, как паук на нитке.

– Ты о… родителях?

– Ну… – она смотрит на меня так, будто я отпустил глупую шутку. – Если только они усыновят нас с тобой, потому что мы им точно в дети годимся. Они оба мужчины. В возрасте.

– У них не может быть детей, – хихикает Марк, когда металлическая дверь лифта закрывается за нами.

На фоне моего недоумения я могу задать только один вопрос, и тот неадекватный.

– Как их зовут?

– Мистер Чеддер, – говорит Марк так, словно сейчас расхохочется.

Я умудряюсь сдержаться, пока мы все не залезаем в серую коробку лифта:

– И что, кусок сыра-то крупный? Как пахнет?

– Саймон, прекрати.

Я не обращаю внимания на упрек Натали, так как замечаю, что в общем шутка ей понравилась.

– А как его дружка зовут?

– Мистер Мриз.

Я все пытаюсь вычислить, в чем соль шутки, когда двери кабины разъезжаются на подземной парковке. Одна из бледных ламп на потолке – не могу понять какая – мерцает, как бескровный пульс. От кривящихся теней «пунто» словно дергается на месте, будто ему, как и Марку, не терпится уехать отсюда. Даже Натали теряет терпение, поворачивается ко мне и спрашивает:

– Ты с нами?

– Ты уверена, что это были не гости? – спрашиваю я, возобновляя шаг.

– Да. Они здесь живут дольше меня. Дольше нас с тобой.

– Значит, у них недавно были гости. Ну да, Рождество на носу…

– Что за гости?

– Женщина с ребенком.

– Как странно.

– Постойте! – настаиваю я, не желая, чтобы она медлила с ответом. – Что странно?

– Я же сказала тебе, – говорит она и еще больше расстраивает меня, добавляя: – Пошли, Марк.

– Можно я сяду впереди?

– Давай, – подбадриваю его я, но обращаюсь скорее к матери. – Я не понял, что ты сказала. Почему это странно?

– Ради всего святого, Саймон, – Натали молчит, пока за Марком не закрывается дверь. – Они не любят детей, особенно по соседству, – полушепотом объясняет она. – Марк, по их словам, исключение – только потому, что он такой, ха-ха, тихий.

Эту путаницу мой разум уже не в состоянии принять – бросив взгляд на стену, мигающую, словно экран в ожидании изображения, я сажусь на заднее пассажирское сиденье. Наверное, она ошибается. Что-то напутала. Или что-то снова напутал я. Сейчас это неважно – мозг мой концентрируется на необходимости сохранить то, что я написал о Табби. То, что никто другой никогда не сможет повторить.

– Разбуди меня, когда мы приедем, – говорю я, потому как не хочу провести поездку в ожидании встречи, которую нам готовят в доме ее родителей. Ведь именно из-за них – и их вполне достаточно! – я сейчас очень боюсь того, что меня там ожидает. Когда «пунто» выезжает по рампе в сверкающую монохромную ночь, я изо всех сил стараюсь укрыться в своей собственной темноте.

48: Рентномор

– Ты проснулся? Ты проснулся, Саймон? Мы на месте!

Продрав глаза, я понимаю – мы в парке. И когда только здесь успели наставить столько цирковых шатров? Мгновенная паника сменяется узнаванием – не шатры, просто дома вдоль дороги. Приземистые и довольно-таки высокие, чьи-то фигуры бросают тени на широкий белый дом. К тому времени как я осознал, что это всего лишь декоративные кусты, «пунто» огибает коварные заросли и вкатывается по подъездной дорожке к дому, на лужайке перед которым стоит табличка с надписью РЕНТНОМОР.

– Как он тебе, Саймон? – спрашивает Марк.

Был бы лучше, не будь он собственностью твоих деда с бабкой, думаю я.

Слева от двери, украшенной праздничным венком – два больших занавешенных окна. Еще два ряда комнат – выше, и два небольших оконца упрятаны под самый шифер крыши. Дорожка огибает дом по кругу, но Натали предпочитает запарковать машину поближе.

– Внушительно, – произношу я, когда вспоминаю, что задолжал Марку ответ на вопрос.

По колючему гравию мы топаем ко входу. Когда Биб открывает дверь, шипы венка скребут по дубовой панели, словно чьи-то алчущие когти.

– Теперь все в сборе! – кричит она.

– Здравствуй, Саймон! – вторит ей Уоррен.

Они что, всерьез рады видеть меня – или просто стараются изо всех сил убедить Натали в своей «хорошести»? Странно и дико видеть, как жестикуляция Биб не сбавляет энтузиазма даже тогда, когда обращена в мой адрес.

– Не стесняйся, заходи, – убеждает она меня. – Не нужно церемоний.

Как минимум одна церемония грозит нам в полночь – с какой стати Биб ее не учитывает? Или я просто слишком цепляюсь к ее словам? Видимо, моя задача – всего-навсего расслабиться в кругу семьи. Хотя бы ради Натали и Марка.

Биб забирает мое пальто и вешает на декоративные рожки в виде искривленных веток. Уоррен тем временем выходит из кухни.

– Боже, какое жалкое зрелище, – бросает он в мою сторону.

– В смысле? – заступается Натали.

– Такое время на дворе, а этот парень – без выпивки?

Полагаю, его слова – совсем не обязательно намек на то, что я пью слишком много, тем более что он продолжает:

– Что вам всем налить? Пойдемте посмотрим!

Я покорно восхищаюсь кухней – феерией блестящего металла и дорогой древесины. Взяв вместительный бокал калифорнийского мерло, направляюсь в зал.

– Пока не надо! – кричит Биб. – Не ходи туда.

Наверное, эти слова адресованы Марку, который норовит сунуть голову в какую-то комнату – не могу представить, чтобы таким тоном обращались к здравомыслящему взрослому.

– Из-за собаки, да? – ухмыляюсь я ей. – Как вы там ее зовете – Крошка?

Марк хихикает:

– Да не в собаке дело.

– Пусть входит, – разрешает Уоррен. – Чего тянуть!

Они смотрят на меня во все глаза. К ним присоединяется Натали. Похоже, для меня уготован какой-то совсем уж неожиданный сюрприз – только не могу взять в толк какой.

– Что происходит? – краснею я.

Все молчат – только чей-то приглушенный смех разносится по дому. Вряд ли чета Хэллоран станет устраивать против меня что-то пакостное – не на глазах у Натали и Марка. Я кладу руку на холодную серебристую дверную ручку.

– Мне сюда идти?

– Ты ближе всех, – говорит Биб. – Включи там свет.

Теперь я даже не сомневаюсь – кто-то за дверью о чем-то шепчется. Кто-то там, по ту сторону, затаил дыхание, выжидая. Не в силах больше терпеть этот фарс, я рывком опускаю ручку.

Свет из холла не доходит до конца комнаты – до фигур, выжидающих там, в полумраке. Одна из них держит руку у самого лица – курит? Хочет остаться неузнанной?

– Я вижу тебя, – говорю я, присоединяясь к игре, и включаю свет.

В комнате обнаруживается домашний кинотеатр с широченным плазменным экраном и обитыми кожей колонками. Колин отнимает руку от лица:

– Здорово, ветошь! С праздником тебя! Еще не совсем твой день рождения, конечно…

– …но со счастливым концом года позволь-таки тебя поздравить, – довершает Кирк.

С ними – студиозус Джо в футболке с надписью «МОЖНО Я УЖЕ ПОЙДУ?» и Николас, отец Марка. Недовольство его присутствием я не могу хотя бы отчасти не выместить на Натали:

– Ты знала, что они тут будут?

– Твои издатели? Да.

– То есть ты приглашала их, – когда она примирительно поднимает руки, я настаиваю: – Почему же ты не сказала, что мне нет смысла идти в офис? Я бы все равно встретился с ними здесь.

– Тогда бы сюрприза не было! – возражает Биб.

– Мы решили, что ты не будешь против компании друзей, – добавляет Уоррен.

– А что насчет остальных? – спрашиваю я без малейших угрызений совести.

– Наверное, это он про меня, – улыбается Николас. – Что ж, я просто заглянул на огонек перехватить стаканчик-другой. В сюрприз меня вовлекли случайно.

Полагаю, с моей стороны было бы смертельно грубо заявить, что Джо тоже в число моих друзей не входит, что бы там он сам себе в башку ни вбил. С некоторой опаской я пытаюсь выдать какое-нибудь нейтральное замечание, но в разговор включается Марк:

– Можно Саймону открыть подарки?

– Он еще не родился, – говорит Натали. – Ты же не хочешь преждевременных родов?

Биб тихо фыркает.

– Может, начнем уже праздновать? – предлагает она. – Если не затянем, кое-кто из нас не засидится допоздна и хорошо выспится, как и положено в его возрасте.

– Разве сегодня я не могу позднее лечь спать? – умоляющим голосом спрашивает Марк. – Мои другие бабушка с дедушкой разрешили мне!

Повисшее молчание нарушает нервный щелчок – трескается кубик льда в бокале апельсинового сока, который Николас трясет, словно чашку с игральными костями. Этот жест явно толкает Биб ответить:

– Они – не твои настоящие ба…

– Такие же настоящие, как и все мы, – говорю я. – Правда?

Натали одобрительно кивает мне, Марк одаривает меня полуулыбкой.

– Твоя бабушка хотела сказать, что они тебе не родные, Марк, – говорит Уоррен.

– Зато я им родной, – подмигиваю я.

– А я как Иисус, спустившийся с небес, – выдает Марк и ухмыляется теперь уже во весь рот.

– Не думаю, что тебе стоит умничать на эту тему, – одергивает его Биб. – Тем более под Рождество.

Похоже, это скромное богохульство зацепило ее сильнее всего – и, как мне кажется, подспудно вину за это она возложила на меня. Тишина неумолимо затягивается, и тут ситуацию спасает Джо:

– Мне кажется, или кто-то упоминал вечеринку?

– Спасибо, что напомнили, мистер Керр, – говорит Биб. – Ваш голос учтен.

Мистер Керр? То есть Джо Керр? Мне даже не хочется спрашивать, шутит ли Биб, или это настоящая его фамилия.

– День рождения сегодня не у тебя, вообще-то, – замечаю я.

– Миссис Хэллоран такого не говорила! – с характерной убийственной прямотой отвечает Джо. – Мы хотим, чтобы это был целиком твой день.

– Пойдемте все в комнату! – призывает «миссис Хэллоран». – Кроме тебя, Саймон!

Ее улыбка, видимо, должна меня как-то заинтриговать. Все сразу начинают подражать ей, многозначительно кривя губы и подмигивая. Не кривляется только Николас – когда все выходят из комнаты, он, последний, задерживается рядом со мной и тихо говорит:

– Давай-ка ты постараешься вести себя так, как будет лучше для семьи, хорошо?

Он стоит прямо передо мной, и от него несет кожей, хоть на нем и нет сейчас этих вычурных шмоток. Снисходительно улыбаясь, я говорю так низко, как могу:

– Семьи? Что-то как раз твоей семьи я здесь не вижу.

Он застывает – возможно, в надежде на то, что его рост и непомерная ширина плеч послужат мне укором. Но после нашей последней встречи я выучил новый трюк – спасибо охраннику на Лемон-стрит. Непрошибаемый взгляд исподлобья и выпяченный живот, видимо, на время сбивают его с толку, но тут в нашу милую рождественскую игру встревает Биб:

– Мальчики, чего вы там застряли? Николас, ты у нас будешь свадебным генералом.

Отходя, он бросает мне напоследок:

– Ты не такой уж мастер слова, как думаешь. Неудивительно, что ты потерял работу.

– Зато ты потерял… – я набираю воздуха, чтобы сказать ему все в лицо – разве не так поступил бы Табби со столь жалкой жертвой? Предвкушение расправы распаляет меня изнутри, хоть я и отдаю себе отчет в том, что аудитория будет менее благодарна, чем мне хотелось бы. Возможно, мне удастся улучить момент позже, и я сдерживаю слова, пока что ограничиваясь лишь недоброй улыбкой.

– Мы готовы, Саймон, – объявляет Марк.

Следуя за ними, я слышу поспешный шепот и щелчок. Они выключили свет в соседней комнате, и меня обуревает совершенно необъяснимое желание выйти из дома и бежать куда глаза глядят. Когда Марк хихикает за дверью, холодок от металлической дверной ручки поднимается по моей руке и взбадривает меня с головы до ног. Я должен наконец взять себя в руки после всех своих потрясений – как я могу сейчас разочаровать семилетнего ребенка и его мать, которую люблю? Да, открывая дверь, я однозначно испытываю страх – хотя бы от того, что могу пришибить кого-нибудь дверью в такой темени. Да и сами силуэты гостей, снующих во мраке подобно растревоженным тараканам, не прибавляют мне душевного спокойствия.

В комнате, впрочем, не так уж и темно. Свет мерцает внутри, словно работает старый кинопроектор. Лица гостей парят над длинным столом. Когда я полностью открываю дверь, тусклое свечение слабеет, приглушается. Рыжие волосы Биб становятся чернично-синими, веснушки превращаются в оспины. Натали и сына тени предательски старят, превращая ее в подобие Уоррена, а Марка – в маленькую копию Николаса.

И все они начинают петь «С днем рожденья тебя» так громко, что мне даже приходит в голову, что где-то там, в темноте, припрятан небольшой хор, вызванный на подмогу. Свечи на пироге в центре стола вспыхивают. Улыбчивые лица будто бы раздуваются навстречу мне – и еще одно, чужое лицо встает перед моими глазами. Никто из присутствующих не напоминает его – ни молодящийся Колин, ни рыхлый Джо, ни бородатый Кирк, никто из них, даже если зыбкость их черт в пляске свечного огня и располагает к метаморфозам, не похож на Табби. Но, закрывая глаза, чтобы положить конец любому, даже надуманному сходству, я понимаю, что от Табби никуда не деться – его лик каиновой печатью отпечатался на изнанке век, в коре моего мозга: довольная рожа объевшегося паразита.

– Задуй все свечи! – восторженно голосит Марк. – Или нам всем не повезет!

Наверное, меня должен тронуть тот факт, что он так крепко связал свою – и мамину – удачу с моей, явно не заслуживающей особого доверия. Я пытаюсь нашарить выключатель, приоткрыв глаза, но чья-то темная ручища – всего лишь тень, моя собственная тень, – взялась за него раньше.

– Я включу свет, хорошо? – информирую я всех в комнате.

– Тогда вся атмосфера пропадет! – жалуется Марк, но я уже щелкаю кнопкой.

Свет заливает комнату, и я жмурюсь. Все улыбаются. Биб идет ко мне с ножом – он, понятное дело, предназначен для разделки пирога, а не меня. Когда она кладет его на стол, лезвие вспыхивает, ловя отблеск от пламени свечей, наводя на мысль о каком-то нечестивом колдовском ритуале.

Я вдыхаю – в рот заползает дурман плавящегося воска – и собираюсь задуть свечи, но воздух вдруг застревает в горле.

Лицо под свечами. На торте.

Пышущий злой веселостью клоунский лик.

Неосознанно я хватаюсь за запястье и начинаю скрести его. Марк сразу подхватывает мой жест, и я прихожу в себя. Выдох запоздало покидает мои легкие, и огоньки на свечках превращаются в закрученные дымовые спиральки.

– Хорошая работа! – голосом воспитательницы в детском саду хвалит Биб. – Первый кусочек – по праву твой, Саймон.

Дрожащей рукой я примеряюсь к торту, раздумывая, как изуродовать эту морду на нем. В конце концов я прорезаю клоуну нос и отсекаю ту часть рта, что особенно нагло кривится – умудряясь при этом не зарекомендовать себя жадиной. Кусок я аккуратно переношу на тарелочку – верхнюю из стопки, что высится рядом с горкой конвертов и свертков, предназначенных мне. Я собираюсь разрезать остаток торта, но Биб останавливает меня:

– Поешь, Саймон. Это все для тебя.

– Как на вкус? – спрашивает Марк еще до того, как кусочек достигает моего рта.

Наверное, свечной воск попал в сливки – потому как вкус более чем странный. С трудом сдерживаясь, чтобы не выплюнуть прожеванное – улыбки гостей явно рассчитывают на мое одобрение, я выдавливаю сквозь набитый рот:

– Фыкарно.

Не уверен, что они вообще расслышали, что я сказал. Биб и вовсе хмурится, будто ответ не пришелся ей по душе.

– А почему на нем лицо клоуна, Марк? – спрашиваю я, как можно непринужденнее откладывая тарелку в сторону. – Это же твоя идея?

– Не его, – качает головой Биб. – Вечеринка – его идея.

– Вот как? А на чьей же совести торт?

– Кореш должен знать, что по душе его корешу! – провозглашает Джо.

– Вот как, – боже, ну и вкус. – Что ты туда положил? – ляпаю я, совершенно не думая о том, что прозвучать это может несколько двусмысленно.

– Ничего такого, что тебе не понравилось бы, – разводит он руками.

– Ты же не в Амстердаме, Саймон! – подмигивает мне Уоррен. – Я слышал, там такая забористая дрянь иногда попадает в пироги, что откусишь кусочек – и тебя сразу куда-нибудь уносит.

– Что ж, спасибо за торт, Джо, и за все, что тот мне принесет! – скалюсь я. – Тогда следующий кусочек точно тебе.

– Предпочту отказаться от предложения, сделанного в таком духе.

– Тогда кто следующий? Кто-нибудь, кто поручится за его безвредность. Мы же не хотим думать, что Джо принес на праздник нечто сомнительное.

Не понимаю, почему я выбрал именно эти слова. Моя речь снова опасно балансирует на грани хаоса, словно ингредиенты торта действительно не столь надежны, как меня тут все заверяли. Мне кажется, моя реплика явно побеспокоила кого-то из гостей. Например, Кирка и Колина.

– В другой раз, – почти хором выдают Биб с Уорреном.

Николас просто пожимает плечами. Натали тоже не хочет отвечать, и я борюсь с мыслью, что она каким-то образом попала под влияние своего работодателя, отца Марка, когда вдруг вызывается сам Марк:

– Я хочу!

Есть у меня такое грустное подозрение, что это его подражание мне – даже если он не думает подражать, все сочтут именно так, – скорее создаст дополнительные проблемы, чем решит уже имеющиеся. Тем не менее я отрезаю ему кусочек, охватывающий середину клоунских губ. Поднимая его ко рту, он спрашивает:

– Ну хоть теперь Саймону можно открыть подарок?

Кажется, он намекает на что-то еще.

– Какой-то особый подарок? – уточняю я.

– Тот, что от мамочки и от ее друга.

Не приходится сомневаться, что его слова только усилили напряженность обстановки. Я, не глядя на Николаса, принимаю плоский прямо-угольный пакет, на котором почерком Натали выведено: «С днем рождения, с любовью».

– Этот?

– Он самый – да, мам? – Марк смеется, изо рта у него летят крошки. Он вытирает губы, пока я распаковываю презент. Еще до того, как вся серебристая обертка снята, я понимаю – там, внутри, DVD-диск. На задней части коробки никакой информации нет – белый лист. Интересно, поэтому Марк вот-вот лопнет от смеха – очередная шутка?

Я переворачиваю футляр под аккомпанемент все усиливающегося хихиканья Марка и снимаю остатки упаковки.

Табби говорит правду — сообщает мне надпись на вкладыше.

Передо мной – последний, утерянный фильм с Табби Теккереем.

49: Интертитры

Лучшее определение для обложки – кустарная. Просто лист бумаги, подогнанный ножницами под размер стандартной пластиковой коробки. Под крупнобуквенным заголовком – размытое зернистое изображение. Наверное, кадр из фильма – Табби в мантии и в шапочке выпускника. Огромной указкой он тычет в какие-то меловые каракули на доске. Надеюсь, сама запись качественнее – по этому кадру вообще невозможно понять, внятный ли это текст или какой-то бред. Лицо Табби – его фирменная улыбка, в частности – различается лучше, но, может быть, лишь потому, что оно мне знакомо, приелось даже. Оторвав глаза от футляра, я решаюсь спросить:

– Где вы это нашли?

– В Интернете. Там всё есть. Надо только хорошо поискать.

Меня пробирает неожиданный озноб.

– Вы что, скачали его?

– Нет, купили на Интернет-аукционе.

– Недешево, – подчеркивает Биб.

– О, Натали, надеюсь, вы не переплатили.

– Разве речь может идти о деньгах, когда этот фильм так для тебя важен! Продажи твоей книги все равно покроют все. Может, даже вытряхнем дополнительный чек из издателей.

– Хорошая мысль, – говорит Кирк Колину, и они оба смеются.

В пользовании Сетью я, похоже, все-таки профан.

– Говоришь, кто-то с работы помог его достать? – обращаюсь я к Натали.

– Признаюсь – виновен, – говорит отец Марка.

Слишком поздно я осознал, что втайне молил о том, чтобы это был не Николас.

– Что ж, тогда – спасибо, конечно, большое.

– Всегда пожалуйста.

– Николас подыскал курьера, – поясняет Натали. – Иначе в срок мы бы его не получили.

– Паси, баба, шоры, щассс, – вылетает из моего рта.

– Эм? – Марк хихикает, и Николас смеряет его кислым взглядом.

– Я сказал, – откашливаюсь я, – спасибо большое еще раз.

– Всегда пожалуйста еще раз.

– Так где конкретно вы его нашли? – в этот раз мои слова обретают приемлемую четкость, но Николас все равно удивленно выгибает бровь и хмурится. Я собираюсь повторить вопрос – даже если во второй раз он прозвучит невнятнее, – но тут Марк предлагает:

– Давайте сейчас посмотрим Табби!

– Может, подождем пока? Нужно сделать заметки, – эти слова Кирк явно адресует мне.

– Я не против оценить вашу реакцию. И Колина.

– А как насчет нас? – спрашивает Биб.

Все мои непонятные сомнения вдруг уступают место безрассудству. Если она хочет посмотреть фильм – значит, несет ответственность за все, что с ней случится после.

– Все на просмотр! – говорю я так, будто нахожусь у себя дома и волен распоряжаться. – Давненько у Табби Теккерея не было такой большой аудитории.

– Подкрепитесь, пока не поздно, – говорит Уоррен.

Конечно же, никакого второго зловещего дна в его словах нет. Он просто предлагает снова наполнить бокалы. Приторная сладость, оставшаяся от торта, придает мерло неприятный привкус лекарства, отчего у меня в голове учащается пульс. Я не знаю, как повлиял вкус сладостей на апельсиновый сок Марка; его улыбка странно дрожит, а потом становится увереннее – думаю, в предвкушении предстоящего шоу. Он точно первый в очереди в смотровую комнату.

Уоррен берет обязанности организатора на себя. Он протягивает руку за диском. Я аккуратно держу тот пальцами за края, хотя это, пожалуй, излишняя предосторожность. Натали-то точно знает, что прикосновение к «активной» поверхности диска ни на что не повлияет, но кто-то и так уже запачкал его отпечатками пальцев – может, бывший владелец. Пока Уоррен ставит диск в DVD-проигрыватель, я сажусь рядом с Марком на диван, прямо напротив экрана. Натали на другой стороне, а мои издатели сидят возле наших ног на полированных половицах. Николас и Джо хотят оставить два места для хозяев, но Уоррен приносит с кухни стулья для Биб и для себя. К этому моменту Марк уже полон нетерпения, он болтает в воздухе ногами, которые размыто отражаются в глубинах пола. Когда Уоррен берет пульт, Марк произносит:

– Мы можем снова выключить свет?

– Почему, тебе нравится темнота? – спрашивает Биб.

Я пытаюсь понять по ее интонации, подразумевалась ли тут запятая, а Марк говорит:

– Она делает фильм реалистичней.

– Боже, у нас с реальностью вообще проблемы. Ладно, Саймон, это твой фильм. Тебе решать.

Ее первый комментарий настолько разозлил меня, что мне хочется перестать ее видеть.

– Я выключу свет.

Я не уверен, но мне показалось, что она испытывает беспокойство. Уоррен выключает свет. Комната освещается экраном, и тот словно обесцвечивает пространство внутри нее. Уоррен жмет на пульт, и экран приобретает небесно-синий оттенок. На протяжении некоторого времени ничего не меняется, и я начинаю волноваться, что диск может оказаться пустым. Но затем цвет неба заменяют титры.

Их не так много. «Табби говорит правду». Производство: Табби Теккерей. Сценарист: Табби Теккерей. В ролях: Табби Теккерей. Режиссер Оруэлл Харт. Обзор камеры расширяется от доски, на которой мелом написаны титры, чтобы показать нам Табби, втиснувшегося за парту. Затем кадр сменяется другим: Табби сидит в пустом классном кабинете. Оба кадра – слишком уж широкие.

– Неправильное соотношение ширины кадра и высоты, – замечает Колин.

– Неважно, – говорит Биб, словно успокаивая капризного ребенка. – Думаю, это лучшее, что можно было сделать в те времена.

– Колин имеет в виду, что вы показываете его неправильно, – говорю я. – Он, должно быть, был снят в полный экран.

– У тебя что-то не так со зрением? Он заполняет экран.

Я не отрываю взгляд от экрана, и боковым зрением мне кажется, что ее лицо и лица всех остальных мерцают.

– Мы имеем в виду, он был снят не так. Он не должен заполнять экран.

– Нам так нравится.

– Действительно, мы заплатили за широкий экран, – говорит Уоррен.

Сейчас Табби уже находится в классе, где проводит урок для учеников, которые швыряют друг в друга бумажками каждый раз, когда Табби поворачивается к ним спиной. Кажется, будто он говорит полную чушь. Словно бы осознавая неадекватность ситуации, учитель берет мелок и начинает строчить на доске почерком, который мне хорошо знаком. Но у доски свои планы; она вращается каждый раз, когда он пытается что-либо написать, Табби хватает и возвращает ее на место, после чего она неизменно снова переворачивается. Во время всего этого действа он сохраняет свой открытый немигающий взгляд и ухмылку. Я могу представить себе, что Табби впадает в отчаяние, так как не видно, чтобы он смеялся.

Возможно, спор о соотношениях убедил всех в неправильности подачи изображения. Что касается меня, то мне непривычно видеть Табби жертвой – и я чувствую неуместность названия фильма. Повисла неспокойная тишина, подчеркиваемая наличием акустической системы; я окружен отсутствием и одновременно угрозой возникновения смеха Табби. Может, все ждут, что я засмеюсь, так как это подарок мне на день рождения? Табби завершает очередную драматическую попытку и берет кусок мела, чтобы подвести итог. Я ожидаю новых выходок со стороны доски, и когда мел взрывается, едва только Табби выводит первый штрих, я испускаю удивленный смешок. Это определенно послужило сигналом для всех. Окружающие меня люди переполняются радостью.

Неужели фильм внезапно показался им таким смешным? Возможно, они долго сдерживали смех. Марк безудержно хихикает, Кирк и Колин не отстают от него. Хохот Уоррена почти так же пронзителен, как и хохот его жены; у них непривычно веселый вид, а между тем я не помню, чтобы когда-нибудь слышал их смех. Джо хохочет как Санта-Клаус, в то время как Николас выражает удовольствие от просмотра довольным похрюкиванием. Общий гвалт заглушает реакцию Натали. Она дрожит и льет слезы, и только по ее широкой улыбке и увлеченному взгляду можно понять, что она делает это от смеха. В зыбком свете лица смеющихся похожи на комедийные маски, а может, дело в том, под каким углом я на них смотрю. Я перевожу глаза на экран, где ученики перебрасываются совсем уж нелепыми снарядами – комки бумаги они заменили на бейсбольные мячи, которые швыряют друг другу в головы и в окна. В это время педагог Табби борется с мелком, выковыривая последние его кусочки из ноздрей. Он умудряется черкануть еще одну линию на доске, прежде чем возобновить свою комическую речь. Марк с трудом подавляет смех и произносит, захлебываясь:

– Я хочу знать, что он говорит.

– Хочешь, чтобы мы перестали шуметь? – выпаливает Кирк.

– Какой невоспитанный молодой… – Колин не договаривает последнее слово, превратив его в смех.

– Ты просишь нас быть потише, чтобы расслышать слова? – предполагает Кирк, хотя ему явно тяжело говорить из-за смеха.

Марк топает ногой, отчего пол под ним дрожит. Зыбкий свет искажает экран, делая его похожим на желе.

– Я просто хочу знать, – говорит он, уже не смеясь.

– Я уверена, он говорит какие-нибудь глупости, – произносит Натали.

– Но мы не можем быть уверены в этом, правда? – я понимаю, что она просто хочет успокоить Марка, но считаю, что лучше будет поддержать его. – Я тоже хочу знать. Даже если это просто бессмыслица, все равно стоит посмотреть, что он выдумал.

– Я расскажу тебе.

Я не могу разглядеть, кто сказал это, пока Кирк не произносит:

– Как ты собираешься это сделать, Колин?

– Я учился читать по губам. Нет ничего проще. Я собирался написать статью для «Кинооборзения» о том, что говорят актеры немого кино.

Смех Биб обрывается резко, словно прерванный фильм.

– Прошу прощения, вы были вовлечены в создание этого журнала?

– Вовлечен по самые уши, чем я горжусь. Много писал сам и редактировал.

– Ты не рассказывала нам это о своем друге, Натали, – ворчит Уоррен.

Я боюсь, как бы он или Биб не попросили Колина уйти до того, как он расшифрует фильм.

– Ты следил за тем, что он говорил, Колин? Я имею в виду Табби.

– Конечно. Я ведь здесь именно для этого.

Я пропускаю эту шутку и говорю:

– Можешь рассказать, о чем шла речь?

– По большей части о всякой херне.

Я надеюсь, что Биб не оскорбилась этим выражением.

– Ну, а если выделить общий смысл? – настаиваю я.

– Его там особо нет.

– Ну хоть что-нибудь конкретное, – говорю я. – Марку было бы интересно узнать.

Колин поворачивает свое тускло освещенное лицо ко мне и произносит слова, словно жрец, проводящий ритуал.

– Однажды открытый портал закрыть невозможно. Бесконечность должна находиться за пределами портала. Познанное никогда не станет непознанным, а непознанное – познанным. Все, что не может быть, – будет. Все откроется тому, кто ищет. Искомое будет выбирать искателя. Все двери открыты для него, и все двери – одно. Тот, кто открывает портал, и есть портал.

Скандирование Колина становится все более пародийным, хотя я и не мог сказать, что конкретно он высмеивает. Его речь вместе с некоторыми аспектами фильма, которых я не могу понять, вызывают у меня тревогу. У Табби закончился мел, и он пытается писать своим указательным пальцем, который вдруг ломается с таким ужасным треском, что становится понятно, почему фильм не выпустили. Он хватается за раненую руку и, приплясывая с широко раскрытыми глазами и ухмылкой на лице, замечает на полу какой-то предмет. Будь то мел или фаланга его пальца, он поднимает предмет и бежит к доске. Доска переворачивается, забрав Табби с собой. Когда доска останавливается, его перевернутое лицо висит внизу и все еще продолжает ораторствовать. Во время всего этого Колин произносит:

– Искатель – это шут вселенной. Он – ее шутка, и она – его искомое. Он должен выполнить предназначение, которое охватывает все время и пространство. Искания столь же древние, как и тьма. Все сотворено из тьмы, и все будет тьмой. Искатель услышит голос тьмы, который суть бесконечный смех.

Ученики Табби бросают комья грязи и какой-то сверкающей субстанции в своего учителя и в его упавшую академическую шапку. Видимо, это конец, хотя фильм и кажется незавершенным; без всякого предупреждения об окончании он прерывается. Когда экран становится белым, все обращают ко мне свои улыбающиеся лица. В неослабевающем свете лица кажутся если и не упрятанными под масками, то по крайней мере покрытыми бледным гримом. Ощущение, что все ждут, что я скажу, заставляет меня сделать это, даже не успев подумать:

– Это было обо мне?

Молчание затягивается, и наконец Биб говорит:

– Господи, и вот так человек благодарит за подарок.

– Наверное, не надо было вскрывать его до завтра, – говорит Уоррен.

Я подавлен нелепостью происходящего, но не более, чем своими собственными мыслями. Интересно, придумал ли Колин хоть одну из тех реплик, которые, как он утверждает, читал по губам. Если да – то почему он так поступил? И почему я задал этот вопрос? Уоррен включает свет, и я чувствую на себе испытующие взгляды, приходится приложить усилие, чтобы не закрыть лицо ладонями. Я не могу больше выносить такое внимание к себе, и поэтому с благодарностью смотрю на Марка, когда тот говорит:

– Колин?

– Сэр.

Марк не понял шутку и смешался, но лишь на мгновение.

– Вы поняли, о чем вы нам рассказали?

– Я бы назвал это бредятиной.

– Но почему это смешно?

Воцаряется тишина, словно все вокруг затаили дыхание. Биб смеется и говорит:

– О, Марк, ты мой золотой!

Я должен присоединиться к ним хотя бы для того, чтобы не так выделяться.

– Мне не смешно, – протестует Марк. – Не смейся надо мной.

Его выходка только усиливает всеобщее веселье, не в меньшей степени и мое. Он царапает запястье, словно веселье превратилось для него в физический раздражитель, и направляется к выходу из комнаты. Он еще не дошел до двери, когда Натали успевает подобрать слова, хоть и неуверенные:

– Ладно, Марк, не выступай. Давай насладимся вечеринкой.

– Она неправильная. Здесь нет шляп.

– Может, мы раздобудем их завтра.

Передо мной является видение, будто голову Натали венчает бумажная корона, украшенная камнями из папье-маше, а Марк носит повязку, напоминающую нимб. Я предпочел бы не знать, почему это видение приводит меня в замешательство, и я рад, что Марк меняет тему.

– Мы еще не играли.

– Думаю, эта вечеринка задумывалась для взрослых, – говорит Биб.

– Взрослые тоже могут играть. Мы собирались поиграть с мамой и папой Саймона, но так и не успели.

Кончики моих пальцев покалывают – ощупывая лицо и чувствуя, будто оно соскальзывает с черепа в темноте. Мой череп кажется мне таким же хрупким, как кости, которых я коснулся. Внезапно я начинаю сомневаться, что по дороге домой из Престона я видел именно сон, а не гораздо более раннее воспоминание, давно подавленное. Мне жаль, что Уоррен отвлекает меня, вынимая диск из проигрывателя и возвращая его мне, но его веселое лицо тут же рассеивает сожаление.

– Что ж, вернемся к вечеринке. Кому предложить выпить?

Я старательно пытаюсь затеряться в общем движении к двери, но тут Биб произносит: – На чем ты сидел, Саймон?

«На заднице». Я с трудом сдерживаюсь от грубости, когда оборачиваюсь, но на диване ничего не вижу.

– У тебя за спиной, – Марк хихикает.

Его слова звучат зловеще, пока я не понимаю их значение. Я кручусь быстрее, заставляя его смеяться надо мной, чтобы помочь забыть о неудачном вечере.

– Все еще позади тебя, – захлебываясь от хохота, произносит Марк.

– Ради всего святого, – возмущается Биб, видимо, не уловив шутку, и хватается за мой задний карман. – Ты настолько помешан на нем, что даже носишь это с собой?

Она держит в руке полоску с полудюжиной кадров. В какой-то момент мне померещилось, что она подбросила мне это, словно наркотик, но затем я вспомнил, что подобрал пленку в фургоне Чарли Трейси. Должно быть, я все это время таскал ее с собой, и сейчас замечаю, что она состоит из кадров с Табби. Я едва различаю его лицо, пока Биб держит пленку на свету. Она замирает, и ее рот удивленно округляется. Потрясенная тишина заполняет комнату.

Нарушает ее только один звук – скрип футляра от «Табби говорит правду», после чего я ослабляю хватку. Все возвращаются в комнату, чтобы взглянуть на полоску пленки, которую Биб держит двумя пальцами, но у меня закрадывается подозрение, что они тайком знали об этом.

– Что с ним не так? – сгорает от нетерпения Марк.

– Много чего, – чеканит Биб. – Убери эту пленку немедленно, Саймон, если не хочешь, чтобы я ее сожгла.

Разве можно разбрасываться подобными угрозами при ребенке? Она держит пленку на расстоянии вытянутой руки, словно хочет избавиться от нее, и ее пальцы закрывают кадр в середине полосы. Когда я беру в руки пленку, то вижу, что Табби облачен в мантию и академическую шляпу. Я во-зил кадры из первой сцены «Табби говорит правду» с собой по всему миру, даже не подозревая об этом. Он указывает на непонятную формулу на доске своей палочкой, больше напоминающей жезл, а пальцы свободной руки сложены в некий оккультный жест, настолько сложный, что пальцы выглядят деформированными. Следующий кадр показывает его уже с другим жестом, но как он может двигать пальцами так быстро? Я собираюсь рассмотреть третий кадр, когда Биб ослабляет хватку на четвертом, и я вижу, что оскорбил ее вовсе не тайный жест. Я нахожу в себе силы сохранить равнодушное выражение лица и задержать дыхание.

В кадре видны две девушки на кровати, припавшие к обнаженному мужчине. Одна придерживает рукой его член, другая – берет его в рот. Единственная обнадеживающая деталь – это то, что лицо мужчины находится за кадром, хотя слово «обнадеживающая» едва ли применимо здесь. Я узнаю его тело, постель и девушек. Это Джулия и Мона, и мы в доме Вильгельмины Харт.

Еще одна неприятная мысль возникает из хаотического шума, наполняющего мой хрупкий череп. Хотя волосы у девушек растрепаны, они выглядят слишком современными для старого фильма. Это, конечно, не прямая улика против меня, зато отсутствие реакции может меня разоблачить. Как я должен отреагировать? Лучшее, что мне удается, это выдавить механическую улыбку, сопровождаемую недоверчивым смехом. Я уже готов убрать пленку в карман и попытаться забыть о ней, пока мне не представится возможность подумать над ее содержанием, когда Колин хватает противоположный конец ленты.

– Это разве не тот фильм, который мы только что смотрели?

– Совершенно точно, – говорит Кирк.

– Боже, – Колин заметил интерполированный кадр. – Я догадывался, что там что-то странное, но чтоб такое! Мы же фактически сейчас переписываем историю кино. Это, должно быть, самое раннее использование двадцать пятого кадра.

– Идем, Марк, – говорит Биб громко, словно обращаясь ко всем присутствующим.

– Давай-ка, Марк. Тебе лучше отложить просмотр до более взрослых времен.

Словно не замечая возмущенного взгляда Биб, Колин говорит Уоррену:

– Когда его здесь не будет, могу я попросить тебя об одолжении?

– Пожалуйста. Спрашивай.

– У вашего проигрывателя есть покадровый режим? Я бы хотел еще раз запустить этот диск, чтобы просмотреть, нет ли там еще чего-нибудь из области подсознательного. Я бы многое поставил на то, что есть. Могу поспорить на Саймонову получку.

Мой ум готов отказаться от любых попыток понять, что реально, а что нет. Не знаю, может, у меня разыгрались нервы. Бледные чужие черты проступают сквозь знакомые лица, ставшие похожими на маски, но я определенно вижу, как Колин подмигивает Уоррену, добавляя:

– Вы тоже можете посмотреть, если хотите.

50: Напоминания

Я не знаю, где нахожусь. Не знаю, какой сейчас год. Моя голова – как воздушный шар, вот-вот готовый лопнуть. Раздувшийся внутренний космос кишит мыслями, которые так и просятся на язык, но ухватить их и облечь в слова нереально – слишком уж они быстры.

В порыве отчаяния я выдаю:

– Не думаю, что это уместно, Колин.

– Почему бы Уоррену не решить за себя? Он уже большой мальчик. Джо и Никки тоже вполне взрослые люди, раз уж на то пошло. Они могли бы составить нам компанию.

Я знаю, какое удовольствие ему доставляют споры, но сейчас это ни к чему.

– Знаешь, я… – слова даются с трудом. – В смысле, я хочу сказать…

– Погоди, погоди. Натали пусть знает – я не сексист какой-нибудь. Потом посмотрите все сами, наедине.

Биб, сжав губы до смертельной бледности, пытается увести Марка на кухню, но он мешкает – и слышит, как я выговариваю:

– Не волнуйтесь, Бибиб. И Уоррен пусьтожи невалнуйе ца. Вашему чусствупре красного ништоне угрожает.

Они молча уходят на кухню, явно озадаченные тем, какого черта стряслось с моей дикцией. Ничего, это не страшно. Пусть думают, что хотят. Главное – чтобы видеоинфекция, скрытая в фильме Табби, не переползла на них. Было ли что-то подобное в его ранних фильмах? Что еще я мог упустить, не зная, с чем имею дело? Хочется верить, что одни только эти подсознательные вспышки из последнего фильма виной тому, что клоунские рожи все чаще замещают в моих глазах лица тех, кого я знаю и вижу… Но пока что я могу не думать об этом, мне нужно удержать диск в руках. Когда Колин настойчиво протягивает ко мне руку, я выдаю:

– Яжигова рил тебе. Этонеда пусь тима.

Марк смеется – будто я разыгрываю какую-то уморительную сценку. Я миную Колина, неся на кухню диск в одной руке, стакан – в другой.

– Тебе так трудно хоть на секунду расстаться с ним? – спрашивает Биб, качая головой.

– Простото не хочучу, чтобы он попапал не в те руки, – говорю я, стараясь отрывать лишние слоги от каждого слова, но у меня плохо получается – Марк в открытую потешается.

– Что ж, – Биб вдруг добавляет: – Разве ты не хочешь нас о чем-то спросить?

– Очемс прассить?

Она, наверно, думает, что я пьян, и за это смело можно винить ее мужа, налившего мой бокал практически до краев. Вздыхая – не то в мою, не то в нашу совместную сторону, – она говорит:

– Спросить – что мы думаем об этом твоем фильме.

Прямо сейчас мне не хочется это обсуждать, но я пользуюсь ее словами как лишним поводом удержать растекающиеся мысли:

– Ишто жевыдума йете?

– Я лучше промолчу.

– Сдается мне, кино ушло далеко вперед с тех пор, – говорит Уоррен.

– Надеюсь, – добавляет Николас.

– А я думаю, еще есть люди, которым нравятся подобные штуки, – заявляет Джо таким важным тоном, будто уполномочен выступать от моего лица. – В современном мире еще полно уморительных глупостей.

Неужто это всё, что они уловили? Их слова, пожалуй, могли бы утихомирить смуту у меня в голове – но они оказывают прямо противоположный эффект. Я обращаю взгляд на Натали – и она говорит:

– А мне все еще неуютно. Есть в нем какая-то изнанка, о которой мы не знаем.

Имеет ли она в виду секретные кадры – сколь бы многочисленными они ни были, или апеллирует к загадочному выступлению Табби?

– Но он вас рассмешил, – укоряет Марк. – Вы все смеялись.

– Мы смеялись над тобой, милый, – говорит Биб.

– И над мистером Ли Шенцем, – добавляет Николас.

Возможно, мне лишь послышалось, что он произнес мою фамилию так, но я бы все равно заставил его повторить – если бы Натали не вмешалась быстрее:

– Не над тобой, а вместе с тобой, Марк. Она оговорилась.

– Да ничего подобного! Все смеялись над Табби – чего вы прикидываетесь-то?

– Сбавь тон, мальчик, – приказывает Биб. – Мне кажется, ты насмотрелся слишком много фильмов.

– Я вам не «мальчик»! Я знаю, что видел!

– Мальчик – да еще и такой своенравный, а, Натали? – говорит Биб с улыбкой, от приторности которой зубы сводит. – Может, именно Марк притворялся. Смеялся так, что кто-нибудь с улицы мог бы подумать, что он под наркотиками.

Она что, хочет поспорить на тему – как правильно смеяться над старыми комедиями? Я уже готов прямо спросить ее об этом, но меня снова опережает Натали:

– Тогда этот «кто-нибудь с улицы» – просто дурак, если не хуже. Марк смеялся искренне.

– Не умничай с матерью, будь добра, – одергивает ее Уоррен.

– Пусть тогда мать не говорит таких вещей о моем сыне!

– Она ничего такого не имела в виду, – пытается примирить их Николас. – Просто…

– А я думаю, что имела. Я, знаете ли, не глухая и не глупая.

В другой раз я бы восхитился тому, как ловко она поставила на место родителей и Николаса, но сейчас я весь безотчетно дрожу, будто в ожидании, что вот-вот грянет гром. Впрочем, из всех тех предчувствий, что ворочались сейчас у меня в голове, это было еще далеко не самым зловещим.

– Я в твоих умственных способностях не сомневаюсь, – отвечает Николас.

– Дурак бы ты был, если бы сомневался, – усмехается Колин. – Из всего того дерьма, что поступало на печать в «Кинооборзение», она делала конфетку.

– Даже если вы знаете все слова на свете, это не освобождает вас от правил хорошего тона.

Глупо было бы думать, что здесь, в этой хорошо обставленной кухне, между этими хорошо образованными людьми могла вспыхнуть потасовка, сколько бы эти люди ни выпили, но… Но. Мой взгляд цепляется не только за бледные шутовские белила на лицах, но и за сверкающие полированные лезвия. Здесь, на кухне, полно ножей. На одной разделочной доске за моей спиной их висит достаточно, чтобы вооружить нас всех до единого. Когда очередная вспышка света на отточенной стали ранит мой взгляд, Биб смотрит на Натали – и медленно произносит:

– Мы с отцом не знали, что ты приложила руку и к статьям в этом журнале. Ты никогда не говорила нам.

– Видимо, надо было упоминать ее имя не только как оформителя в выходных данных, – говорит Колин. – Тогда у нее был бы еще один повод гордиться собой.

– Некоторые из нас хотели бы заметить, что ей лучше приберечь всю свою гордость для текущей работы, – Николас идет в штыки.

– А вы сейчас о каких таких «нас» говорите? Где ваша банда? В кармане завалялась?

Марк смеется. Питчек – тоже. Не знаю, кто из них сейчас злит Николаса больше, но я однозначно должен пресечь назревающее членовредительство и убрать ножи. Я тянусь к разделочной доске.

– Объяснитесь-ка! – требует Николас.

Я обращен лицом к ним ко всем, при этом двигаюсь так плавно, что никто не замечает.

– А что я непонятного сказал, грамотей вы наш? – интересуется Колин. А мне вот интересно, поместятся ли все рукоятки разом в мой кулак.

Посреди этих размышлений вклинивается голос Марка:

– Саймон! Чего это ты так уставился на ножи?

– Боже, – восклицает Биб, – а сейчас что с ним не так?

– Может, он тоже хочет сказать что-нибудь, – предполагает Джо.

– Именно! – глаза Марка сияют, его голос становится необыкновенно торжественным. – Саймон, ты должен сказать, что ты думаешь о фильме.

– Ты – правомочный глашатай Табби, – соглашается Колин. – Никто не знает о нем больше, чем ты. Ты – кладезь всех знаний. Ты – и никто другой.

– Только сядь сначала, – умоляет Биб. – Мы за тебя волнуемся.

А мне страшно открыть рот – я на самом краю. Садясь за кухонный стол, я хватаюсь за коробочку от DVD-диска. В моих руках она не кажется мне оружием вроде того же ножа – нет, скорее, ножнами.

– Ну что ж, – подводит черту Уоррен, – Саймон, объясни нам, в чем ценность Табби Теккерея.

– В чем целостность сельдерея? – выдаю я, запинаюсь, пробую снова: – Мерзость, леденея. Цельность елея. Бясь.

После каждой моей отчаянной попытки Марк хихикает все громче и громче, и когда язык окончательно меня предает, он хохочет вовсю. К нему подключается Кирк Питчек, а затем и Колин, тот даже аплодирует. Они что, думают, это все шутка? Я мертвой хваткой вцепляюсь в футляр от диска, на лице цветет идиотская ухмылка, и я все еще надеюсь выдавить хоть одно внятное слово. Джо хохочет, запрокинув голову, и Натали от него не отстает. Интересно, будет ли им так же смешно, если мои запинки превратятся в хрипы задыхающегося? Футляр трещит у меня в руках, и я рад, что не взял ножи – столкнись я с потоком такого откровенно ехидного злорадства, как бы я удержался, чтобы не ответить им, не ответить им всем?

Я больше не в силах понять, что за слова пытаются сойти с моих уст. Вероятно, это безобразие могла бы остановить шутка определенного сорта, например такая: мой мобильник ни с того ни с сего выдает заливистые трели, желая мне счастливого Рождества и Нового года.

Я с силой вдавливаю кнопку – скорее чтобы отключить веселый мотивчик, нежели чтобы принять вызов. На мгновение я представляю, что песенка разбита на слова, и тогда я понимаю, что размытые голоса выводят другой текст. Мои родители, надо полагать, помнят, что сегодня – мой день рождения, если, конечно, не изменили своим привычкам и не легли спать. Их голоса звучат так близко, будто они в соседней комнате. И несмотря на то что ощущение телефона в руке кое-как вернуло мне дар речи, контроль за языком – по-прежнему проблема.

– И в коже рана, – лопочу я. – Еще тирана.

– Саймон, завязывай, – говорит Биб. Упрекает меня, словно ребенка.

Я делаю над собой усилие – так, что нижняя челюсть начинает мелко дрожать.

– Еще же рано.

– Почти полночь, – сообщает Николас, глядя на свой, без сомнения, настоящий «Ролекс» и выглядя настолько же смущенным, насколько плохо я себя чувствую.

Как долго я нес чепуху о Табби?

– Пусть это будет твой год! – говорит отец.

– Желаю тебе наконец понять, как много тебе дано, – добавляет мать.

С каких это пор они стали прибегать к таким выспренним формулировкам? Звучит так, будто они читают с листа сценарий.

– Вы тоже… поймите… – кое-как выговариваю я.

– А мы уже поняли, – говорит отец.

– Поняли сразу, как только произвели тебя на свет, – говорит мать.

– Что ж, – выдавливаю я, – счастливого Нового года.

– И тебе счастья! – взвизгивает восторженно мать.

– Твоя леди и ее мальчик – они с тобой? – спрашивает отец.

– Мои родители, – поясняю я, передавая трубку Натали.

– У вас там еще не поздно? – спрашивает она. Скорее всего, в шутку – она ведь уже пожелала им всяческого счастья – но мне почему-то слышится раздражение в ее голосе. Когда трубка попадает в руки Марку, я чувствую его непокорность еще до того, как он открывает рот:

– С Новым годом, бабушка. С Новым годом, дедушка.

Биб делает большие глаза, вздымает брови. Я хотел было спросить у родителей, что же они такого сказали, чем так сильно позабавили Марка, но когда трубку передают мне, в ней уже одни гудки.

– Вот сейчас – и правда Новый год, – объявляет Биб.

В самом деле – я слышу бой часов, крики, фейерверки, чей ужасный грохот напоминает разрывы бомб.

– Это все в честь твоего дня рождения, Саймон, – говорит Марк.

– Не думаю, что мистер Лишенец такая важная персона, – возражает Николас.

И теперь я почти на все сто уверен, что не ослышался – именно так он меня и назвал. Блеск ножей вспыхивает в мозгу с новой силой. Кирк, похоже, опасается стать свидетелем некрасивой сцены, поэтому он отчаливает в сторону двери, прощаясь на ходу:

– Счастливого Нового года всем, и спасибо за гостеприимство родителям Натали. Нам, пожалуй, пора.

– Счастья всем и спасибо за вечеринку, – вторит ему Колин.

Они покидают кухню с такой скоростью, что я нервничаю – особенно когда вспоминаю, что забыл кое-что сообщить.

– Когда ты собираешься в офис? – окликаю я Колина.

– Когда-нибудь в этом году, – пожимает он плечами.

– Только не смейся сейчас, хорошо? – говорю я и понижаю голос, чтобы Биб не услышала: – Та распечатка – единственная копия моей писанины, – эти слова предназначены скорее Кирку, нежели ему. – Вирус обкорнал мой файл.

– Не может быть, – заявляет выскочивший чертиком из табакерки Джо. Заявляет этаким обвинительным тоном – видимо, стремясь обелить свою жалкую репутацию компьютерного профи. Я хочу заткнуть его как-нибудь – но тут Кирк коротко спрашивает:

– Когда?

– Когда вы в следующий раз будете где-нибудь неподалеку?

– Сегодня мы тут точно задержимся.

– Тогда не могли бы вы забрать все сейчас? – когда Кирк с некоторой неохотой кивает, я добавляю: – Я поеду с вами.

– Что-то мне не верится… – гнет свое Джо. Я не собираюсь тратить время даже на обдумывание того, какое ему вообще собачье дело до меня и моих проблем.

– Я сделаю копию, – говорю я. – Второй экземпляр. На всякий пожарный.

– Я могу сделать ее сам и послать тебе по почте, – предлагает Колин.

– Ты знаешь, почему я не хочу, чтобы текст выходил из-под нашего ведома.

Николас глядит на родителей Натали, привлекая их внимание. Вся троица заодно с Джо показушно хмурится, явно притворяясь ради Натали, а та спрашивает:

– Саймон, неужто это прямо сейчас так важно?

– Жажно! Жавно, – нечеловеческим усилием я выплевываю после паузы: – Да.

Она пожимает плечами и, явно разочарованная, отворачивается от меня. На запоздалое поздравление с поцелуем она почти не реагирует.

– Снова Годо, – говорю я остальным. Не помню, сказал ли я это самой Натали. Неважно. Марк снова посмеивается над моей напастью. Когда я ухожу вслед за командой своих издателей, он говорит мне:

– Увидимся, Саймон. Это ведь только начало твоего дня.

– Где он научился так говорить? – спрашивает Николас.

Я резко поворачиваюсь к нему. Оказывается, он спрашивает Натали – голосом, полным невыносимых покровительственных ноток. Прежде чем я произношу хоть слово – прежде чем убеждаюсь про себя, что оно прозвучит внятно, – он улыбается мне так, что хочется начисто срезать ему лицо с черепа.

– Не волнуйтесь, Саймон, – говорит он. – Вы оставляете их в самых лучших руках.

Я вижу, что родители Натали с ним согласны. Я мог бы поспорить – но не усугубит ли это и без того дрянную ситуацию? С медлительностью, которая только и разделяет мои слоги, я предупреждаю:

– Толь ка безфо ку сов.

Кирк открывает парадную дверь. Ледяное щупальце ночного воздуха обвивает заднюю часть шеи, по ушам бьют взрывы и куранты.

– Взрывают старые запасы, – кажется, именно это говорит Колин.

– Отмечают приход Нового года, – просто констатирует Кирк.

Я не ухожу сразу – я ощущаю, что родители Натали, и с ними, что даже хуже, Николас, ждут, пока я уйду. Джо одаривает меня неуместным дружелюбным взглядом, в то время как Натали держится отстраненно и холодно. Под конец, незамеченный всеми, кроме меня, показывается Марк, и его лицо – это лицо Табби Теккерея, только более живое, более блестящее; мерзко то, что лица всех присутствующих здесь – это вариации на тему Табби.

Конечно, это всего лишь наваждение. Но ни в чем нельзя быть уверенным на все сто.

– Не делай ничего, чего не сделал бы на твоем месте я, – пулеметом строчу я в сторону мешкающего Николаса и отступаю в царящий на улице мрак.

51: Маски долой

Мы проехали всего несколько миль, когда меня подмывает попросить Кирка отвезти меня обратно в Виндзор. На пути в Лондон мы минуем парк в Эгхеме. Бросив взгляд на тотемный столб вдалеке, я легко представляю, как нас подкарауливает нечто о сотне масок с широко раскрытыми глазами – как оно ползет за нами по замерзшей траве, подстраивается под нашу скорость. Мне даже кажется, что оновытягивается, чтобы держать меня в поле зрения, если только к нему не добавилось еще одно бледное лицо. Впрочем, больше всего меня занимают мысли о Марке. Откуда берется его веселье? Если он выйдет из-под контроля, я уверен, на меня возложат ответственность его бабушка с дедушкой и, скорее всего, Николас, но должен ли я сам винить себя? Вернуться в Виндзор – не вариант; мое присутствие может только усугубить проблему, какой бы она ни была. Звонок Натали вряд ли поможет, да и по какой причине мне ей звонить?

Я стараюсь сосредоточиться на нашей поездке, но мой перегруженный мозг почти не соотносит происходящее с реальностью.

Мне почему-то не видно здания общежития в Эгхеме, но прекрасно видна компания из нескольких человек, танцующих на дороге, что некогда вела к нему. Они настолько полные, что удивительно, как им вообще хватает ловкости для танца. Конечно, хлопает на ветру ткань их мешковатых костюмов, а не отвисшая мертвая плоть. А бензоколонка «Фрагойл», похоже, безлюдна – или то оскаленное лицо в окне мне не мерещится? Когда мы проезжаем мимо, оказывается, что это просто плакат на стекле. Вспышки праздничных фейерверков – огромные, на все небо – ослепляют меня, и я позволяю себе смежить веки; открываю глаза я только на третьей миле Грэйт-Уэст-роуд. Такое обрывочное стробоскопическое перемещение пугает меня, и я пытаюсь завязать разговор:

– Вы так и не сказали, что думаете о фильме.

Кирк и Колин не обернулись.

– Может, не хотели мешать твоему выступлению, – говорит Колин.

– Дайте ему шанс, – настаиваю я – и понимаю, что говорю странное. Приходится исправляться: – То есть хочу услышать вашу критику.

– Я бы сказал, что у него есть будущее, – говорит Колин.

– Тут не поспоришь, – соглашается Кирк.

Интересно, их комментарии настолько обрывочны потому, что они чуют недоговорки с моей стороны? Я бы и поделился с ними, да боюсь, придется снова вести битву без шансов на победу с собственным заплетающимся языком. Свет уличных фонарей придает глазам моих спутников, отражающимся в зеркале заднего вида, стеклянный блеск кукольных пуговок, и меня до абсурда сильно пугает это обстоятельство. Я снова закрываю глаза – не просто закрываю, а крепко-крепко зажмуриваюсь. Когда собираюсь с духом и возвращаюсь в мир зрячих, мы уже оставили Вест-Энд в нескольких милях позади.

Какие-то гуляки разнообразных до тревожности форм и размеров отплясывают на площади Пикадилли. Блики света, лежащие на указателе, вымарывают большую часть букв, и остается лишь П ОЩА ДИЛ И. Когда мы сворачиваем вдоль Шафтсбери-авеню, мне кажется, эти нежданные танцоры следуют за нами – прыгая друг через друга и даже вскакивая друг другу на плечи. Вижу ли я эту собранную из карликовых акробатов длиннющую червеобразную тварь, что склоняется ко мне? Разумеется, это тень, а тени даже одной улыбки не переносят. Тварь отстает – не разделяясь, впрочем, на изначальные фрагменты, – и наш «вольво» въезжает в расступающуюся толпу. Чахлые людские фигуры льнут к теням в переулках, по-моему, они и сами – тени.

Мы движемся, будто процессия… по Чаринг-Кросс-роуд… по Тоттенхэм-Корт-роуд… но в чью честь? Все эти улыбающиеся лица, что прижимаются почти вплотную к окнам машины, теряя последний румянец, растворяющийся в мертвенно-бледном молоке их кожи… кто они? Я искренне счастлив их внезапному безоговорочному исчезновению – смотреть на них без дрожи не получается. К моему вящему облегчению, последний судорожный проезд сквозь нагромождение улочек-ответвлений наконец приводит нас к цели – зданию офиса.

Темное небо сгущается над и без того мрачными мансардами. Окна блестят – совсем как глаза Кирка и Колина в зеркале. Я все еще слышу далекие взрывы хлопушек и отзвуки чужого веселья, но колокола вроде бы больше не бьют. Когда Кирк просовывает ключ-карту в маленькую щель, совсем неприметную под массивной дверной ручкой, я подаю голос:

– Надо бы охранника предупредить.

– Нет тут никакого охранника, – отвечает Кирк.

В смысле, он ушел с дежурства?

Дверь без единого звука открывается. В коридоре горит свет, но он пуст. Хоть роспись в журнале регистрации, лежащем поперек стойки, и перевернута вверх тормашками, она кажется мне очень знакомой, но прежде чем я успеваю рассмотреть ее в подробностях – хотя хочу ли я ее рассматривать? – Колин вызывает лифт. В зеркалах на стенах кабины мое лицо отражается каким-то слишком уж располневшим – но то же самое можно сказать и о моих спутниках. Как бы старательно я ни фокусировал взгляд на дверях – меня беспокоят эти размноженные по стенам пухлые лица. Смазанные призраки пухлых лиц, по которым, как мне кажется, расползается насмешливый оскал.

Как только створки дверей разъезжаются, я ступаю в длинный коридор с низким потолком, освещенный столь тускло, что определить источник света едва ли возможно. Вряд ли это мансардные окна. Мы сворачиваем за угол, и Кирк возится с дверью 6–120. Она тоже открывается картой – наверное, уже не той, что служила для парадного входа. Отворив дверь, Кирк включает в комнате свет.

Кроме двух простых белых столов с компьютерами и колченогих кресел в комнате ничего нет. За окном на ночном небе расцветает фейерверк – подозрительно бесцветный. Кирк жестом приглашает нас с Колином внутрь, указывает на плоский конверт, лежащий на полу прямо за дверью:

– Это, надо полагать, твое, Саймон?

Сграбастав конверт, я едва ли не обнимаю его.

– Где ксерокс?

– Мы пользуемся тем, что в соседнем кабинете, – говорит он и оглядывает компьютеры. – А как там дела с твоим счетом, все в порядке?

Не рановато ли беспокоиться об исправлении ошибки? Впрочем, все равно не лишним будет показать им, через что мне пришлось пройти.

– Можно? – указываю я на ближайший стол.

– Конечно, – он отвечает таким беззаботным тоном, что сразу очевидно – все мои проблемы Кирк вряд ли воспринимает хоть сколько-нибудь всерьез. Как только загорается монитор, их с Колином лица начинают как-то странно, еле заметно подрагивать. Может быть, так кажется из-за вспышек фейерверков за окном. Может, это еще один зловещий симптом моего теперешнего – черт знает, как его обозначить! – состояния. Я ввожу адрес сайта банка, вбиваю все свои пароли. С моей учетной записью все по-прежнему – я в долгах по самые уши.

– Никаких перемен, – жалуюсь я.

– Что, даже пару пенни не скостили?

– Не смешно, Колин. Ей богу, не смешно.

– По твоему голосу так не скажешь.

Неужели это правда? Я уже и забыл, как правильно должен звучать мой голос.

– Я просто сказал, что ничего не…

Конец предложения сминается – будто мои слова с размаху влетают в монолитную стену тишины. Кое-что на экране только что поменялось – к моему долгу с размаху приписался дополнительный ноль. То есть всю эту чертову сумму вот так просто умножили на десять.

Только что.

– Не смей! – протестую я – как будто тот, кто в ответе за это, может меня услышать. – Не смей, слышишь!

Кирк и Колин встают по обе стороны от стола. Когда их головы склоняются к экрану, на нем появляется новый ноль – будто приветствуя их. Кирк смеется первым:

– Ого, это что-то новенькое.

– Никогда такого не видел, – говорит Колин.

Неужели они думают, что это всего лишь какая-то нелепая ситуация, которую можно не принимать всерьез? Это ведь и их дело в том числе!

Из моей глотки рвется невесть что, когда к долгу приколачиваются еще два нуля. Нули эти напоминают глаза – слепые, в упор меня не замечающие. Все нули этого мира могут быть глазами небытия… и я вдруг осознаю, чье ликование почти что чувствую.

– Это он, точно он, – выдыхаю я. – Это он делает. Он здесь.

– Кто? – спрашивает Колин.

– Здесь – где? – уточняет Кирк.

– Не прикидывайтесь парочкой клоунов. Паж врак. Наш варг. Тот, кто достает меня с тех самых пор, как я начал писать о Табби, – тут я неточен: впервые о Табби я написал в своей диссертации. Но ко мне хотя бы вернулась способность внятно складывать слова. – Посмотрим-ка, что он скажет сейчас, – выкрикиваю я – достаточно громко, чтобы быть услышанным в соседней комнате. – Посмотрим, как он выдаст себя с головой!

Кирк и Колин окинули меня странными взглядами, но разве можно было ожидать от меня иной реакции, когда я угодил в такой переплет? Могли бы, в конце концов, помочь мне определиться с адекватным ответом этому засранцу. В ярости я царапаю клавиши, выполняя вход в аккаунт «Фрагонета». Может быть, причина в спешке – но на мониторе совсем другой сайт. Прежде чем я перехожу на нужную страницу, возникает картинка – не более чем стоп-кадр: жирные нагие формы, наползающие одна на другую. В сероватом свете они мне кажутся детенышами или какими-то еще более примитивными формами жизни; они все равно пропадают еще до того, как я успеваю ужаснуться широким ухмылкам на их раздутых рожах. Не уверен, почему меня охватывает липкое чувство вины – неужто из-за присутствия Кирка? Стараясь держаться как ни в чем не бывало, я набираю логин и пароль. Как будто бы никто ничего не видел. Как будто ничего не произошло.

Сотни писем с такими же бессмысленными, как и имена отправителей, заголовками предстают перед моими глазами. Я не открываю ни одного из них. Их и не нужно открывать – их так много, но у всех у них для меня одно-единственное сообщение, одна маленькая строчка текста, целиком умещающаяся в предпоказ:

ДА ЭТО ТАК.

Слишком короткое сообщение получилось, чтобы бравировать характерными грамматическими ошибками, но я даже растерялся – как будто он забыл поставить свою подпись, по которой его можно безошибочно опознать. Я пялюсь на экран, пока тот не начинает пульсировать в моих глазах.

– Что он хочет сказать? – спрашиваю я сам себя.

– А что ты об этом думаешь? – спрашивает меня Колин.

Я не уверен, что хочу отвечать на этот вопрос – но кому мне сейчас довериться, как не друзьям и покровителям?

– Выглядит так, словно он отвечает мне, – произношу я. – Словно он слышал, что я о нем сказал.

Колин отворачивается от меня.

– Я схожу в соседний кабинет, проверю, – бросает он через плечо.

– Ты думаешь, он здесь? – срываюсь я на шепот. – Ты его слышал?

Его ответный взгляд слишком короток, чтобы я успел разобрать выражение глаз.

– Пойду проверю, работает ли ксерокс, – сообщает он и выскальзывает в коридор.

Он решил, что я окончательно свихнулся из-за своей паранойи? Никакого права так думать он не имеет – он не прошел через все то, через что пришлось пройти мне. Но он хотя бы напоминает мне о том, что еще существует единственный аспект моего бытия, на который Двусмешник не может наложить лапу, – моя книга.

Когда шаркающая походка Колина уплывает за пределы слышимости, я поднимаю руку с конвертом – и трясу ею перед экраном. Мне наплевать сейчас даже на то, что Кирк рядом и слышит, как я бормочу: выкуси вот это вот, жирный кусок говна.

Я счищаю почтовый скотч с конверта. Распарываю скобы. Слышу, как они звякают легонько об пол, слышу, как Кирк делает осторожный шаг… Почему-то не слышу Колина, но это сейчас неважно. Страницы вываливаются мне прямо в руки. Я оскаливаюсь. Со злой ухмылкой на лице подбиваю их, переворачиваю лицевой стороной к себе… и на первой же странице – вижу:

Корьерат Абби ночиллась в Говвилуде. Егго ппервый – деббутны – филм нозыввался «Ббальшой Вичерний Перепалохх»…

И вот тогда-то ухмылка примерзает к моему лицу.

Вот именно тогда, когда скрюченными пальцами я пролистываю рукопись – и не нахожу ни одного внятного предложения, ничего в том виде, в каком оно выходило из-под моей руки, именно тогда мои сведенные судорогой губы складываются для следующих слов:

– Он был здесь. Он сюда входил.

Я смотрю на Кирка. Протягиваю ему рукопись нетвердой рукой, но он, качая головой, поднимает руки к лицу. Его глаза расширяются, а уголки губ гнутся в какой-то виноватой улыбке.

– Чего ты улыбаешься? – дрогнувшим голосом спрашиваю я у него. – Это что, игра какая-то, по-твоему? Как такое вообще возможно, объясни мне?

Его белеющие в тусклом свете зубы размыкаются – вываливая столь же бесцветный язык, кончиком облизывающий губы, все еще искривленные улыбкой более нетерпеливой, нежели виноватой.

– Мне очень жаль, Саймон, – говорит он наконец. – Я пытался.

Слова он произносит четко и ясно, но все равно я поначалу не могу в них вникнуть.

– Ты – пытался – что?

– Я пытался остановить это, но у меня не вышло.

Он все еще держит руки у лица, медленно поднимая их все выше и выше, будто пытаясь поддержать края своей ухмылки, чтобы та не сползла. Он не просто улыбается, он… двусмешничает, и при мысли об этом мой рассудок окутывает черная паутина, а я погружаюсь в ставший материальным мрак.

– Ты это не всерьез, да? – умоляющим голосом спрашиваю я. – Это какая-то шутка.

– Нет, – качает Кирк головой. – Это был я.

Я хватаюсь за углы стола. Как бы мне ни хотелось бросить его в Кирка, я понимаю – мне сейчас самому нужна какая-то опора, чтобы не грохнуться наземь.

– Но ЗАЧЕМ? Какой в этом был смысл?

– Смысла в этом было даже больше, чем в твоих переживаниях в последнее время, – мне чудится, или он в самом деле произносит это весьма самоуверенно? – Ты ведь видел его, правда? – спрашивает он с абсурдно-ревнивой ноткой в голосе. – Видел, как он выкидывал свои трюки. Он или что-то, им потревоженное.

– А ты? – спрашиваю я в тон ему. – Ты-то его видел?

– С того самого момента, как вычитал о нем в твоей диссертации и стал искать информацию. Я думал, если ты закопаешься в его историю глубже, чем я, он отвлечется. Оставит меня. Я, конечно, должен был догадаться, что так я просто сделаю его… эту тварь… сильнее.

Его голос снова исполнен сожаления, и в моей голове окончательно и бесповоротно воцаряется хаос. Мне с трудом удается задать вопрос:

– То есть ты говоришь, что тебе удалось найти о нем что-то… чего не нашел я?

– Одну только книгу с несколькими страницами о нем. Что-то про сюрреалистов. На французском.

Мой собственный голос доходит до меня с трудом:

– И что ты сделал?..

– Исписал поля пометками. И продал. Не спрашивай, что я писал. Там была какая-то бессмыслица. Знаю, мне следовало сжечь ее. Но даже если хочешь – не получается, так ведь? Всегда хочется поделиться им с кем-то еще. Сейчас это уже не имеет значения. Мы его теперь никак не остановим.

– Почему?

– Ты выпустил его в Интернет. Для него… для той силы, которую он представляет… это идеальная среда. Он ждал ее появления целый век. Почти каждый может попасть в нее. А из Интернета он может проникнуть почти в каждого.

– Значит, ты утверждаешь, – говорю я с растущей злостью, – что все это его вина – все, что ты сделал?

– Зависит от того, о чем ты спрашиваешь.

И как ему только удается все время улыбаться? Я вцепляюсь в столешницу с такой силой, что ее края едва ли не режут мне руки.

– Я спрашиваю о том, заставлял ли он тебя постить это дерьмо.

– Я такого не говорил.

Я делаю все возможное, чтобы отмахнуться от чувства, что все пройденное мной меняется, обретает новый смысл – и эти изменения наползают на меня, захлестывают с головой.

– Что же, в таком случае, ты сказал?

– Что я не смог остановить тебя. Я знал, что все без толку. У Интернета закон простой: что запостил – то и правда. Он позволяет нацепить любую маску. Именно об этом механизме он и твердил все время.

– Если Табби, по-твоему, столь плох для всего мира, почему же сегодня вечером ты не помешал нам всем посмотреть тот фильм?

– Я пытался, если ты помнишь. Но если бы я стал настаивать, всем бы стало интересно, почему я так делаю, – его улыбка окрашивается какой-то слабой эмоцией – теперь это не просто застывшая маска. – Ну а вообще, зачем оттягивать неизбежное? Теперь, благодаря тебе, он не просто мертвая пленка. Ты – наглядный пример того, как он влияет на людей. Никто из живущих не знаком с ним ближе тебя.

Он беззастенчиво валит всю вину на меня одного, и это обидно. Интересно, что будет, если я заставлю его признать один маленький известный мне факт… Но я открываю рот – и слова вылетают даже раньше, чем я успеваю их осмыслить:

– Есть еще Марк. Марк знает больше.

– Нет, Саймон, – говорит Кирк таким тоном, будто я умалишенный, а он врач, которому нужно меня разубедить. – Сдается мне, ты ошибаешься. Как такое возможно?

– Он подсел на тот фильм, где Табби на сцене. Пересматривает его снова и снова.

– Ну и ладно. Скоро это не будет иметь значения.

– Не будет иметь значения? – повторяю я, растягивая губы в улыбку, заставляющую челюсть болезненно пульсировать.

– Да, потому что скоро Табби – то, что скрывается за его образом, – будет везде. Распространится, как болезнь. Вот увидишь.

Его оскал больше не выглядит виноватым. Теперь это оскал триумфатора.

– Ты тоже сейчас кое-что увидишь, – процеживаю я сквозь зубы. – Ты… клоун.

Я бросаюсь к нему через стол, и комната вдруг чернеет – погружается в темноту, как и я сам.

Проходит немало времени, прежде чем я могу уловить хоть какой-то свет в кабинете. Вроде бы что-то мерцает – или мне просто чудится. Похоже, даже небо за окном исчезло. Я напрягаюсь, чтобы различить какой-нибудь ориентир, и слышу, как нечто скользкое шлепает о ковер, будто упав с высоты человеческого роста. И я спотыкаюсь об это нечто – обо что-то дряблое и распухшее – и окончательно теряюсь во мраке. Слышу, как оно ползает по полу, издавая звук сдутого воздушного шара, в который залили воду. Поворачиваться спиной к этому страшно, но мне нужно найти окно… хотя этот тусклый прямоугольник на краю поля зрения вполне может быть просто подсвеченным участком стены. Когда он вспыхивает на долю секунды – на один удар сердца – чуть ярче, чем прежде, я резко разворачиваюсь и смотрю прямо перед собой.

Видно мне немного. Я не могу сказать наверняка, реальна ли крохотная скорчившаяся у компьютера фигурка в нескольких футах от меня. Скорее всего, скакнуло напряжение в местной электросети – компьютер вырубился вместе со светом. Я не знаю, выползла ли бегавшая по полу тварь в коридор или притаилась где-то рядом со мной. Я кое-как различаю фигуру Кирка у двери, но его присутствие ничуть не успокаивает. И дело даже не в том, что стоит он так, будто аршин проглотил – тихо и неподвижно; дело в его голове. Ее как будто не хватает.

– Кирк? – окликаю его я. Выходит громче, чем мне хотелось бы.

Ответа я, похоже, не дождусь, да и по-хорошему плевать мне на его ответ. Над подбородком Питчека, кажется, мерцает бледный полумесяц, но он едва ли бледнее остальной мутной поверхности внутри овала, где некогда было его лицо. Стараясь держаться подальше от Кирка, я бочком миную стол и выбегаю в коридор. Несмотря на то что темень здесь еще гуще той, что воцарилась в кабинете, я захлопываю за собой дверь. Чем бы ни было то существо позади Кирка, сейчас оно, надеюсь, заперто. Я понятия не имею, куда подевался Колин, но мне сейчас нужно к Марку и Натали.

Я едва вижу, куда иду – пол неотличим от стен, стены неотличимы от дверей, и в одну из таких стен я только что едва не врезался. Выйдя, как мне кажется, к лифту, я бегу к нему – мне все еще неуютно вблизи кабинета и его содержимого – но нога вскоре ударяется о плинтус. Каким-то образом я нырнул не в тот рукав коридора.

Но тут такой рукав только один. Он ведет от кабинета к лифту. Он у меня за спиной. Как же так вышло, что я ошибся? Оборачиваясь, я понимаю, что у меня перед носом что-то маячит. Конечно же, это всего лишь стена – но я переживаю несколько неприятных мгновений. Смогу ли я сориентироваться по номерам на дверях? Заворачивая за угол в изначально намеченном направлении, я провожу рукой по стене – пушистой и холодной под моими пальцами. Этот пух, скорее всего – просто текстура обоев, а не какая-нибудь плесень, и я должен заставить себя касаться его без дрожи. Затем мои пальцы наталкиваются на гладь двери, и я боюсь, что та отворится – хотя даже представить не могу, что может появиться из-за нее. Убедившись, что она заперта, я шарю по ней в поисках выпуклых цифр. Мои пальцы нащупывают шестерку, за ней – еще одну, и еще… или это три нуля? В любом случае, их слишком много – они будто вырастают прямо из деревянной поверхности. Отдергивая руку, я отступаю назад, в темноту.

Я ожидаю уткнуться спиной в стену, но этого не происходит. Я по-прежнему подвешен где-то посреди чернильной тьмы. Все направления мигом стираются, и я бреду наугад – что мне, в конце концов, остается? Здесь есть точечный источник света – далекий, напоминающий замочную скважину. Может быть, после всего пережитого за эти несколько часов мое восприятие исказилось, или я просто слишком медленно и осторожно ступаю в темноте, но расстояние кажется до абсурда большим, чудовищным – словно этот далекий светящийся объект отдаляется, заманивая меня все глубже в беспросветный мрак.

Будто отвечая на мои мысли и стремясь убедить меня в реальности происходящего, свет вдруг начинает приближаться. Теперь видно, что это не замочная скважина. Это – окно. Окно не на улицу, а в комнату, потому что видны человеческие силуэты. Если бы эти люди стояли на улице и заглядывали сюда, они бы были великанами. Что-то мне не хочется видеть их лица… Но окно вдруг оказывается издевательски близко, и теперь мне уже никак не уберечься от этого зрелища. Я мигом узнаю их всех – в этой обрамленной темнотой картине; и сразу вижу Марка.

Он сидит за компьютером. Николас стоит рядом, положив руку на плечо Натали. Мальчик, похоже, склонился к экрану, так как выглядит больше всех остальных. За ним дальше – Джо, Биб и Уоррен. А за этими – еще множество людей, целая толпа, и из-за них комната совершенно неузнаваема. Как мне кажется, большая часть этой толпы – если не вся – мне знакома; я определенно вижу участников Кружка Комедии, а девушки в самом хвосте – не актрисы ли из фильмов Вилли Харт?

Это не окно, вдруг понимаю я, и меня бросает в холодный пот. Никакое это не окно, это монитор.

– Антали! – пытаюсь докричаться я. – Мрак! Тыпани майшьто тыдела йешшь?

Моя борьба за внятные слова только ухудшает ситуацию, и в конце концов мой лепет давится сам собой. Либо болезнь вошла в последнюю стадию, либо разворачивающаяся на моих глазах сцена лишила меня дара речи.

Марк берется за мышку и вытягивает на экран список сайтов, добавленных в закладки.

Я разобрал всего несколько слов – КИНЧЕШУКАР, АШАЧ ЯАТОЛОЗ – прежде чем отвлечься на меняющееся выражение лица Марка. Его глаза и рот расползаются, и теперь он как две капли воды похож на Табби. В один миг вся его (или моя?) аудитория проходит через ту же метаморфозу – головы некоторых людей в толпе, в том числе и моей матери, раздуваются до такого состояния, что, кажется, вот-вот лопнут. Марк наклоняется ближе к экрану и проводит рукой по лицу – жест старика в глубокой задумчивости, жест фокусника, исполняющего трюк. Он выбирает сайт из списка… кликает на него… и образ исчезает – я смотрю на отражения высотных зданий, что, как и прежде, колышутся на замусоренной воде канала, то вытягиваясь, то вновь сокращаясь, как некие чудовищные мышцы, никак не могущие завершить гимнастику.

А еще я слышу уже знакомый звук – нетерпеливое нечто, тянущее свое скользкое тело по ковру. Прежде чем оно настигает меня, я скорее чувствую, чем слышу, еще один щелчок мыши. Оказываюсь в отеле, перед окном, выходящим на рождественскую ярмарку. Шорох все ближе, но еще один щелчок отсекает его полностью. Теперь меня окружает не только тьма. Протянув руки вперед, я ударяюсь костяшками о дерево. От движения вешалки звякают, а шкаф дрожит. Прошлое нагнало меня. Или это будущее? Моему спутнику теперь не слишком далеко ползти. Я не успеваю даже закричать – хотя, кажется, уже не способен издавать звуки – как чувствую: оно гусеницей вскарабкивается вверх по моему телу и присасывается к лицу.

Эпилог: Я – не Ли Шевиц

– Почему ты, Саймон?

– А почему бы и нет?

– Но какой смысл?.. Почему ты вынужден был пройти через все это?

– Может, смысла и не было, Натали. Может быть, все это… смеха ради.

– Не стоит винить Марка. Не верю, что он во всем виноват. Он никак не мог знать, что творит… не мог знать наверняка.

– Виноват Табби, Саймон.

– Не только он, Марк. Вина лежит на всех.

Возможно, что-то в таком духе я им и скажу – если когда-нибудь у них будет шанс найти меня. Но я не хочу оставлять им даже шанса. И – да, конечно же, вина лежит на всех – как я раньше-то не замечал? Биб была фальшивкой… Уоррен был запутанным лабиринтом… И я, конечно же, запутался в нем – в Интернете, во всех тех местах, которые я посещал в реальности, не важно, какая разница. В Николасе, похоже, должны были объединиться Табби и я, и что-то от Лэйна есть в Натали. Джо был простым клоуном, а когда я думаю о Марке, я расцарапываю себе запястья, и сквозь них мне ухмыляется голое мясо. Что до Кирка – он-то как раз и был подозрительнее всех; взять хотя бы его имя – ну разве не очевиднейшая глупая шутка, основанная на созвучии? Университетский преподаватель по имени Кирк Питчек, кирпичик, серьезно? В какой стене, интересно, занял место в конце концов этот несчастный идиот?

Даже если бы я в итоге сохранил доверие хоть к кому-нибудь из них – теперь ничто не играет роли. Мой преследователь суть сумма всех людей, а не только те, кого я назвал. И вы уже есть или будете им. Потому что все мы – часть Интернета, точно так же, как он стал частью нас. Мы самовольно включили его в человеческое сознание.

Сколько людей во всем мире осознают, что мы создали на самом деле? Табби – да, определенно; наверное, еще клоуны. Может быть, именно поэтому они постоянно улыбаются. Может быть, именно в этом – секрет их улыбок. Их ужимки облекают наше подсознание – наш внутренний хаос – в жесты и слова, как бы мы ни заглушали его голосок в себе, но это все ерунда по сравнению с Интернетом. Интернет много хуже нашего подсознания; никто и не заметил, как он стал иным уровнем сознания. Он слепо всасывает в себя всякое знание, и вместе с ним – всякую ложь, и насколько близок тот момент, когда между первым и вторым сотрется всякая разница? У Интернета нет пределов – он безграничен; но раздолье это полнится мраком, а во мраке издревле блуждает хаос. Как и любое сознание, Интернет может быть перегружен, и, ббоюсь, процесс ужже начался. Воззможжно, ему требуются наши умы, чтобы сбросить излишшек. Ккак бесконечность может быть переггружена, спросите вы? Какой в эттом смысл? Так вот ззнайте: нет в этом никакого ссмысла, как и в Табби, и во вссехх его откроввениях. Таков еще один асспектт хаосса, ввечно жжаждущего. Захватив вашш раззум, Ссеть вольна перестраивать его на свой лад, лепить по ссобственному образзу и пподоббию. В итоге вы ппросто скачете со ссылки на ссылку, ссылки нассылку, ссыл кинас сылку. Вот ппочемму я не ммог и тепперь не могу ссспать.

Вообще-то я просто не могу себе позволить еду и ссон, потому что Табби Теккерею они не требуютсся. Теперь я всегда начеку – ищу любые ссылки на него и заваливаю их таким количеством чепухи, что никто в итоге в него не поверит. Могут ли мои вмешательства со временем выдать мое местоположение? Надеюсь, никто никогда меня не вычислит. Если я сконцентрируюсь на мониторе, отринув всю действительность за его рамками, я останусь неуловимым, я вверю. Но ввроде как сейчас – ессли правильно запомнил – за моим окном переулок Теккерей-лэйн.

А мможет быть, моя миссия – безумие? Может, Табби, я и все, что мы несем в мир, – это последние отголосски древности? Тогда, кконечно, никто лучше меня не справится с ее новвым проявлением. Такая вот, ббратцы, шуткка. Ссерьезно, я, если чтто, не смогу уйти отссюда, ппросто не смогу идти, мои ноги еле-еле умещщаются под столом.

Я больше не противлюсь одиночеству. Мне не нужен собеседник, да и гговорить я, по-моему, раззучился. Всся моя нынешшняя компания – монитор и мое бледное отражение в нем. Ззабавно на ннего ппялиться – будто ссмотрю старый немой фильм с Табби Теккереем в главной роли. Мне не нравится трогать мое лицо, но я ддолжен – чтобы убедиться, что оно не сползает, что оно ддержитсся как ннадо. По-моему, я ношшу его с тех ссамых пор, как играл сам с ссобой в прятки во мраке. Можжет, ессли я всстречу подобных мне, я заххочу провести с ними побольшше времени, а может, это и не нужжно вовссе, коль сскоро Интернет дает вссякому возможность напялить масску. Пока оно не мешает мне писать, я ссогласен терпеть эту резиновую масску, сставшую лицом. Да, ставшую – я проверял. Я таращил глаза во всю ссилу и ухмылялсся так, что щщщипало в уголоччках рта. Она теперь часссть меня, ссомнений тут никаких нет.

Пока что я все еще расспостраняю свое знание поссредством своих ссайтов. Названия вссе составлены из букв моего сстарого имени – инославие. hk или освенцим.com или даже шлейница. rf, ессть такое животное, полоссатая россомаха, хахахах, не верите, проверьте в гугггле. Любой, кто обладает информаццией о Табби, о его влиянии или о деятельноссти того, что исспользует его как масску, должен ссвязаться со мной через один из этих сайтов.

Я вссегда на ссвязи!

Зовите меня Двусмешник.

Он – не Lester: от переводчика

В оригинале главного (главного ли?) героя этого романа зовут Simon Lester, и с именем его связано достаточно много необычных переводческих задачек. Текст Кэмпбелла буквально пестрит анаграммами, «говорящими» именами, фамилиями и игрой слов, зачастую имеющей смысл лишь для англоязычного читателя.

Решить эту проблему, конечно, можно было определенным количеством сухих академических сносок, но я взял на себя смелость пойти по другому пути и несколько трансформировать текст, чтобы потенциальному русскоязычному читателю не пришлось много раз консультироваться с нижним колонтитулом и «примерять» некоторые англоязычные хохмы на себя. Все-таки важным элементом идеологической составляющей романа является именно юмор, каким бы черным он подчас ни казался, а для юмора академизм смерти подобен.

По тексту слова Lester (фамилия главного героя), Lesser (дословно – «нечто меньшее», «малозначимое»; такую ошибку в написании фамилии допускает некто, отправивший главному герою заказанную через Интернет книгу) и Loser («неудачник», «лишенец») идут в одной связке. Отталкиваясь от слова «лишенец», я придумал герою новую, «англозвучащую» фамилию Ли Шевиц – и использовал ее на протяжении перевода. Таким образом, Lester стал Ли Шевицем, Lesser – Ли Шеницем («ли шениц» – по сути, тот же «лишенец»), ну а Loser как был «лишенцем», так им, собственно, и остался. В связи с этими метаморфозами претерпели изменения и все соответствующие производные анаграммы, упоминаемые по тексту романа.

Другая проблема была связана с персонажем по имени Rufus Wall, чье имя можно дословно перевести как «кирпичная стена». Дабы не раскрывать часть авторского замысла, становящегося очевидным лишь к концу романа, замечу только, что персонаж стал Кирком Питчеком (читай, «кирпичиком») именно в силу своей, условно говоря: «строительной» природы.

Интересен был и выбор русскоязычного аналога для никнейма антагониста романа. Smilemime – авторское слово, сплав smile (улыбка) и mime (мим). Поначалу я планировал окрестить персонажа Зубоскалом, но, наткнувшись в словаре синонимов В. А. Тришина на емкое и довольно-таки зловещее слово «двусмешник», остановился именно на этом варианте.

Аналога англоязычной цифрописи (4 – for, 2 – to и т. д.), используемой в сообщениях Вильгельмины Харт, в русском языке нет, поэтому наиболее очевидным решением для меня стало заменить ее на популярные словечки из Интернет-сленга. Насколько удачно получилось – решать уже только читателю.

«Рифмованное безумие» Двусмешника в исковерканном варианте второй главы книги, которую пишет главный герой, подозрительно напоминает видоизмененные строки из стихотворения Юрия Левитанского «Кинематограф». Совпадение отнюдь не случайное – так и есть, это сознательная отсылка.

В какой-то степени это роман о разных поколениях – и о том, как порой им сложно понять друг друга. Поэтому хотелось бы поблагодарить свое старшее поколение – Ю. В. и Г. П. – за терпение, сочувствие и понимание, оказанное мне на протяжении всего того срока, что ушел на работу над этим переводом.

Перевод этот делался довольно-таки долго, вопреки намеченным издательским срокам, и поэтому также мне хочется поблагодарить редактора серии «Мастера ужасов» Николая Кудрявцева, соратника по исключительно интересному переводческому ремеслу и автора перевода романа Кима Ньюмана «Эра Дракулы» – за терпение, проявленное в работе со мной.

Также это роман и о любви (к искусству – как минимум), поэтому я не могу не поблагодарить Валерию – за любовь и за неоценимую помощь в переводе некоторых глав, особенно – седьмой («Тотемы»), тридцатой («Ремиссия») и сорок девятой («Интертитры»).

Г.Ш., 2017

Примечания

1

Ройал Холлоуэй – один из лучших университетов Англии с мировым именем, известен научными исследованиями в области гуманитарных и естественных наук.

2

Абрахам Полонски (1910–1999) – американский кинорежиссер и сценарист. На родине был преследуем за коммунистические убеждения. Его режиссерский дебют, фильм «Силы зла» (Force of Evil, 1948) не снискал успеха в США, но был признан шедевром в Англии.

3

Роско К. Арбакл по прозвищу Толстячок (1887–1933) – американский актер немого кино, комедиант, режиссер и сценарист.

4

Этот фильм Уэса Крэйвена, снятый в 1972 году на скромный бюджет в $90 тыс., подвергался жесткой цензуре в разных странах за откровенные сцены насилия. В Великобритании картина была запрещена вплоть до 2002 года.

5

Песня в оригинале начинается словами «You must remember this, a kiss is still a kiss…». В фильме «Касабланка» она звучала в исполнении Дули Уилсона, популярность же приобрел кавер Синатры («As Time Goes By», 1962).

6

Имеется в виду экранизация (1957) одноименного мюзикла по роману Ричарда Биссела «7,5 центов», снятая Джорджем Эбботом и Стэнли Доненом.

7

Непереводимая игра слов: school (школа) и cool (круто, здорово) созвучны в английском языке.

8

Урду́ – индоевропейский язык, родственный хинди, возникший в XIII веке.

9

Отсылка к комедии нравов английского драматурга Оливера Голдсмита (1730–1774) «Унижается, но побеждает, или Ночь ошибок» (1773), в которой раскрываются в комичном ключе характеры типичных провинциалов.

10

Англ. Vanity publishing – т. е. издание за счет автора, ради удовлетворения авторского тщеславия.

11

Стрэнд – центральная улица Лондона. Берет начало на Трафальгарской площади и следует на восток параллельно течению Темзы.

12

Степин Фетчит (настоящее имя Линкольн Эндрю Перри, 1902–1985) – чернокожий американский актер, комик, один из первых актеров африканского происхождения, снискавший успех в США.

13

Университет, расположенный в Манчестере в южно-центральной части Великобритании. Основан в 1824 году.

14

Лат. Credo in nihinlus – «Верую в ничто». Возможно, пародия на католическую молитву «Symbolum Nicaenum», где есть строка «Credo in unum Deum» – «Верую в Бога единого».

15

Слово, возможно, пришедшее из «Похвалы глупости» Эразма Роттердамского, где рассказывается о священнике, который во время мессы произнес слово «mumpsimus» вместо правильно латинского «sumpsimus», произносящегося во время дарования причастия. Когда священника поправили, говорить правильно он отказался, и слово со временем стало означать в английском языке желание придерживаться каких-то ритуалов или обычаев, даже если их ошибочность очевидна.

16

Мирокав – город, упоминающийся в рассказе современного классика хоррора Томаса Лиготти «Последний пир Арлекина» (1990).

17

Синдром Манделы – совпадение у нескольких людей независимо сформировавшихся воспоминаний, противоречащих общепринятой истории (а также и нынешнему положению дел, когда речь идет о фактах прошлого).

Content

Рэмси Кэмпбелл
Усмешка тьмы

1: Я – не Лишенец

2: Псевдонимы

3: Предложение

4: Списки

5: Потеря данных

6: «Ли Шениц»

7: Тотемы

8: Двусмешник

9: Немного смысла

10: Торфяники

11: Захоронения

12: Эрос

13: В Сети

14: Весточки

15: Мама жестокая

16: Знамения

17: Беспокойство

18: Отщепенец

19: Старшее поколение

20: Оно шевелится

21: Отдохнем, когда сдохнем

22: Ни минуты покоя

23: Мисс Мосс

24: Сети

25: Упущенное

26: Обмен колкостями

27: Сирены

28: Заметки о бессловесном искусстве

29: Катушки

30: Ремиссия

31: Оно улыбается

32: В движении

33: Ужасное трио

34: Здесь места дряхлым нет

35: Инквизиторы

36: Подслушанное

37: Отрешенность

38: Я выступаю

39: Неизбежность

40: Городской университет

41: Обряды

42: Тэсс

43: Собор святого Симона

44: Праздные и празднующие

45: На Лимонной улице

46: Гниение

47: Посторонний

48: Рентномор

49: Интертитры

50: Напоминания

51: Маски долой

Эпилог: Я – не Ли Шевиц

Он – не Lester: от переводчика

Примечания