Брайан Олдисс

Сад времени

Брайан Олдисс

Градгродд

(перевод А. Орлова)

Глава 1

На земле уже появилась свежая зеленая травка. На деревьях лопнули почки; окутывая сучья и ветки, высовывались зеленые язычки — скоро все вокруг будет выглядеть как наивные рисунки земного ребенка с рождественскими елками. Так весна опять пробуждала к жизни все живое, произрастающее в южном полушарии Дапдрофа.

Но все же по земным меркам климат Дапдрофа вовсе не был каким-то особенно мягким. И хотя юг уже полностью находился во власти теплых ветров, на севере было промозгло и дождливо. Опершись на костыли, старик Альмер Эйнсон стоял на крыльце своего дома, с улыбкой глядя на распускающиеся деревья.

Даже несмотря на слабый ветерок, самые тоненькие веточки едва покачивались — гравитация на Дапдрофе была больше земной. Эйнсону не сразу удалось к этому привыкнуть, но со временем он перестал обращать внимание даже на то, что спина его ссутулилась, грудь впала, а мозги и вовсе немного перекосились.

К счастью, его не одолевало желание вернуть прошлое, что порой многих выбивает из колеи еще до достижения зрелого возраста.

Весна пробудила в Эйнсоне лишь смутную ностальгию да слабое воспоминание о детстве, которое проходило среди листвы, более чувствительной к ласковому апрельскому ветру, дующему к тому же за сто световых лет отсюда. Эйнсон стоял на пороге и наслаждался величайшей человеческой роскошью — полным отсутствием мыслей в голове. Это была его сороковая весна на Дапдрофе.

Он праздно наблюдал за утодихой Квекво, плавно ступающей меж салатных грядок под амповыми деревьями, чтобы опустить свое тело в живительную грязь. Амповые деревья, в отличие от других на участке Эйнсона, были вечнозелеными. На них гнездились четырехкрылые белые птицы, как раз собравшиеся взлететь, когда Эйнсон обратил на них свое внимание. В полете они походили на гигантских бабочек, отбрасывающих свои огромные тени на дом, на котором и без того темнели их силуэты.

Друзья Эйнсона, повинуясь вдохновению (посетившему их, по всей видимости, первый и последний раз в жизни), попробовали создать произведение искусства, нарушив белизну стен разбросанными невпопад неясными очертаниями крыльев и туловищ, зовущих за собой куда-то ввысь. Подвижность рисунка как будто заставляла низенький домик приподниматься, сопротивляясь гравитации. Но это было лишь иллюзией. Неопластиковые балки изрядно прогнулись, а стены заметно накренились.

Даже сильное зловоние от мусорной кучи было совсем домашним. Пока Эйнсон принюхивался, его грог — охотник за паразитами, — дотянувшись до него, почесал ему голову. Эйнсон повернулся к нему и пощекотал черепок этому ящерообразному существу. Он понимал, чего на самом деле добивался грог, но перспектива присоединиться к компании Снок-Снока Карна и Квекво Киффул с их грогами и валяться в грязи в этот час, когда всего одно солнце светило в небе и было весьма прохладно, не больно-то ему нравилась.

— Я замерз. Пойду в дом, полежу, погреюсь, — крикнул он Снок-Сноку на утодианском языке.

Молодой утод глянул на Альмера и вытянул две из своих конечностей в знак того, что понял его.

«Слава Богу!» — подумал Эйнсон.

Даже после сорока лет изучения языка утодов, тот казался Эйнсону еще полным загадок. Он не был уверен в том, что не сказал: «Вода в река холодная, пойду в дом приготовлю ее». Издать нужный свист, сменяющий крик, было далеко не простым делом, ведь у него только одно дыхательное горло, тогда как у Снок-Снока — целых восемь.

Эйнсон развернул свои костыли и вошел в дом.

— Знаешь, его речь становится все менее и менее понятной, — заметила Квекво. — А ведь мы с тобой потратили столько сил, чтобы научить его говорить. Он абсолютно несовершенный механизм, этот мэнлег. А ты не заметил еще, он стал медленнее передвигаться?

— Да, мам, я тоже это заметил. Да он и сам все время жалуется. И все чаще и чаще упоминает какую-то боль.

— Да. С мэнлегами сложно разговаривать — у них такой ограниченный словарный запас, а возможности голоса вообще мизерны. Но я уловила из того, что он пытался сказать мне прошлой ночью, что, будь он утодом, ему бы сейчас было уже под тысячу лет.

— Надо ожидать, что он вот-вот начнет разлагаться.

— Да, и мне кажется, что грибок на его голове, начиная белеть, это только подтверждает.

Снок-Снок наконец-то улегся в чудесную липкую грязь; напротив огромной симметричной массой вздымалось то, что представляло собой его мать. Ловко цепляясь и облизываясь, гроги ползали по их телам. Под умеренно теплыми лучами солнца лужа издавала невероятное зловоние. Благодаря грязевым ваннам, кожа утодов обогащалась ценными маслами и становилась эластичной.

Снок-Снок Карн был уже большим утодом, рослым представителем господствующего вида неуклюжего мира Дапдрофа. Фактически он был уже взрослым, хотя еще и бесполым, своим же довольно-таки ленивым умом на ближайшие несколько десятилетий представлял себя только мужчиной. Определиться с полом он сможет во время смены солнц на орбите Дапдрофа, — подготовке к этому великому событию была посвящена значительная часть его продолжительного детства. Квекво была прекрасной матерью и воспитательницей. Оказавшись в изоляции от мира благодаря своему общению с Эйнсоном, Квекво все свои огромные материнские усилия положила на воспитание сына.

Неспешным, вялым движением вытянувшейся конечности Снок-Снок зачерпнул ком ила и грязи и плюхнул себе на грудь. Но быстро вспомнив об этикете, окатил этой смесью спину матери.

— Ма, ты как думаешь? Мэнлег учит эсоуд? — спросил Снок-Снок, втягивая конечность на место, в свой мягкий бок.

Мэнлегами называли подобных Альмеру, а эсоудом — писк, особый язык, использующийся для описания по поводу энтропийного разрушения солнечной орбиты.

— Кто его знает. Сам понимаешь — этот языковый барьер, — ответила Квекво, щурясь сквозь грязь. — Я уже пыталась поговорить с ним об этом, но не очень удачно. Я попробую еще, мы должны вместе попробовать. Это может оказаться большим потрясением для мэнлега, если, оставшись неподготовленным, он неожиданно начнет разлагаться. Но, сложно сказать… может, на его планете происходит нечто подобное?

— Вероятно, ему недолго осталось?

Квекво не стала утруждать себя ответом. Снок-Снок размечтался о тех временах, которые уже не за горами, когда Дапдроф сойдет с орбиты своего солнца Сафрон Смайлер и вернется на орбиту Йеллоу Скоупера. Настанут тяжелые времена, и Снок-Снок должен оставаться мужчиной, сильным и выносливым. А там, может, и появится Уэлком Уайт — счастливая звезда, под которой ему довелось родиться (чем и объясняется его ленивый жизнерадостный характер); под Уэлком Уайт он мог бы позволить себе заботы и радости материнства, вырастить и воспитать сына, похожего на него самого.

Жизнь представляется чем-то просто замечательным, когда серьезно думаешь о таких вещах. Может быть, эсоуд и казался кому-то слишком уж прозаичным, для Снок-Снока же, хотя он и воспитывался простым деревенским мальчиком — без понятия о духовенстве или межзвездных полетах, — эсоуд был колоссальным явлением. И даже солнечные лучи, согревавшие 850-фунтовую массу его тела, несли в себе столько поэзии, что словами описать его ощущения практически невозможно.

Снок-Снок повернулся на бок и испражнился в мусорную кучу, сделав тем самым небольшое подношение своей матери — относись к другим так же, как хотел бы, чтобы они относились к тебе.

— Ма, а это правда, что священники встретили землян из-за того, что осмелились покинуть миры Тройных Солнц?

— Я смотрю, сегодня утром ты чересчур разговорчив. Почему бы тебе не пойти и не побеседовать с мэнлегом? Знаю же, как тебя занимает его версия происходящего в звездных системах.

— Но чья же версия верна? Наша или его?

Прежде чем дать ответ, Квекво заколебалась: было ужасно трудно в нескольких словах выразить свое мировосприятие. Она сказала:

— Правда часто бывает не одна.

Не обращая внимания на слова матери, молодой утод продолжал:

— Разве не духовенство, выйдя за пределы Тройных Солнц, первым повстречало мэнлегов?

— Почему бы тебе не лежать спокойно и не вызревать?

— Нет, ты же сама рассказывала, как они встретились на планете Градгродд вскоре после моего рождения?

— Прежде всего тебе это рассказывал Эйнсон.

— Но ты говорила, что эта встреча принесет несчастье.

* * *

В первый раз утоды неожиданно столкнулись с людьми через десять лет после рождения Снок-Снока. Как заметил Снок-Снок, встретились они на планете, которую его раса именовала Градгродд.

Случись это на какой-нибудь другой планете, или если бы участвовали другие действующие лица, исход мог оказаться совсем иным. Совсем. Если бы кто-нибудь… Но, как говорится, если бы да кабы… Но в истории не бывает никаких «если» — разве что у исследователей, ее изучающих. И даже, несмотря на весь прогресс, еще никем не доказано, что случайность — не статистика. Мы можем лишь констатировать, что отношения людей и утодов развивались так-то и так-то. Эта повесть расскажет о происшедших событиях с как можно меньшим количеством комментариев, оставляя читателю возможность домыслить самому, помня при этом, что сказанное Квекво относится к людям так же, как и к утодам: правда может иметь столько же обличий, сколько и ложь.

Первым высадившимся на Градгродде утодам планета показалась вполне приемлемой. Их межпланетный корабль приземлился в широкой долине, совсем негостеприимной, скалистой, холодной и по большей части заросшей чертополохом. Но такая местность напоминала погруженную во мрак ночи территорию северного полушария. На разведку через люк были откомандированы два грога. Вернулись они через полчаса, тяжело дыша, но, тем не менее, невредимые. Все указывало на то, что планета обитаема.

После выполнения необходимых церемоний первосвященника пригласили на выход.

— Мне кажется, мы делаем ошибку, — сказал он.

На утодском языке «ошибка» звучит как Градгродд (если, конечно, неземные звуки вообще можно выразить земными буквами). С тех пор планета стала известна именно под этим названием.

Выражая свой протест, первосвященник все же выбрался на поверхность в сопровождении трех духовных лиц. Планета была провозглашена территорией, неоспоримо принадлежащей Тройным Солнцам.

С важным видом четыре попа сновали туда-сюда, расчищая от чертополоха круг на берегу реки. Работали они очень быстро, всеми своими шестью конечностями. Двое выкапывали яму и давали просачивавшейся воде заполнять ее тонкой струйкой. Остальные превращали это месиво в прекрасную грязь.

Рассеянно наблюдая за работой задними глазами, первосвященник стоял на краю растущего кратера и изо всех сил оспаривал правильность приземления на планету, не принадлежавшую Тройным Солнцам. Священники, в свою очередь, старались его переубедить.

— В Священном Чувстве ясно сказано, — почти кричал первосвященник, — что испражнения детей Тройных Солнц не должны выноситься на планеты, не освещаемые Тройными Солнцами; предел есть всему, даже плодородию.

Он вытянул вверх свою конечность, указывая на крупный розовато-лиловый шар размером с плод ампа, холодно проглядывающий сквозь пелену облаков.

— Это что?! Солнце Сафрон Смайлер?! Или Уэлком Уайт? А не показалось ли вам, что это Йеллоу Скоупер?! Нет и еще раз нет! Это розовато-лиловое светило нам чуждо, а мы затратили на него столько вещества.

Первый священник сказал:

— Все, что вы говорите, — конечно, неопровержимая истина. И будь у нас выбор, мы бы, естественно, здесь не оказались. Но, попав в космическую турбулентность, наш корабль сместился на несколько тысяч орбит в сторону от прежнего курса. А эта планета — просто ближайшее «убежище» для нас.

— Ты, как всегда, прав, — заметил первосвященник. — Но мы не имели права здесь приземляться. Месяц полета — и мы вновь оказались бы на Дапдрофе, в Тройных Солнцах. С нашей стороны это в какой-то степени нечестиво.

— Я не думаю, что стоит так волноваться, — вступил в разговор второй священник.

У него была серо-зеленая кожа, как у любого, кто был рожден в разгар эсоуда, и, вероятно, самые вольные манеры из всех.

— Посмотрите. Тройные Солнца, вокруг которых вращается Дапдроф, образуют лишь три звезды из шести в созвездии Хоум. А эти шесть звезд делят между собой восемь обитаемых планет. И семь из них мы считали священными в такой же степени, как и Дапдроф, и пригодными к жизни, хотя некоторые из них, Бускей, например, вращаются вокруг одной из трех меньших звезд созвездия. Что из этого следует — то, что вовсе не обязательно вращаться вокруг одного из Тройных Солнц, чтобы считаться достойным принятия утодов. А теперь мы спрашиваем…

Но первосвященник, бывший скорее оратором, чем слушателем, что и приличествовало утоду его ранга, перебил товарища:

— Давайте больше не будем задавать вопросов, друзья. Я просто заметил, что это несколько нечестиво с нашей стороны. Я не собираюсь кого-либо критиковать. Но мы создаем прецедент. — Он машинально почесал своего грога.

С большим терпением в голосе начал свою речь и третий священник (которого звали Блу Лугуг):

— Я согласен с каждым словом, произнесенным вами, первосвященник. Но создали мы прецедент или нет — еще не известно. История наша уходит глубоко в века. Возможно, что многие и многие команды оказывались в положении, подобном нашему, и созидали на чужих планетах болота во славу утодампа. Если мы осмотрели бы все вокруг, то, быть может, отыскали здесь уже обосновавшихся раньше утодов.

— Вы меня убедили. В век революций чего только не случалось, — первосвященник с облегчением вздохнул. Он вытянул все свои шесть конечностей, будто бы пытался охватить землю и небо, и подал священникам церемониальный знак.

— Провозглашаю это место землей, принадлежащей Тройным Солнцам. Да начнется испражнение.

Они были счастливы. Да и кто бы смог оставаться равнодушным в такой момент? Они были дома, в мире свободы и плодородия.

Впав в немилость, розовато-лиловый шар пропал. И в этот же миг из-за горизонта вынырнул и поспешно вскарабкался по небосклону спутник, окруженный эдаким щегольским пылевым мерцанием. Привычные к перепадам температур, восемь утодов остались равнодушны к наступлению холодной ночи, принимая ванну в новой, только что освоенной луже вместе с обслуживающими их шестнадцатью трогами. Последние же ловко прицеплялись пальцами-присосками к погруженным в грязь хозяевам.

Мало-помалу они почувствовали вкус этого нового мира. Он окутывал их тела, привнося свой особенный смысл, не поддающийся объяснению.

Высоко в небе над их головами мерцало созвездие Хоум Кластер, имеющее здесь несколько иную форму. Глупейшие из попов называли его Грааль. Оно заставляло бушевать моря Смексмера.

— Да, нам совсем и не следовало волноваться, — высказал общую мысль первосвященник. — Тройные Солнца по-прежнему льют свой свет на нас даже здесь. Так что нужды торопиться домой нет. Может, где-нибудь в конце недели мы посадим здесь несколько амповых семян, а потом уж и двинемся в обратный путь.

— Или, может быть, в конце следующей недели, — отозвался третий священник, почувствовав себя очень комфортно в грязевой ванне.

Для полного и всеобщего удовольствия первосвященник обратился ко всем присутствующим с небольшой проповедью. Они лежали и вникали в нить его рассуждений, сплетенную всеми его восемью горлами.

Он говорил о зависимости утодов и ампов друг от друга, о том, как влияет урожай вторых на плодовитость первых, объяснил причину существования обратной связи. Он заметил крайнюю важность слова «урожай», прежде чем решил остановить внимание на зависимости деревьев и утодов (являвшихся проявлением единой сущности) от количества света, менявшегося в зависимости от того, вокруг которого из Тройных Солнц они обращались в данный момент. Свет же этот был солнечным дождем, что придавало ему как некоторую абсурдность, так и невероятность. Никто из них никогда не должен был забывать, что и он — небольшая частичка всего этого абсурда и чуда. Никто из них не имел права вознестись или раздуться от гордости, ибо ведь даже их боги имели форму экскрементов!

Третьему священнику монолог пришелся по душе. Ведь убедительнее всего звучит то, что и так хорошо известно.

Он лежал в бурлящей и пузырящейся грязи и говорил приглушенным голосом, так как над поверхностью лужи находился кончик только одного его горла. Тем глазом, который был на поверхности, священник вглядывался в темную глубину космоса, такого выпуклого и черного в сравнении с небом. Жизнь, безусловно, была стоящей штукой, даже вдали от любимого Дапдрофа. И если бы сейчас пришло время следующего эсоуда, ему обязательно пришлось бы поменять пол и стать матерью — с этим для себя он определился заранее. Но даже это… думай обо всем хорошо, и все на самом деле будет хорошо. Третий священник думал о своей матери с большой любовью. Он столько узнал от нее и стал преклоняться перед ней после того, как она сменила пол и приняла сан первосвященника.

И вдруг он завопил всеми своими горлами. За кораблем маячили какие-то огни. Все священники как один оглянулись в сторону корабля.

Увидели они не только огни. Раздалось продолжительное грозное рычание, и четыре круглых источника ослепляющего света прорезали тьму. Пятый без устали рыскал кругом, напоминая собой дрожащую руку, пока не остановился на корабле.

— Кажется, к нам приближается какое-то живое существо, — пролепетал один из попов.

В этот момент картина прояснилась. По направлению к ним через равнину, грозно рыча, двигались две массивные фигуры. Существа достигли корабля и остановились. Рычание тут же смолкло.

— Надо же! Они крупнее нас! — воскликнул первый священник.

Из великанов выбрались фигурки поменьше. В тот же миг прожектор, сосредоточивавший до этого свое внимание на корабле, осветил бассейн. Отвернувшись от ослепляющего света, утоды стали разглядывать выстроившихся в ряд четверых щупленьких существ, постепенно приближавшихся к краю купели.

— Они, вероятно, высокоразвиты, если имеют возможность излучать такой свет, — предположил первосвященник.

— Как вы думаете? Живые существа — те двое, огромные, с глазами, или эти четверо, тонкие? — поинтересовался один из младших священников.

— Думаю, выйти и посмотреть будет довольно вежливо, — произнес первосвященник, поднимаясь из жижи и направляя свое громоздкое тело к четырем незнакомцам. Священники привстали и тут же услышали какой-то шум, исходивший от существ, которые начали двигаться в обратном направлении.

— Как любопытно! — воскликнул второй священник, стремясь всех обогнать. — Я уверен, что они пытаются говорить, хотя, конечно, и на весьма примитивном уровне!

— Как все же хорошо, что мы здесь оказались, — высказался третий священник.

Замечание, само собой, не было адресовано первосвященнику.

— Привет вам, создания! — прокричали два священника.

В эту же секунду незнакомцы обернулись, подняли свое земное оружие и открыли огонь.

Глава 2

Капитан Баргероун принял свою характерную позу. Стоял он спокойно, с каменным лицом, вяло опустив руки вдоль небесно-голубых шорт. Таким образом он сдерживал себя уже далеко не в первый раз за этот полет, особенно в моменты столкновений с главным исследователем.

— Слушай, Эйнсон, ты хочешь, чтобы я серьезно отнесся ко всей этой твоей бредятине? — говорил капитан. — Или ты всего-навсего пытаешься всеми силами отложить время отлета?

Главный исследователь Брюс Эйнсон судорожно сглотнул. Он был верующим человеком и молил Всемогущего, чтобы тот дал ему сил достучаться до стоящего перед ним идиота, не желающего принимать в расчет ничего, кроме своих должностных обязанностей.

— Те двое существ, которых мы отловили прошлой ночью, определенно делали попытки общаться со мной. А согласно космической исследовательской классификации, в случае, если живое существо пробует установить контакт, его следует отнести как минимум к разряду человекоподобных, невзирая на внешний вид, пока не будет доказано обратное.

— Вот именно, капитан Баргероун, — подтвердил исследователь Фиппс, дергая себя за ресницы и сильно нервничая из-за того, что встал на защиту своего начальника.

— Нам не нужны ваши заверения в правдивости всяких там банальностей, мистер Фиппс, — отрезал капитан. — Вот только мне интересно, что же вы имеете в виду, говоря про попытку общения. Ну, я сомневаюсь, что тот момент, когда вы перебрасывались с этими созданиями капустой, может классифицироваться как попытка общения.

— Существа не бросали мне капусту, сэр, — по-прежнему тихо возразил Эйнсон. — Они спокойно стояли по другую сторону решетки и разговаривали со мною.

Левая бровь капитана на какое-то мгновение взлетела вверх, будто шпага в руках опытного фехтовальщика.

— Разговаривали, значит? На каком-нибудь земном языке? На португальском? Или, может быть, на суахили?

— На своем собственном языке, капитан Баргероун. Смесь свиста, хрюканья и писка, порой переходящего в ультразвук. Тем не менее, это язык, и, возможно, он более развит, чем наш.

— И на чем же вы строите это предположение, Эйнсон?

Главный исследователь не был озадачен вопросом, но его и без того обветренное, в шрамах, лицо покрыли глубокие морщины.

— На наблюдении. Наши люди очень удивились и удивили этих созданий своим появлением и сразу же положили шестерых из них. Вы, должно быть, читали патрульный отчет. Двое же оставшихся были настолько шокированы происшедшим, что не оказали нам ни малейшего сопротивления. Их связали и доставили сюда, на «Мариестоупс». Разумеется, в таких обстоятельствах заботой любого живого существа является прошение о помиловании или даже освобождении, если это, естественно, возможно. Одним словом, оно будет умолять. К нашему великому сожалению, на сегодняшний день мы не встретили больше ни одного разумного существа в нашей части галактики. Но представители всех рас человечества умоляют одним и тем же способом — используя наравне с речью жесты. Эти же не используют никаких жестов. Их язык, по всей видимости, настолько богат различными нюансами, что отпадает надобность в жестикуляции и мимике, даже тогда, когда что-то реально угрожает их жизни.

Капитан презрительно фыркнул:

— И как же в таком случае вы можете быть уверены, что они не молили о пощаде? И вообще, чем, например, их поведение отличалось от действий посаженных на цепь собак?

— Сэр, я думаю, вам необходимо спуститься вниз и посмотреть на все своими глазами. Возможно, тогда вы измените свое решение.

— Я видел этих грязнуль вчера ночью и не собираюсь встречаться с ними еще раз. Конечно, я отдаю себе отчет в том, что они — важное открытие для науки. То же самое я сказал командиру патрульной службы. Они будут отправлены в Лондонский зоопарк экзотических животных. Там-то вы с ними сможете вдоволь наговориться. И, как я вам уже сказал, мы должны тотчас же покинуть эту планету. На продолжение исследований времени у нас не осталось. А вам было бы неплохо вспомнить, что это корабль частной компании и что у нас существует расписание, которому мы обязаны следовать. Мы и без того просидели уже с неделю на этой поганой планете, не найдя ничего крупнее зернышка риса. И разрешить еще двенадцатичасовую задержку я не вправе.

Брюс Эйнсон встал. За его спиной Фиппс сделал какой-то отчаянный жест.

— В таком случае, сэр, вам придется улететь без меня. И без Фиппса. Мы, к сожалению, не были во вчерашнем патруле. И нам надо осмотреть место, где вы обнаружили этих существ. Вы должны понимать, что наша экспедиция теряет всякий смысл, если мы не изучим их среду обитания. Знания в данном случае гораздо важнее расписания.

— Идет война, мистер Эйнсон. У меня приказ.

— Тогда летите без меня, сэр. Хотя я не уверен, что это понравится Американской космической службе.

Капитан знал, как отступать, сделав хорошую мину при плохой игре.

— Вылет через шесть часов, мистер Эйнсон. Чем в это время будете заниматься вы и ваш подчиненный, мне безразлично.

— Спасибо, сэр, — ответил Эйнсон, вложив в реплику столько сарказма, сколько посмел.

Эйнсон и Фиппс быстро вышли из капитанской каюты, спустились вниз на лифте и ступили на поверхность планеты под кодовым названием В12.

Столовая еще работала. Повинуясь шестому чувству, двое исследователей, не раздумывая, вошли внутрь, надеясь отыскать там членов исследовательского корпуса, принимавших участие во вчерашнем происшествии.

В столовой подавали популярные на Земле синтетические блюда. За одним из столов сидел молодой крепкий американец с загорелым свежим лицом, красной шеей и стандартной стрижкой «под бритву». Звали его Хэнк Квилтер. Поговаривали, что он далеко пойдет. Он сидел над стаканом синтетического вина (не имеющего ничего общего с обычным виноградным вином, выращенным на твердой почве и созревшим под воздействием невозобновляемых элементов) и яростно спорил. Его не скрывающее эмоций лицо отчетливо выражало презрение к точке зрения тщедушного выскочки Джингера Дуффилда.

Эйнсон, не церемонясь, прервал их спор. Осушив свой стакан, Квилтер покорно последовал за ним и Фиппсом, прихватив с собой тощего парня Валсамстоуна, который также был участником вчерашних событий. Все четверо направились в автопарк за вездеходом. Эйнсон указал на одну из машин, и они выехали. Валсамстоун сел за руль, а Фиппс, раздав оружие, заговорил со старшим исследователем.

— Брюс, у нас времени в обрез. Что ты собираешься искать?

— Хочу осмотреть то место, где они подобрали этих существ. И, разумеется, не прочь найти что-нибудь такое, что могло бы утереть нос этому Баргероуну.

Тут Эйнсон перехватил встревоженный взгляд Фиппса, смотревшего на парней, и резко сказал:

— Квилтер, ты был на дежурстве прошлой ночью. У тебя что, руки чесались, когда ты держал оружие? Или ты решил, что прогуливаешься по степям Дикого Запада?

Квилтер оглянулся на начальника экспедиции.

— Как раз за это сегодня утром меня похвалил капитан, — сказал он и умолк.

Не придавая особого значения этому упреку, Эйнсон продолжил:

— Конечно, ты можешь сказать, что эти животные вовсе не производят впечатления разумных, но если вы вообще способны на сочувствие, то их вид должен был бы подействовать на вас. Они ведь не паниковали и ничего не боялись.

— Что в равной мере может служить доказательством как их примитивности, так и разума, — отметил Фиппс.

— М-м… ну да, конечно, я думаю. Но все равно… Я думаю, существует еще одна вещь, заслуживающая внимания. Каково бы ни было положение этих созданий, оно совсем не похоже на положение других, уже нами обнаруженных, причем более крупных по размерам. Да, я знаю, что мы обнаружили жизнь всего-то на паре планет, но — проклятие! — межзвездные полеты существуют только тридцать лет. Но уже очевидно, что на планете с небольшой гравитацией обитают легкие и вытянутые существа, а там же, где гравитация велика, — громоздкие и плотные. А эти, похоже, — исключение.

— Я понял, о чем ты. Эта планета по массе не превосходит Марс, а наша добыча скорее похожа на носорогов.

— Плюс ко всему, когда мы их нашли, они все валялись в грязи — какой тут может быть разум!

— Так или иначе, вам не следовало убивать их вот так, сразу. Должно быть, они очень редкие, в противном случае мы бы давно уже встретили их на В12.

— Имея дело с носорогами, почему-то редко останавливаешься, чтобы подумать, — обиженно пробормотал Квилтер.

— Ну-ну.

Они прогрохотали по неопрятной долине в полном молчании. Эйнсон попробовал восстановить то приподнятое настроение, которое он испытал, впервые прогуливаясь по этой неисхоженной планете. Путешествие в новые миры всегда доставляло ему огромное удовольствие. Но на этот раз оно было непоправимо испорчено — и испорчено, конечно, другими людьми. Как всегда. Все-таки он ошибся с кораблем частной компании! На космических корпусных судах жизнь была простая и упорядоченная. Но в том-то и дело, что все корпусные суда сейчас заняты в маневрах, проводимых в Солнечной системе из-за Англо-Бразильской войны. Им хватает дел и без таких вполне мирных забав, как исследование космоса. Но такого капитана, как Эдгар Баргероун, он, тем не менее, не заслужил. Бедняга Баргероун не решился улететь и оставить его, Эйнсона, здесь одного. Вдали от людей — вспомнилась фраза, часто повторяемая отцом — наедине с природой!

Люди придут и на В12. И скоро здесь возникнет, как и на Земле, проблема перенаселения. В12 исследовалась именно с точки зрения дальнейшей колонизации. Намечались места первых поселений… Через пару лет бедолаги, вынужденные по экономическим причинам бросить все привычное и родное, будут переведены сюда на жительство, но к тому времени у планеты появится нормальное колониальное название — Клементина, к примеру, — или какое-нибудь еще столь же дурацкое, хоть и безобидное.

Да, люди примутся за эту нетронутую равнину со всем присущим им рвением, превращая ее в обычной земной ландшафт. Плодовитость — проклятие всего человечества, думал Эйнсон. Томящиеся чресла Земли должны в очередной раз извергнуть нежелательных отпрысков на девственные планеты, ожидающие своей участи — хотя чего еще им остается ждать?

Течение мыслей Эйнсона было прервано Валсамстоуном:

— Там неподалеку — река. Мы почти прибыли.

Они объехали насыпи гравия с торчавшими из них кустами терновника. Над головами сквозь туман мерцало розовато-лиловое солнце, играя на цветках чертополоха, в огромных количествах росшего вдоль всего спуска к реке, а также на другом берегу, и на всем обозримом пространстве была только одна зацепка для глаз — какой-то большой, странной формы предмет, видневшийся прямо перед исследователями.

— Это, — одновременно прошептали Фиппс и Эйнсон, уставившись друг на друга, — эта штука похожа на тех созданий.

— Та грязная лужа, где мы их отловили, как раз напротив. На другой стороне, — сказал Валсамстоун. Они продрались сквозь плотные заросли чертополоха и остановились в тени неизвестного объекта, выглядевшего в этом месте, подобно обломку африканской статуи, лежащему на чьем-нибудь камине, например, в Абердине.

Подхватив свои винтовки, они выскочили из вездехода и зашагали вперед. Подойдя к краю круглого водоема, они остановились и глянули вниз. Одна его сторона уже была всосана серыми губами реки. Жижа внутри имела коричневато-зеленый цвет, с вкраплениями красного. Пять огромных трупов принимали свою последнюю грязевую ванну в беспечной позе смерти. Шестое тело вздрогнуло и повернуло свою голову по направлению к людям, чем рассердило облако мух, вившихся над ним. Квилтер поднял винтовку, обращая свирепое лицо к Эйнсону, который остановил его.

— Нет, не убивай его, — произнес Эйнсон. — Он ранен и не должен причинить нам вреда.

— Мы не можем быть в этом уверены. Дай мне лучше его прикончить.

— Я сказал: нет, Квилтер! Мы засунем его в заднюю часть вездехода и доставим на корабль. Думаю, мертвых мы тоже заберем. Будет полезно их анатомировать. На Земле нам никогда не простят, если мы упустим такую возможность. Вы с Валсамстоуном достаньте из ящика сети и оттащите тела к машине.

Квилтер вызывающе посмотрел сначала на часы, потом на Эйнсона.

— Быстро, пошевеливайтесь, — приказал Эйнсон.

Валсамстоун нехотя побрел исполнять приказание.

В отличие от Квилтера он был не из тех, кто бунтует. Квилтер надулся и пошел следом. Вытащив сети, они встали на краю, пристально разглядывая полузатопленное свидетельство ночных «боевых» действий, лишь после этого приступили к работе. Вид мертвых тел охладил Квилтера.

— Бесспорно, что мы их остановили, — сказал он.

Хэнк был жилистым молодым парнем с аккуратно подстриженными волосами и имел в Майами дорогую седовласую мамочку, годовой доход которой составляли получаемые ею алименты.

— Да уж. Иначе бы мы достались им, — согласился Валсамстоун. — Двух пристрелил я. Наверное, тех, что ближе к нам.

— Я тоже убил двух, — сказал Квилтер. — Они все валялись в грязи, как носороги. Боже, неужели они пошли на нас!

До чего же грязны, если смотреть вблизи. Ужас.

Худшее, что можно найти на Земле. Я вижу, ты уж и не рад, что мы заткнули их?

— Выбора у нас не было. Или мы, или они.

— Да, это точно, — Валсамстоун потер подбородок и с восхищением посмотрел на своего друга. Надо признать, Квилтер был настоящим парнем. Валсамстоун повторил за ним:

— У нас не было выбора.

— Хотел бы я, черт возьми, знать, что в них вообще такого хорошего.

— Да я тоже. Ведь мы их действительно остановили!

— Или мы, или они, — повторил Квилтер.

Мухи опять взлетели, когда он плюхнулся в грязь и побрел к раненому носорогоообразному существу.

Пока продолжался этот философский диспут, Брюс Эйнсон решительно подошел к возвышавшемуся над ними предмету, который и служил указателем места бойни. Эйнсона поразила его форма, имитировавшая форму своих создателей. Что было в ней такое, что воздействовало на него эстетически? «Это, должно быть, в сотне световых лет отсюда. Кто сказал, что на свете нет ничего прекрасного? Вот оно».

Он влез в сооружение, издававшее невероятную вонь, уносившуюся в поднебесье, которая и указывала на предназначение предмета. Пятнадцатиминутное исследование не оставило в душе Эйнсона ни малейшего сомнения: это было похоже на перезревший стручок и даже создавало ощущение перезревшего стручка, но все же — капитан Баргероун должен увидеть его собственными глазами — это был космический корабль. Космический корабль, полный дерьма.

Глава 3

Много событий произошло на Земле в 1999 году: двадцатиоднолетняя мать родила пятерых близнецов в Кеннедивилле, на Марсе. Команда роботов была впервые допущена к международным соревнованиям. Новая Зеландия впервые запустила свой корабль-систему. Первая испанская подводная лодка была спущена на воду принцессой. Две однодневные революции на Яве, шесть — на Суматре и семь — в Южной Америке. Бразилия объявила войну Великобритании. Объединенная европейская команда победила команду России по хоккею. Японская кинозвезда вышла замуж за персидского шаха. Все члены отважной техасской экспедиции погибли при попытке пересечь светлую сторону Меркурия в бронемашинах. Организована всеафриканская радиоуправляемая ферма по выращиванию китов. Австралийский математик Баззард ворвался в комнату своей любовницы в три часа ночи с криками: «Ура! Получилось! Получилось! Транспонентальный полет!»

Не прошло и двух лет, как первый автоматический транспонентальный двигатель был установлен в ракете, запущен и успешно испытан. Он никогда не вернулся на Землю.

Здесь не место для того, чтобы объяснять, как вычисляется ТП-формула, тем более что издатель отказался напечатать три страницы математических символов. Достаточно лишь сказать, что любимый прием в научной фантастике, к величайшему отчаянию и последовавшему банкротству всех писателейфантастов, нежданно-негаданно стал реальностью. Благодаря Баззарду космические черные дыры стали не препятствием, а наоборот — вратами к планетам. В 2010 году гораздо проще, удобнее и быстрее было добираться из Нью-Йорка до Проциона, чем столетие назад — до Парижа.

На этом и закончим скучное отступление о современной науке. Теперь уже вряд ли кому удастся свернуть ее с достаточно старой экспоненциальной кривой.

Это все лишь подтверждает, что в 2035 году полет от В12 до Земли занимал значительно меньше двух недель, что все-таки достаточно для того, чтобы успеть написать письмо. Или, как это было в случае с капитаном Баргероуном, для составления транспонентальной телеграммы.

В первую очередь он сообщил:

«ТП-позиция 355073х 6915(В12). Ваш номер ЕХ 97747304. Отн..: в соответствии с Вашим приказом. Далее захваченные и доставленные на борт корабля существа называются внеземными пришельцами (сокращенно ВЗП).

ВЗП представлены в следующем виде: два живых и здоровых содержатся в отсеке № 3. Трупы остальных вскрыты для изучения их строения. Поначалу я не считал, что они — больше чем животные, но теперь главный исследователь Эйнсон объяснил мне ситуацию. Я приказал ему отправиться с партией на место захвата ВЗП.

Там мы обнаружили подтверждение того, что ВЗП обладают интеллектом. Был обнаружен космический корабль. Сейчас он помещен в главный грузовой отсек после перераспределения груза. Маленький корабль способен вместить только восемь ВЗП. Без сомнения, корабль принадлежит ВЗП. На всем одинаковая грязь. От всего одинаковый ужасный запах. Предположительно ВЗП также исследовали В12.

Приказал Эйнсону и его группе скорее преодолеть языковой барьер. Надеюсь на успех до конца полета.

Эдгар Баргероун, капитан „Мариестоупса".

Г. М. Т. 1750: 6.7.2035».

Все прочие обитатели «Мариестоупса» тоже были заняты.

Валсамстоун с великим трудом писал своей тете в западное предместье Лондона Виндзор:

«Моя дорогая тетя Фло, мы возвращаемся, и наконец-то я опять Вас увижу. Как Ваш ревматизм? Надеюсь, что уже лучше. В этом путешествии я не страдал от космической болезни. Когда корабль входит в ТП-режим, если Вы. знаете, что это такое, то часа два чувствуешь себя не очень хорошо. Мой друг Квилт говорит, что это все молекулы в организме перестраиваются по-другому. Но потом все проходит.

Когда мы очутились на одной планете, даже еще без названия, так как мы пришли на нее первыми, мы с Квилтом отправились на охоту. Кругом все кишело огромными змеями и грязными животными, каждое размером с корабль. Они живут в грязных ямах. Мы убили несколько десятков. Двое живых сейчас на борту нашей калоши, мы зовем их риномэнами — они очень похожи на носорогов. Мы, их зовем Герти и Маш. Они страшно грязные. Я должен чистить их клетки, но они кусаются. Еще от них столько шума! Еда, как всегда, отвратная. Мало того, что сущий яд, так еще и порции маленькие. Передавайте пламенный привет кузине Мадж. Думаю, что у нее уже кончились занятия. Кто сейчас в наступлении — мы или бразильцы? Верю, что мы!!!

Надеюсь, что это послание благополучно дойдет до Вас.

Ваш любящий племянник Родни».

Августус Фиппс был поглощен сочинением любовного послания своей наполовину китайской, наполовину португальской девушке. Над его койкой висело ее игриво улыбающееся изображение. Фиппс очень часто обращался к нему, пока писал:

«А Чи, любимая, эта отважная старая телега сейчас мчится к Макао. Мое же сердце, ты знаешь, стремится постоянно (в самом что ни на есть прямом смысле) в это светлое место, где ты. проводишь свои каникулы. Какая радость думать, что скоро мы будем вместе не только мысленно. Надеюсь, что путешествие принесет нам и славу, и деньги. И все потому, что в этом уголке галактики мы нашли весьма странную форму жизни, и два могучих экземпляра сейчас с нами на корабле. Когда я думаю о тебе, такой стройной, милой, исключительной, меня удивляет, зачем нам нужны на родной планете такие грязные и страшные звери — наука требует жертв!

И — чудо из чудес! — кажется, что они ко всему прочему обладают разумом, мой шеф в этом уверен. Сейчас мы заняты тем, что пытаемся с ними говорить. Не смейся, пожалуйста, ведь я помню, какая ты насмешница. Как долго я мог бы говорить с тобой, моя милая и страстная, и, конечно, не только говорить! До встречи — когда мы опять сможем заниматься подобными вещами.

Твой преданный, преклоняющийся, пылающий страстью Августус».

Тем временем в кубрике «Мариестоупса» Квилтер также совершал героические усилия, решая проблему общения со своей девушкой:

«Привет, моя дорогая!

Сейчас, когда я пишу тебе это письмо, световые волны со всей скоростью, на какую они только способны, несут меня в Додж Сити. Правда, сейчас здесь со мной капитан и ребята, но я уж избавлюсь от них, прежде чем очутиться на 1477 Рэйнбоу.

Несмотря на бравый вид, у твоего парня здесь очень кисло на душе. Эти звери — риномэны, о которых я тебе говорил — самые грязные существа, которых я когда-либо видел. Их невозможно описать. Думаю, из-за того, что я тебе нравлюсь, я всегда гордился тем, что выгляжу совершенно современным и аккуратным, но эти животные — они хуже, чем звери.

Все это привело меня к мысли покончить с Исследовательским корпусом. По окончании этого полета все бросаю и перехожу в Космический корпус. Там можно выдвинуться. Доказательство — наш капитан Баргероун: появился неизвестно откуда. Его отец — всего-навсего какой-то завхоз в жилом доме где-то под Амстердамом. Что ж, это — демократия, думаю, есть смысл и мне попробовать: а вдруг тоже стану капитаном! Почему бы и нет?

Похоже, что все здесь написанное относится только ко мне. Когда вернусь домой, все время буду поглощен только тобой.

Твой преданный Хэнк».

В своей каюте на В-палубе главный исследователь ьрюс Эйнсон писал очень серьезное письмо жене:

«Моя дорогая Энид! Молю Бога, чтобы поскорее кончились все твои неприятности с Альмером. Ты все сделала для этого мальчика, никогда не упрекай себя на этот счет. Это наш крест. И лишь небеса знают, что с ним будет. Я боюсь, что его мысли настолько же грязны, как и его привычки. Моя вина в том, что мне приходится отсутствовать так подолгу, особенно когда наш сын — причина стольких проблем. Утешение в том, что это путешествие оказалось весьма плодотворным. Под моим контролем двое живых существ были доставлены на борт нашего корабля. Мы их называем ВЗП.

Ты куда как больше удивишься, когда узнаешь, что, несмотря на свою странную внешность и привычки, эти создания обладают интеллектом. И что, более того, они принадлежат к расе, путешествующей в космосе. Мы подобрали космический корабль, который, без сомнения, имеет к ним отношение. Хотя они ли им управляют — это еще вопрос. Сейчас я занят тем, что пытаюсь наладить с ними общение, но пока, к сожалению, безуспешно.

Я постараюсь описать тебе этих ВЗП. Команда называет их риномэнами. И пока не пришло на ум ничего лучшего — пусть будет так. Риномэны ходят на шести конечностях, каждая из которых заканчивается очень ловкой, широко раздвинутой кистью с шестью пальцами, крайние из которых направлены в противоположные стороны и очень похожи на наши большие. Когда руки им не нужны, они втягивают их в туловище, как черепаха свои ноги, и они становятся совершенно незаметны.

Со втянутыми конечностями риномэны симметричны и по форме напоминают соединенные вместе две дольки апельсина. Одно плавное закругление представляет собой их позвоночник, другое, более крутое — живот, а еще два отдельных — две головы. Да, да, у наших пленников по две головы. Они заострены кверху и посажены прямо на плечи — никакого намека на шею, хотя могут вращаться во все стороны. На каждой голове — по два маленьких темных глаза с нижним веком, которое поднимается вверх, когда они спят. Под глазами — две одинаковые трубки-сопла: одна — рот, другая — анальное отверстие. На теле у них расположено еще несколько трубок, возможно, это дыхательные горла. Экзобиологи сейчас производят вскрытие нескольких трупов, которые находятся у нас на борту. Когда я получу их отчет, многое прояснится.

Наши подопечные издают звуки очень широкого диапазона. Они начинают со свиста и крика, которые переходят в хрюканье и шлепающие звуки. Боюсь, что все это выдают их горла, и некоторые „слова" не воспринимаются человеческим ухом. Мы не можем пока понять ни одного из наших подопечных, хотя речь автоматически записывается на пленку. Но я уверен, что это следствие шока, полученного ими при пленении, и на Земле, имея в распоряжении больше времени и более подходящие условия, мы обязательно добьемся каких-либо положительных результатов. Как всегда, эти длительные путешествия ужасно утомительны. Я стараюсь избегать капитана, как могу. Он очень неприятный человек, каждый жест которого напоминает вам о законченной им привилегированной школе и Кембридже. Я полностью посвятил себя нашим ВЗП. Несмотря на всю свою неопрятность и неприятные привычки, они в какой-то степени восполняют недостаток человеческого общения.

Когда вернусь, у нас будет достаточно тем для разговора.

Все время думающий о тебе твой муж Брюс».

Внизу, в главном грузовом отсеке, не обремененные составлением различного рода посланий чернорабочие разбирали по винтикам корабль ВЗП. Ко всеобщему удивлению, он оказался сделанным из неизвестной породы дерева неимоверной твердости и упругости, такой же прочной, как сталь, дерева, которое внутри имеет вид стручка с растущими из него различной формы ветками, похожими на рога. На ветках обнаружились какие-то более мелкие побеги.

Одним из триумфов группы специалистов-ботаников стало открытие того, что эти побеги были не листвой веток-рогов, а самостоятельно произраставшими на них паразитическими растениями. Они также обнаружили, что паразиты выполняют функцию поглотителя оксида углерода из воздуха и перерабатывают его в кислород. Они счистили кусочки паразитов с веток и попытались вырастить их в более благоприятных условиях — растения гибли. После ста тридцати четырех попыток они по-прежнему умирали. Но ботаники славятся своим упрямством. Внутренности корабля были завалены кучами некоей плотной субстанции, состоявшей преимущественно из грязи и экскрементов. Ни одному здравомыслящему человеку при сравнении этой грязной деревянной утлой лодчонки со сверкающе-чистым «Мариестоупсом» не придет в голову, что оба эти предмета — летающие аппараты, созданные для одной цели. Естественно, что многие члены команды, особенно те, кто часто кичился своим здравомыслием, отказывались признавать это странное сооружение чем-либо иным, кроме консервной банки.

Девяносто восемь процентов смеха угасло само собой после следующей находки — двигателя. Это был очень странный неправильной формы предмет, размерами не превышающий риномэна. Он оказался вмонтирован в деревянное дно без каких-либо видимых креплений. Сделан он был из вещества, чем-то напоминавшего фарфор. Двигающихся частей не было. И когда двигатель наконец высверлили из днища и понесли в инженерную лабораторию, за ним шел хнычущий керамист, томимый дикими предчувствиями.

Следующим открытием стали большие орехи, которые крепились к верхушке крыши с прочностью, неодолимой самыми лучшими огнерезами. В конце концов большинство решило, что это и впрямь орехи, и, благодаря волокнистой кожуре, отнесло их к плодам кокосовой пальмы. Но когда установили, что балки, спускавшиеся вниз от орехов, которые ранее определялись как подпорки, соединены с двигателем, несколько мудрецов заявили, что орехи — это топливные баки.

Следующее открытие на время положило конец дальнейшим исследованиям. Один работник, разгребая кучу грязи, нашел погребенного в ней ВЗП. Вся команда собралась и начала весьма эмоционально обсуждать это событие.

— Долго еще мы собираемся заниматься этим, ребята? — кричал стюард Джингер Дуффилд, вскочив на ящик с инструментами и демонстрируя всем свои белые зубы и черные кулаки. — Это корабль компании, а не корпусной, и мы не должны мириться с тем, что нам навязывают. В Правилах ничего не написано о том, что мы должны чистить чьи-то могилы или тому подобное. Я не возьму больше в руки инструмент, пока не получу надбавки, и призываю всех вас присоединиться ко мне.

Его слова нашли отклик в толпе:

— Да, заставим компанию заплатить!

— Кто они тут такие?

— Пускай сами убирают эти вонючие дыры!

— Повысить зарплату! В полтора раза, ребята!

— Заткнись, Дуффилд, ты, проклятый зачинщик!

— Что говорит сержант?

Сержант Уаррик проталкивался сквозь толпу. Он остановился, глядя на Дуффилда, чья тощая, угловатая фигура отнюдь не испарилась под его пристальным взглядом.

— Дуффилд, я знаю таких, как ты. Ты должен быть сейчас на Замороженной планете, помогать выигрывать войну. Нам тут не нужны твои фабричные штучки. Слезай с ящика и принимайся за работу. Немного грязи не повредит твоим белоснежным ручкам.

Дуффилд заговорил очень спокойно и даже красиво:

— Сержант, я не нарываюсь ни на какие неприятности. Почему мы должны это делать? Это все, что я спрашиваю. Неизвестно еще, какая зараза затаилась в этой помойной яме. Мы требуем выплаты страховки за работу в ней. Почему это мы должны рисковать своими семьями ради компании? Что она для нас сделала?

Ропот одобрения встретил этот вопрос, но Дуффилд сделал вид, что не заметил его.

— А что они сделают, когда мы прилетим домой? Наверняка выставят напоказ эту вонючую коробку, и все будут приходить и нюхать ее, платя десять толстеньких за раз. Они собираются нажиться на этой штуке и на этих животных, которые жили в ней. Так почему бы нам не взять свой кусок сейчас? Ты бы пошел на С-палубу и привел человека из управления, да держал бы свой нос подальше от этого дела.

— Ты всего лишь отъявленный крикун, Дуффилд, вот в чем твоя проблема, — со злостью сказал сержант. Он выбрался из толпы и направился на С-палубу. Вслед ему по коридору неслись язвительные насмешки.

Двумя часами позже Квилтер, вооруженный шлангом и щеткой, вошел в клетку с двумя ВЗП. Они выпустили свои конечности и перебрались в дальний угол этого замкнутого пространства, наблюдая за Квилтером с надеждой в глазах.

— Последний раз я у вас тут вычищаю, ребята, — говорил он им. — Через час присоединюсь к забастовке, просто чтобы продемонстрировать свою солидарность с космическим корпусом. И пока я буду занят, можете спать в своем дерьме, сколько вам понравится.

И, будучи в крайне проказливом настроении, он направил на них шланг.

Глава 4

Редактор новостей газеты «Виндзор Секит» нажал клавишу видеотелефона и хмуро уставился на появившееся на экране изображение главного репортера.

— Где тебя, Адриан, черти носят? Немедленно отправляйся в космопорт, как тебе было сказано. «Мариестоупс» прилетает меньше чем через полтора часа.

Левая часть лица Адриана Бакера сморщилась, и он стал придвигаться к экрану до тех пор, пока не уперся в него носом и изображение не потеряло четкость.

— Не надо так, Ральф. У меня тут появилось дело по дороге.

— Я не желаю слушать ни о каких посторонних делах, я хочу, мой мальчик, чтобы ты сейчас же был в этом проклятом космопорте.

У Бакера сморщилась правая часть лица, и он заговорил быстрее:

— Послушай, Ральф. Я сейчас в пабе «Голова ангела», на Темзе. Я тут нашел одну старушку, ее зовут Флоренс Валсамстоун. Она всю жизнь прожила в Виндзоре и помнит время, когда Грейт-парк был парком и все в таком роде. У нее есть племянник — Родни Валсамстоун, рядовой с «Мариестоупса». Она мне только что показывала письмо, где он описывает обнаруженных экспедицией неземных животных, которых они везут домой. И я подумал, если мы поместим ее портрет с отрывками из его письма — ну понимаешь: «Местный парень помогает захватить этих чудовищ» — это будет…

— Хватит, достаточно. Это самое большое событие за последние десять лет, а ты хочешь затмить его каким-то фактом весьма местного значения. Верни старушке письмо, поблагодари за предложение, заплати за нее, наговори ей комплиментов, а потом немедленно шагай в этот чертов космопорт и возьми интервью у Баргероуна, иначе я из твоей кожи воздушного змея сделаю.

— Хорошо, Ральф. Пускай будет по-твоему. Было время, когда ты прислушивался к советам.

Отключив связь, Бакер добавил:

— А у меня и сейчас есть один, очень недурной.

Он выскочил из будки и протиснулся сквозь плотную массу пьяных мужчин и женщин к высокой даме, задвинутой в самый угол бара. Она подняла к губам стакан с темно-коричневой жидкостью, жеманно отодвинув при этом мизинец.

Ваш редактор в восторге? — спросила она, слегка шепелявя.

Не пойму, какая муха его укусила. Видите ли, мисс Валсамстоун, я очень извиняюсь, но мне необходимо немедленно ехать в космопорт. Возможно, мы возьмем у вас интервью немного позже. У меня теперь есть ваш телефон, так что не утруждайте себя, звоня нам, — мы сами вас найдем, хорошо? Был рад с вами познакомиться.

Когда Бакер допил свой стакан, она сказала:

— Вы должны позволить мне заплатить за это, мистер…

— Вы очень любезны; ну, если вы так настаиваете, мисс Валсамстоун… О, вы очень любезны. Ну, прощайте.

И он начал пробираться между «полными желудками». Она опять позвала его. Он в ярости оглянулся из середины толпы.

— Поговорите с Родни, если увидите его. Он будет несказанно рад сказать вам что-нибудь. Он очень хороший мальчик.

Он прокладывал себе дорогу к двери, неустанно бормоча: «Простите, простите», — как проклятие.

Залы ожидания в космопорте были забиты до отказа. Пассажиры, служащие порта и просто любопытные заняли все крыши и окна. На гудронированном шоссе было огорожено канатами место, где стояли представители правительств, в том числе министры марсианских дел, и различных ведомств. Среди них — директор лондонского Экзозоопарка. За заграждением под звуки увертюры Саппэ «Легкая кавалерия» и популярных ирландских мелодий маршировал известный всем полковой ансамбль в яркой старинной форме. Мороженое было съедено, газеты распроданы, карманы обчищены. «Мариестоупс» проскользнул сквозь дождевые облака и приземлился на крылья свода на дальней стороне поля.

Заморосил дождь.

Ансамбль исполнял очень жизнерадостную мелодию XX века под названием «Сентиментальное путешествие», не придавая, впрочем, общей картине более светлых красок.

Как и все долго ожидаемые события, приземление потеряло элемент новизны из-за скучного процесса ожидания. Обеззараживание днища корабля заняло еще какое-то время.

Наконец люк открылся, из него выглянула небольшая округлая фигура, и под гул приветствий скрылась обратно. В тот момент тысяча детей спросила, был ли это капитан Баргероун, а тысяча родителей велела им не задавать таких глупых вопросов.

Из люка, как ленивый язык, выдвинулся трап и лег на землю. С разных сторон к кораблю начал съезжаться всякий транспорт: три автобуса, два грузовика, «скорая помощь», различные машины для багажа, чья-то личная машина и военные автомобили. И вот на трапе появилась цепочка людей с опущенными головами, которая тут же нырнула в спасительное нутро автомобиля. Толпа приветственно закричала — для того она здесь и собралась.

В зале ожидания пресса наконец дождалась момента, когда капитан Баргероун был отдан ей на растерзание. Он оборонительно заулыбался. За его спиной стояли несколько офицеров; он говорил довольно спокойно, даже обыденно, в очень английской манере (Баргероун был французом) о том, какое пространство было преодолено, сколько планет повстречалось им на пути и как предана ему была команда, если не считать ту злополучную забастовку на обратном пути, за которую, он надеется, кое-кого хорошенько взгреют, и закончил тем, что на очень симпатичной планете, которую Американская космическая исследовательская служба решила назвать изысканным именем Клементина, они захватили двух и убили нескольких больших животных, очень их заинтересовавших.

Кое-что он описал более подробно. Существа имеют по две головы, в каждой из которых находится мозг, общий вес которого 2000 г, что на четверть больше, чем у человека. Эти животные — ВЗП, или риномэны, как их называет команда, — орудуют шестью конечностями, которые заканчиваются, несомненно, подобиями человеческих рук. К сожалению, забастовка помешала дальнейшему изучению этих замечательных созданий, но есть основания предполагать, что они обладают собственным языком и должны, несмотря на ужасный внешний вид и грязные привычки, быть отнесены наряду с человеком к более или менее — конечно, никто не может быть уверен, и исследования могут отложить точный ответ на несколько месяцев — разумным существам, к тому же, возможно, имеющим свою цивилизацию на планете, пока нам неизвестной. Двое из них захвачены живыми и направлены в Экзозоопарк для изучения.

Когда речь закончилась, Баргероуна окружили репортеры.

— Вы говорите, что эти носороги не живут на Клементине?

— У нас есть повод так считать.

— Какой повод?

— Мы думаем, что они прибыли туда так же, как и мы.

— Вы имеете в виду — на космическом корабле?

— Да, как будто. Но они могли быть доставлены туда как экспериментальные животные, или специально привезены, как свинья капитана Кука на Таити, ну или где там это было?

— Ну а их корабль вы видели?

— Э-э, вообще-то мы думаем, что… э-э… захватили их корабль.

— Так расскажите же, капитан! Что за тайны? Вы захватили их корабль или нет?

— Мы считаем, что да. Определенно то, что назначение его именно таково, но в действительности его двигатель не ТП, хотя и очень интересный, и, конечно, звучит это глупо, но видите ли, корпус корабля сделан из дерева. Дерева очень высокой плотности.

Лицо Баргероуна было каменным.

— Послушайте, капитан, вы шутите…

В этой толпе фотографов, фоторепортеров и журналистов Адриан Бакер никак не мог подобраться поближе к капитану. Он протолкался к высокому нервному человеку, стоявшему за Баргероуном и хмуро смотревшему в одно из длинных окон на суетящуюся под дождем толпу.

— Сэр, будьте добры, скажите, что вы думаете об этих существах, которых вы доставили на Землю? — спросил Бакер. — Животные они или люди?

Едва прислушиваясь, Брюс Эйнсон пристально посмотрел поверх толпившихся на улице. Ему показалось, что он заметил своего никчемного сына Альмера, который с присущим ему подлым выражением лица продирался сквозь толпу.

— Свинья, — проговорил Эйнсон.

— Вы имеете в виду, что они внешне походят на свиней или ведут себя, как свиньи?

Исследователь уставился на репортера.

— Сэр, меня зовут Бакер, я из «Виндзор Секит». Нам будет очень интересно узнать все, что вы могли бы сказать об этих созданиях. Вы считаете их животными, я правильно понял?

— А к кому, мистер Бакер, вы относите человека, человеческий род — к цивилизованным существам или животным? Хоть одна новая раса оставалась после общения с нами не испорченной или даже не стертой с лица Земли? Возьмите полинезийцев, чукчей, американских индейцев, тасманцев…

— Да, сэр, я понял вашу точку зрения, но скажите, пожалуйста, эти существа…

— О, у них есть разум, как и у любого млекопитающего, а эти — млекопитающие. Но их поведение, или отсутствие поведения, ставит нас в тупик, так как мы подходим к ним с антропоморфическими мерками. Есть ли у них или нет понятие об этике, совести? Поддаются ли они дурному влиянию, как эскимосы или индейцы, или сами могут оказывать его? Нам нужно задать себе еще много вопросов, требующих глубоких исследований, прежде чем мы сможем в точности охарактеризовать этих риномэнов. Вот мое мнение по данному вопросу.

— Это очень интересно. Вы говорите, что мы должны развивать новый способ мышления, я правильно понял?

— Нет, нет, я не думаю, что этот вопрос следует обсуждать с представителями прессы; но человек слишком уповает на свой интеллект, нам необходимо научиться по-новому чувствовать, более благоговейно. Я уже достиг некоторого прогресса с этими двумя несчастными созданиями — установление доверия, знаете, после того, как мы пристрелили их товарищей и пленили их самих. А что с ними будет теперь? Их собираются выставить напоказ в Экзозоопарке. Его директор, Михаил Пазтор, — мой старый друг, и я, я пожалуюсь ему.

— Вот черт! Но люди хотят увидеть этих зверей! Откуда мы знаем, что у них такие же чувства, как у нас?

— Ваша точка зрения, мистер Бакер, — вероятно, точка зрения проклятого большинства. Извините, но мне еще нужно позвонить.

Эйнсон выбежал из здания, но толпа мгновенно окружила его и держала крепко. Он стоял не в силах сдвинуться с места, когда мимо медленно проехал грузовик, сопровождаемый громкими приветствиями, криками и возгласами зрителей. Сквозь прутья решетки, закрывавшей заднюю сторону кузова, на людей смотрели двое ВЗП. Они не произносили ни звука. Это были большие серые существа, такие одинокие и в то же время привлекающие внимание.

Их пристальный взгляд остановился на Брюсе Эйнсоне. Но они ничем не дали понять, что узнали его. Внезапно он почувствовал озноб и, повернувшись, начал прокладывать себе дорогу сквозь плотную массу серых плащей.

Корабль разгружали. Краны запускали свои громадные клювы в его чрево и вынимали их с сетками, полными картона, коробок, ящиков и канистр.

Лихтеры роились вокруг металлического сооружения, высасывая из его пищеварительного тракта разные нечистоты. Корпус усеяли маленькие группы людей. Большой кит «Мариестоупс» стоял на привязи, совершенно беспомощный, вдали от родных звездных глубин.

Валсамстоун и Джингер Дуффилд следовали за Квилтером к одному из выходных люков. Квилтер нес сумку и через полчаса собирался сесть на ионосферный реактивный самолет до США в другой части порта. Они приостановились на пороге и, забавно вытянув шеи, втягивали странно пахнущий воздух.

— Ну надо же, худшая погода во всей Вселенной, — жалобно проговорил Валсамстоун. — Я вам точно говорю, что буду здесь стоять, пока дождь не кончится.

— Возьми такси, — посоветовал Дуффилд.

— Не стоит. До дома моей тетки всего полмили. А мой велосипед — в офисе ПТО. Я поеду на нем, когда дождь прекратится, если он вообще когда-нибудь остановится.

— А что, в ПТО тебе свободно разрешают оставлять велосипед между полетами? — поинтересовался Дуффилд.

Не желая быть втянутым в очень английский разговор, Квилтер переложил поудобнее на плечах свою сумку и предложил:

— Слушайте, ребята, пойдем в летный буфет и выпьем замечательного теплого британского синтпива перед моей дорогой.

— Мы должны отметить твой уход из Исследовательского корпуса, — сказал Валсамстоун. — Пойдем, Дуффилд?

— А они поставили тебе в книжке о зарплате штамп об увольнении и вычеркнули тебя официально из списков? — спросил Дуффилд.

— Я нанимался по одноразовой системе, — пояснил Квилтер. — Все закончено, старый барачный буквоед. Ты когда-нибудь расслабляешься?

— Ты знаешь мой девиз, Хэнк. Следуй ему и никогда не проиграешь: «Если смогут, они тебя обманут». Я знал одного парня, который забыл отметить свой 535-й у начальника снабжения перед демобилизацией, и его вернули еще на пять лет. Сейчас он служит на Хароне, помогает выигрывать войну.

— Ты идешь пить пиво или нет?

— Пожалуй, да, — сказал Валсамстоун. — Может, мы тебя больше никогда не увидим, после того как эта птичка из Додж Сити доберется до тебя. Судя по тому, что ты мне о ней рассказывал, я бы сбежал от подобной девчонки куда глаза глядят.

Он уверенно шагнул под замечательный моросящий дождик, а за ним, оглядываясь через плечо на Дуффилда, двинулся Квилтер.

— Джингер, идешь ты или нет? — Тот хитро посмотрел на него:

— Я, дружище, не покину корабль, пока не получу забастовочные деньги, — сказал он.

Исследователь Фиппс пришел домой. Он уже обнял своих родителей и теперь вешал пальто в прихожей. Они стояли сзади, ухитряясь выражать недовольство, даже когда улыбались. А ворчливое доброжелательство этих потертых жизнью, ссутулившихся стариков было давно и хорошо известно их сыну. Они по очереди произносили два монолога, которые никогда не переходили в диалог.

— Пойдем в гостиную, Гуси. Там потеплее, — сказала мать. — Ты можешь замерзнуть после корабля. Сейчас принесу чай.

— У нас тут были проблемы с центральным отоплением, вообще-то сейчас оно не требуется: на носу июнь, но было необычайно прохладно для этого времени года. Так сложно стало найти кого-нибудь, когда нужно что-либо починить. Не знаю, что происходит с людьми — всем абсолютно наплевать друг на друга.

— Расскажи ему, Генри, о новом докторе. Ужасно грубый человек. Ни образования, ни манер — совершенно. И грязные ногти — подумать только, обследовать больного руками с грязными ногтями.

— Конечно, во всем виновата эта проклятая война. Она породила на Земле совершенно новый тип человека. Бразилия не дает ни единого повода думать об истощении ее ресурсов, а тем временем правительство…

— Генри, бедный мальчик не хочет слушать о войне сразу после возвращения домой. Они даже начали вводить ограничения на продукты! Они пичкают нас одной пропагандой, по телевизору ничего, кроме пропаганды, не показывают. Вдобавок снизилось качество товаров в магазинах. На прошлой неделе я вынуждена была купить новую кастрюлю…

— Устраивайся здесь поудобнее, Гуси. Конечно, во всем виновата война. Не представляю, что с нами со всеми станется. Новости из сектора 160 совсем неутешительные, правда?

Фиппс отвечал:

— Там, в галактике, никто не интересуется этой войной, все это для меня, честно говоря, как снег на голову.

— Но в тебе не пропал патриотизм, Гуси? — заволновался отец.

— А что такое патриотизм, если не продолжение самовлюбленности? — спросил Фиппс, радуясь при виде замершего на мгновение отца.

Натянутую паузу прервала своим замечанием мать:

— Как бы то ни было, дорогой мой, ты почувствуешь разницу, пока будешь в отпуске в Англии. Кстати, как долго ты будешь здесь?

Этот маленький вопрос застал его, увлеченного родительскими разговорами, врасплох, и Фиппс почувствовал какую-то неловкость из-за того, что мать с отцом с нетерпением ждали ответа. Ему было знакомо это сдерживаемое стариками чувство. Они ничего от него не хотели, кроме его присутствия в роли слушателя. Они ничего от него не хотели, кроме его жизни.

— Я здесь пробуду не больше недели. Та очаровательная девочка, наполовину китаянка, которую я встретил в прошлый свой отпуск, А Чи, сейчас на Дальнем Востоке — у нее выезд на пленэр. В следующий четверг я вылетаю к ней в Макао.

Дальше все пойдет по обычному сценарию. У отца определенно затрясется голова, у матери подожмутся губы, как будто она держит во рту косточку. Не дав им опомниться, Фиппс поднялся.

— Я пока пойду наверх и распакую свой чемодан, если вы оба не против.

Глава 5

Пазтор, директор лондонского Экзозоопарка, был замечательно-стройным человеком без седины в волосах, несмотря на свои пятьдесят два года. По происхождению он был венгром, в двадцать пять лет возглавил антарктическую экспедицию, в 2005 году помогал устанавливать зоологический купол Теллуса на астероиде Аполло, а в 2014 году написал сценарий самого популярного видеоспектакля года «Айсберг для Икаруса». Спустя несколько лет он принял участие в первой экспедиции на Харон, во время которой было совершено приземление на эту тогда только что открытую очередную планету Солнечной системы и составлена ее карта. Харон так безжалостно замораживает на расстоянии трех триллионов миль за орбитой Плутона, что он по праву заслужил названия планеты Вечной Мерзлоты. Этим прозвищем наделил его Пазтор.

После такого успеха Михаил Пазтор был назначен директором лондонского Экзозоопарка, а в данный момент пытался исполнять обязанности виночерпия для Брюса Эйнсона, предлагая ему выпить.

— Ты же знаешь, Михаил, я не пью, — сказал Брюс, укоризненно покачав головой.

— С этих пор ты — известный человек, ты должен выпить за свой успех, как мы пьем за него, все напитки абсолютно синтетические, и, знаешь, безалкогольный пончик тебе тоже не повредит.

— Ты меня давно знаешь, Михаил. Я лишь выполняю свои обязанности.

— Да, я давно тебя знаю, Брюс. Я знаю, как мало тебя волнует чужое мнение или чужие рукоплескания, и с какой жадностью ты ловишь малейший намек на одобрение твоей собственной совести, — мягко проговорил директор, пока бармен смешивал ему коктейль под названием «Транспонентальный».

Они сидели в гостиной отеля, принадлежавшего Экзозоопарку. На стенах красовались изображения экзотических животных, словно уставившихся на смесь ярких униформ и цветных платьев в зале.

— У меня нет недостатка в пикантных комплиментах из твоего кладезя мудрости, — парировал Эйнсон.

— Ты никогда не признаешься в недостатке чего-либо, — сказал директор. — Мне следовало бы довести это до твоего сведения раньше, и хотя сейчас не время и не место, позволь мне закончить. Ты — смелый, знающий, значительный человек. Это ты доказал не только всему миру, но и самому себе. Теперь ты можешь позволить себе расслабиться, отпустить своего сторожа. И ты не только можешь, но просто обязан это сделать сейчас, иначе будет поздно. Каждый человек имеет право на что-то личное, только свое, а твоя душа просто погибает от удушья.

— Ради Бога, хватит! — воскликнул Эйнсон, прерывая товарища, то ли смеясь, то ли сердясь. — Ты говоришь, как один из несуществующих героев пьес твоей юности! Я есть то, что есть, я не изменился. Вот идет Энид, время сменить тему разговора.

Среди множества ярких платьев кобровый с капюшоном костюм Энид Эйнсон смотрелся так же жизнерадостно, как солнечное затмение. Тем не менее она широко улыбалась, подходя к мужу и Пазтору.

— Замечательная вечеринка, Михаил. Как я сглупила, что не пошла в прошлый раз, когда Брюс приехал домой. У вас здесь к тому же такая приятная комната!

— В военное время, Энид, мы стараемся хоть немного развеселить друг друга, и твое появление очень помогло нам.

Совершенно довольная, она засмеялась, но все же принялась спорить:

— Ты мне льстишь, Михаил, как всегда.

— А что, твой муж никогда тебе не льстит?

— Ну, я не знаю… Я не знаю, если Брюс — я имею в виду…

— Вы, оба, кончайте дурачиться, — сказал Эйнсон. — Этот шум может лишить меня остатков ума. Мне уже надоела эта ерунда, удивляюсь, как ты, Энид, еще можешь это выносить. Давайте поговорим о деле. Я приехал сюда, чтобы официально передать в твое распоряжение наших ВЗП, этим я и хочу заняться. Мы можем обсудить это в каком-нибудь мирном, спокойном месте?

Аккуратные брови Пазтора взлетели вверх и затем нахмурились:

— Ты хочешь заговорить мне зубы и отвлечь от бармена? Ну, я думаю, мы можем проскользнуть к новому ограждению для ВЗП, если тебе это так нужно. Твои подопечные уже там, а портовые служащие, наверное, на пути нам не попадутся.

Эйнсон повернулся к своей жене и положил руку ей на плечо:

— Ты пойдешь с нами. Здешнее возбуждение вредно для тебя.

— Ерунда, мой дорогой, мне здесь очень хорошо. — И она освободилась от его хватки.

— Но должна же ты показать хоть небольшой интерес к созданиям, которых мы привезли.

— У меня нет никакого сомнения, что я буду выслушивать рассказы о них в течение нескольких недель! — Она взглянула на глубокие морщины, прорезавшие его лицо, и произнесла тем же шутливо-покорным голосом: — Ну, хорошо, я пойду с вами, ты не можешь прожить без меня ни одной минуты. Но ты должен принести мою шаль — на улице уже слишком прохладно.

Эйнсон покинул их без особого желания. Пазтор подмигнул Энид и налил два бокала.

— Я не знаю, Михаил, стоит ли мне еще пить. Думаю, не будет ничего хорошего, если я опьянею!

— Посмотри на людей. Вон миссис Фраер. Теперь, когда мы остались наедине, Энид, вместо того, чтобы пофлиртовать с тобой, как я намеревался, я должен задать вопрос о твоем сыне, об Альмере. Чем он сейчас занимается, где он?

Он уловил тень волнения, пробежавшую по ее лицу. Отвернувшись, она ответила:

— Не надо, пожалуйста, не надо портить вечер, Михаил. Так хорошо, что Брюс вернулся! Я знаю, что ты считаешь его ужасным, странным чудовищем, но это так далеко от истины.

— Как Альмер?

— Он в Лондоне, не принимает участия во всем этом, и я не знаю о нем ничего определенного.

— Вы слишком суровы с ним.

— Михаил, пожалуйста!

— Брюс слишком суров с ним. Ты знаешь, я говорю это как старый друг и как крестный отец Альмера.

— Он сделал нечто отвратительное, и отец выгнал его из дома. Тебе известно, что они никогда не ладили, и, хотя я ужасно жалею мальчика, куда как спокойнее, когда они не вместе. — Она подняла глаза на Михаила и добавила: — Не думай, что я не пытаюсь оказывать какого-либо противодействия, — я оказываю. Уже годы длится моя борьба с ними.

— Я никогда не видел человека, менее настроенного на борьбу, чем ты. Что же Альмер совершил такого ужасного на свою голову?

— Спроси Брюса, если так жаждешь узнать.

— В этом замешана какая-то девчонка?

— Да, это все из-за одной девчонки. А вот и Брюс.

Пока главный исследователь закутывал в шаль плечи своей жены, Михаил вывел их из холла отеля. Они спустились вниз по устланному коврами коридору и вышли в вечерние сумерки. В зоопарке было спокойно. Только один или два лондонских скворца отправлялись спать в свои гнезда, и ранчстедский сауропод, вытянув шею из подогреваемого бассейна, тупо глазел на проходивших. Не доходя до метанового дома млекопитающих, Пазтор свернул и повел своих спутников к новому блоку, сконструированному в современном стиле из песчаных, армированных пластиком щитов со слегка выступающими несущими вертикалями. Когда они зашли в боковую дверь, зажегся свет. Армированное искривленное стекло отделяло от них двух ВЗП. Существа повернулись на свет и взглянули на людей; Эйнсон сделал нерешительный приветственный жест, но никакой заметной реакции не последовало.

— Во всяком случае, у них просторное помещение, — сказал он. — А публика будет здесь толпиться целый день, прижимая свои звериные носы к стеклу?

— Посетители будут допускаться в этот блок только с четырнадцати тридцати до шестнадцати часов, — ответил Пазтор. — Утром ученые будут изучать наших гостей.

А гости сидели в просторной двойной клетке, разделенной перегородкой на две части, сообщающиеся через небольшую дверь. В дальнем конце клетки стояла широкая, низкая кровать, подбитая пластиковой пленкой.

На одной из других стен висели желоба, полные пищи и воды. ВЗП стояли посреди комнаты. Они уже наделали огромные кучи грязи вокруг себя. Три ящерообразных существа торопливо перебежали комнату и вскочили на ВЗП. Они быстро добрались до складок кожи и исчезли в них. Эйнсон указал:

— Вы видите это? Они по-прежнему здесь. Очень похожи на ящериц и всегда держатся вблизи этих инопланетян. Еще двое таких же сопровождали умирающего ВЗП, которого мы взяли с собой на «Мариестоупс». Вероятно, они гермафродиты или даже симбионты. Глупец капитан услышал о них из моих докладов и хотел было уничтожить, считая их опасными паразитами, но я настоял на своем.

— А кто это был? Эдгар Баргероун? — спросил Пазтор. — Смелый человек, но с неба звезд не хватает. Он, наверное, все еще придерживается геоцентрической концепции Вселенной.

— Он хотел, чтобы я заговорил с этими ребятами до того, как мы прилетим на Землю. У него нет ни малейшего представления о проблеме, стоящей перед нами.

Энид, которая тем временем пристально смотрела на пленников, взглянула на Эйнсона и спросила:

— И ты можешь общаться с ними?

— Это не так легко, как может показаться неспециалисту, моя дорогая. Я тебе обо всем расскажу в другой раз.

— Ради Бога, я не ребенок. Ты будешь общаться с ними или нет?

Главный исследователь засунул руки в боковые карманы униформы и обратился к своей жене. Его манера напоминала обращение к пастве с кафедрального возвышения:

— Несмотря на то, что задействованных в одно и то же время кораблей редко бывает больше десятка, за четверть века человечество умудрилось исследовать около трехсот похожих на Землю планет. На них, Энид, иногда находили формы жизни, иногда нет. Но нигде не могли обнаружить существо, которое было бы хоть немного разумнее шимпанзе. И вот эти создания с Клементины. У нас есть причины предполагать, что они обладают разумом, идентичным разуму человека. Но наиболее убедительный довод — это… э-э… устройство, предназначенное для межпланетных путешествий…

— Но тогда зачем делать из этого тайну? — спросила Энид. — Существуют элементарные тесты для подобных ситуаций, почему бы ими не воспользоваться? У этих созданий есть письменность? Они разговаривают друг с другом? Соблюдают они между собой какие-то правила? Способны ли они повторить что-то или объясняются жестами? Воспримут ли они элементарные математические концепции? Каково их отношение к произведениям искусства и, разумеется, существуют ли у них свои виды творчества? Как они…

— Да, да, моя дорогая, мы с тобой полностью согласны: существуют тесты. Я не сидел сложа руки во время полета и провел их.

— Ну и что же? Каковы результаты?

— Противоречивые в том смысле, что оказались неэффективными и неполными — одним словом, слишком углубленными в антропоморфизм. Это как раз то, в чем я сейчас пытаюсь разобраться. Пока мы не определим точнее степень их разумности, мы не сможем начать общение с ними.

— Но в то же время, — прибавил Пазтор, — вам будет очень сложно определить уровень их развития до установления контакта.

Эйнсон отмахнулся от такого довода жестом практичного человека, отвергающего софизм.

— Сперва нам необходимо определить их разум. В природе существует такой маленький паучок argyoneta aquatica; обладает он разумом, потому что может сплести ныряющий конус и жить под водой? Нет. Очень хорошо; теперь, эти неуклюжие создания, возможно, не более разумны лишь из-за того, что могут построить космический корабль. И в то же время они могут быть настолько высокоразвиты и быть продуктом такой древней цивилизации, что все, над чем у нас работает сознание, они получают через наследственность или подсознание, освобождая сознание для размышлений над другими предметами — причем способы размышления находятся за пределами нашего понимания. Если это так, то общение между нашими видами практически невозможно. Помните, насколько просто одно из словарных определений разума: «Обмен информацией», а если мы не будем получать информацию от них, а они — от нас, то мы вправе охарактеризовать ВЗП как неразумных животных.

— Все это для меня ужасно запутанно, — сказала Энид. — Теперь ты все так усложнил, а в твоих письмах все было так понятно. Ты говорил, что эти создания попробовали заговорить с вами с помощью всяких хрюканий и свистов; ты говорил, что у каждого из них по шесть замечательных рук; ты говорил, что они прибыли на, как там ее… на Клементину в космическом корабле. Определенно, ситуация ясна. Они разумны, не на примитивном уровне животных, а достаточно, чтобы создать цивилизацию и язык. Единственная проблема — это перевести их шумы и свисты на английский.

Эйнсон повернулся к директору:

— Но ты-то понимаешь, что это не так просто, да, Михаил?

— Брюс, я прочел все твои сообщения. Я знаю, что они — млекопитающие, с дыхательной системой и пищеварительным трактом, похожим на наш собственный; с мозгом, по весу близким к человеческому, обладающие руками, способные воспринимать мир так, как воспринимаем его мы — теми же основными чувствами. Если откровенно, Брюс, я понимаю, что выучить их язык или научить их нашему будет непросто, но мне все же кажется, что ты преувеличиваешь сложности.

— Серьезно? Подожди, понаблюдаешь за этими ребятами какое-то время, и у тебя создастся иное впечатление. Говорю тебе, Михаил, я пытаюсь представить себя на их месте, и, несмотря на их отвратительные привычки, я испытываю сочувствие к ним. Но единственное мое ощущение среди моря разочарований — это то, что, если они вообще обладают хоть какой-то долей разума, они должны иметь совершенно отличные от нашего представления о мире. Действительно, представь себе, они… — он показал стоявших за стеклом существ, — держали себя со мной совершенно равнодушно.

— Посмотрим, что скажут лингвисты, — сказал Пазтор. — И еще, Брайан Латтимор из Американской космической консультативной службы — очень сильный человек, надеюсь, что тебе он понравится, — завтра прилетает из Штатов. Думаю, что его мнение будет полезным.

Это не было утешением для Брюса Эйнсона, он решил, что для него на сегодня достаточно.

— Десять часов, — сказал он. — Уже время, Энид, пора домой. Ты знаешь, на Земле я придерживаюсь режима. Вечер был очень славный, Михаил. Увидимся в конце недели.

Они радушно пожали друг другу руки. Побуждаемый одной из причин всех своих несчастий, которая не давала ему подняться выше своей нынешней синекуры, Михаил полюбопытствовал:

— Кстати, дружище, что такого натворил Альмер с этой девчонкой, что ты вышел из себя и выгнал его из дома?

Брюс почувствовал во рту гадкий привкус кирпичной пыли.

— Ты бы лучше поинтересовался у него самого. Вероятно, он удовлетворит твою любознательность. Мы с ним больше не видимся, — сдержанно проговорил он. — Но разберемся с этим сами.

Челнок внутрирайонной линии устремился в темноту, неуверенно цепляясь за нитку рельсов.

Энид закрыла глаза и пожалела, что не проглотила антивом перед тем, как отправиться в путь. Она была плохим путешественником.

— Тебе бы следовало позаботиться, — сказал ей муж.

— Я не подумала, Брюс.

Помолчав, Эйнсон спросил:

— О чем вы разговаривали с Михаилом, пока я ходил за шалью?

— Я не помню. О ерунде какой-то. Почему ты спрашиваешь?

— Сколько раз вы виделись, пока я был в полете?

Она вздохнула. Шум проносящегося торопливым потоком ветра поглотил этот негромкий звук.

— Ты всегда меня об этом спрашиваешь, Брюс, после каждого путешествия. Перестань ревновать, или ты действительно подкинешь мне эту идею. Михаил очень милый, но для меня он ничего не значит.

Перемещаясь над пригородным Лондоном, челнок доставил их на большой закругленный выступ Внешнего Кольца. Эта часть недавно отстроенного терминала была заполнена народом, так что они хранили молчание, пробираясь к экспрессу, который доставил бы их домой. Но в монобусе молчание для обоих стало тягостным. Каждый чувствовал себя неуютно от молчания другого, боясь невысказанных мыслей.

Энид заговорила первая:

— Я очень рада, что наконец-то и ты добился успеха, Брюс. Нам нужно устроить вечеринку. Я ужасно горжусь тобой, ты знаешь!

Он погладил ее по руке и примирительно улыбнулся, как мы улыбаемся, прощая ребенка.

— Боюсь, что времени для вечеринки не будет. Теперь начнется настоящая работа. Мне надо будет целыми днями находиться в зоопарке, консультируя команды исследователей. Едва ли они справятся без меня.

Она смотрела перед собой. В действительности она не была разочарована, ей следовало ожидать такого ответа. И даже теперь, вместо того чтобы демонстрировать гнев, она пыталась говорить с ним приветливым тоном, задавая один из своих глупых «научных вопросов»:

— Мне кажется, ты очень надеешься на то, что эти существа заговорят с нами?

— Похоже, что правительство совсем не в таком восторге, как я рассчитывал. Конечно, я понимаю, эта гнусная война… В конце концов, ведь могут возникнуть вопросы куда более важные, чем языковой фактор.

Она уловила какую-то неясность в его словах, что бывало, когда он в чем-нибудь сомневался.

— Какие еще вопросы?

Он уставился в мелькающую за окном темноту.

— Раненый ВЗП показал очень высокую сопротивляемость смерти. Когда его анатомировали на «Мариестоупсе», тело разрезали уже практически на кусочки, прежде чем он умер. У них громадная сопротивляемость боли. Они ее не чувствуют. Они… не чувствуют боли! Подумай! Все это есть в репортажах, похоронено в таблицах, записано технически. Я уже теряю терпение. Но когда-нибудь кто-нибудь да обратит внимание на важность этих фактов.

И опять она почувствовала, что между ними камнем легло молчание, когда он уставился в окно, глядя сквозь нее.

— Ты видел, как резали это существо?

— Да, разумеется.

Она подумала о вещах, которые люди совершали с такой очевидной легкостью.

— Ты можешь себе представить? — продолжал Эйнсон. — Никогда не чувствовать никакой боли, — ни физической, ни душевной.

Они опускались на уровень местного движения. Его меланхолический взгляд был устремлен в темноту, скрывавшую их дом.

— Какое преимущество для человечества! — воскликнул он.

После ухода Эйнсона с супругой Михаил Пазтор еще долго стоял, ни о чем не думая, на том же месте, и вдруг в его голове неожиданно зародились новые идеи. Он стал ходить взад-вперед, как маятник, под внимательным взором двух чужеземцев за стеклом. Этот взгляд вскоре остановил его. Он сел на корточки, балансируя и плавно покачиваясь, и стал рассматривать их, скрестив руки на груди, а потом обратился к ним с речью:

— Дорогие мои питомцы, я хорошо понимаю все проблемы, хотя не наблюдал вас раньше, я их действительно понимаю, несмотря на такой короткий срок. Более того, я понимаю, что до сегодняшнего момента вы сталкивались лишь с весьма ограниченным типом человеческого сознания. Я знаю космонавтов, мои пузатые друзья. Я сам был космонавтом и знаю, как длинные световые годы завораживают и формируют несгибаемый ум. Вы столкнулись с людьми жесткими, не способными на чувства, с людьми, не обладающими даром сопереживания, не готовыми просто прощать и понимать, потому что они не имеют представления о разнообразии человеческих характеров, с людьми, которые, будучи не способны заглянуть в себя, не могут проникнуть в душу других.

Короче говоря, мои дорогие говнотопы, если вы цивилизованны, то вам предстоит противостоять совершенно цивилизованным людям. Если вы больше, чем животные, то в этом случае пройдет не так много времени, прежде чем мы начнем понимать друг друга. И затем настанет время, когда между нами начнут возникать слова.

Один из ВЗП выпустил свои конечности, поднялся и подошел к стеклу. Михаил Пазтор принял это как предзнаменование.

Обойдя ограждение сзади, он вошел в передний отсек клетки. Нажав кнопку, привел в движение пол, на котором стоял, и продвинулся вперед, в клетку, перемещая перед собой низкий барьер, что придавало директору вид заключенного, занимающего в зале суда скамью подсудимых. Механизм остановился. Теперь Пазтор оказался тет-а-тет с ВЗП, хотя кнопка, на которой лежала его правая рука, гарантировала ему безопасность.

ВЗП издали тонкий свист и прижались друг к другу. От них исходил запах, хотя и не такой противный, как можно было ожидать, но все же очень мешавший. Михаил наморщил нос.

— С нашей точки зрения, — сказал он, — цивилизация измеряется расстоянием, на которое человек отдаляет свои испражнения.

Один из ВЗП вытянул конечность и почесался.

— У нас на Земле нет цивилизации, которая не опиралась бы на письменность. Даже дикари изображают свои надежды на скалах. А у вас есть страхи и надежды?

Конечность убралась на место, оставив снаружи ладонь, издали походившую на татуировку на теле.

— Невозможно представить какое-либо существо крупнее блохи без своих страхов и надежд или некоего их эквивалента, основанного на болевых ощущениях. Они проводят нас через жизнь, дают нам знания о внешнем мире. Если я правильно понял отчет о вскрытии одного из ваших друзей, вы не испытываете боли. Должно быть, это совершенно видоизменяет ваше представление о мире.

Тут появилось одно из ящероподобных существ. Оно торопливо пробежало по спине своего хозяина и прижало блестящий нос к складке его кожи. Потом замерло и стало почти незаметным.

— Хотя что такое внешний мир? Так как мы познаем его только через наши чувства, мы никогда не сможем узнать его таким, какой он есть на самом деле; а то, что мы знаем, — это внешний мир плюс чувства. Что такое улица? Для маленького мальчика — это мир, полный тайн. Для военного стратега — это серия защищенных и незащищенных позиций. Для влюбленного — храм, где живет его возлюбленная, а для проститутки — рабочее место. Для городского историка улица — серия водяных знаков во времени, для архитектора — договор, подписанный между искусством и необходимостью, для художника — приключения в перспективе и в цвете, для путешественника — место, где можно найти стакан вина и теплую постель, а старик-горожанин воспринимает ее как памятник своим прежним глупостям, надеждам и подвигам. Для автомобилиста…

Смогут ли наши с вами внутренние миры найти общий язык, мои загадочные сфинксы, или же им суждено разойтись, как в море кораблям? Не сможем ли мы найти ключи друг к другу еще до того, как научимся выражать свои насущные желания? Или же вы придерживаетесь, как и главный исследователь, обратной точки зрения: прежде чем начать говорить, мы должны увидеть хотя бы вашу внешнюю окружающую среду?

Кажется, я немного сошел с ума, ибо не может быть, чтобы вы, двое заброшенных созданий, не являлись только источником дальнейших вопросов. Возможно, нам никогда не удастся установить контакт с вами. Но вы сами — свидетельство тому, что где-то, скорее всего не так уж далеко от Клементины, существует планета, заселенная подобными вам. И если бы мы добрались до нее и увидели вас в естественной обстановке, мы смогли бы гораздо лучше понять вас, угадать, о чем с вами нужно беседовать. Здесь нам требуются не только лингвисты, но и пара космических кораблей, которые исследовали бы миры поблизости от Клементины. Нужно поговорить об этом с Латтимором.

ВЗП никак не прореагировали.

— Я предупреждаю, что человек — существо упрямое. Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Если вам есть что сказать, что передать, то лучше говорите сейчас.

Они закрыли глаза.

— Вы потеряли сознание или предались молитве? Последнее было бы более благоразумным, поскольку вы попали в руки к человеку.

Философия была не единственным занятием для вернувшихся с «Мариестоупса» в ту первую ночь: кое-кто занялся разрушением домов.

Как потом объясняла на суде его защита, Родни Валсамстоун ничего не мог поделать. Это был не столь уж редкий в последнее время случай, когда из самых глубин космоса каждый месяц возвращались корабли.

В эти ужасные — адвокат не преувеличивал — путешествия отправлялись обыкновенные смертные, на которых, как на Родни Валсамстоуна, космос действовал подавляюще. Десять лет назад это явление получило название синдрома Бестара (в честь прославленного психодинамика).

В открытом космосе человеку резко недоставало привычных для его мозга сигналов и предметов. Можно было не согласиться с французским философом Дойчем, для которого космос и мозг представляли собой противоположные полюса нераздельного целого, что оказывало величайшее давление на любого человека во время космического полета и оставляло чувство голода в отношении всего каждодневного земного окружения. Это чувство при возвращении на Землю не могло удовлетвориться разрешенными законом способами. Если бы это действительно было так, усовершенствованию следовало бы подвергнуть не ум человека, а закон: к человеку, побывавшему в Первозданных глубинах космоса, должен был бы применяться менее приземленный закон (смех в зале).

Какой символ имеет большую власть над человеческим разумом, чем дом, кров гостеприимного мира, своей цивилизации? Поэтому в данном случае разрушительства, хотя в нем, к сожалению, пострадал хозяин дома, следует видеть поиски символа этим не лишенным геройства обвиняемым. Конечно, он признает, что тогда был в состоянии алкогольного опьянения, но синдром Бестара позволяет…

Судья, уважавший точку зрения защиты, тем не менее сказал, что ему надоели матросы, возвращающиеся на Землю, и особенно в Англию, как в часть самого дикого космоса. Тридцать дней, проведенные обвиняемым вдали от баров и развлечений, могли бы дать почувствовать, что между Землей и космосом есть значительная разница.

Суд сделал перерыв на ленч, и плачущую мисс Флоренс Валсамстоун отвели в ближайший кабинет.

— Хэнк, солнышко, но ты ведь не собираешься серьезно вступать в Космический корпус? Правда? Ты же не улетишь опять в космос?

— Зайчик, я же сказал, что только на целевые полеты, как в Исследовательском корпусе.

— Мне никогда не понять вас, мужчин, живи я хоть тысячу лет. Что там такого, скажи, что так притягивает тебя? Какая от этого польза?

— О, черт, это способ зарабатывать деньги. Получше, чем сидеть в конторе, не правда ли? Я парень хоть куда, дружок, — по-моему, ты этого еще не оценила — сдал все экзамены, но здесь, в Америке, ужасная конкуренция.

— Какая тебе от этого польза — вот что я хочу знать.

— Я уже говорил тебе: я могу дойти до капитана; а теперь, может, пока оставим этот разговор, а?

— Я и не хотела начинать его.

— Ты не хотела? А кто же, по-твоему, его начал? Иногда мне кажется, что мы с тобой говорим на разных языках.

— Дорогая, дорогая! Любовь моя, не пора ли нам вставать?

— М-м-м?

— Уже десять часов, любовь моя.

— М-м-м. Еще рано.

— Я хочу есть.

— Ты мне снишься, Гуси.

— Мы собирались сесть на одиннадцатичасовой паром до Гонконга, ты помнишь? Ты хотела сегодня порисовать, забыла?

— М-м-м. Поцелуй меня еще раз, дорогой.

— М-м-м. Любовь моя.

Глава 6

Главный хранитель был уже седым человеком с редкими волосами, которые он часто причесывал, дабы они виднелись с обеих сторон из-под его заостренной шапочки. С незапамятных времен он работал под началом Пазтора, а еще раньше с ним случилось несчастье, когда он однажды утром спускался по отвесной ледяной скале Росс Айс Шепф. По невероятному совпадению его звали Росс, Йак Эдвард Росс. Он щеголевато поприветствовал вошедшего Брюса Эйнсона.

— Доброе утро, Росс. Ну, как тут дела сегодня? Я опоздал.

— Сегодня какая-то большая конференция, сэр. Она уже началась. Конечно, там Михаил и три лингвиста: доктор Бодли Темпл, двое его коллег и статистик — я забыл его имя — такой маленький человечек с бородавчатой шеей, вы его узнаете, и еще одна дама — кажется, тоже ученая, — да снова этот оксфордский философ, Роджер Виттгенбагер, наш американский Друг Латтимор, писатель Джеральд Боун, кто же еще?

— Боже мой, это же около дюжины! Какого черта здесь делает этот Джеральд Боун?

— Как я понял, сэр, он друг сэра Михаила. Мне кажется, он ничего себе. Вообще-то мой читательский вкус предпочитает более серьезную литературу. Я редко читаю романы, но иногда, когда неважно себя чувствую, особенно, если вы помните, когда у меня был бронхит прошлой зимой, я углубился в парочку его лучших романов и, должен сказать, был приятно поражен «Многими избранными». У главного героя случается нервное расстройство…

— Ах да, я вспомнил сюжет, Росс, спасибо. Ну а как там наши двое ВЗП?

— Если честно, сэр, я полагаю, они помирают от скуки, — кто обвинит их в этом?

Когда Эйнсон вошел в кабинет за клеткой с ВЗП, конференция уже заседала. Подсчитав головы, кивнувшие ему в знак приветствия, Эйнсон определил, что всего присутствовало четырнадцать мужчин и одна женщина. Хотя все они были совершенно не похожи друг на друга, но их что-то объединяло, быть может, обладание властью.

Это ощущение больше всех вызывала миссис Ворхун, которая, стоя, излагала свое мнение, когда вошел Эйнсон.

Эту даму и имел в виду главный хранитель. Хотя ей было едва за сорок, она пользовалась известностью как ведущий научный сотрудник в космоклетике, новой специальности философско-научного направления, которая занимается тем, что отделяет зерна от плевел в беспорядочной куче фактов и теорий, которая составляла основную добычу космических исследовательских полетов. Эйнсон взглянул на нее с одобрением. Подумать только, а ведь она смогла выйти замуж за какого-то старого высохшего тупицу-чиновника, нет, это просто невероятно! Она обладала привлекательной фигурой, а в тот день надела модный костюм в стиле люстры с рюшами на груди, талии и бедрах; выражение ее лица было необычно серьезным, хотя и недостаточно умным, в то время как Эйнсон знал, что она способна переспорить даже старину Виттгенбагера, оксфордского философа и ученого мужа от видеотехники.

Сравнивая Энид с миссис Ворхун, Эйнсон неизменно отдавал предпочтение второй. Он не должен был копаться в своей душе, выискивая истинное свое отношение к жене, к этому бедному созданию, или к кому бы то ни было еще, но Энид действительно была весьма жалким представителем своего вида. Ей нужно было выйти замуж за какого-нибудь лавочника в суетливом провинциальном городке, в округе Бэнбери, восточном Дерхэме. Да, следовало бы…

— …Вы видите, что мы уже сдвинулись с мертвой точки и можем говорить о кое-каком прогрессе за эту неделю, хотя, конечно, у нас появляются трудности и препятствия, неизбежные в этой ситуации, но очень сдерживающие работу, — как мне кажется, директор первым сказал о них. Начнем с того, что у нас нет сведений о происхождении этой формы жизни и мы не можем отнести ее к тому или иному стереотипу.

Голос миссис Ворхун отбивал приятное стаккато. Оно остановило ход мыслей Эйнсона. Заставило сосредоточиться на том, что она говорила. Если бы Энид хоть немножко пошевелилась, когда готовила завтрак, он успел бы к началу речи.

— Коллеги, мы с мистером Борроузом исследовали космический корабль, найденный на Клементине. Мы еще не совсем готовы представить полный технический отчет по этому поводу, — но так или иначе, вы получите несколько рапортов из других источников. Мы уверены, что этот корабль был сделан для захваченных нами существ, быть может даже ими самими. Вы помните, что восемь представителей этого вида было найдено неподалеку от корабля. Еще одно, уже мертвое, тело было отыскано в самом корабле. Внутри также видны девять коек, или ниш, которые, судя по их форме и размерам, могли служить койками. Из-за того, что эти ниши расположены в одном направлении, причем, как мы склонны думать, скорее в вертикальном, чем в горизонтальном, и разделены, как мы теперь знаем, линиями для горючего, мы не смогли сразу распознать в них койки. Здесь, кстати, можно упомянуть еще одну неприятность, с которой мы постоянно сталкиваемся. Мы не можем точно сказать, что является доказательством, а что нет. Ну, например, мы настаиваем на утверждении, что существующие виды совершают космические полеты, но неизбежно возникает вопрос, можно ли расценивать космические полеты как доказательство высшей степени развития культуры, разума?

— Это самый принципиальный вопрос, который я услышал за последнее время, — вставил наконец Виттгенбагер, кивнув шесть раз головой с пугающей размеренностью куклы с часовым механизмом. — Если его задать толпе, не ждите от нее иного ответа, точнее сказать, ее ответы можно будет свести в один — положительный. Мы, сидящие здесь, можем считать себя более просвещенными и выбрали бы для примера высшего разума работы философов-аналитиков, в которых логика изливается сплошным потоком, не смущаемая проявлением эмоций. Но толпа — и кто из нас в конечном счете будет спорить с ней, — несомненно, да простят меня за эти слова, предпочтет тот предмет, который занимал бы руки наравне с умом. Не сомневаюсь, что среди такого рода произведений космический корабль покажется им достаточно подходящим.

— Я бы их поддержал, — отозвался Латтимор. Он сидел за Пазтором и внимал речам коллег, посасывая дужку своих очков.

— Я, должно быть, и сам присоединился бы к ним, — прокудахтал Виттгенбагер, по-прежнему кивая головой.

— Но возникает следующий вопрос. Допустим, мы признаем эту форму жизни, такую неэстетичную и неказистую во всех своих привычках, обладающую высшим разумом, допустим, мы откроем их планету и тут придем к выводу, что их… э-э-э, их способность к собственно космическим путешествиям контролируется деятельностью разума в такой же степени, как и у наших северных морских котиков в океане. Надеюсь, вы меня поправите, если я ошибусь, Михаил, но мне кажется, что котик arctocephalus ursinus зимой мигрирует на много тысяч миль из Берингова моря к побережью Мексики, где я их видел собственными глазами, плавая в Калифорнийском заливе.

Так вот, если мы действительно придем к такому выводу, то должны будем не только признать ошибочными наши предположения относительно их разума, но и призадуматься над тем, можно ли считать наши космические полеты исключением из инстинктивного поведения, и — точно так же как, вероятно, котик думает, что его путешествие зависит лишь от его собственного желания, — не может ли оказаться, что и нами движет что-то неуловимое свыше?

Три репортера в последних рядах что-то строчили в своих блокнотах, подтверждая, что завтрашний номер «Таймс», содержащий подробный отчет о конференции, поместит это откровение в центре всеобщего внимания под заголовком: «Космические полеты: пример человеческой миграции?»

Поднялся Джеральд Боун. Лицо писателя светилось от только что прозвучавшей мысли, как у ребенка при виде новой игрушки.

— Я вас правильно понял, профессор Виттгенбагер, в том, что наш столь высоко превозносимый разум, единственное, чем мы отличаемся от животных, на самом деле, возможно, не более чем слепое побуждение, ведущее нас путем, предопределенным свыше, а вовсе не выбранным нами?

— Почему нет? Со всеми нашими претензиями на искусство и гуманитарные науки наша раса, во всяком случае, со времен Ренессанса, направляет все свои усилия на увеличение численности и расширение своего ареала обитания.

Закусив удила, старый философ не собирался останавливаться.

— На самом деле мы можем уподобить наших лидеров пчелиной матке, которая готовит свой улей для роения и не знает, для чего она это делает. Мы карабкаемся в космос, не зная, зачем мы это делаем. Что-то побуждает… — Но ему не было суждено продолжить. Латтимор первым высказался откровенно:

— Чушь, — и доктор Бодли Темпл со своими ассистентами подняли шум неодобрения. И тут вся комната культурно освистала профессора.

— Абсурдная теория…

— Экономические способности, свойственные…

— Даже техническая аудитория едва ли…

— Я считаю, что колонизация других планет…

— Никто не может отбросить научные дисциплины…

— Прошу соблюдать порядок, — прервал всех директор.

В последовавшем временном затишье раздался очередной вопрос Джеральда Боуна:

— Где, в таком случае, нам искать истинный разум?

— Возможно, когда мы обратимся к нашим богам, — ответил Виттгенбагер, не обескураженный создавшейся вокруг него атмосферой.

— Сейчас мы выслушаем лингвистов, — отрезал Пазтор, и с места поднялся доктор Бодли Темпл, поставив правую ногу на стоявший впереди стул и облокотившись на нее правой рукой. Наклонившись вперед, он всем своим видом выражал полную готовность и рвение и не переменил положения до конца речи.

Это был маленький старичок, весьма задиристого вида, с пучками серых волос, торчавших прямо из середины лба. У него была репутация серьезного, одаренного богатым воображением ученого, а также обладателя нескольких самых аккуратных жилетов во всем Лондонском университете. Тот, что в описываемый момент противостоял внушительному напору его живота, был сшит из старинной парчи с изображением бабочки ивовой переливницы на пуговицах.

— Вы знаете, какая задача стоит перед моей группой, — начал он голосом, в котором, как сказал бы Арнольд Беннетт, звучали интонации пяти городов. — Мы пытаемся изучать язык пришельцев, не зная, есть ли таковой у них. Но это единственный способ проверить. Можно говорить о некотором прогрессе, который мой коллега Уилфред Бребнер продемонстрирует нам через пару минут.

А я пока сделаю кое-какие общие замечания. Наши пришельцы, эти двое ребят с Клементины, не понимают, что такое письмо. У них нет письменности. Это ни в коей мере не относится только к их языку — многие языки африканских негров были впервые записаны лишь белыми миссионерами. Примерами могут служить языки эфик и йоруба из суданской группы, к слову, практически не упоминаемые сегодня. Я говорю все это вам, друзья, потому что до тех пор, пока не появится идея получше, я буду относиться к пришельцам, как к паре африканцев. Это может дать свой результат и уж куда лучше, чем относиться к ним, как к животным. Вы, может быть, помните, что первые исследователи Африки считали негров гориллами… Если мы все же обнаружим, что они действительно имеют язык, предлагаемый мною подход мог бы избавить нас от ошибок, допущенных романцами.

Я уверен, что у наших толстяков есть язык, — и вы, господа из прессы, можете процитировать меня в данном случае, если пожелаете. Вы бы только послушали, как они пыхтят вместе. И это не просто пыхтение. Мы это поняли из наших записей и распознали 500 различных звуков, хотя, возможно, многие из них одинаковые, но воспроизведены в разных тонах. Вероятно, вам известно, что существуют земные языковые системы, такие, как, э-э, сиамская и кантонезийская, которые используют шесть акустических тонов. А от этих ребят можно ожидать и еще больше, судя по тому, как легко они варьируют звуковой спектр.

Человеческое ухо не воспринимает вибрации с частотой более 24000 герц. Эти же парни способны, по нашим исследованиям, производить колебания частотой в два раза больше — как наша земная летучая мышь или рангстедианская кошка. Итак, еще одна проблема: если мы хотим войти с ними в контакт, мы Должны сделать так, чтобы они не выходили за пределы воспринимаемой нами длины волн. Исходя из этого они, вероятно, должны изображать как бы пиджин — язык, который был бы нам понятен.

— Я протестую, — выпалил статистик, которому До сих пор приходилось довольствоваться тем, что сидеть молча и чесать свой язык о зубы. — Вы теперь кричите и приводите нас к выводу, что мы стоим по развитию ниже их?

— Ничего подобного я не говорил. Я только утверждал, что их диапазон звуков гораздо выше и шире, чем наш. А теперь мистер Бребнер продемонстрирует вам несколько фонем, которые мы предварительно выделили.

Мистер Бребнер поднялся и встал, покачиваясь, сбоку от приземистого Бодли Темпла. Ему было около двадцати пяти — стройная фигура, светло-русые волосы, костюм с откинутым капюшоном. Его лицо залилось тонким румянцем от смущения перед публикой, но говорил он хорошо.

— Вскрытие умершего чужеземца раскрыло нам многое в их анатомии. Если бы вы прочли довольно длинный отчет, то узнали бы из него, что наши друзья обладают тремя разновидностями отверстий, через которые они и производят столь характерный шум. Все эти шумы являются составляющими их языка, как мы предполагаем, если у них вообще есть язык.

Во-первых, на одной из голов есть как бы ротовое отверстие, которое связано с органами обоняния; и хотя оно выполняет дыхательные функции, главная его роль заключается в поглощении пищи и воспроизведении того, что мы называем звуками.

Во-вторых, у наших друзей есть шесть дыхательных отверстий, по три с каждой стороны, расположенных на теле повыше шести конечностей. В настоящее время мы их характеризуем как ноздри. Они представляют собой щели губоцветочной формы и, несмотря на то, что они не соединены с голосовыми трубками, как ротовые отверстия, эти ноздри производят широкий диапазон звуков.

В-третьих, наши подопечные издают определенные наборы звуков через прямую кишку, расположенную на второй голове.

Их вид речи состоит из звуков, выдаваемых всеми этими отверстиями по очереди, или любыми двумя вместе, или тремя, а то и всеми восемью одновременно. Потом вы увидите, что те несколько звуков, которые я вам продемонстрирую, относятся к самым простым. Магнитофонные записи всего диапазона звуков, конечно, доступны для вас, но они еще не вполне доработаны.

Первое слово — это иннноррр-инк.

Чтобы произнести это слово, Уилфорд Бребнер издал передней частью своего горла какой-то легкий храп, расширив его тонким писком, представленным здесь как «инк» (все формы чужеземного языка, напечатанные в этой книге, следует воспринимать как нечто очень приблизительное).

Бребнер продолжил свое изложение:

— Иннноррр-инк — слово, зарегистрированное нами несколько раз в различных контекстах.

Доктор Бодли Темпл выделил его впервые в прошлую субботу, когда пришел к нашим друзьям со свежей капустой. Второй раз мы отметили его в тот же день, когда я достал пачку жевательной резинки и дал по пластику доктору Темплу и Майку. Мы не слышали его до полудня вторника, когда оказалось, что у них нет еды. Оба существа хором произнесли этот звук, когда в клетку, где находились и мы, вошел главный хранитель Росс.

Поэтому нам казалось, что это слово должно быть выражением негативных эмоций, так как произносилось, когда они отказывались от капусты, когда им не была предложена жевательная резинка, которую они могли принять за еду, и когда они увидели Росса, который мешает им, убирая клетку.

Однако вчера Росс принес им ведро речной грязи, которую они любят, и мы услышали «иннноррр-инк», несколько раз в течение пяти минут. Исходя из этого мы считаем, что это слово относится к какой-то разновидности человеческой деятельности: возможно, ношение чего-либо. В дальнейшей работе мы уточним его значение. Из этого примера вы могли заметить, через какой процесс отбора проходит у нас каждый звук.

Ведерко с речной грязью выделило для нас еще одно слово. Оно звучит как «уип-буит-бион» (короткий свист в сопровождении двух надутых губных звуков). Мы его услышали также, когда им были предложены грейпфруты, овсянка с кусочками банана — блюда, по отношению к которым они проявляли некоторый интерес и энтузиазм, и еще когда мы с Майком уходили вечером.

Мы считаем, это как бы знак одобрения.

Еще нам кажется, что мы знаем и знак неодобрения, хотя слышали его дважды. Один раз он был сопровожден жестом неодобрения, когда один из смотрителей задел нашего друга струей воды из шланга. В другой раз — мы предложили им рыбу, приготовленную немного сырой. Как вы можете понять, они скорее всего вегетарианцы. Звук был…

Бребнер извинился, посмотрел на миссис Ворхун, выдыхая серию обескураживающих звуков, похожих на треск выходящих газов, завершая вдохом при широко раскрытых губах:

— Бббр-бббр-бббр-бббр-аааах.

— Действительно, звучит недоброжелательно, — произнес Темпл.

Еще не прошла волна изумления, как раздался вопрос одного из репортеров:

— Доктор Темпл, это все, что вы можете нам показать из ваших достижений?

— Вам была представлена приблизительная картина того, чем мы занимаемся.

— Но у вас нет ни одного отдельного слова. Почему вы не сделали так, как сделал бы любой, даже непрофессионал в этом деле? Пусть они посчитают, назовут свои части тела и ваши. Тогда вы, во всяком случае, будете знать, с чего начать, вместо этих ваших абстрактных «ношений чего-либо».

Темпл посмотрел на бабочек на своем жилете, пожевал губами и потом сказал:

— Молодой человек, непрофессионал, конечно, и может думать так. Но я отвечу непрофессионалу и вам тоже, что составление подобия словаря возможно, если ваш противник-чужеземец готов начать с вами разговор. Эти два парня ни в коей мере не заинтересованы в общении с нами.

— Почему бы вам тогда не занять этим компьютер?

— …Ваши вопросы становятся все глупее. Видите ли, для такой работы необходим разум. Какого черта здесь вообще нужен компьютер? Он не умеет думать, не умеет различать фонемы, которые почти не имеют разницы для нас. Все, что нам нужно, — это время.

Вы, как и ваш гипотетический непрофессионал, не можете представить себе, какие трудности стоят перед ними и нами, когда нам приходится думать категориями, которыми никто еще из людей не думал до нас. Задайте себе вопрос: что есть язык? И ответом будет: язык — человеческая речь. Поэтому мы не просто исследуем, но мы изображаем что-то новое — нечеловеческую речь.

Репортер угрюмо кивнул. Доктор Темпл был раздражен и, пыхтя, сел. Встал Латтимор. Он сдвинул на кончик носа очки и заложил руки за спину.

— Как вам известно, доктор, я новичок в этом кругу, поэтому надеюсь, что вы поймете, что я задаю свой вопрос от чистого сердца. Моя позиция такова. Я скептик. Я знаю, что мы исследовали всего триста планет во Вселенной и осталось еще неисследованными миллионов эдак несколько, но я все же считаю, что триста — это уже что-то. Ни одна из них не произвела на свет форму жизни, обладающую хотя бы половиной того разума, который имеется у моей кошки.

Это подсказывает мне предположение, что человек уникален во Вселенной.

— Должно быть, это останется лишь предположением.

— Я тоже так думаю. Сейчас я не намерен восстанавливать ряды доказательств отсутствия иной разумной жизни во Вселенной — человек всегда был одинок и никогда не страдал от этого; с другой стороны, если вдруг где-то все же объявится какой-ни-будь разум, я его поприветствую с удовольствием не меньшим, чем приветствую другого человека, с условием, если тот будет хорошо себя вести.

Но что за бредовая идея пришла кому-то в голову — притащить с собой пару переросших боровов, валяющихся в собственных испражнениях, чего не позволила бы себе последняя свинья на Земле, будь у нее такая возможность, и настаивать на доказательствах их разумности…

Чушь какая-то. Вы сами только что сказали, что эти боровы не выказывают ни малейшего интереса к общению с нами. Замечательно, в таком случае, не явный ли это признак отсутствия у них даже намека на разум? Кто в этой комнате может сказать честно, что хотел бы иметь этих свиней в своем собственном доме?

В зале опять поднялось волнение. Все вертелись и спорили, скорее не с Латтимором, а друг с другом. В конце концов над всей этой суматохой раздался голос миссис Ворхун:

— Лишь сочувствие, мистер Латтимор, могу испытывать к вашей позиции, и я очень рада, что вы согласились присутствовать на нашем собрании. Но отвечу на ваши вопросы очень кратко: как жизнь принимает множество различных форм, так и мы должны признавать, что и разум может принимать не одну форму. Мы не можем постичь другую форму разума. Мы только знаем, что она расширит границы нашей мысли и понимания так, как не смогло бы ничто другое. Поэтому, если мы думаем, что нашли такой разум, мы должны проверить это, если даже на попытку уйдут годы.

— Именно это я и хотел сказать, мадам, — не сдавался Латтимор. — Если бы разум был, нам не потребовались бы годы для того, чтобы обнаружить его. Мы узнали бы его сразу, будь он даже в форме реки.

— А как же вы тогда объясняете космический корабль на Клементине? — спросил Джеральд Боун.

— Я не обязан это объяснять. Эти большие свиньи сами должны быть способны объяснить это. Если они его построили, почему они не нарисовали его, когда мы им дали карандаши, бумагу?

Теперь вопрос задал Бребнер:

— А их язык, как вы объясните его?

— Мне понравились ваши животные имитации, мистер Бребнер, — добродушно заметил Латтимор. — Но если честно, со своей кошкой куда как легче разговаривать, чем с вашими боровами.

Эйнсон заговорил первый раз. Он говорил резко, раздраженный тем, что какой-то выскочка смеет умалять его открытие.

— Все это хорошо, мистер Латтимор, но вы многое легко обходите. Мы знаем, что ВЗП обладают определенными привычками, которые весьма неприятны по нашим понятиям. Но друг с другом они ведут себя не как животные, они друзья, товарищи. Они общаются. И что вы можете возразить на присутствие космического корабля?

— Возможно, это и есть корабль. Мы не знаем. Может быть, они — просто живой скот, который взяли с собой настоящие космические путешественники, чтобы потом съесть. Я не знаю, но вы тоже не знаете, вы избегаете очевидных объяснений. Откровенно говоря, если бы я был ответственным за эту операцию, я бы выразил вотум недоверия капитану «Мариестоупса», а особенно главному исследователю за то, что они вытащили на всеобщее обозрение такие сырые результаты исследования.

В комнате начал просыпаться вулкан. Лишь лица репортеров немного повеселели. Михаил наклонился вперед и объяснил Латтимору, кто был Эйнсон.

Лицо Латтимора вытянулось:

— Мистер исследователь Эйнсон, боюсь, что я должен принести вам свои извинения за то, что не узнал вас. Если бы вы пришли до начала собрания, мы могли бы быть представлены.

— К сожалению, этим утром моя жена…

— Я, тем не менее, продолжаю настаивать на том, о чем уже сказал. Отчет о событиях на Клементине поражает своим непрофессионализмом. Условленная вами неделя для разведки на планете уже подошла к концу, когда вы обнаружили этих животных около якобы космического корабля. Вместо того, чтобы просто продлить срок пребывания, вы берете и убиваете почти всех их, делаете пару снимков с места происшествия и отваливаете домой. Но этот корабль может быть всего-навсего грузовиком для скота, а скот же выпустили поваляться. А в это время в каких-нибудь трех-четырех милях в долине мог находиться настоящий корабль, с настоящими двуногими, как мы, людьми, — как говорит миссис Ворхун, — за контакт с которыми мы бы отдали все на свете.

Мне очень жаль, мистер Эйнсон, но ваши аргументы здесь все больше и больше бледнеют, просто из-за вашей плохой работы на месте.

Эйнсон густо покраснел. Что-то ужасное случилось в комнате. Все были против него. Все — он знал это, не глядя на них, — сидели, молча одобряя сказанное Латтимором.

— Вам тут сейчас легко говорить, — сказал он. — Кажется, вы не осознаете беспрецедентность происходившего. Я…

— Я очень хорошо осознаю всю беспрецедентность этого события. Я говорю о том, насколько все это было беспрецедентно, и поэтому вы просто должны были быть более внимательным. Уж поверьте мне, мистер Эйнсон. Я читал и фотостаты отчета экспедиции, и внимательно рассматривал сделанные фотографии, и у меня появилось ощущение, что все это выглядело скорее как большая увеселительная охота, чем экспедиция, которую оплачивало государство.

— Я не был ответствен за убийство ВЗП. С ними столкнулся патруль, поздно ночью возвращавшийся на корабль. Они собирались познакомиться с пришельцами поближе, но те напали на них, и матросы были вынуждены стрелять в целях самозащиты. Вам необходимо перечитать отчет.

— Эти боровы вовсе не кажутся такими воинственными. И мне не очень-то верится в то, что они атаковали патруль. Думаю, они пытались убежать.

Эйнсон огляделся в поисках поддержки.

— Обращаюсь к вам, миссис Ворхун. Разумно ли это — пытаться предположить, как эти существа вели бы себя в естественной для них обстановке, глядя на их безразличное поведение в заключении?

Миссис Ворхун почувствовала немедленную симпатию к Брайану Латтимору, она любила сильных мужчин.

— А какие у нас есть еще факты для их обвинения? — спросила она.

— У вас есть отчеты, вот что. Полный набор для вашего изучения.

Латтимор возобновил атаку:

— В этих отчетах, мистер Эйнсон, пересказ того, что вам сообщил начальник патруля. Он как? Надежный человек?

— Надежный? Да, он вполне надежен. Знаете ли, мистер Латтимор, в этой стране, где идет война, мы не всегда имеем возможность выбирать тех людей, которых хотели бы.

— Понимаю. А как звали этого?

— Действительно, как его звали? Молодой, жилистый, довольно замкнутый. Неплохой парень. Хорттон? Халтер? — В более спокойной ситуации он бы сразу вспомнил. Наблюдая за своим голосом, Эйнсон сказал: — Его имя есть в отчете.

— Хорошо, хорошо, мистер Эйнсон. По всей видимости, у вас на все есть свои ответы. Я говорю о том, что вам следовало бы возвратиться с большим количеством ответов. Видите ли, вы здесь как бы ключевой человек, так? Вы — главный исследователь. Вы были специально подготовлены для такого рода обстоятельств. Я бы сказал, вы наделали много ошибок и предоставили нам недостаточные и во многом даже противоречивые сведения.

Латтимор сел, оставив Эйнсона стоять.

— Сама природа сведений противоречива, — начал Эйнсон. — А ваша задача просто разобраться с ними, а не отвергать их сразу же. И не надо нас упрекать. Если у вас есть какие-либо жалобы, то адресуйте их капитану Баргероуну. За все дело был ответствен он, а вовсе не я. А того парня, который был начальником патруля, звали Квилтером. Я сейчас вспомнил.

Джеральд Боун заговорил сидя.

— По всей видимости, — неспешно произнес он, — в этой выдающейся компании мне следует сказать, что я — всего лишь писатель. Но одна вещь, касающаяся вас, меня серьезно обеспокоила.

Мистер Латтимор говорит, что вам следовало бы возвратиться с Клементины с большим количеством ответов. Может быть, это и так. Но я думаю, что вы вернулись с несколькими предположениями, которые были всеми приняты, так как исходили от вас, хотя и не были подтверждены как факты.

Эйнсон стоял с сухими от волнения губами, ожидая, что произойдет дальше. Он снова почувствовал, что все до единого хищно впиваются в его слова.

— Мы знаем, что ВЗП были найдены у реки на Клементине. Все также, по-моему, согласны, что они не аборигены этой планеты. Насколько я понимаю, это предположение исходило от вас. Это так?

Этот вопрос помог Эйнсону. На него он был готов ответить.

— Предположение действительно принадлежит мне, мистер Боун, хотя я назвал бы это скорее заключением, чем предположением. Я могу это запросто объяснить даже непрофессионалу. Эти ВЗП принадлежат кораблю, будьте в этом уверены. Их экскрементами корабль был переполнен, просто забит. По нашим подсчетам, это примерно тридцатидневное скопление. В качестве дополнительного свидетельства выступает форма корабля, которая внешне напоминает самих этих существ.

— Вы бы сказали, что «Мариестоупс» имеет форму обыкновенного дельфина. Но это ничего не говорит о внешности инженеров, создававших его.

— Будьте так любезны, выслушайте меня до конца. Мы не обнаружили другого вида млекопитающих на В12 — Клементине, как ее теперь называют. Мы не обнаружили животных крупнее, чем двухдюймовая бесхвостая ящерица, и насекомых, которые превышали бы своими размерами обыкновенную землеройку. В течение целой недели мы производили стратосферные съемки дня и ночи, обследовали планету весьма тщательно, от полюса до полюса.

Мы сделали вывод, что за исключением рыбы в морях, на Клементине нет форм жизни, которые заслуживали бы нашего внимания, кроме этих гигантских созданий, весящих двадцать земных стоунов. И они сидели группой около космического корабля. Это же абсурдно — считать их местными обитателями.

— Вы обнаружили их у реки. Почему бы не сделать предположение, что они — всего-навсего водные животные, большую часть времени проводящие в море?

Эйнсон открыл и тут же закрыл рот.

— Михаил, эта дискуссия затрагивает вопросы, которые непрофессионал едва ли — я имею в виду, нет никакой надобности удовлетворять…

— Верно, — согласился Пазтор. — Тем не менее, мне кажется, у Джеральда интересная точка зрения. Вы не думаете, что следует проработать версию, что эти ребята — водные обитатели?

— Как я уже сказал, они пришли из корабля. И это конечный вывод, это мое мнение как очевидное, — произнося это, Эйнсон обвел воинственным взглядом аудиторию. Когда он встретился глазами с Латтимором, тот заговорил:

— Я бы сказал, у них есть признаки морских животных, исключительно как непрофессионал, конечно.

— Возможно, они водные на своей собственной планете, но это не может иметь никакого отношения к тому, что они делали на Клементине, — сказал Эйнсон. — Что бы вы ни говорили, их корабль — это космический корабль, а, следовательно, у нас в руках разумные существа.

Михаил пришел к нему на помощь и объявил следующий доклад, но было очевидно, что главному исследователю Эйнсону был выражен вотум недоверия.

Глава 7

Солнце, подчиняясь неумолимому закону природы, заходило за горизонт. В это время Михаил Пазтор, надев свой обеденный костюм, вышел встретить приглашенного на обед гостя.

Прошел уже месяц с того дня, когда произошло печально памятное собрание в зоопарке, где Брюс Эйнсон получил как бы интеллектуальную пощечину.

И ситуация с тех пор не изменилась к лучшему. Доктор Бодли Темпл записал огромное количество фонем, произносимых инопланетянами, но ни для одной из них не был найден точный эквивалент в английском языке. Латтимор развивал и конкретизировал в разных печатных изданиях свою точку зрения, высказанную им на проклятом собрании. Джералд Боун — предательски, по мнению Пазтора — написал об этом собрании злобную сатирическую заметку для журнала «Панч».

Но все это — мелочи. Главным же было то, что дело не сдвигалось с мертвой точки. Не сдвигалось в основном потому, что инопланетяне, запертые в своей гигиенической клетке, не проявляли к людям никакого интереса и не выражали никакого желания вступать с ними в контакт. Их недружелюбие имело отрицательное воздействие на людей, работающих с ними; время от времени гнетущая тишина в помещении нарушалась взрывами жалобных сентенций, как будто эти люди, подобно коммунисту-миллионеру, ощущали потребность объяснить кое-какие деликатные моменты в своей деятельности.

Инопланетянин, обладающий интеллектом — независимо от своей внешней формы, — мог бы вызвать устойчивый интерес у человека разумного — Homo sapiens, ибо общение с ним отвлекало бы человека от мрачных мыслей о мировых катаклизмах, о проигрываемой войне с Бразилией, о резко выросших налогах — следствии войн и возросших межпланетных перевозок.

Но безразличие инопланетян к людям вызывало сильное раздражение и у обычных посетителей зоопарка. Постепенно толпы, стоявшие часами в очереди, чтобы посмотреть на инопланетян, к полудню стали редеть (действительно, пришельцы почти не двигались и внешне мало отличались от земных бегемотов, да к тому же им нельзя было бросать орехи — а вдруг окажется, что это «абсолютно разумное существо»). И люди опять потянулись к вольеру № 3, где содержались животные — обитатели Солнечной системы, которые ежечасно предавались групповым совокуплениям.

Так получилось, что Пазтор думал о совокуплении как раз в тот момент, когда провожал в свою скромную столовую свою гостью, миссис Хилари Ворхун, во всяком случае, если не думал, то вспоминал со странной улыбкой, каким фантазиям он предавался за полчаса до нее. Но нет, не так сильно на него подействовали чары этой женщины, да и мистер Ворхун, по слухам, был чересчур влиятельным и мстительным человеком. К тому же Михаил не чувствовал в себе достаточного потенциала, чтобы решиться сорвать этот запретный плод, хотя слово «запретный» и является наиболее заманчивым в английском языке.

Она села за стол и вздохнула.

— Как приятно хоть немного расслабиться. У меня сегодня был отвратительный день.

— Много суеты?

— Проделала большую работу, но ничего не довела до конца.

— Ты, Хилари? Ты совсем не походишь на неудачника.

— Я имела в виду не столько в личном плане, сколько в общечеловеческом. Хочешь, я поразмышляю вслух на эту тему? Я бы хотела поразмыслить вслух.

Он вскинул руки в шутливом протесте:

— Я всегда считал, что цивилизованное общение подразумевает поощрение собеседника к высказыванию вслух. И я всегда тебя слушаю с большим интересом.

На столе стояли три шара — духовки для приготовления пищи. После того, как Хилари начала говорить, Михаил открыл холодильник, стоявший по правую руку от него, и стал перекладывать продукты в эти духовки, чтобы подать на первое лосося из Женевского озера, бифштекс из мяса антилопы канны, доставленного утром из Кении, с гарниром из экзотической спаржи, выращенной на Венере.

— Если я говорю об ощущении всеобщего провала, естественно, своем ощущении, — проговорила миссис Ворхун, налегая на сухое шерри, — я прекрасно понимаю, что это, конечно, звучит довольно претенциозно. «Кто я такой, чтобы противопоставлять себя столь многим?» — как сказал однажды Шоу, правда, в другом контексте. Просто-напросто встает все та же древняя проблема определений, представшая с появлением этих инопланетян в новом, довольно-таки драматическом ракурсе. Возможно, у нас так и не получится наладить с ними контакт, пока мы не определимся между собой с основными признаками цивилизации. Не надо, Михаил, не надо, не изображай учтивость на своем лице. Я отдаю себе отчет в том, что в понятие цивилизации не входят обычаи лениво дремать в куче собственных экскрементов — однако, будь сейчас с нами какой-нибудь гуру, он, вероятно, доказал бы обратное.

Возьми любой критерий, которым мы определяем уровень цивилизации, и поймешь, что, с точки зрения разных культур, у него много довольно существенных недостатков. К примеру, такая проблема, как преступность. Всего чуть более столетия прошло с того времени, как мы осознали, что преступление — это не что иное, как симптом душевного или же телесного заболевания. И как только стали руководствоваться этим в своей практической деятельности, уровень преступности впервые резко упал. А ведь когда-то, несмотря на довольно высокий уровень развития цивилизации, пожизненное заключение было обычным делом, и головы летели с плеч, как осенние листья. Конечно, доброта, или сочувствие, или же милосердие — это еще далеко не признаки цивилизации, хотя и война, и убийство — явные признаки ее недостатка.

А что касается искусства, над которым мы так трясемся, то прекрасное не было чуждо и доисторическому человеку.

— Эти аргументы мне знакомы со студенческой скамьи, — ответил Михаил, накрывая на стол. — И все-таки мы готовим пищу и едим согласно строгим правилам, пользуясь специальной кухонной утварью. — Он налил еще вина. — Мы все еще выбираем свои любимые вина и судим, и рядим, руководствуясь этим выбором. — Он придвинул ей плетеное блюдо, полное теплых хрустящих булочек. — И мы все еще сидим вместе, мужчина и женщина, и просто беседуем.

— Не отрицаю, Михаил, у тебя прекрасный стол, и ты не уложил меня пока прямо на пол. Но все эти яства на самом деле — всего-навсего анахронизм. Правительство, скажем так, не приветствует употребление подобной пищи и пропагандирует новые, безвредные искусственные продукты питания и напитки. Помимо этого, все то, чем ты меня сейчас потчуешь, — это конечный результат целого ряда процессов, которые имеют лишь отдаленное отношение к настоящей цивилизации. Я имею в виду рыбаков, надрывающих спину в своих лодках, фермеров, поливающих потом свои пастбища, рыболовный крючок во рту рыбы, выстрел в животное, организации, занимающиеся разделкой, консервированием, упаковкой, транспортировкой и финансированием, — Михаил, ты смеешься надо мной!

— Ха-ха! Ты говоришь об этой четкой организации без всякого почтения. Я же, наоборот, приветствую организованность! Позволь тебе напомнить, что новые пищевые синтетические культуры — великолепный результат этой самой организованности. В прошлом столетии, как ты говоришь сама, людям не по душе были тюрьмы, но они все равно были, а в этом столетии мы стали организованными, и у нас нет больше тюрем. В прошлом столетии люди ненавидели войну, однако они развязали целых три конфликта мирового масштаба в 1914, 1939 и 1969 годах, а в этом столетии мы организовались и теперь ведем войны на Хароне — самой далекой планете, и не наносим вреда Земле. Если это не цивилизация, то ее неплохой суррогат, и я с готовностью это принимаю.

— Что мы все и делаем. Иначе как суррогатом это и не может быть, суррогатом нужд человека. Заметь, что бы мы ни делали, все это только за счет кого-либо или чего-либо.

— Я с благодарностью принимаю жертвы. Как тебе лучше поджарить бифштекс?

— Подольше, пожалуйста. Мне становится плохо от того, что это плоть и кровь какого-то животного. Все, что я пытаюсь тебе сказать, это то, что наша цивилизация, видимо, основана не на способностях и добродетелях, а на наших пороках. Страхе — если не на нашем собственном, то страхе других людей — или жадности. Можно, я налью тебе еще вина? И не исключено, что у других разумных существ совершенно иное представление о цивилизации. Может, оно основано на сочувствии к другим формам жизни, сопереживании с ними, гармоничном сосуществовании. Возможно, эти инопланетяне…

Он нажал кнопку на тумбе плиты. Стеклянно-фарфоровое полушарие скользнуло в бронзовое полушарие плиты. Он извлек оттуда бифштексы. Опять эти чертовы инопланетяне! Сегодня вечером миссис Ворхун просто не в форме! Из кухонного комбайна выплыли две теплые одноразовые тарелки, и он, храня угрюмое молчание, подал ей следующее блюдо, не вслушиваясь в ее слова. Просвещенный эгоизм, думал он, это все, что можно и нужно ожидать от человека. Альтруист — непременно или какой-нибудь ненормальный, или просто-напросто ничтожество. И, по всей видимости, с такими людьми, как миссис Ворхун, поскольку они не принимают это как должное, тоже не все в порядке. И их, как преступников и всяких там одержимых, нужно направлять в центры психотерапии. Как только начинаешь сомневаться в самих основах бытия, таких, например, как право человека есть хорошее свежее мясо, если он в состоянии себе это позволить, сразу попадаешь в затруднение, даже воспринимая все это как некое нравственное озарение.

— С точки зрения каких-либо других живых существ, — продолжала миссис Ворхун, — наша культура может показаться сущим идиотизмом, что, вероятно, и мешает нам разобраться, как наладить контакт с этими инопланетянами. Да, именно наш идиотизм, а не их какое-то там несовершенство.

— Это любопытная теория, миссис Хилари. Полагаю, в скором времени у тебя будет возможность применить ее на практике.

— Неужели? Не хочешь ли ты сказать, что какой-то корабль нашел на задворках Вселенной кучу инопланетян?

— Да нет, дело обстоит совсем иначе. Вчера утром пришло длинное письмо от Латтимора. Поэтому, отчасти, я и пригласил тебя сегодня к себе. Американцы, как тебе известно, очень интересуются нашими инопланетянами. Целый месяц они нескончаемым потоком шли в зоопарк. Они уверены — и я знаю, что это Латтимор убедил их, — что дела у нас продвигаются не совсем так, как того бы хотелось. Латтимор сообщает, что их новый научно-исследовательский межзвездный корабль «Ганзас» получил новое назначение, хотя об этом еще не объявлено официально. Исследование этим кораблем созвездия Рака пока откладывается. Вместо этого он будет направлен на Клементину на поиски родной планеты наших космических пленников.

Миссис Ворхун медленно положила нож и вилку и удивленно подняла брови:

— Что?

— Латтимор собирается участвовать в полете в качестве консультанта. Встреча с тобой произвела на него впечатление, и он всерьез думает, что ты дашь согласие лететь с ними в должности главного космографа. Прежде чем поговорить непосредственно с тобой, он просил меня замолвить о нем словечко.

Миссис Ворхун опустила плечи и чуть склонила голову.

— Господи, — тихо проговорила она. Щеки ее покраснели, в тусклом свете она выглядела моложе.

— Он говорит, что ты будешь не единственной женщиной в экспедиции. Он назвал приблизительную цифру должностного оклада, она колоссальна. Знаешь, я бы на твоем месте согласился. Это отличное предложение.

Она поставила локоть на стол и склонила голову на руку.

Он подумал, что это несколько картинный жест, хотя видел, что она искренне тронута и взволнована. В голове у него опять зашевелились грешные мысли.

— Космос! Ты ведь знаешь, я нигде не была, только на Венере. И ты также знаешь, что это разрушит мою семью. Альфред никогда мне этого не простит.

— Жаль, очень жаль. Всегда думал, что твой брак лишь формальность.

Ее отсутствующий взгляд остановился на помещенной в рамку инфракрасной фотографии с видом ущелья Покорителей на Плутонии. Она допила свое вино.

— Это неважно. Я не могу — а, пожалуй, и не хочу — его расторгать. Отправиться в дальний вояж на «Ганзасе» означало бы полный разрыв с прошлым. …Слава Богу, что в этой сфере мы, во всяком случае, более цивилизованны, нежели наши предки, и у нас нет сложных бракоразводных законов. Должна ли я лететь на «Ганзасе», Михаил? Пожалуй, должна, не так ли? Ты знаешь, что ты один из немногих, к чьим советам я охотно прислушиваюсь.

Изящный изгиб ее руки, тусклый блеск волос в свете свечи все же подвигли его к более активным действиям. Он встал, обошел вокруг стола и положил свои руки на ее обнаженные плечи.

— Тебе это просто необходимо, Хилари. Ты знаешь, что это не только великолепная возможность испытать свои профессиональные качества — в наше время только тогда можно считать, что ты состоялся как личность, когда ты прошел испытание дальним космосом.

— Да, Михаил, я знаю цену твоим словам. Помнится, ты обещал сводить меня на новый спектакль. Не стоит ли нам поторопиться?

Отстраняясь от него, она развернулась на стуле, и он был вынужден отступить. С предельно возможной учтивостью, какую он только мог изобразить, Михаил предложил идти пешком, так как театр был рядом, а в это военное время после наступления темноты просто невозможно поймать такси.

— Пойду наложу новую косметику, приготовлюсь к выходу на улицу, — сказала она, удаляясь в маленькую туалетную комнату, какими в эти времена могло похвастаться большинство дорогих квартир. Оказавшись в безопасности за запертой дверью, она внимательно посмотрела в зеркало, не без удовольствия заметив разлившийся по щекам слабый румянец. Уже не в первый раз Михаил позволял себе нечто подобное. Но так как всем было известно, что у него есть любовница с роскошными восточными глазами, Хилари не собиралась ему уступать. Служить кому-то заменой на небольшой отрезок времени?

Мужчинам можно только позавидовать. Им легче удовлетворять свои желания, нежели женщинам. Хотя в данном случае у нее появлялась возможность удовлетворить желание, более сильное, чем простой каприз, — увидеть далекие планеты. И то, что на борту «Ганзаса» будет такой мужчина, как Латтимор, делало это предложение еще более соблазнительным.

Перескакивая с одной мысли на другую, она еще раз посмотрела на свое отражение в зеркале и вскоре заметила, что щеки ее несколько побледнели. Она решила, что это не от волнения, а от того, что она съела большое количество мяса. Растянув красные губы в хищной улыбке, как это ей всегда нравилось делать, она внимательно осмотрела свои ровные беленькие зубки.

— Р-р, ты, маленькое плотоядное животное, — прошептала она.

Затем Хилари слегка коснулась себя горлышком флакона с великолепными духами из серой амбры, представлявшей собой непереваренные останки осьминогов, извлекаемые из кишечника кашалота. Приподняв волосы, она надела и застегнула свою уличную маску и величаво вышла к Пазтору.

Тот тоже уже нацепил свою маску. Они вышли на Улицу.

С началом войны город стал постепенно приходить в упадок. И если в крупных городах других стран большинство городских проблем уже было разрешено, или для решения разрабатывались соответствующие законопроекты, то Лондон буквально задыхался под их тяжестью.

Переполненные мусором и шлаком контейнеры стояли вдоль всего тротуара, водосточные желоба ломились от нечистот. Острый дефицит неквалифицированной рабочей силы буквально парализовал город. По этой причине некоторые улицы были закрыты для транспорта, так как дороги пришли в полную негодность, а производить ремонтные работы было некому. Однако большая часть населения стойко переносила эти невзгоды — ходить по улицам, свободным от громыхающего, дымящего транспорта, было не столь опасно и противно.

Шагая рядом с миссис Ворхун, Михаил сардоническим смешком вознес хвалу цивилизации за такой «подарок», как индивидуальные уличные маски. Лишь они могли спасти от отравления выхлопными газами несметных полчищ автомобилей.

Огромные щиты прикрывали пепелище — успел выгореть дотла целый квартал деловых учреждений, пока пожарные пробирались через завалы к месту пожара. На щитах были начертаны различные призывы к населению, как-то: проводить свой отпуск дома, так как это, с одной стороны, просто здорово, а с другой стороны, отвечает национальным интересам; что из будущей собственной смерти можно уже сейчас сделать деньги, если завещать свое тело какой-то там химической корпорации; что эпидемия гонореи вышла из-под контроля, и кривая роста заболеваемости подтверждала это. Плакат чуть меньших размеров, выпущенный Министерством продуктов питания и сельского хозяйства, гласил, что мясо животных, животные белки и жиры могут вызвать преждевременное старение, а вот в искусственных продуктах напрочь отсутствуют вредные для человека элементы. Для лучшей наглядности с одной стороны был изображен пожилой мужчина, страдающий от сердечного приступа, с другой — молодая бодрая девушка, уплетающая за обе щеки какое-то блюдо из искусственного продукта.

К большому счастью, основная часть города была окутана мраком — ввиду нехватки электроэнергии не горели огни рекламы и уличные фонари.

— Находясь здесь, с трудом представляю себя на другой планете, — вздохнула Ворхун.

— Конечно, отсюда трудно разглядеть Вселенную, — громко ответил Пазтор, стараясь перекричать шум улицы.

— Где-то через два-три столетия человек изменит свои взгляды на жизнь и будет жить по совершенно другим законам. Ощущение Вселенной будет присутствовать в его искусстве, архитектуре, обычаях — во всем.

— Пока мы еще находимся в подростковом возрасте, а город не что иное, как площадка для наших диких игр.

Она махнула рукой в сторону магазина, где в витрине был выставлен сверкающий, как Эльдорадо, огромный мотоцикл, выполненный в форме космического корабля.

— Вот это место, где над нами ежеминутно совершают обряды посвящения, где мы подвергаемся испытаниям огнем, толпой и выхлопными газами. Мы недостаточно цивилизованны даже для того, чтобы иметь дело с твоими инопланетянами.

«Боже мой, — с ужасом подумал Михаил, — да ведь она пьяна! Мы выпили столько настоящего вина, а она наверняка привыкла к искусственным…»

Она продолжала говорить даже в тот момент, когда он с силой схватил ее за руку, чтобы она не споткнулась о рулон старых газет, валявшихся на тротуаре.

— Мы неправильно начали с ними работать, Михаил. Пытались заставить их играть по нашим правилам, вместо того чтобы попробовать понять их. Наверное, «Ганзас» найдет их планету и у нас будет возможность вступить с ними в контакт на языке, понятном им.

— Пока же у нас нет ни малейшего понятия об их духовных ценностях, языке… Возможно, нам нужно уважать их потребность в собственных экскрементах? Почему бы им не позволить накапливать свои испражнения, как они того хотят? Ты знаешь, я предполагала это сделать. Но от них распространяется страшное зловоние, и бедняге Бодли со своими ребятами приходится вкалывать в таких условиях…

Он вздохнул с облегчением, когда они, наконец-то, добрались до театра.

Они посмотрели веселый детектив времен холодной войны, немузыкальную версию «Вестсайдской истории». Актеры играли в старинных, смешных костюмах. И Пазтору, и миссис Ворхун было весело — пьеса нравилась, однако в мыслях все время приходилось возвращаться к тому предложению, которое сделали миссис Ворхун, — лететь на «Ганзасе» в далекое путешествие в космос. Чтобы хотя бы на время не ввязываться в спор, Пазтор, как только начался антракт, кинулся в переполненный людьми бар. Когда они вышли из театра, Хилари заявила, что ей пора домой, и он, энергично работая локтями, стал проталкиваться сквозь толпу вечерних туалетов и военных мундиров к подъемному механизму, доставлявшему пассажиров на эстакаду пригородного поезда. Пока они сидели в душном помещении театра, пошел дождь, и воздух стал чуть свежее и чище. С железнодорожной эстакады на них летели маслянистые дождевые капли, и женщина продолжила ранее начатую тему разговора. Дождь миссис Ворхун не мешал.

— Помнишь высказывание Виттгенбагера о том, что интеллект — это, по всей видимости, не что иное, как инстинктивное стремление человека в космос.

— Да, я думал над этим, — ответил он, продолжая прокладывать дорогу локтями.

— Тебе не кажется, что я просто подчинюсь инстинкту, если соглашусь лететь на «Ганзасе»?

Он посмотрел на нее. Она стояла перед ним, высокая, стройная, сквозь стекла маски были видны ее большие яркие глаза.

— Что с тобой сегодня, Хилари? Что ты хочешь от меня услышать?

— Ну, к примеру, ты бы мог мне сказать, для чего мне надобно лететь в космос. То ли я это делаю для того, чтобы оторваться от земной колыбели, проверить свой характер на прочность и достичь совершенства, то ли просто бегу от своего неудачного брака, вместо того чтобы попытаться его спасти?

Какой-то мужчина, стоявший неподалеку, услышал ее последние слова и взглянул на них с интересом.

— Я не очень хорошо тебя знаю, чтобы решиться дать ответ на такой вопрос, — сказал он.

— Никто меня не знает, — отрешенно сказала она со странноватой улыбкой.

Вскоре они добрались до дверей подъемника. На прощание коснувшись его руки, она вошла внутрь.

Двери захлопнулись, капсула подъемника поползла вверх. Пазтор проследил, как его огни достигли эстакады монорельсовой дороги и остановились там. Капля дождя попала ему прямо в глаз. Он развернулся и медленно побрел домой по быстро пустеющей улице.

У себя в квартире, расположенной над сооружениями Экзозоопарка, он, предаваясь размышлениям, медленно ходил из угла в угол. После, убрав со стола остатки ужина и бросив одноразовую посуду в утилизатор, безразлично наблюдал за тем, как она исчезает в языках пламени. Закончив с уборкой, он вновь принялся мерить шагами комнату.

Конечно, в том, что наплела Хилари, есть небольшое разумное зерно, хотя еще несколько часов назад он воспринимал это лишь как плод ее воспаленного воображения.

Может, для неразумного человечества очистительная правда, которую оно постоянно ищет, то же самое, что грубая трава для собаки, вызывающая у нее спасительную рвоту? Верен ли афоризм, который слишком часто он повторял, будто бы цивилизация определяется расстоянием между человеком и его испражнениями?

Пожалуй, ближе к истине находится утверждение, что цивилизация — первичное определение культуры — предполагает потребность в уединении. Удалившись однажды от суматохи общего хаоса, человек выдумал комнаты, за стенами которых и проходит большая часть его практической деятельности.

Размышление возникло из самой простой абстракции, высокое искусство — из народных промыслов, любовь — из секса, индивидуализм — из коллективного сознания.

Но вот нужны ли эти стены, когда ты находишься в соприкосновении с другой культурой? Сейчас, когда они вплотную столкнулись с этими гуманоидами, может, одной из непреодолимых трудностей и является то, что они вряд ли осознают, насколько сильное влияние на них оказывают стереотипы их общества, их культуры?

Пазтор подумал, что он совсем недурно поставил задачу, и, черт побери, он сейчас сам попробует ее решить.

На лифте он спустился на первый этаж. Экзозоопарк был окутан темнотой, лишь одновременно пронзительное и низкое кудахтанье камнегрыза в блоке Верхний-Г иногда сотрясало эту темноту.

Человек, сам стремясь к культуре, становится ее пленником, стремится держать вместе с собой в неволе и других животных тварей…

Когда он вошел и включил неяркий свет, оба гуманоида, по-видимому, спали. Прошмыгнула одна из ящериц и спряталась в складке на теле риномэна, но тот даже не пошевелился.

Пазтор открыл боковую дверь и вошел внутрь клетки. Отодвинув ограждение, он подошел к своим пленникам. Те открыли свои глаза, смотря на Пазтора с выражением бесконечной усталости и скуки.

— Не беспокойтесь, ребята. Извините, что потревожил вас, но одна дама, которая больно близко к сердцу принимает ваши проблемы, невольно подсказала мне, каким еще образом можно попытаться решить нашу задачу.

Смотрите, ребята, это моя попытка наладить с вами дружеский контакт. Видит Бог, я искренне этого желаю.

Спустив брюки и присев на корточки, директор Экзозоопарка испражнился прямо на пластиковый пол.

Глава 8

— Как все-таки предусмотрительно вы поступили, когда нарекли эту планету Градгроддом, — сказал третий священник.

— Я уж столько раз называл тебе причины, в силу которых нам не следовало оставаться дольше на Градгродде, — сказал, отозвавшись, первосвященник (беседуя, оба утода боками прижимались друг к другу).

— А я все еще не верю — и буду стоять на своем, — что сооружение из металла может выдержать межпланетное путешествие. Я успел достаточно изучить структуру металлов, пока был священником-учеником. К тому же форма любой металлической конструкции не годится для космического корабля. Я знаю, мне не следует выражаться столь категорически в присутствии вашего преосвященства (за что и приношу глубочайшее извинение), но у каждого из нас должна быть своя позиция.

— М-да… Ноют мои косточки — а это значит, что Тройные Солнца не светят больше в этих небесах. Кстати, эти создания и вовсе не позволяют нам взглянуть на небеса.

Говоря так, первосвященник повернул одну из своих голов — так удобнее было наблюдать за одним из тонких созданий, которое отдавало естественный долг природе в двух шагах от утодов.

Это создание было явно не из тех, кто давеча приволок ту длинную штуковину, выплюнувшую струю ледяной воды. Первосвященник также не припомнил, чтобы это существо было среди других своих собратьев, вооруженных сложными машинами (несомненно, жалкая пародия на духовенство); они долго и настойчиво старались побудить его и третьего священника к общению.

Тонкое существо тем временем распрямилось и натянуло одежды на нижнюю часть тела.

— Как интересно! — воскликнул третий священник. — Это подтверждает наши догадки!

— В общем, да. Как мы и думали, у них две головы, как и у нас, только одна приспособлена для испражнений, а другая — для говорения.

— Нет, но что самое смешное — эта их пара тонких ножек торчит прямо из нижней головы! Да, похоже, что вы правы, родитель: вопреки всякой логике, нас действительно забросило далеко от Тройных Солнц, потому что такие нелепые существа просто не могли бы появиться под благодатным излучением. Зачем, по-вашему, он совершает ритуальное испражнение именно здесь?

Первосвященника этот вопрос явно поставил в тупик.

— Он вряд ли считает это местом священного заседания. Возможно, он просто продемонстрировал нам, что не только от нас зависит плодородие. Но, с другой стороны, это могло быть всего лишь проявлением любопытства. Вот тебе и еще одно доказательство того, что мысли тонконогих настолько чужды нам, что не поддаются переводу. И, кстати, раз уж мы об этом заговорили, мне не хочется тебя расстраивать. Нет, как первосвященнику мне полагается молчать о таких вещах.

— Но, пожалуйста! С тех пор как мы остались вдвоем, вы поведали мне столько тайн из кладезя вашей мудрости, которых я никогда не узнал бы в другой ситуации. Продолжайте же, прошу вас.

Чуждое существо все еще стояло рядом, пяля на них глаза. Не обращая на него внимания, первосвященник заговорил вполголоса, потому что ему предстояло затронуть весьма опасную тему. Один из грогов сполз было к его животу, но он водворил его на место. Так решительно, что даже сам себе удивился.

— Мне не хочется, чтобы мой рассказ слишком взволновал тебя, сын мой, хотя он ударяет по самым основаниям нашей веры: ты помнишь, как тонконогие подкрались к нам в темноте, пока мы лежали в грязи?

— Еще бы, хотя это было, кажется, так давно!

— Тонконогие подошли тогда и тут же заставили наших сотоварищей вступить в стадию разложения.

— Я помню. Я тогда еще перепугался и подполз поближе к вам.

— А почему?

— Потом, когда нас посадили в ящик на колесах, я был настолько подавлен стыдом за то, что не был избран продолжить цикл утодампа, что ни о каких впечатлениях и речи быть не могло.

Тонконогое существо подавало какие-то сигналы ртом верхней головы, но они поменяли уровень слышимости (что и подобало при обсуждении вещей чрезвычайной важности), и с того момента о нем забыли.

Первосвященник продолжал:

— Сын мой, мне трудно это описать, ибо в нашем языке просто нет обозначений для некоторых понятий. Эти существа действительно столь же чужды нам мыслями, сколь и своей формой. Некоторое время для меня (как и для тебя) было позором то, что нас с тобой не избрали для перемены стадии, но теперь… давай предположим, Блу Лугуг, что у этих существ нет понятия о выборе и… и наши товарищи поменяли стадию случайно.

— Случайно?! Как, однако, нечестиво вы выражаетесь, первосвященник! Падение листа или дождевой капли, может, и происходит… э, случайно, но у высших форм жизни… сам факт, что все живые существа проходят жизненные циклы, отрицает всякую случайность.

— Все это справедливо — для мира Тройных Солнц. Но эти тонконогие создания Градгродда, возможно, живут по иным законам.

Тут тонконогое существо покинуло их. Как только оно исчезло, свет в их комнатке погас. Не придав ни малейшего значения подобной мелочи, Первосвященник продолжал:

— Так вот, о чем я: вполне возможно, что эти существа и не собираются быть нам полезны. К ним, наверное, применимо слово еще из Революционной эпохи: эти тонконогие могут быть плохими. Тебе рассказывали об этом слове, когда ты учился?

— А, это такая болезнь? — осведомился священник, сосредоточенно роясь в памяти и припоминая то, чему его когда-то учили.

— Да, это весьма особенное заболевание. Но сдается мне, что для этих тонконогих быть плохим и быть больным — не одно и то же.

— А, вот почему вы не захотели вступить в контакт?

— Ну конечно, нет. Я так же не готов общаться с чужаками, не покрытыми грязью, как и они не готовы к беседе со мной, не покрытым этой кожурой, что у них на теле. Когда до них дойдет эта простая истина, мы, может, и попробуем с ними поговорить — хотя, как я подозреваю, возможности их мозга так же ограниченны, как и диапазон их голоса. Но в нашей судьбе ничего не изменится, пока они не поймут, что у нас есть определенные требования.

— Эта… эта способность быть плохим. Я огорчен тем, что вам приходится об этом думать.

— Сын мой, чем больше я размышляю о случившемся, тем крепче моя уверенность.

Блу Лугуг, вот уже сто восемьдесят лет известный как третий священник, тревожно умолк, припоминая все слышанное когда-то о плохом.

Это слово было в ходу в Революционную эпоху. Утоды проживали обычно одиннадцать сотен лет, а эпоха эта завершилась без малого три тысячи поколений назад. Однако зерна, посеянные ею, дали буйные всходы и глубокие корни, и память о давно минувшем была все еще жива.

Как раз в начале той удивительной эпохи родился Манна Варун. Примечательно то, что он вырос в период самого пика энтропийного разрушения солнечной орбиты — как раз тогда Дапдроф, сменив Сафрон Смайлер на Йеллоу Скоупер, потерял свою маленькую луну — Вобек, которая отправилась вращаться по собственной, новой орбите.

Со временем у Манны Варуна появились ученики и последователи. Они сообща покинули привычные грязевые ванны и перекочевали в пустоши, там провели они много лет, совершенствуя древнейшие ремесла и умения утодов. Кое-кто вскоре покинул его, но на смену им пришло вдвое больше других.

Так прошло сто семьдесят пять лет, согласно древней священной истории.

За это время они произвели, по словам Манны Варуна, «промышленный переворот». Открыли и использовали новые свойства новых металлов, научились придавать им желаемые формы. Вскоре революционеры, гнушаясь ходить, как положено, на своих шестерых, передвигались в пыхтящих многоногих машинах, а самые ленивые даже летали в крылатых ящиках по воздуху. Так гласят древние легенды — хотя они, что греха таить, всегда немного склонны к преувеличению.

Но когда революционеры вернулись «в мир», дабы научить народ жить по своим новым правилам, всех очень удивила одна необычная вещь. Дело в том, что они проповедовали — и демонстративно практиковали на самих себе — странный принцип, который они называли «чистотой».

Большинство слушателей (опять же если верить древним хроникам) восторженно восприняло почти все нововведения. Особенно всем понравилась идея о том, что пора бы облегчить Материнство, упразднив умососание. Несправедливо, что матери обречены все пятьдесят лет детства своего отпрыска натаскивать его в истории своего народа, законах и хороших манерах. Эту рутинную работу, рассуждали они, вполне может взять на себя какой-нибудь механизм. Но настоящая революция была не в этом, а в той самой чистоте, о которой пойдет сейчас разговор.

Постичь чистоту было ужасно трудно, потому что это новшество ударяло по всем законам бытия. Получалось, что нужно было навсегда покинуть теплые грязевые купели, в которых и возникли когда-то утоды, забыть об уютных мусорных кучах и даже о грогах — охотниках за паразитами и извечных спутниках утодов.

Манна и его сподвижники доказывали на собственном примере, что вполне возможно жить и без всей этой ненужной роскоши (или «мрази», как они выражались). Чистота, по их словам, была свидетельством прогресса, а грязь, по меркам новой эпохи, была «плохой».

Таким образом, революционеры обратили необходимость в добродетель; ведь в пустошах, где они работали вдали от грязевых болот и амповых деревьев, не было и намека на грязь. В такой суровой обстановке, надо полагать, и зародился их аскетизм.

Дальше — больше. Манна Варун развил свою теорию, ополчившись на древние верования утодов. В этом его поддержал его лучший и самый способный ученик по имени Гризизз. Этот Гризизз опровергал всеобщее убеждение, что амповые деревья вдохнули душу в младенческие тела утодов; более того — он отрицал, что стадия разложения следовала непосредственно за стадией телесной. Вернее, он не отрицал, что тело после стадии разложения обращается в грязь и таким образом возвращается снова в ампы, но он возражал против того, что то же самое происходит и с душой. Доказательств этому он не представил, и неудивительно — ведь то была просто бредовая идея, измысленная с целью отвратить утодов от их естественного образа жизни и привычек. И тем не менее у этой идеи нашлись последователи.

Бунтари выработали свои законы, систему дозволенного и запрещенного (все это казалось диким утодам, все еще жившим по старинке). Но со временем они набирали силу и обретали власть. Их города на пустошах сверкали по ночам ослепительными гирляндами огней. Они обрабатывали землю своими странными методами и выращивали странные же плоды.

Они меняли пол от случая к случаю, совершенно не заботясь о воспитании детей, и жили в свое удовольствие, делая еще многое-многое другое. Правда, было как-то незаметно, чтобы они стали от всего этого счастливее, — да они и не проповедовали счастье. Их больше заботили права и обязанности и различие между «плохим» и «хорошим».

Однако одно изменение бунтарей буквально сразило всех наповал. Известно, что утоды — народ весьма поэтичный, о чем свидетельствует его богатое наследие сказок, историй, песен, басен и прочего. Как раз оно и пострадало первым, когда революционеры встроили механизмы в амповое зерно и послали его высоко и далеко за небеса. Его пассажиром был Манна Варун.

С незапамятных времен из амповых зерен делали лодки, в которых можно было перемещаться в менее заселенные края Дапдрофа. Но перемещение в менее заселенные миры казалось чем-то из ряда вон выходящим. Прослышав о такой возможности, даже самые консервативные умы признали, что в этой «чистоте» что-то есть.

Пятнадцать миров, вращавшихся вокруг Хоум Кластера — скопления из шести звезд, — были отлично видны (каждый в свое время) и почитаемы. И ради того, чтобы посетить их, наверное, стоило отказаться от «мрази».

И ручеек спешивших в города сменился бурным потоком.

Но вскоре произошло нечто странное. Кто-то пустил слух, что достопочтенный Манна Варун выставляет себя в обществе не тем, кто он есть на самом деле. Шептались, к примеру, будто он тайком нежится в грязевой ванне. Правда ли, нет ли, но слух ширился, обрастая, как снежный ком, новыми подробностями, а сам Манна Варун не мог его опровергнуть, ибо был далеко.

Многие ждали с минуты на минуту, что верный Гризизз выступит в защиту своего патрона, с негодованием отметая мерзкую сплетню. И в конце концов Гризизз действительно выступил. Запинаясь и обливаясь слезами, он подтвердил ходивший в народе слух. Манна, по его словам, был великим грешником, тираном и грязекупальщиком. У него и в помине не было всех тех добродетелей, которые он требовал от остальных. Вопреки всем усилиям, прилагаемым (в частности) его верным другом и учеником Гризиззом, Манна постепенно стал «плохим». И теперь, раз уж эта история всплыла на поверхность, нужно было принять срочные меры: прежде всего, в интересах всего народа, удалить Манну Варуна.

Все это весьма печально, но долг настоятельно требовал оградить все хорошее от разрушительного влияния «плохого».

Никому из утодов, само собой, новость не понравилась. Потому для встречи великого пророка и реформатора на космодроме собралась огромная толпа.

Однако еще до приземления летательного ковчега начались беспорядки. Молодой утод с сияющей, но морщинистой кожей, что сразу же выдавало ревнителя гигиены и члена реформистского комитета, вскочил на возвышение. Размахивая всеми конечностями, он громосвистом заявил, что Манну Варуна оболгал коварный ренегат Гризизз и что-де все гризиззиане — предатели.

И вот тут случилось непредвиденное и невероятное. Как раз в этот момент, когда в небе показался ковчег Манны Варуна, явился утод со странной металлической трубкой и с ее помощью отправил Гризизза на следующую стадию цикла утодампа.

— Да, Гризизз, — вслух произнес третий священник.

— С чего это вдруг ты припомнил это презренное имя? — осведомился первосвященник.

— Я все думаю о Революционной эпохе. Гризизз был первым из всех утодов, кто перешел на следующую стадию цикла не по доброй воле, — отвечал Блу Лугуг, вернувшись к действительности.

— Да, мрачное было время. Но раз эти тонконогие тоже любят чистоту, может быть, и они перемещают живых существ по этому жизненному циклу не по доброй воле? А мы просто случайно попались им под руку?

Блу Лугуг втянул все конечности, закрыл глаза и горла и вытянулся так, что со стороны стал напоминать земную колбасу. Эта поза была самой удобной для возвышенных размышлений.

Ничто, как ему казалось, не оправдывало пессимизма первосвященника. Конечно, долгое пребывание в этом месте может наскучить (ведь не зря же необходимо менять обстановку каждые пять лет), к тому же сердце разрывалось, глядючи, как эти существа обходились со знаками собственного плодородия. Но существа все-таки время от времени действовали по-доброму: поставляли пищу и вскоре перестали приносить нежелательные предметы. Со временем они смогли бы научиться и другим «хорошим» вещам.

Но, с другой стороны, не нужно забывать и о «плохом». Вполне возможно, что в тонконогих созданиях коренится тот же опасный вирус, что мучил всех в Революционную эпоху на Дапдрофе. Однако существа живут по некому подобию цикла утодампа, и за это важное и замечательное качество они уже заслуживали уважения.

К тому же вот еще что: вся Революционная эпоха могла бы показаться всего лишь мгновенной вспышкой пламени, ведь она длилась только 500 лет, полжизни одного утода; а вся история утодампа насчитывала сотни миллионов лет. И то, что происходило с тонконогими, могло быть простым совпадением с теми давними событиями.

Те, кто употребляет эти ужасные выражения вроде «плохой» и «случайная жертва» — слова безумия — сами безумствовали в некотором роде. Вот и первосвященник…

При этой мысли священник содрогнулся. Его привязанность к первосвященнику усугублялась еще и тем, что старший утод, будучи еще противоположного пела, нянчил и воспитывал его, как и всякая любящая мать.

Но пора было подумать о возвращении на Дапдроф; а это значило, что придется вступить в переговоры с чужаками. Первосвященник был категорически против этого (из соображений этикета) и был совершенно прав. Но нужно же было как-то действовать.

Наверное, стоило подкараулить одно из этих существ и попробовать втолковать ему что-нибудь. Это было бы не так трудно: священник запомнил каждое предложение, сказанное тонконогими в его присутствии. Для него они были совершенно лишены смысла, но в разговоре могли бы пригодиться.

Изогнув одно из горл, он произнес:

— Уилфред, глянь-ка, не завалялось ли у тебя в кармане моей отвертки!

— Это еще что такое? — удивился первосвященник.

— Так, ничего. Болтовня тонконогих.

Снова воцарилось тревожное молчание. Третий священник принялся размышлять о Революционной эпохе, стараясь восстановить ее связь с текущими событиями.

Со смертью Гризизза и возвращением Манны Варуна волнения только усилились. Как раз тогда все «плохое» цвело пышным цветом. Еще несколько утодов были не по доброй воле препровождены на следующую стадию цикла. Вернувшийся Манна, конечно, был раздосадован расколом в лагере его сторонников и начал «закручивать гайки». Теперь всем в обязательном порядке предписывалось забыть о грязевых ваннах, вместо этого в каждое жилье подавалась вода. Производство кожных масел было запрещено — и так далее, и так далее.

Но Гризизз и его последователи все-таки успели посеять семена раздора и недовольства, которые давали хорошие всходы. Многие потянулись обратно к грязевым ваннам своих предков, покидая города и пустоши. А города постепенно пустели и превращались в руины — оставшиеся жители не переставая воевали друг с другом. И все сожалели об этом, потому что любовь и доверие к Манне Варуну оставались неизменными.

В частности, его путешествие к звездам долго и широко обсуждалось и снискало всеобщие похвалы.

Он сообщил много нового о соседних небесных телах, которые все вместе получили название Хоум Кластер, а в особенности о трех солнцах — Уэлком Уайте, Сафрон Смайлере и Йеллоу Скоупере, — вокруг которых Дапдроф вращается по очереди. Эти солнца, как и другие близлежащие планеты и светила, были так же знакомы (в то же время загадочны) для утодов, как и Циркумполярные горы в северной части Шункшуккуна на Дапдрофе.

Так что все несчастья и печали Революционной эпохи меркли перед предложенной ею возможностью посетить и исследовать соседние миры. И утоды решили, что как раз этого им и недоставало всю предыдущую жизнь.

Ревнители гигиены тут же прибрали к рукам новые открытия. Всем вновь прибывающим в города предлагалось поучаствовать в межпланетных полетах при двух условиях: либо они полностью подчинялись жесткой защите и дисциплине Манны Варуна, либо отправлялись в шахты — добывать топливо и материалы для космических ковчегов. И большинство выбирало второе.

Работать в шахте было сравнительно легко для утода. Все охотно взялись за добычу руды, и скоро сам процесс создания космического ковчега стал своеобразным жанром народного творчества. А межзвездные путешествия превратились в нечто само собой разумеющееся — в особенности тогда, когда обнаружилось, что в семи вновь открытых мирах можно обосноваться так же уютно, как и на Дапдрофе.

Вскоре утоды мирно и счастливо зажили в новых мирах — на Баскей, Клабшабе и других, где быстро наладили систему утодампа. А тем временем клан ревнителей гигиены раскололся на враждующие секторы — на тех, кто призывал вытягивать все конечности, и тех, кто считал это неприличным. Дело кончилось тремя атомными войнами хороших манер, и родная планета утодов подверглась самой что ни на есть негигиеничной бомбардировке, благодаря которой с лица Дапдрофа полностью исчезли леса и болота, с такой любовью выращенные и обустроенные. И климат тоже резко изменился. Несколько суровых зим, последовавших за этим, быстро довершили дело, ввергнув в стадию разложения почти всех уцелевших утодов — ревнителей гигиены обеих партий. А Манна исчез, и о его судьбе до сих пор не могут сказать ничего наверняка. Но легенда гласит, что прекрасное амповое дерево, выросшее на руинах крупнейшего из городов на пустошах, есть следующая стадия его существования.

И мало-помалу на Дапдрофе установились прежние порядки. Многие утоды вернулись с соседних планет, и Дапдроф снова был заселен. Все трудились без устали, возвращая планете ее прежний облик. Были заново созданы болотца и грязевые ванны, посажены амповые деревья. Громадные города были предоставлены самим себе и разрушительной силе времени. Все старательно забыли об этикете и чистоте; в общем, воцарились мир и грязепорядок.

Но, как бы то ни было, промышленная революция принесла свои плоды, и не все из них можно и нужно было искоренить. Межпланетные путешествия были теперь в ведении духовенства, потому что это был лучший способ обратить их на службу народу. Священники упростили весь процесс до ритуала и следили за тем, чтобы технические навыки и знания о путешествиях переходили от матери к сыну наряду с историей, законом и хорошими манерами.

Теперь все это осталось далеко позади, но тем не менее хранилось в памяти каждого утода. Блу Лугугу преподали в свое время учение Манны и прочих Ревнителей Гигиены, и теперь он по праву гордился собой — ведь он был наигрязнейшим и наиздоровейшим среди священников своего поколения. Он догадался, что слова первосвященника, скажем так, совсем не приличествующие духовному лицу, были вызваны попытками тонконогих осквернить его тело этой самой чистотой; чистота пагубно влияла на его мыслительные способности. Определенно пора было что-то предпринять.

Глава 9

Еще в XIX веке один американский мудрец выдвинул лозунг, столь успешно украшавший в дальнейшем обертки всех сильнодействующих снотворных таблеток: «Людские массы проживают жизнь, полную тихого отчаяния».

Зоро, безусловно, попал в точку, отметив, что беспокойство и даже страдание развиваются в душе тех, кто больше всех озабочен демонстрацией собственного счастья; и все же такова человеческая натура, что противоположность правде является правдой в не меньшей степени, и атмосфера, обычно вызывающая страдание, может стать залогом вполне счастливой жизни.

Ворота тюрьмы Сент-Албан распахнулись и выпустили тюремный автобус. Выехав из-под алюминиевой вывески «Понять — значит простить», он направился в сторону Гетто Голубых.

Это было одно из наиболее распространенных названий одного из районов большого города. Аборигены называли его Живодерней, Юбургом, Страной Чудес, Городом Сосунков или какими-либо еще менее привлекательными словами, приходившими им в голову. Зона эта была основана отцами города, просвещенными в достаточной мере, чтобы понять тот факт, что некоторые люди, далекие в своих помыслах от совершения преступлений, оказываются неспособными существовать в рамках цивилизации; и это означает, что они не разделяют стремлений и чаяний большинства своих собратьев. Они не видят смысла в ежедневной работе с десяти до четырех ради привилегии содержать в брачных узах женщину и энное количество детей. Этой компании мужчин, состоявшей в одинаковом соотношении из гениев и неврастеников (зачастую под одной и той же анатомической оболочкой), было позволено обосноваться в Голубом Гетто, которое из-за отсутствия какого бы то ни было надзора со стороны закона вскоре превратилось в родной дом отступников. В пределах этого дикого человеческого заповедника площадью с квадратную милю сформировалось уникальное общество. Оно смотрело на чудовищную машину цивилизации по другую сторону своих стен с такой же смесью ужаса и морального осуждения, с какой эта машина взирала на своих отщепенцев.

Тюремное такси остановилось в конце крутой кирпичной улицы. Из него выбрались два освобожденных заключенных — Родни Валсамстоун и его бывший сокамерник. В тот же момент такси развернулось, показывая автоматически закрывающуюся на ходу дверь, и скрылось.

Валсамстоун огляделся, испытывая чувство неловкости. Тоскливо-респектабельные игрушечные домики по обеим сторонам улицы сутулили свои тонкие плечики за загаженными собаками оградами, отворачивая взгляд от полосы мусора, которая начиналась там, где кончались их владения.

За мусором возвышалась стена Голубого Гетто. Часть ее была действительно стеной, а часть состояла из небольших старых домов, в которые вливался цемент до тех пор, пока они не закаменели.

— Что это? — спросил Валсамстоун.

— Это оно и есть, Уол. Это свобода. Здесь мы сможем жить спокойно — никто не будет нас валять в дерьме.

Утренние солнечные лучи, подобно старому медлительному шуту, лениво рисовали прозрачно-золотые изломанные тени на негостеприимном склоне Гетто, Юбурга, Парадиза, Горы Бомжей, Странной Улицы, Флопперов. Тид направился туда и, увидев, что Валсамстоун колеблется, схватил его за руку и потащил.

— Я должен написать моей старушке тете Фло и Хэнку Квилтеру о том, что я делаю, — сказал Валсамстоун.

Он стоял на перепутье между старой и новой жизнью и потому испытывал естественный страх. Тид, хотя и был его ровесником, обладал гораздо большей уверенностью в собственных силах.

— Ты можешь подумать об этом после, — сказал Тид.

— На космическом корабле были и другие блоки…

— Как я говорил тебе, Уол, только сосунки позволяют вносить себя в списки экипажей. У меня есть кузен Джек, он записался на Харон, и его высадили на этот жалкий шар для резни с бразильцами. Вперед, Уол, вперед.

Грязная рука сжала неопрятное запястье.

— Может быть, я глупо веду себя. Возможно, в тюряге у меня все перемешалось, — сказал Валсамстоун.

— Тюряги для этого и существуют.

— Моя бедная старая тетушка. Она всегда была так добра ко мне.

— Не заставляй меня всхлипывать. Ты же знаешь — я тоже буду добрым.

Отказавшись от желания самоутвердиться в грязной драке, Валсамстоун поддался, подобно заблудшей душе, ведомой в ад. Однако этот путь в ад оказался не из простых: нигде не было широко распахнутых врат. Им пришлось карабкаться по куче булыжников и мусора в направлении закаменелых домов.

В одном из последних виднелась дверь, со скрипом распахнувшаяся, когда Тид толкнул ее. Солнечный лучик проскользнул внутрь вслед за их недоверчивыми взглядами. За дверью возвышалась выдолбленная из твердого цемента разновидность трубы со ступеньками сбоку. Взбираться по ней Тид начал, не сказав больше ни слова. Валсамстоун, не имея выбора, последовал за приятелем. В полумраке со всех сторон он увидел крошечные гроты, некоторые не больше открытого рта, с цистами и пузырями, комками и пятнами, образовавшимися еще в жидком цементе.

Труба вывела парней к слуховому окну. Тид улыбнулся и повернулся, чтобы помочь Валсамстоуну.

Они сели на корточки на подоконник, от которого начинался насыпной склон, возведенный, вероятно, в качестве оборонительного вала, поскольку никакого другого видимого назначения, кроме как места для выращивания петрушки, высокой травы и бузины, он не имел.

Эту первозданность нарушали тропинки, часть из которых обегала верхние окна затверделых домов, а часть спускалась вниз, в Гетто. Там уже копошились люди, нагишом бегал ребенок лет семи, выкрикивая приветствия соседям из-под своей газетной шапочки.

Старинные фасады врастали в землю, обносившиеся и в то же время величественные, с налетом старой грязи и свежего солнца.

— Мой дорогой старый лачужный город! — воскликнул Тид.

Он побежал по одной из дорожек, по колено утопая в пене цветов.

Поколебавшись одно мгновение, Валсамстоун бросился вслед за своим любовником.

Энид, сжав руки, наблюдала, как стоявший в другом конце зала Брюс Эйнсон надевал свой плащ с видом явного отчаяния. Брюс хотел, чтобы она первая прервала молчание, с тем чтобы он мог сорваться: «Не говори ничего!», — но ей было нечего сказать. Он украдкой взглянул на нее, и проблеск сочувствия смягчил его самоуверенность.

— Не беспокойся, — сказал он.

Она улыбнулась, сделав неопределенный жест. Он вышел, закрыв за собой дверь.

Бросив десять жетонов в щель специального механизма, он поднялся до уровня местного транспорта. Движущееся кресло, на которое он вскарабкался, вынесло его в зону безостановочного сообщения и закрепилось на одном из роботов — моноавтобусов. По мере того как робот набирал скорость в направлении Нового Лондона, Брюс все больше погружался мыслями в сцену, которую только что устроила Энид, прочитав новости в газете.

Да, он поступил плохо. Он вел себя так, потому что в такой ситуации не видел смысла в благородстве.

Можно считать себя моралистом с благими намерениями, с развитым чувством самоконтроля, быть разумным и невинным, как вдруг потоком дней выносится из-под привычного течения событий какая-нибудь грязная, отвратительная штука, с которой тебя сталкивают лицом к лицу и заставляют расхлебывать. Так зачем же метать бисер перед свиньями?

Теперь возбуждение, сотрясавшее все его существо, проходило — он переложил часть груза на Энид. С Михаилом ему следует вести себя приличнее.

Но почему жизнь так отвратительна и запутанна? Смутно он понимал, что являлось одним из двигателей, пронесших его через годы учебы, необходимые для получения диплома главного исследователя. Он надеялся найти в глубине световых лет, вне досягаемости земных взоров, мир, для обитателей которого ежедневное существование не представляет насилия над душой. Он хотел знать, как этого можно достичь.

Теперь ему казалось, что такого случая больше не представится никогда. Доехав до огромного нового Внешнего Кольца, опоясывавшего Большой Лондон, Эйнсон пересел на районную линию и направился в квартал сэра Михаила Пазтора. Через десять минут он уже прорывался сквозь заслон в лице секретарши директора.

— Я сомневаюсь, мистер Эйнсон, что он сможет принять вас сейчас, не назначив встречу заранее.

— Он должен увидеть меня, моя дорогая девочка; пожалуйста, доложите обо мне.

С сомнением покусывая ноготок своего маленького пальчика, девушка исчезла во внутреннем офисе. Через минуту, не говоря ни слова, она провела Эйнсона в комнату Михаила. Эта секретарша вызвала у Эйнсона чувство раздражения. Он всегда очень старательно улыбался ей и кивал, но ответное приветствие казалось ему исключительно искусственным.

— Мне очень жаль отвлекать тебя, особенно когда ты занят по горло, — сказал он директору.

Михаил не спешил разуверить друга. Он занял твердую позицию у окна и спросил:

— Что привело тебя сюда, Брюс? Как Энид?

Не обратив внимания на неуместность последнего вопроса, Эйнсон сказал:

— Я думаю, ты должен был бы догадаться, почему я здесь.

— Лучше, если ты все объяснишь сам, Брюс.

Вытащив из кармана газету, Эйнсон бросил ее на стол Пазтора.

— Ты просто обязан увидеть это. Этот чертов американский корабль «Ганзас», или как там его, отправляется на следующей неделе на поиски наших ВЗП.

— Надеюсь, им улыбнется удача.

— Неужели ты не понимаешь всей несправедливости этой ситуации? Меня не пригласили участвовать в экспедиции. Каждый день я ждал от них хотя бы слова, но оно так и не последовало, они так ничего и не сказали. Может ли это быть ошибкой?

— По-моему, Брюс, в таких делах ошибок не бывает.

— Понимаю. В таком случае, это публичное оскорбление. — Эйнсон стоял, глядя на друга. А был ли тот в действительности другом? Не бросался ли он этим словом на протяжении всех лет их знакомства? Он восхищался многими чертами характера Пазтора, его успехами как драматурга и как начальника первой экспедиции на Харон, он восхищался им как активным человеком. Теперь он взглянул глубже и увидел всего лишь актера, активного человека лишь с точки зрения драматурга, подделку, которая наконец-то открыла свое настоящее лицо тем спокойствием, с которым он встретил несчастье друга, сидя в своем безопасном кресле директора Экзозоопарка.

— Михаил, хотя я старше тебя всего на год, я пока не собираюсь занять спокойную должность на Земле; я активный человек, все еще способный действовать. Думаю, без ложной скромности могу заявить, что им нужны такие, как я, на форпостах Вселенной. Именно я обнаружил ВЗП, и если это забыли другие, то я не забыл. Я должен быть на борту «Ганзаса», когда тот на следующей неделе отправится в транспонентальный полет. Ты мог бы подергать ниточки и устроить меня туда, если бы захотел. Я умоляю тебя сделать это для меня и клянусь, что больше ни о чем никогда не попрошу. Я просто не смогу перенести позора забвения в такой важный для меня момент.

Лицо Михаила исказилось:

— Не хочешь выпить, Брюс?

— Конечно, нет. Почему ты всегда настаиваешь на этом предложении, зная, что я не пью?

— Ты должен извинить меня, если я осушу рюмку. Хотя обычно так рано этого не делаю.

Подойдя к паре маленьких дверец, вделанных в стену, он сказал:

— Не знаю, станет ли тебе легче или наоборот, если я скажу, что ты не одинок в своем несчастье. Здесь, в Экзозоопарке, у нас тоже есть свои разочарования. Мы не достигли ожидаемого успеха в общении с этими несчастными пришельцами.

— Я думал, что один из них резко начал извергать английские выражения…

— С извержением все в порядке: залпы беспорядочных фраз с удивительно точной имитацией различных голосов, которые они слышали. Я без труда узнал себя. Конечно, мы все это записывали. Но, к сожалению, прогресс был достигнут слишком поздно, чтобы спасти дело. Я получил приказ из Министерства внеземных дел о немедленном прекращении всех наблюдений за ВЗП.

Хотя Эйнсон был раздражен тем, что его заставили отвлечься от собственного горя, известие поразило его.

— Клянусь Вселенной! Они не могут просто прекратить исследования. В них мы коснулись наиболее важных проблем, с которыми когда-либо сталкивалось человечество. Они… я ничего не понимаю. Они не могут просто взять и прекратить все это.

Пазтор глотнул немного виски.

— К сожалению, такая позиция Министерства вполне объяснима. Меня настоящее положение дел шокирует в не меньшей степени, чем тебя, Брюс, но я вижу, что лежит под этим. Не только общество, но даже министра не так-то легко убедить, что задача установления контакта с чужой расой — или даже оценки чужого разума — не решается за пару месяцев. Брюс, я скажу прямо: тебя считают треплом, и прошел слух, правда, легкий, как дуновение ветерка, что мы виноваты в равной степени. Этот ветерок облегчил работу министра — вот и все.

— Но не может же он остановить Бодли Темпла и всех остальных.

— Я был у него вчера вечером. Он остановил все. Сегодня ВЗП перейдут в отдел экзобиологии.

— Экзобиологии! Но почему, Михаил, почему? Здесь кроется какая-то тайна!

— Доводы министра полны оптимизма, который мне лично кажется безосновательным. Через пару месяцев «Ганзас» отыщет гораздо больше этих ВЗП — фактически целую планету. И тогда будут найдены ответы на большинство основных вопросов, например, насколько разумны эти существа, после чего станут предприниматься гораздо более эффективные попытки установления контакта.

Эйнсона затрясло. Это подтвердило все его опасения о расстановке сил вокруг этой проблемы. Ничего не видя, он принял из рук Пазтора сигару и вобрал ее аромат всеми своими легкими. Постепенно сознание его прояснилось, и он сказал:

— Допустим, что все это так. Но решение министра должно же на чем-то основываться.

Директор выпил еще немного.

— Вчера я сделал для себя такой же вывод. Министр представил мне довод, который, хотим мы или нет, следует принимать.

— Что же это за довод?

— Война. Сидя здесь, мы чувствуем себя в безопасности и почти забываем об этой бесконечной отвратительной войне с Бразилией. Они захватили квадрат 503, и наши действительные потери, видимо, значительно превышают официально объявленные. Что сейчас больше всего интересует правительство в ВЗП — это их нечувствительность к боли. Власти хотят знать, циркулирует ли в артериях этих существ некая совершенная болеутоляющая субстанция, которая, безусловно, может иметь важное значение.

— Итак, следуя рассуждениям власть предержащих, мы должны разобрать эти создания по винтикам. Использовать их с максимальной пользой!

Эйнсон потер лоб. Война! Очередное безумие! Эта мысль никогда не приходила ему в голову.

— Я знал, что это случится! Я знал! Итак, они собираются вспороть живот нашим двум ВЗП. — Его голос походил на скрип двери.

— Они собираются сделать самые безопасные сечения: погрузить электроды в мозг для обнаружения реакции на боль, немножко перегрева здесь, переохлаждения там. Короче говоря, они попытаются выяснить, действительно ли ВЗП не чувствуют боли, и если это так, то обусловлено ли это генетически или присутствием неких антител. Я высказался против опытов, хотя с тем же успехом мог бы и промолчать. И растерян я не меньше тебя.

Эйнсон сжал кулаки и яростно потер ими около своего желудка.

— За всем этим стоит Латтимор. С первого взгляда я понял, что он мой враг! Тебе никогда не следовало позволять этого…

— Брюс, перестань дурить! Латтимор с этим никак не связан. Неужели ты не понимаешь, что это закон подлости: всегда, когда имеешь дело с чем-нибудь важным, случается чертовщина. Ультиматум предъявляет, как правило, тот, у кого власть, а не знания. Порой я думаю, что люди и впрямь сошли с ума.

— Они все спятили. Вообрази — не упрашивать меня на коленях полететь на «Ганзасе»! Я обнаружил этих существ, я знаю их! Я необходим «Ганзасу»! Михаил, ты должен сделать все, что в твоих силах, ради старого друга.

Пазтор мрачно покачал головой.

— Я ничего не могу сделать для тебя. Я уже объяснил, почему в настоящий момент не пользуюсь популярностью. Ты должен сам сделать все возможное, как и любой на твоем месте, только учти, что война продолжается.

— Теперь ты используешь тот же самый предлог! Люди всегда были против меня, всегда — мой отец, моя жена, мой сын, теперь ты. Я думал лучше о тебе, Михаил. Это публичное оскорбление, если я не буду на борту «Ганзаса», когда он войдет в вакуум, и тогда я не знаю, что сделаю, Михаил.

Михаил неуютно поежился, обхватив стакан виски, и уставился в пол.

— В действительности ты и не ожидал от меня ничего большего, Брюс. В глубине души ты понимаешь, что ни от кого нельзя никогда ожидать большего, чем получаешь.

— Разумеется, не стану ожидать на будущее. Ты ведь не удивляешься тому, что люди становятся все более и более ожесточенными. Мой Бог, ради чего же тогда стоит жить?

Он встал, стряхивая пепел с сигары в утилизатор:

— Не провожай меня.

Он вышел в состоянии, близком к стрессу, обогнал секретаршу, делавшую вид, будто происходящее совершенно ее не интересует. Конечно, его утешало, что он заставил этого маленького притворщика венгра почувствовать, как глубоко могут страдать некоторые люди, не позируя ни перед кем.

Постепенно он вернулся к своим прежним мыслям. Поисками новых планет, со всеми неизбежными восторгами и разочарованиями, занимаются не только для того, чтобы в один прекрасный день обнаружить такую цивилизацию, для любого самого чувствительного представителя которой жизнь не являлась бы тяжким бременем. Нет, здесь была и другая сторона медали!

Ты отправляешься в путешествие еще из-за того, что жизнь на Земле среди подобных тебе — настоящий ад.

Нельзя сказать, чтобы на космических кораблях все обстояло так уж замечательно — например, этот проклятый Баргероун, главный виновник случившегося, — но там каждый хотя бы знал свое место, свои обязанности, за невыполнение которых нес заслуженное наказание. Быть может, в этом заключается секрет особого духа, наполнявшего сердца всех великих исследователей!

Неведомые пространства не таят тех опасностей, которые подстерегают в кругу друзей и близких. Уж лучше зло неизвестное, чем хорошо знакомое!

Он приближался к дому с чувством злого удовлетворения. Ведь он всегда знал, что все обернется именно так!

Когда главный исследователь ушел, Михаил Пазтор допил стакан, поставил его на место и тяжелой походкой подошел к двери, открывавшейся в небольшую смежную комнату.

На закругленной ручке кресла сидел молодой человек, нервно пожевывая сигару. Он был стройным, с опрятной бородкой, которая делала его несколько старше своих восемнадцати лет. Его обычно выразительное лицо сейчас, когда он повернулся к Михаилу с немым вопросом, было тяжелым и мрачным.

— Твой отец ушел, Альмер, — сказал Михаил.

— Я узнал его голос — как всегда, слишком многозначительный.

Они вернулись в кабинет.

Альмер выбросил сигару в утилизатор, стоявший на столе, и спросил:

— Зачем он приходил? Что-нибудь насчет меня?

— Не совсем. Он хотел, чтобы я засадил его на борт «Ганзаса».

Глаза их встретились. Молодое угрюмое лицо просветлело; затем они оба рассмеялись.

— Что отец, что сын! Я надеюсь, ты не сказал ему, что я пришел с точно такой же просьбой?

— Нет, конечно. Он и так получил сегодня больше чем достаточно поводов для расстройства. — Говоря это, Михаил рылся в столе.

— А теперь не обижайся, если я тебя быстренько выпровожу, дружище. У меня много работы. Ты по-прежнему уверен, что хочешь вступить в исследовательский корпус?

— Ты же знаешь, дядя Михаил. Я чувствую, что не могу больше оставаться на Земле. Родители создали для меня такие условия, что во всяком случае в ближайшее время мне здесь делать нечего. Я хочу выбраться отсюда куда-нибудь далеко-далеко, в космос.

Михаил сочувственно кивнул. Ему часто приходилось выслушивать подобные признания, и никогда, никогда он не отговаривал человека лишь потому, что когда-то и сам испытывал подобное. Когда ты молод, еще не понимаешь, что душа твоя стремится не покинуть мир, в котором ты существуешь, а обрести бесчисленные новые миры, в самых отдаленных галактиках. Он выложил на стол какие-то документы.

— Здесь различные бумаги, которые тебе потребуются. Один мой друг, Брайан Латтимор, из Американской консультативной космической службы, все объяснил Дэвиду Песталоцци, который в этот раз займет место капитана на «Ганзасе». Поскольку твоего отца хорошо знают, тебе разумнее лететь под другим именем. Так что теперь ты — Самюэль Мелмос. Надеюсь, возражений не будет?

— С какой стати я стал бы возражать? Я очень благодарен тебе за все, а к своему собственному имени у меня нет особой привязанности.

Он с триумфом помахал над головой сжатыми кулаками.

Как легко испытывать восхищение, когда ты молод, подумал Михаил. И как сложно установиться настоящей дружбе между двумя поколениями — конечно, можно общаться, но это сродни тому, как два различных биологических вида подавали бы друг другу сигналы с противоположных краев пропасти.

— А что произошло с той девушкой, Альмер?

— Это! — На мгновение он опять стал угрюмым. — От нее мне были одни неприятности.

— Надеюсь, Альмер, ты простишь мое любопытство, но не она ли стала причиной того, что тебя выгнали из дома? Чем же вы таким занимались, что отец не смог тебя простить?

Альмер тревожно посмотрел на Михаила.

— Не бойся, ты можешь мне доверять, — с нетерпением сказал тот. — Я человек широких взглядов, человек от этого мира, в отличие от твоего отца.

Альмер улыбнулся:

— Как это забавно, я всегда думал, что вы с отцом имеете много общего: у вас есть опыт космических путешествий, и вы оба не признаете здоровую синтетическую пищу, все еще питаетесь всякими старомодными блюдами вроде — б-р-р! — мяса животных. Но если это тебе интересно, ночью перед последним полетом отец неожиданно зашел ко мне в комнату, когда я был в постели со своей девушкой. Когда он открыл дверь, я целовал ее между бедер. Увидев это, он чуть не вылез из кожи вон. Тебя это тоже шокирует?

Не глядя на него, Михаил покачал головой и сказал:

— Дорогой мой Альмер, меня шокирует, что ты не делаешь никакой разницы между мной и твоим отцом. Что касается питания: неужели ты не видишь, как с каждым поколением мы больше и больше удаляемся от природы? Это пристрастие к синтетическим блюдам — очередной пример отказа человека от его собственной природы. Мы состоим из духовного и животного начал, и отказываться от одной части своего существа — значит обеднить другую.

— На мой взгляд, пещерные люди использовали тот же аргумент при приготовлении своей пищи. Но мы живем во Вселенной Баззарда, и это обязывает нас мыслить соответствующим образом. Ты должен понимать, дядюшка, что мы зашли уже слишком далеко, чтобы продолжать споры о том, что «естественно», а что — нет.

— Неужели? Почему же тогда питание «кусочками животных» вызывает у тебя отвращение?

— Потому что это не наследственная предрасположенность… ну это просто отвратительно.

— Пожалуй, Альмер, тебе лучше сейчас идти. Я должен передать двух пришельцев вивисекторам. Желаю удачи.

— Не унывай, дядюшка, мы привезем тебе новых для твоих экспериментов!

И с этим легкомысленным выражением дружеских чувств, засунув документы в карман и помахав на прощание, Альмер Эйнсон скрылся.

Глава 10

Если рассматривать нашу планету в увеличенном временном масштабе из космоса, она, вместе с населяющими ее народами, представляет собой целостный организм, подвергающийся постоянным беспорядочным конвульсиям. Копошась, подобно микробам в артериях, человеческие пылинки прокладывают себе дорогу и концентрируются в различных точках, покуда эти точки не превращаются в подобие воспаленных ран на теле.

Воспаление усиливается, сохраняя видимость легкого недомогания до тех пор, пока не происходят необратимые изменения. Пылинки расселяются в разные стороны от эпицентра, на первый взгляд сохраняя упорядоченность. А центр скопища, гнездилище инфекции, напоминает теперь прыщ. Он должен лопнуть, если уже не лопнул, и вытечь наружу. И, как будто под действием некоего высвободившегося сокрушительного давления, люди-пылинки разлетаются по всем сторонам и направлениям, вероятно, для того, чтобы потом осесть в другом эпицентре. Между тем извержение высвобождает сгустки материи, предлагая космическому наблюдателю убраться с дороги и заняться своими делами.

Именно такой кусок изверженной материи под названием «Ганзас» был украшен выгравированными с обеих сторон корпуса буквами высотой в три ярда, окрашенными глюцинированным бериллием. Каждый мог отчетливо прочитать их из любой точки в пределах Солнечной системы, однако для наблюдателя где-нибудь в глубине Вселенной, если бы он вдруг там оказался, буквы эти были бы едва различимы, ибо корабль отправлялся в транспонентальный полет.

Транспонентальность — одна из идей, будораживших ум человека, как только он обрел дар речи, а скорее всего и раньше, поскольку о всемогуществе наиболее страстно мечтает наименее могущественный. Ибо, образно выражаясь, транспонентальный полет является прямой противоположностью путешествию: под неподвижным кораблем в заданном направлении вращается Вселенная.

Более четкое объяснение этого принципа дал в своей лекции на Всемирном конгрессе 2033 года доктор Часисси: «Как ни удивительно это может показаться тем из нас, кто воспитывался на уютной точной физике Эйнштейна, переменной величиной в новых уравнениях Баззарда является Вселенная. Можно сказать, расстояние упраздняется как явление. Наконец мы признаем факт, что расстояние является лишь математическим понятием, реально не существующим во Вселенной Баззарда».

Говоря о ТП-полете, нельзя допускать существование Вселенной вокруг космического корабля. Скорее, космический корабль существует вокруг Вселенной.

Древние мечтания о господстве человека стали реальностью, гора покорно подошла к Магомету.

Пребывая в счастливом неведении относительно своего неоправданного превосходства над Вселенной, Хэнк Квилтер развлекал новых товарищей баснями о своем последнем прощании.

— Конечно, Хэнк, ты счастливчик, — сказал человек по прозвищу Улей, которое он получил за не сходившую с его физиономии слащавую улыбку. — Я бы лопнул от зависти, если бы не знал, что ты сочинил половину своих баек об этой девчонке.

— Если ты сомневаешься, я силой заставлю тебя поверить мне.

— Правда входит через одно место, — сострил кто-то из мужчин.

— Ну так покажите, как она вбивается по-другому, — усмехнулся в ответ Квилтер.

Поскольку его истории были приукрашены лишь в малой степени, он позволил подвергнуть их сомнению — другое дело, если бы он врал напропалую.

— Я вам расскажу еще одну забавную штуку, — сказал он. — За день до отлета я получил письмо от одного парня, с которым мы вместе кантовались на «Мариестоупсе», классный такой парень — Валсамстоун, британец. Вернувшись на Землю, он в первую очередь напился и стал бузить. Его взяли на месте и дали срок. Судя по его словам, он тогда попсиховал. Как бы то ни было, в тюрьме он встречает голубого, и тот переделывает его на свой лад, делает своим. Отсидев, Уол отправляется в Геттовиль за своей любовью. Сейчас они как два голубочка!

От такой мысли Квилтер разразился хохотом.

Бородатый юнец по имени Самюэль Мелмус, до сих пор хранивший молчание, спокойно заметил:

— Мне это не кажется таким уж смешным. Всем нам необходима какая бы то ни было любовь, как это следует из твоих рассказов. Я бы подумал, что твой друг заслуживает жалости.

Квилтер перестал смеяться и взглянул на Мелмуса, отерев рот рукой:

— Послушай, Сэм, что ты пытаешься мне вдолбить? Я смеюсь только над забавными вещами, происходящими с людьми. И с какой стати Уолу нужна твоя чертова жалость? У него же был выбор, правда? Он мог заняться после тюряги всем чем угодно, не так ли?

Мелмус был сейчас похож на своего отца, носившего другую фамилию, — такой же упрямый, обиженный.

— Но ты же сказал, что его совратили.

— Хорошо, хорошо, его совратили. А теперь скажи-ка мне, всех нас не совращают периодически то одним, то другим? Когда мы отказываемся от своих правил, так ведь? Но если эти правила сильнее, то мы не поддаемся, верно? Так что это личное дело самого Уола.

— Но если бы с ним рядом оказался друг…

— Ни друзья, ни совращенцы, ни враги здесь ни при чем… Все так, как я сказал. Это его личное дело. И за все, что с нами случается, мы отвечаем сами.

— Ну, это уж бред, — запротестовал Улей.

— Вы все больные — вот в чем ваша проблема, — сказал Квилтер.

— Улей прав, — вставил Мелмус. — Мы все проходим эту жизнь с большим грузом проблем, чем она может вместить.

— Слушай, парниша, тебя никто не просил высказываться. Придержал бы ты при себе свое мнение, — сказал Квилтер.

— Что я и делаю.

— Я откажу себе в удовольствии заткнуть тебе глотку. У меня полно своих забот, да и потом я считаю, что у нас есть свобода слова. Я делаю то, что мне хочется, понял?

В этот момент включился громкоговоритель:

«Внимание. Рядовой Хэнк Квилтер, № 307, Хэнк Квилтер, № 307, немедленно пройдите в кабинет консультанта полета на палубе сканирования, кабинет консультанта полета на палубе сканирования. Конец связи».

Квилтер с ворчанием отправился выполнять приказ.

Консультант полета Брайан Латтимор не любил свой кабинет, располагавшийся на палубе сканирования. Призванный установить гармонию между ним и Вселенной Баззарда, кабинет был отделан в так называемом Ур-органическом стиле, с украшениями из пластика различных оттенков, покрывавшими стены, пол и потолок. Рисунок отделки представлял собой поверхности кристаллов окиси молибдена, увеличенных в 75000 раз.

Но консультант полета Брайан Латтимор очень любил свою работу. Раздался стук в дверь, и мистер Латтимор дружеским кивком головы предложил вошедшему рядовому Квилтеру занять кресло.

— Квилтер, вы знаете, зачем мы собираемся наполниться вакуумом. Мы отправляемся на поиски планеты этих пришельцев, которых называют, кажется, риномэнами. Моя задача — заранее продумать некоторые вопросы тактики нашего поведения при обнаружении этой планеты. Сейчас я просматриваю список экипажа и наткнулся на ваше имя. Ведь вы были на «Мариестоупсе», когда обнаружили первую группу риномэнов?

— Сэр, я тогда состоял в Исследовательском корпусе. Я был одним из тех, кто буквально наткнулся на них. Я убил трех или четырех, когда они пошли на меня. Видите ли…

— Это очень интересно, Квилтер, но нельзя ли немного помедленнее.

Латтимор слушал подробный рассказ Квилтера, уставившись в окружавшие его молибденовые кораллы, машинально кивая и ковыряя в носу.

— Вы уверены, что эти существа собирались напасть на вас и атаковать? — спросил он, надевая очки, чтобы лучше видеть Квилтера.

Тот поколебался, прикинул, какой может оказаться реакция Латтимора, и ответил правдиво, как только мог:

— Скажем так, сэр. Они двинулись нам навстречу, а мы их опередили.

Латтимор улыбнулся и снял очки.

Отпустив рядового, он нажал на кнопку, вошла миссис Ворхун, в ярком костюме с неглубоким вырезом, который ей очень шел, со счастливым блеском в глазах, говорившим о том, как ей нравилась свобода во Вселенной Баззарда.

— Сказал вам Квилтер что-нибудь интересное? — Она села за стол, стоявший рядом со столом Латтимора.

— Косвенно. Внешне его отношение вполне цивилизованное. Мы знаем о риномэнах, как он их называет, очень мало, и пока не выяснится, являются ли они просто необычными свиньями или же чем-то большим, мы оставляем им шанс. Но в душе своей он уверен, что это крупная дичь, поскольку сам отстреливал их как крупную дичь. Ты знаешь, если даже они окажутся блестящими мыслителями и все такое прочее, наши с ними взаимоотношения все равно будут чертовски сложными.

— Да. Ибо в том случае, если они окажутся блестящими мыслителями, их способ мышления должен резко отличаться от нашего.

— И не только это. Философы, живущие в грязи, никогда не смогут добиться признания на Земле, ибо грязь производит на толпу куда большее впечатление, чем философия обитающих в ней.

— Но, к счастью, здесь мы можем не обращать внимания на мнение толпы.

— Ты так думаешь? Хилари, ты до сих пор изучала космос теоретически, а у меня уже есть опыт транспонентальных полетов, и я знаю, что за странная атмосфера возникает на корабле. Это похоже на гротескную версию «К востоку от Суэца» Киплинга. Как там говорится? «Перенеси меня куда-нибудь к востоку от Суэца, где добро становится злом и где не властны десять заповедей…»

Когда ты вступаешь на планету, лежащую под чужим солнцем, добро очень мало отличается от зла. И ты чувствуешь как бы свободу, можешь делать все что угодно, потому что на Земле никто тебя не осудит за это, и это «все что угодно» — неотъемлемая часть всех желаний толпы.

Миссис Ворхун положила на стол кончики четырех гибких пальцев.

— Это выглядит очень низко.

— Черт, но подсознательные стремления человека действительно низки. Не думай, что я обобщаю. Я слишком часто видел такое состояние, овладевающее человеком. Возможно, исключением был один Эйнсон. И я ощущаю это в себе.

— Боюсь, что теперь я тебя не понимаю.

— Не обижайся, я чувствую, что твоему Квилтеру очень понравилось стрелять в наших друзей. Охотничий инстинкт! Если бы я увидел их, пасущихся в степи, с удовольствием сам пустил бы пулю.

Голос миссис Ворхун стал заметно жестче:

— Что же ты собираешься делать, если мы найдем планету ВЗП?

— Ты знаешь что: следовать логике и разуму. Но это лишь деловая маска. И я услышу, как моя другая половина зашепчет: «Латтимор, эти существа не чувствуют боли, разве может их душа быть развитой настолько, чтобы, не испытывая страданий, оценить какой-нибудь аналог поэм Байрона или Второй симфонии Бородина?» И я скажу сам себе: каковы бы ни были ее прочие достоинства, если она не может переживать боль, это выше моего понимания.

— Но в этом и кроется загадка, потому-то мы и должны попытаться понять, что… — Она выглядела очень привлекательно со сжатыми кулачками.

— Я все это знаю. Но ты говоришь с точки зрения интеллекта. — Латтимор откинулся в кресле. Ему нравилось подавлять Хилари своей логикой. — А я слышу также голос Квилтера, голос толпы, вопль, идущий не просто из глубины сердца, а из кишок. Он говорит мне, что какими бы талантами ни обладали эти существа, они все равно стоят ниже всех быков, зебр или тигров. Во мне, как и в Квилтере, действует первобытный инстинкт, заставляющий выстрелить.

Теперь она уже барабанила кончиками всех восьми пальцев, но все-таки нашла силы рассмеяться ему в лицо.

— Брайан, ты играешь в интеллектуальную игру с самим собой. Я уверена, что даже этот простяга Квилтер представил оправдание своим действиям. Значит, даже он чувствует вину за содеянное. А ты как человек более интеллектуальный сможешь обезопасить себя заранее, используя самоконтроль.

— «К востоку от Суэца» интеллектуал может найти для себя гораздо больше оправданий, чем кретин. — Увидев на ее лице досаду, он смягчился:

— Впрочем, как ты выражаешься, я скорее всего просто играю сам с собою. Или с тобою.

Как бы машинально, он положил свою руку на ее пальцы, будто это были молибденовые кристаллы. Она высвободила их:

— Я хочу сменить тему, Брайан. У меня есть полезное, на мой взгляд, предложение. Как ты думаешь, ты сможешь найти мне добровольца?

— Для чего?

— Для того чтобы высадиться на незнакомую планету.

Далеко, на чужой планете под названием Земля, третий священник, которого звали Блу Лугуг, пребывал в состоянии умственного расстройства. Он лежал, привязанный к скамье множеством крепких холщовок, которые полностью опоясывали то, что от него осталось. Несколько проводов соединяли его тело и конечности с целым рядом периодически издававших бульканье машин. Один особый провод был подключен к инструменту, с которым работал какой-то человек в белой одежде; когда человек подвинул рукой его печень, в мозгу третьего священника произошло что-то непонятное, не поддающееся описанию. Это было самое ужасное ощущение из всех, которые он когда-либо испытывал. Теперь он понял, как прав был первосвященник, относя к этим тонконогим эпитет «плохой».

Перед ним возвышалось нечто плохое-плохое-плохое, сильное, здоровое и гигиеничное, и постепенно уничтожало его разум.

Непонятное ощущение повторилось.

На месте всего восхитительного, прекрасных воспоминаний или ожиданий — кто знает, — разверзлась пропасть, которую уже ничто не могло заполнить.

Один из тонконогих заговорил. Задыхаясь, священник повторил:

— Реакции мочевого пузыря тоже нет. У него нет реакции на боль во всем теле.

Он все еще цеплялся за надежду, что, услышав, как он воспроизводит их речь, они окажутся достаточно разумными, чтобы прекратить экзекуцию.

Какая бы там каша ни варилась в их безмозглых головенках, они отнимали у него шанс войти в стадию кариона, ибо две его конечности уже были отпилены — уголком своего замутненного глаза он заметил жбан, в который их поместили, — и полное отсутствие амповых деревьев ставило крест на возможности продолжения жизненных циклов. Впереди была пустота.

Он закричал, подражая им, но, забыв об ограниченности человеческих возможностей, ушел в верхний регистр, и звуки получились искаженными. Его оставшиеся конечности были усеяны, как пиявками, множеством крошечных инструментов.

Ему требовалась поддержка первосвященника, его божественной матери и отца в одном лице. Но тот, очевидно, подвергался такому же медленному расчленению. Грогов там не было — он уловил их горестные возгласы из другого конца комнаты в ультразвуковом диапазоне. Затем его опять охватил приступ тупой беспомощности, и он перестал слышать — но что-то у него пока еще оставалось… что? И это тоже ушло.

Несмотря на головокружение, он разглядел, как к фигурам в белом присоединилось еще несколько. Ему показалось, что он узнал одну из них. Она очень походила на ту, что совсем недавно ежедневно надоедала ему.

Человек этот что-то кричал, и, превозмогая усиливающееся головокружение, священник попытался повторить, показывая, что узнал его:

— Я не могу вынести вида того, что вы делаете, — этого нельзя было делать никогда!

Но тонконогий, если даже это был он, не признался. Он обхватил руками переднюю часть своей верхней головы и быстро вышел из комнаты, практически как если бы…

Тупое ощущение возникло еще раз, и белые фигуры с интересом взглянули на свои приборы.

Директор Экзозоопарка лежал на кушетке и через соску поглощал раствор глюкозы. В чувство его приводил бывший ученик, а теперь член Исследовательского корпуса с дипломом исследователя. Гуси Фиппс, прилетевший из Макао, был уютным человеком.

— Вы изменили своей стойкости, Михаил. Вам следует переключиться на синтетическую пищу — это пойдет вам на пользу. Нельзя же впадать в расстройство при виде вивисекции! Сколько вы их сделали собственными руками?

— Знаю, знаю, не напоминай. Меня просто смутило именно это существо, которое постепенно разделывали на мелкие кусочки на скамье, а оно не показывало никаких признаков боли или страха.

— Что скорее ему в помощь, чем во вред.

— Боже, я все понимаю! Но эта его ужасающая кротость! В какой-то момент я почувствовал, что присутствую на генеральной репетиции встречи человека с любой какой бы то ни было новой цивилизацией. — Он неопределенно показал на потолок. — Или, может быть, я хочу сказать, что под научной этикеткой вивисекции я разглядел в человеке сохранившуюся с древних времен жажду крови. Для чего существует человек, Гуси?

— Такой взрыв пессимизма очень похож на вас. Мы движемся прочь от первобытного, грязного, животного начала к светлому духовному. Это долгий путь, но…

— Да, этот ответ я часто давал сам. Быть может, мы не столь совершенны сейчас, но станем когда-нибудь в будущем. Но правда ли это? Не в грязи ли наше место? Не было бы более здоровым и разумным оставаться в ней? Не ищем ли мы постоянно лишь оправдания своим поступкам? Подумай только, как в нас по-прежнему много примитивных инстинктов, в которых мы не видим ничего плохого: вивисекция, расторжение брака, косметика, охота, войны, обрезание — хватит, не могу больше. Когда мы чего-то достигаем, это всегда страшно фальшиво — как те фантазии с синтетической пищей, вдохновленные помешательством на диете в прошлом столетии и боязнью тромбоза. Мне пора в отставку, Гуси, на какие-нибудь более легкие вершины, где светит солнце, пока я еще не слишком стар. Я всегда считал, что количество мыслей в голове человека обратно пропорционально количеству окружающего его солнечного света. — Зазвенел дверной колокольчик.

— Я никого не жду, — сказал Пазтор с несвойственной ему раздражительностью. — Гуси, посмотри, кто там, и выпроводи их поскорее. Я хочу, чтобы ты рассказал мне все о Макао.

Фиппс ушел и вскоре вернулся с плачущей Энид Эйнсон.

Яростно досасывая глюкозу, Пазтор принял менее удобную позу, убрав с кушетки одну ногу.

— Михаил, Брюс исчез! — прорыдала Энид. — Я уверена, он что-нибудь с собой сделал. О, Михаил, его было невозможно успокоить. Что же мне делать?

— Когда ты видела его в последний раз?

— Он не мог перенести того, что его не взяли на «Ганзас». Я знаю, он покончит с собой. Он часто говорил, что сделает это.

— Энид, когда ты видела его в последний раз?

— Что же мне делать? Надо сказать бедному Альмеру!

Пазтор поднялся с кушетки и, подходя к видео-телефону, взял Фиппса за локоть.

— Гуси, поговорим о Макао в другой раз. — Пока он звонил в полицию, Энид всхлипывала перед ним.

А Брюс Эйнсон был уже вне досягаемости земной полиции.

В день запуска «Ганзаса» стартовало еще одно судно, о котором сообщалось гораздо меньше. Системный корабль начал свой путь через всю эклиптику с маленького космодрома на восточном побережье Англии. Системные корабли отличались от прочих тем, что вместо транспонентального двигателя в них в качестве топлива все еще использовалось большое количество ионов. Они выполняли различные функции в пределах Солнечной системы, а берега Британии в последнее время покидали в качестве военного транспорта.

«И. С. Брюннер» не являлся исключением. Это был транспортный корабль, до отказа набитый свежими силами для Англо-Бразильской войны на Хароне. В составе этого подкрепления под фамилией Б. Эйнсона числился никого не интересовавший стареющий клерк.

Харон, угрюмый пария семьи Солнца, известный среди солдат как планета Вечной Мерзлоты, был открыт в телескоп лунной обсерватории Уалкинса-Прессмана. А потом через два десятилетия участники первой экспедиции на Харон (среди которых был блестящий венгерский драматург и биолог Михаил Пазтор) обнаружили, что планета имеет форму идеального бильярдного шара около трехсот миль в диаметре (307,558 миль по данным последнего издания Бразильского военного справочника и 309,567 миль — его британского аналога). Это был гладкий, скользкий, белый, однородный в химическом отношении шар. Достаточно плотный, хотя и поддающийся скоростному бурению.

Сказать, что Харон лишен атмосферы, значило бы допустить неточность. Гладкая белая поверхность и была атмосферой, превращенной в твердь невообразимым холодом вечного космоса, катившего этот пустынный морг вдоль орбиты, по какой-то случайности опоясывающей звезду первой величины по имени Солнце.

Исследование проб атмосферы показало, что она состоит из плотной неизвестной смеси инертных газов, которую невозможно получить в условиях земных лабораторий.

По данным сейсмографов, под этой поверхностью лежало каменное, лишенное какой бы то ни было жизни ядро настоящего Харона, имевшего двести миль в поперечнике.

Планета Вечной Мерзлоты была идеальным местом для ведения войн.

Несмотря на все преимущества, которые они приносят торговле, войны действуют разрушающе на человеческое тело, поэтому ко второму десятилетию двадцать первого века для войн было создано множество правил, условий и ограничений, которые можно было бесконечно усовершенствовать, подобно игре в бейсбол или законодательному проекту. Из-за перенаселенности Земли все войны перенеслись на Харон, который был расчерчен широкими линиями параллелей и меридианов наподобие космической доски для игры в дротики.

На Земле мир должен был поддерживаться любыми средствами, и потому зачастую составлялись списки желающих повоевать на Хароне, причем наиболее престижными считались экваториальные районы, куда поступало чуть больше света. Англо-Бразильская война, тянувшаяся с 1999 года, занимала секторы 159–260, по соседству с явано-гвинейским конфликтом. Она называлась Продолжительным конфликтом.

Продолжительный конфликт велся по многочисленным и сложным правилам.

К примеру, строго ограничивались орудия уничтожения. Также закрывался доступ на Харон для некоторых высококвалифицированных специалистов, которые могли бы создать неоправданное преимущество для одной из сторон.

Штрафы за нарушение этих правил устанавливались очень высокие. Но, несмотря на все предосторожности, враждующие стороны несли большие потери.

Потому-то на Хароне требовался цвет английской молодежи, не говоря о тех, кто уже вступил в пору зрелости.

Воспользовавшись этим, Брюс Эйнсон записался в качестве человека, не занимающего никакого положения, и незаметно выскользнул из поля зрения общества.

Несколько сот лет назад он скорее всего вступил бы в Орден крестоносцев.

Во время перелета на расстояние в десять световых часов, разделявшее Землю и Харон, он мог бы с презрением вспоминать красивое высказывание сэра Михаила о том, что количество мыслей в человеческой голове обратно пропорционально количеству солнечного света вокруг него. Он мог бы заняться подобными размышлениями, если бы это было возможно в набитом до отказа «Брюннере». Но Эйнсон вместе со своими товарищами высадился на планету Вечной Мерзлоты уже с замороженными воспоминаниями.

Глава 11

Если вы интеллектуал, один из способов доказать обратное — это ходить взад-вперед по палубе сканирования, неряшливо закатав рукава своей рубахи. Вложив в зубы свежую крепкую сигару, вы прогуливаетесь и громко смеетесь над своими шутками или же над шутками своего собеседника. Таким образом, матросы, приходя сюда для того, чтобы поглазеть на Вселенную, видят, что и вам ничто человеческое не чуждо.

Латтимор подумал, что второй штурман Марсель Глит, с которым он беседовал в эту минуту, совершенно не справляется со своей ролью. Смеяться над тем, что сказал Глит, было верхом неприличия. Глит был обвенчан с серьезностью, и их брак походил скорее на похоронную процессию.

— …вполне возможно, — говорил тот, — что созвездие с указанными координатами может оказаться родиной наших пришельцев. Вокруг шести звезд обращается около пятнадцати планет, и по мнению Меллора из георазведки, с которым я разговаривал в прошлую вахту, похоже, что во всяком случае шесть из них земного типа.

Латтимор подумал, что посмеяться здесь было действительно не над чем, хотя зрители были — несколько матросов гоготали около главной доски объявлений над обращением миссис Ворхун.

— Поскольку все шесть подобных Земле планет расположены на расстоянии двух-трех световых лет от Клементины, — продолжал Глит, — представляется вполне разумным продолжить поиски там. Еще одно их неоспоримое преимущество в том, что они отстоят друг от друга всего на несколько световых дней.

Здесь можно вставить хотя бы одобрительную усмешку. Глит продолжал свои рассуждения, но вахтенный гонг напомнил ему о цели посещения палубы сканирования, и он направился в навигационный отсек. Латтимор отвернулся и стал смотреть в иллюминатор, прислушиваясь к комментариям трех человек, разговаривающих сзади.

— «Вклад в будущее человечества!» Это мне нравится, — воскликнул один из них, прочитав объявление.

— Да, но заметь, что после воззвания к твоим лучшим чувствам они в оправдание предлагают пожизненную пенсию, — заметил один из его товарищей.

— За такую плату я не дал бы замуровать себя заживо на пять лет на чужой планете, — сказал третий.

— А я бы согласился, чтобы избавиться от вас, — отпарировал первый.

Латтимор подумал, что это обычный древний способ подшучивания через оскорбления. Он часто размышлял над словесным насилием, воспринимаемым людьми как остроумие, — вне сомнения, тем самым человек очищался от ненависти к своим собратьям. Его совсем не трогали замечания в адрес миссис Ворхун. Как бы она ни была холодна, в ее идее заключалось рациональное зерно, ибо существует много различных типов мужчин, в частности и такие, что могли бы откликнуться.

Он смотрел во Вселенную, которую «Ганзас» окружал в данный момент. На фоне утробной темноты мерцало несколько близких и туманных огней. Они напоминали пчелиные соты, как их видит пьяная пчела крупным планом — нечетко, с искажениями в зрительном нерве. Но, как говорят ученые, зрительный нерв человека не приспособлен к восприятию реальности.

Поскольку истинную природу Вселенной могли описать лишь транспонентальные уравнения, получалось, что это неясное мерцание, похожее на ухмыляющегося мелкого рачка с усом голубого кита, и было тем, что в действительности представляют собой звезды.

«Платон, — подумал Латтимор, — почему тебя нет здесь сейчас!»

Он оторвался от иллюминатора и обратился мыслями к кухне. Что бы вы ни говорили, ничто так не способствует установлению гармонии между человеком и Вселенной, как хороший синтетический бифштекс.

— Но, Михаил, — продолжала Энид Эйнсон, — с тех пор как Брюс познакомил нас, я всегда думала, что ты тайно привязан ко мне. Я имею в виду твои взгляды и то, что ты согласился стать крестным отцом Альмера — ты всегда заставлял меня считать, что… — Она сжала руки. — А ты лишь забавлялся.

Он был настроен очень официально — скала, о которую разбивались волны ее пафоса.

— Быть может, я отношусь к тебе с естественной учтивостью, Энид, но ты увидела в ней больше, чем есть на самом деле. Единственное, что я могу сделать, так это сердечно поблагодарить тебя за столь лестное предложение. Но…

Неожиданно она вскинула голову. Теперь настала очередь разгневаться — довольно унижений. Она сделала властный жест.

— Ты можешь больше ничего не говорить. Я скажу лишь, что мысль о твоей воображаемой привязанности — как часто я, глупая, представляла, что только дружба с Брюсом удерживала тебя от ухаживаний, — была единственным, что в эти годы поддерживало меня.

— Постой, я уверен, что ты преувеличиваешь…

— Сейчас говорю я! Теперь я вижу, что все твои шуры-муры, этот поддельный венгерский шарм ничего не значат. Ты всего лишь подделка, Михаил, романтик, питающий отвращение к романам, донжуан, который боится женщин. Прощай, Михаил, и будь ты проклят! Из-за тебя я потеряла и мужа, и сына.

Она хлопнула дверью.

Михаила трясло. Он приложил руки к пылающим щекам и старался не смотреть на себя в зеркало.

Самым ужасным было то, что, не испытывая ни малейшего физического интереса к Энид, он восхищался ее силой духа, и, зная, каким сложным человеком был в действительности Брюс, он действительно поддерживал ее теплыми взглядами и случайными рукопожатиями — лишь для того, чтобы показать, что кто-то в этом мире способен оценить ее добродетели.

Вот уж действительно — остерегайтесь жалости!

— Дорогой мой, она уже ушла?

Он услышал требовательный голос своей любовницы из гостиной, примыкавшей к залу. Конечно, она подслушала всю сцену с Энид. Не было сомнений, что вернувшаяся с пленэра на Персидском заливе или где-нибудь еще очаровательная А Чи проявит к инциденту большой интерес.

На следующую вахту после того, как Брайан Латтимор почувствовал себя мелким ракообразным, к миссис Ворхун пришел доброволец. Это событие повергло ее в невероятное возбуждение, и Латтимор поспешил не упустить случай обхватить ее за полные плечи.

— Спокойно, Хилари! Ужасно видеть хорошенького космографа в таком волнении. Вы хотели получить волонтера, вот и получили. Теперь идите и поразите его.

Немного смутившись, миссис Ворхун высвободилась. Что за сильные животные эти мужчины! Одному Богу известно, на что будет похож этот, если при очередной посадке он метафорически перенесется к востоку от Суэца. Во всяком случае у женщины есть свои средства защиты: она всегда может сдаться.

— Это особый волонтер, мистер Латтимор. Говорит ли вам что-нибудь имя Самюэля Мелмуса?

— Абсолютно ничего. Хотя, стоп! Боги и печные горшки! Это же сын Эйнсона! Вы имеете в виду — он и есть волонтер?

— На рабочей палубе он не пользуется популярностью и чувствует себя одиноко. Один его приятель по имени Квилтер поставил ему синяк.

— Опять Квилтер? Он там, кажется, заводила. Надо поговорить с капитаном.

— Я хочу, чтобы вы постояли со мной, покуда я излагаю дело этому молодому Эйнсону, конечно, если вы не очень заняты.

— Хилари, я готов постоянно стоять рядом с вами.

Ур-органический стиль (как и все прочие названия течений в искусстве, неточный по причине своей бессмысленности) придавал кабинету миссис Ворхун невыносимо капризный вид. По потолку, полу и стенам пролегали переплетающиеся друг с другом увеличенные во много раз волокна тканей. В центре сидел одинокий Альмер Эйнсон с зеленым фонарем под глазом и головой, практически слившейся со вздувшейся шеей. Увидев входивших миссис Ворхун и Латтимора, он встал навстречу.

«Бедняга, — подумал Латтимор, — только женщина или эвкалипт могли заключить, что парень решил замуровать себя на чужой планете из-за такой ерунды, как синяк. Вся его жизнь, и жизнь его родителей, и родителей его родителей, и так далее вплоть до тех первых спятивших умников, которые решили, что их не устраивает жизнь животных, были прелюдией к принятию им такого решения. Подбитый глаз послужил лишь поводом. А кто, кроме самого Бога, может поручиться, что этот повод был случайностью? Быть может, ребенку пришлось спровоцировать насилие, чтобы удостовериться в том, что внешний мир есть сплошная агрессия».

Какой-то частью сознания Латтимор подумал (и не без удовлетворения): «Меня неправильно воспитывали, иначе этот мальчик, поднявшийся с видом осужденного на казнь, не смог бы вызвать подобной цепочки рассуждений».

— Садитесь, мистер Мелмус, — сказала миссис Ворхун приятным голосом, который показался Латтимору неискренним. — Это консультант полета мистер Латтимор. Он также хорошо знаком с проблемой общения, которая возникнет перед вами, и может дать кое-какие советы.

— Здравствуйте, сэр, — молодой Эйнсон моргнул подбитым глазом.

— Сначала о программе-максимум, — начала миссис Ворхун и с очаровательной самоуверенностью вставила фразу из военного жаргона, — обрисую обстановку, как говорится. Мы выйдем из ТП-полета около созвездия, содержащего по меньшей мере пятнадцать планет, шесть из которых, по данным видеообзора с «Мариестоупса», обладают атмосферой, близкой к земной. Как вы знаете, наших пришельцев нашли неподалеку от космического корабля — и мы надеемся в ближайшее время определить, принадлежал ли он им или же какому-нибудь другому виду, так или иначе с ними связанному. Присутствие корабля предполагает отлаженность космического сообщения в пределах созвездия. В таком случае нам потребуется обследовать все населенные планеты.

Еще на Земле было решено установить на интересующей нас планете автоматический пост наблюдений.

А теперь у меня возникла идея, которую одобрил капитан Песталоцци. Она заключается в том, чтобы оставить на наблюдательном посту человека. Поскольку мы сможем обеспечить его пищей и всем необходимым, а судя по нашим пленникам, аборигены не должны относиться к нам враждебно, он сможет чувствовать себя в безопасности. Итак, вы согласились стать этим волонтером.

Они улыбнулись друг другу с облегчением. Но разглядел ли этот мальчик, спросил себя Латтимор, ложь, скрытую в словах миссис Ворхун? Кто знает, какие опасности могут таиться на родной планете этих риномэнов и не живет ли там некая разновидность фермеров, для которых они служат аналогом наших селекционных датских ландгрейских свиней?

И кто знает, в какого дьявола может превратиться этот современный святой Антоний в незнакомом, чуждом его природе окружении? В отличие от других, от этого зла невозможно было оградиться.

— И естественно, мы проследим, чтобы вы были хорошо вооружены, — сказал он вслух и по взгляду миссис Ворхун понял, что она восприняла это как маленькое предательство.

Сжав губы, она повернулась к Эйнсону:

— Теперь о том, что от вас требуется. Мы надеемся, что вы научитесь общаться с ними.

— Но ведь специалисты на Земле не смогли ничего добиться. Как же вы хотите, чтобы я…

— Мы вас научим, мистер Мелмус. До выхода из ТП еще восемь дней по земному исчислению, за это время можно горы свернуть. На Земле задача казалась невыполнимой, но на родной планете этих существ она может значительно облегчиться. Наши пришельцы могут проявить гораздо большую общительность у себя дома.

Мы думаем, что их реакцию парализовало увиденное на Земле, начиная от наших звездных кораблей и так далее. Вы, вероятно, знаете, что мы произвели вивисекцию шести тел разных возрастов. Анализ их костных тканей заставляет думать, что они живут несколько сот лет, и в пользу этого говорит их нечувствительность к боли.

Если все это так, то у них должно быть продолжительное детство.

Здесь я подхожу вплотную к следующему вопросу. Любой биологический вид способен чему-либо научиться в начальный период всей своей жизни, в младенчестве, и мы думаем, что это правило должно соблюдаться во всех галактиках.

На Земле дети, по каким-либо причинам не научившиеся говорить до двенадцати-тринадцати лет, уже теряют шанс навсегда. Это подтверждается многими примерами, например в Индии, когда дети вырастали среди обезьян или волков. Тем, кто не говорил в детстве, уже не суждено обрести дар речи.

Поэтому я считаю, что возможность выучить наш язык имеют только детеныши этих существ. Одна из наших задач — поселиться как можно ближе к одному из таких младенцев.

Мы не отрицаем, что, возможно, нам и не удастся установить с ними контакт. Но такой вывод должен иметь подтверждение.

Высадив вас, корабль займется обследованием остальных планет созвездия: безусловно, мы возьмем с собой на Землю несколько этих существ или даже создадим базу на одной из других планет — это будет уточняться по ходу дела. Как бы то ни было, вы — мой проект номер один.

Минуту Альмер молчал, он думал о том, как велика воля случая. Совсем недавно он был неотъемлемым звеном в цепочке личных взаимоотношений, состоявшей из его отца, матери, его девушки и в меньшей степени — дяди Михаила. Теперь, когда он обрел кажущуюся свободу, его интересовал лишь один вопрос:

— Как долго я буду находиться на этой планете?

— Не больше года, это я обещаю. — Миссис Ворхун с облегчением заметила, как расправились его брови.

Опять все трое переглянулись, улыбаясь, но во взглядах мужчин чувствовалась неловкость.

— Как ты сам ко всему этому относишься? — с сочувствием спросила миссис Ворхун Альмера Эйнсона.

«Ради дьявола, скажи ей, что понимаешь, как далеко от желудка ты вытянул свою шею, — подумал Латтимор, играя метафорой, которая пришла ему в голову несколько дней назад. — Скажи, что не можешь так дорого заплатить за необходимый тебе катарсис. Или обратись за помощью ко мне, и я скажу это за тебя».

Молодой человек действительно посмотрел на Латтимора, но в его взгляде были скорее гордость и возбуждение, чем призыв о помощи.

«Хорошо, — решил Латтимор, — значит, мой диагноз был полной нелепицей; он — скорее победитель, чем побежденный. Человек, который отвечает за себя сам».

— Это назначение делает мне честь, — сказал Альмер Эйнсон.

Глава 12

Вселенная заняла свое обычное положение, подобно собаке, на которую шикнули. Теперь уже не «Ганзас» окружал ее, а она обволакивала огромный корабль, который задним ходом приземлялся на планету. Планету окрестили Песталоцци, в честь капитана, хотя, как заметил штурман Глит, существуют и более приятные имена.

На Песталоцци все было чудесно.

В приземных слоях атмосферы содержалось необходимое количество кислорода и отсутствовали какие бы то ни было вредные для земных легких испарения. Не нашлось даже бактерии или вируса, с которыми в случае необходимости не справился бы медицинский отсек.

«Ганзас» приземлился вблизи экватора. Днем температура поднималась не выше двадцати градусов Цельсия, а ночью не опускалась ниже девяти.

Период обращения вокруг оси составлял двадцать четыре часа девять минут, что вполне соответствовало земному. Но так как планета обладала гораздо большими размерами и массой, это означало, что здесь любая точка экватора движется быстрее, чем на Земле.

На корабле после дневной суеты были объявлены часы отдыха. Большая часть команды сбрасывала вес, ибо на Песталоцци все становилось тяжелее в три раза.

Наградой за эти неудобства послужила встреча с местными жителями.

В первые два дня после приземления, когда еще проводился анализ состава атмосферы, солнечной радиации, радиоактивности, магнетизма и прочих характеристик, «Ганзас» выпускал на поверхность планеты небольшой разведывательный катер, который также был призван снять космофобию.

В одну из таких вылазок за рулем сидел Улей, четко следовавший инструкциям Латтимора. Последний пребывал в состоянии дикого возбуждения, которое передавалось сидевшему рядом рядовому Хэнку Квилтеру.

Вцепившись в поручень, они не отрывали глаз от расстилавшейся под ними желто-коричневой равнины, которая походила на грудь несущегося им навстречу непонятного животного…

«Животного, которое мы должны будем приручить и обуздать, — думал Латтимор, пытаясь разобраться в смятении, охватившем его сердце. — Как выражалось большинство писак прошлого столетия — не боги горшки обжигают! Они угадали очень многое. Потому что ощущение всеми своими клетками действия чужой гравитации, стремление подчинить себе землю, никогда не испытывавшую до сих пор воли человека, и желание быть первым, — все это от одной яблони яблоки».

Это было похоже на возврат к детству, далекому первобытному детству. Когда-то, давным-давно, ты покинул лавандовые заросли Сада и ступил на Terra incognita. Сейчас это повторялось, вплоть до каждого листочка лаванды.

Он очнулся.

— Тормози, — скомандовал он, — впереди незнакомцы.

Они зависли над широкой равнинной рекой с зеленым руслом. Поблизости работали или отдыхали в тени деревьев отдельные группы риномэнов.

Латтимор и Квилтер переглянулись.

— Опускаемся, — приказал Латтимор.

Улей посадил катер с большей нежностью, чем если бы это была женщина.

— На всякий случай возьмите с собой винтовки.

Они захватили винтовки и осторожно спустились на землю. При такой силе тяжести можно было запросто сломать лодыжки, несмотря на самодельные подпорки до бедра, которые они все надевали под брюки.

Примерно в восьми ярдах к западу виднелась роща деревьев. Туда-то они и отправились, пробираясь между рядами каких-то культурных растений, напоминавших салат, но только с более крупными и жесткими, как у ревеня, листьями.

Деревья оказались гигантских размеров, но различить их можно было только по бесформенным стволам, которые подпирали расстилавшуюся листву. Их контуры напоминали тела риномэнов с двумя заостренными головами. В некоторых местах прямо в воздух отходили корни, напоминая растопыренные пальцы. На концах этих корней обильно росли и как-то странно шелестели мелкие листики, и их движение поразило видавшего виды Латтимора.

Из щетинистых зарослей выпорхнула и направилась в сторону низких холмов на противоположном берегу реки четырехкрылая птица, похожая на бабочку размером с орла. Под деревьями стояло около шести риномэнов, наблюдавших за приближавшимися тремя мужчинами со вскинутыми винтовками. Латтимор узнал запах и снял винтовку с предохранителя.

— Я не ожидал, что они такие большие, — сказал Улей тихо. — Они собираются напасть на нас? Мы не сможем бежать — быть может, лучше вернемся к катеру?

— Они того и гляди бросятся, — отирая рукой мокрые губы, сказал Квилтер.

Латтимор был уверен, что мягко покачивавшиеся головы незнакомцев выражали лишь любопытство, но ему стало легче от того, что Квилтер, как и он, контролировал ситуацию.

— Улей, не останавливайся.

Но тот обернулся через плечо и вскрикнул.

— Эй, они заходят с тыла!

Семеро незнакомцев, двое из которых были серого цвета и крупнее остальных, приближались к катеру, всем своим видом выражая любопытство. Они уже находились от него на расстоянии ярда, когда Улей опустил винтовку и выстрелил с бедра.

Он попал со второго раза. Все трое услышали, как пуля из калифорния разорвалась с силой, эквивалентной массе семнадцать тысяч тонн. Один из серых свалился с рваной раной на гладкой спине.

Остальные бросились к товарищу, и тут опять раздался выстрел из винтовки Улея.

— Прекратить! — крикнул Латтимор, но выстрел Квилтера слева заглушил его голос. А впереди у небольшого существа оторвались голова и плечи.

У Латтимора напряглись незнакомые мышцы лица и шеи. Он увидел, что остальные болваны не делали никакой попытки к бегству, не показывая ни гнева, ни ужаса. Они ничего не чувствовали! Если они сами не понимали всего могущества человека, их следовало научить. Еще не было вида, который не понял бы, что такое человек и сила его оружия.

Для чего они еще годились, кроме как для мишеней?

Латтимор вскрикнул и вскинул свою винтовку, почти беззвучную и автоматически стреляющую пулями калибра 0,5 практически без отдачи. Его выстрел раздался одновременно с выстрелом Квилтера.

И так они стреляли, плечом к плечу, до тех пор, пока не разнесли всех незнакомцев в мелкие клочья. Теперь уже Улей призывал их остановиться. На лицах Латтимора и Квилтера было одинаковое выражение.

— Если бы мы низко летели на катере, то вспугнули бы их и били по отличной движущейся мишени. — Латтимор протер кончиком рубашки очки. Квилтер обтер сухие губы тыльной стороной ладони.

— Кто-то же должен научить их бегать, — согласился он.

А тем временем миссис Ворхун в изумлении стояла перед олицетворением совершенства. Катер капитана, на который ее пригласили, спустился, чтобы исследовать заброшенные руины в центре экваториального континента.

Здесь они нашли свидетельства уровня развития обитателей планеты.

Шахты, литейное производство, рафинадные заводы, фабрики, лаборатории, пусковые установки — все это было на стадии домашнего производства.

Промышленные процессы низводились до уровня народного творчества, космические корабли изготавливались в домашних условиях.

Прогуливаясь среди не обращавших на них внимания фыркавших туземцев, люди пришли к выводу, что попали в наидревнейшую цивилизацию.

Капитан Песталоцци остановился и зажег сигару.

— Дегенераты, — сказал он. — Это же очевидно — дегенераты, деградирующая раса.

— Мне это не кажется очевидным, — возразила миссис Ворхун. — Мы находимся слишком далеко от Земли, чтобы решать, очевидно это или нет.

— Да вы только посмотрите на них, — ответил капитан.

Он не испытывал к миссис Ворхун сочувствия: она казалась ему слишком умной, и, когда женщина отошла от него, он почувствовал только облегчение.

Именно после того пререкания она наткнулась на олицетворение совершенства.

Перед ней возвышалось несколько разбросанных зданий, судя по их состоянию, скорее свободных, чем заброшенных. Стены имели наклон внутрь, к резным крышам, они были из кирпича или же очень правильных камней, не связанных никакими растворами. Мысль о том, диктовался такой стиль утроенной гравитацией или же причудливой выдумкой архитектора, миссис Ворхун решила оставить на потом. В отличие от капитана она не любила делать поспешные выводы. Мысль о нем все не оставляла Хилари, когда она вошла в здание, внешне ничем не отличавшееся от остальных, и увидела статую.

Это было само совершенство.

Хотя совершенство — холодное слово. Здесь вместе с отрешенностью чувствовалась теплота.

С подступившим к горлу комком она обошла статую. Одному Богу известно, почему та стояла в этой вонючей лачуге.

Это было изображение одного из туземцев, бесспорно созданное его собратом. Оставалось загадкой, появилось оно на свет вчера или тридцать шесть веков назад. Эта мысль мелькнула у нее в голове несколько раз, и, задумавшись, она вдруг поняла, почему именно тридцать шесть веков.

Столько лет было сидячей статуе фараона восемнадцатой египетской династии, на которую она часто приходила любоваться в Британский музей. Как и многие другие, эта статуя была выдолблена из темного гранита, но какие-то необъяснимые черты, которые она улавливала и в том, что видела сейчас, делали ее особенной.

Незнакомец твердо стоял на шести конечностях, одну голову чуть-чуть приподняв над другой. Его большое симметричное тело заключалось между гладкими изгибами позвоночника и параболой живота. Она почувствовала, что находиться с ним под одной крышей было святотатством, ибо он олицетворял красоту. И впервые в жизни она ощутила всеми фибрами души, что такое красота.

Это союз человечности с геометрией, частного с общим, духа с телом.

Миссис Ворхун вздрогнула. Инстинктивно она не хотела прикасаться к столь глубоким вещам, которые открывались перед ней.

Она поняла, что перед ними — цивилизованная раса, пришедшая к зрелости по пути, отличному от того, который выбрал человек. Эта раса с самого начала (или, быть может, за редкими исключениями) не вступала в конфликт с природой и окружающей средой. Они как бы символизировали друг друга. И потому противоборство с гранитом для существа, которое одновременно являлось философом и скульптором, духом и ремесленником, было противоборством с естественным покоем (или апатией, как сказали бы многие). Тогда как для человека это была борьба с враждебными силами.

В глубине души миссис Ворхун понимала, что человеку никогда не удастся понять эту форму жизни, ибо то равновесие, в котором эта форма пребывала, исключало агрессию или подчинение. Поскольку они не испытывают ни боли, ни страха, они навсегда останутся чужды человеку.

Она обхватила грудь статуи, прислонилась виском к гладкому боку.

Она плакала.

Ибо все впечатления, охватившие ее при первом осмотре статуи, которые шли от разума, исчезли, оставив место чисто женским чувствам, от которых впоследствии ей было бы сложнее отказаться.

Она почувствовала в статуе человечность. Вот что напоминало в ней ту египетскую фигуру. Несмотря на абстрактность, в ней сохранились все качества, которые люди вкладывают в понятие человечности. Это было тем необходимым, что потеряло человечество. Она плакала над этой своей и общей потерей.

В то же мгновение ее меланхолию нарушили отдаленные крики. Послышались выстрелы и вопли туземцев, затем свист. Капитан Песталоцци либо попал в беду сам, либо готовил ее другому.

Очнувшись, она убрала волосы со лба и пошла к выходу, не оглядываясь на статую. «Как глупо я себя вела», — решила она.

Через четыре дня «Ганзас» уже отправлялся на следующую планету.

После событий первого дня все, за исключением весьма истеричной миссис Ворхун, согласились с тезисом, что риномэны были дегенератами, хуже животных, и таким образом представляли собой справедливую добычу естественных высоких духовных устремлений человека. Одно- или двухдневная охота не причинила бы особого вреда.

Правда, тщательное обследование Песталоцци показало, что на ней обитает всего несколько сот тысяч этих шестипалых, заселяющих пространство вокруг луж и искусственных болот; это выглядело так, как будто бы они оскорбляли старого Адама в своем Эдеме. Несколько особей было схвачено и доставлено на борт «Ганзаса», вместе с предметами творчества тысячелетней давности, образцами растительной жизни и статуей, обнаруженной миссис Ворхун.

К сожалению, на планете оказалось мало других форм жизни: несколько видов птиц, шестиногие грызуны, ящерицы, панцирные мухи, рыбы и ракообразные в реках и океанах, интересная землеройка, обитавшая в арктических регионах и опровергавшая тезис о том, что небольшие теплокровные животные не приспособлены к холодным условиям. И кое-что еще. Постепенно отдел экзозоологии занял весь корабль.

Они собирались стартовать, как только вернется разведка.

Миссис Ворхун, корабельный священник, адъютант, Латтимор, Квилтер (который только что получил повышение на должность помощника Латтимора) отправились попрощаться с Самюэлем Мелмусом, или Альмером Эйнсоном, в отстроенном для него форте.

— Я надеюсь, все будет хорошо, — сказала миссис Ворхун.

— Не бойся. У него достаточно оружия, чтобы перестрелять здесь все живое, — утешил ее Латтимор. Его раздражала победа над этой женщиной. С того первого дня на Песталоцци, когда она вдруг разговорилась и забралась к нему в постель, ее не покидали беспокойство и слезливость. Латтимор был достаточно гибким во взаимоотношениях с женщинами, но любил, чтобы знаки его внимания воспринимались с энтузиазмом.

Он стоял у ворот форта, опершись на набедренные костыли, и чувствовал, в общем, гармонию со Вселенной. Остальные могли прощаться сколько угодно с Эйнсоном-младшим, но с него лично довольно общения с этим семейством.

Форт был обнесен проволочной оградой высотой восемь футов, которая окружала участок площадью около двух акров. По территории пробегал ручеек, и, за исключением помятой травы и поврежденных строительством форта деревьев, здесь все представляло собой типичный уголок Песталоцци. Около ручейка была выкопана заводь, от которой шла дорожка к одному из низких домов туземцев. Вдоль заводи располагались грядки с салатом и другими растениями, и весь вид очень живописно оттеняли разросшиеся деревья.

Под деревьями был установлен автоматический пост наблюдения с устремившейся в эфир радиомачтой. Рядом с ней стоял сборный восьмикомнатный домик, ставший резиденцией Эйнсона. Две комнаты были предназначены для жилья, в остальных должна была храниться необходимая аппаратура для записи и интерпретации языка риномэнов, оружие, медицинские и прочие средства, электростанция и пищевой синтезатор, работавший на воде, песке, камнях — на всем чем угодно.

За работой людей с некоторого расстояния, втянув свои конечности, наблюдала взрослая самка с детенышем. «Пожелаем им всем удачи и поскорее уберемся отсюда ко всем чертям», — подумал Латтимор.

— Надеюсь, мой сын, ты обретешь здесь мир, — сказал священник, пожимая Эйнсону руку. — Помни, что на протяжении всего года твоего одиночества Бог всегда будет с тобой.

— Удачи в работе, Мелмус, — сказал адъютант. — Увидимся через год.

— Пока, Сэм, извини за тот синяк. — Квилтер похлопал Эйнсона по плечу.

— Ты уверен, что тебе больше ничего не потребуется? — спросила миссис Ворхун.

Ответив как можно более вежливо, Альмер повернулся и захромал по направлению к своему новому дому. Его оснастили хитроумными костылями для противостояния гравитации, но к ним еще следовало привыкнуть. Он лег на кровать, заложив руки за голову, и стал слушать, как отъезжали люди.

Глава 13

«Ганзас», а точнее, люди, работавшие на нем, сделали очень много интересных находок. Редко когда ученым удавалось собрать столь разнообразный материал.

До момента старта корабля группа, работавшая со штурманом Марселем Глитом, закончила расчеты, которые показали чрезвычайно большую эксцентричность орбиты планеты Песталоцци.

В этот период ночь на Песталоцци была довольно яркой и пестрой. Когда окрашенное в шафрановый цвет солнце закатилось за горизонт на западе и причудливые тени прорезали сумерки, на юге показалась яркая желтая звезда. Ее твердый диск был неразличим для невооруженного глаза, но она с честью выполняла роль местной луны. Еще до того, как движение планеты перенесло ее за линию горизонта, на арену вышло следующее светило. Эта желанная белая звезда блистала до самого утра, тускнея, лишь когда шафрановое солнце опять набирало силу.

Глит, его товарищи и компьютеры установили, что белое, желтое и шафрановое солнца образуют триединую систему, в которой соперничают друг с другом.

Раз в много лет они сходятся достаточно близко, чтобы оказать влияние на орбиту Песталоцци. Испытывая силу притяжения двух других солнц, планета выходит из-под контроля своего прежнего светила и начинает вращаться вокруг нового. Когда через несколько лет эти космические тела опять сойдутся вместе, планета перейдет к третьему солнцу, а затем вернется к первому, как бы исполняя фигуру в танце «Извините».

Это открытие дало пищу как философам, так и математикам. Помимо прочего, оно объясняло толстокожесть риномэнов, ибо только перепад температур, который им приходилось выдерживать, не говоря уже о катаклизмах, связанных со сменой орбиты, повергал человека в глубокое изумление.

Как заметил Латтимор, это астрономическое явление в конечном итоге служило ключом к объяснению флегматичности и невосприимчивости к боли населявших планету гуманоидов. Они развились в таких условиях, которые могли бы уничтожить жизнь на Земле в самом зародыше.

Продолжая разведку, «Ганзас» приземлялся на остальных четырнадцати планетах шестизвездного созвездия. На четырех из них оказались вполне подходящие для человека условия, причем на трех — вовсе идеальные.

Эти равнинные планеты, представлявшие собой огромную потенциальную ценность для человека, получили название Генезис, Экзодус и Намберс (никто не согласился с именем Леватикус, предложенным священником).

На этих и еще четырех планетах, где те или иные условия оказались неприемлемыми для человека, были обнаружены гуманоиды. Несмотря на малочисленность, они проявляли еще большую стойкость к окружавшим их условиям.

К сожалению, не обошлось без инцидентов. На Генезисе на борт корабля была допущена группа риномэнов. По настоянию миссис Ворхун их провели на коммуникационную палубу, где она попыталась завязать беседу, частично с помощью звуков и знаков, а частично — видеокартинок, которые Латтимор и Квилтер показывали на экране. Она имитировала звуки гуманоидов, а те имитировали ее голос. Все шло как нельзя лучше, как вдруг заключенные палубой ниже риномэны, как назло, дали о себе знать.

Можно только догадываться, о чем шел разговор, но пришельцы обратились в бегство. Квилтер храбро попытался встать у них на пути, но был сбит с ног и сломал руку.

Риномэны столпились в лифте и все были перебиты. Это несчастье всех глубоко опечалило.

На одной из наиболее суровых планет, где, по всеобщему мнению, человек не смог бы долго продержаться, произошло кое-что похуже.

Эту планету назвали Ганзас. Поскольку ее посещали последней, до нее, как и следовало ожидать, уже докатился слух о человеке.

На отдаленном скалистом плато северного полушария жило свирепое существо, в обиходе прозванное щетинистым медведем. Оно напоминало бы детеныша полярного медведя, если бы не полосатая шкура с чередующимися участками щетины и длинного белого меха. Ноги у него были мохнатыми, клыки острыми, а сам медведь — коварным. Хотя обычно он охотился на маленького кита-рогатика, обитавшего в умеренных водах морей Ганзаса, но не брезговал и шестипалыми риномэнами, вторгшимися в его дом.

Неудивительно, что этот исключительно редкий враг воспитал в местных риномэнах драчливость. Как бы то ни было, первые земляне, открывшие огонь по гуманоидам, были встречены ответным огнем. «Ганзас» оказался под неожиданной бомбардировкой с укрепленной позиции в скале.

Прежде чем врага обезвредили, прямое попадание в открытый люк одной из личных кают вызвало большие разрушения.

Потребовалось пять дней непрерывной посменной работы инженеров для восстановления разрушенного, а затем еще неделя терпеливой и кропотливой проверки корпуса на прочность.

К концу работ миссис Ворхун невероятно развеселилась.

— Что бы мне ни приходило в голову, когда я наткнулась на ту статую, это было какое-то умственное затмение, — говорила она, обняв колени Брайана Латтимора. — Ты знаешь, я была так изумлена в тот день. Мне казалось, будто в каком-то месте эволюционной кривой человек свернул не в ту сторону.

— Всегда доверяй своим первым впечатлениям, — посоветовал Латтимор. Теперь, после того как он ее приручил, можно было и пошутить.

— Как только мы доставим этих инопланетян на Землю и выучим их английскому, я буду чувствовать себя лучше. Я слишком серьезно отношусь к своей профессии — наверное, это признак незрелости. Но нам предстоит такой огромный обмен информацией… Ох, Брайан… Я слишком много говорю, правда?

— Я люблю тебя слушать.

— Здесь так уютно, на этой шкуре, — и она стала теребить кончиками пальцев чередующиеся полосы меха и щетины.

Латтимор с удовольствием наблюдал за ее красивыми ловкими руками. Он сказал:

— Завтра мы наполняемся вакуумом, чтобы лететь на Землю. И я не хочу терять связь с тобой, Хилари. Ты не можешь рассказать о своих отношениях с сэром Михаилом Пазтором?

Она выглядела смущенной, хотя, возможно, пыталась заставить себя покраснеть. Но прежде чем она смогла ответить, в дверь комнаты Латтимора постучали, и вошел Квилтер с винтовкой Латтимора. Он дружески кивнул вскочившей миссис Ворхун, которая поправляла плечевой ремень.

— Она вся вычищена и готова к дальнейшим действиям. — Он положил винтовку на стол, хотя его взгляд был все еще прикован к миссис Ворхун. — Кстати, о действиях. У нас возникнут неприятности на рабочей палубе, если не будут приняты какие-нибудь меры.

— Какие неприятности? — лениво спросил Латтимор, надевая очки и предлагая обоим сигары.

— Примерно то же, что случилось у нас на «Мариестоупсе». Все эти риномэны у нас на борту здорово срут. Люди отказываются убирать это без дополнительной платы. А что действительно взбесило их — это что сегодня утром на палубе Г сломался пищевой синтезатор, и им дали мясо животных. Повара думали, что никто не заметит, но несколько парней сейчас в лазарете с холестериновым отравлением.

— Кто так управляет кораблем! — не без удовольствия воскликнул Латтимор, ибо, чем больше он слышал о промахах других, тем выше ценил свои заслуги. С другой стороны, миссис Ворхун это не понравилось, главным образом потому, что ей были не по душе возникшие между Брайаном и Квилтером приятельские отношения.

— Мясо животных не ядовито, — сказала она. — В отдаленных районах Земли некоторые народы постоянно употребляют его в пищу. — Ей не хватило смелости сказать, что оно понравилось ей самой во время уединенного обеда с Пазтором в его квартире.

— Да, но только мы более цивилизованны, чем они. — Квилтер втянул всеми легкими дым сигары. — Потому парни собираются устроить забастовку, не желая убирать это говно.

Миссис Ворхун увидела на их лицах иронические усмешки, такие же, как та, что периодически появлялась на лице мистера Ворхуна. Как откровение, она вдруг поняла, как глубоко ненавидит обезьянье мужское превосходство, а память о нежной, благородной статуе с Песталоцци укрепила ее в своей ненависти.

— Все вы одинаковы, мужчины! — крикнула она. — Вы убежали от реальной жизни так, как ни одна женщина не смогла бы убежать. Хорошо ли это, плохо ли, но мы — плотоядные животные, всегда ими были и будем. Мясо животных не ядовито — и если вы вдруг почувствовали себя плохо, съев его, это ваш ум отравляет вас. Экскременты — неужели вы ничего не понимаете — для наших бедных пленников всего-навсего символ плодородия. Испражнениями они торжественно возвращают земле взятые у нее и использованные минеральные соли. Боже мой, и что здесь такого омерзительного? Неужто это противнее земных религий, которые занимаются человеческими жертвоприношениями надуманным идолам? Вот проблема нашей культуры — она основана на страхе перед грязью, ядом, экскрементами. Вы считаете, что экскременты — это плохо, но еще более ужасен ваш страх перед ними!

Выбросив сигару, она загасила ее каблуком, как бы снимая маску искусственности. Латтимор приподнял бровь.

— В чем дело, Хилари? Что это с тобой? Никто не собирается бояться этих вещей. Они просто нам надоели. Как ты говоришь, это отходы. Хорошо — так и поступай с ними, как с отходами, а не молись на них. Ничего удивительного, что эти чертовы риномэны не сдвинулись с места, раз вся их жизнь посвящена преклонению перед собственными экскрементами.

— Да, кстати, — вставил разумный Квилтер, давно привыкший к непоследовательному поведению женщин, — ведь парни возражают не против того, чтобы выгребать это лопатами. Им не по нраву работа без дополнительной платы.

— Вы оба совершенно не понимаете, про что я говорю, — со страстью произнесла миссис Ворхун, запуская в волосы свои хорошенькие пальчики.

— Все, Хилари, хватит, — резко сказал Латтимор. — Заканчивай с этим приступом увлечения натурализмом.

На следующее утро отремонтированный «Ганзас» простился с запретной планетой вместе со всем своим грузом живых организмов, их страхами, надеждами, успехами, неудачами, и взял транспонентальный и трансцендентальный курс на планету Земля.

Глава 14

Старик Альмер все еще не мог полностью проснуться, сопротивляясь попыткам Снок-Снока Карна разбудить его. В конце концов молодой утод приподнял его своими четырьмя ногами и встряхнул.

— Ты должен проснуться, мой дорогой мэнлег. Бери свои костыли и иди к двери.

— Мои старые кости уже не гнутся, Снок-Снок. Это мне даже нравится, пока я спокойно лежу в горизонтальном положении.

— Ты готовишься к стадии кариона, — произнес утод. С годами он научился пользоваться только дыхательным и звуковым горлами, поэтому с Эйнсоном они могли вести продолжительную беседу. — Когда ты вступишь в карион, мы с матерью посадим тебя под ампами, и уже в свой следующий цикл ты будешь утодом.

— Большое вам спасибо, но ты наверняка разбудил меня не для этого. Что произошло? Что тебя беспокоит?

Даже после сорока лет общения с Эйнсоном Снок-Снок не понимал значения этой фразы, и потому пропустил ее мимо ушей.

— Сюда едут мэнлеги. Я сам видел. Они пробирались на своих четырехколесных круглых существах к нашей навозной куче.

Эйнсон пристегнул ножные ремни.

— Люди? Не может быть, я не верю в это, после стольких-то лет… — Подхватив костыли, он спустился по коридору к выходу. Со всех сторон его окружали двери, не открывавшиеся уже столько времени и хранившие оружие и амуницию, записывающую аппаратуру и сгнившие запасы.

Они интересовали его не больше, чем автоматический пост наблюдений, давным-давно снесенный могучими дапдрофскими штормами и гравитационными толчками.

Гроги обогнали Снок-Снока и Эйнсона и плюхнулись в навозную кучу, в которой нежилась Квекво. Снок-Снок и Эйнсон в нерешительности остановились в дверном проеме, выглядывая через проволоку. К воротам подскочил четырехколесный вездеход.

«После сорока-то лет, — подумал Эйнсон, — сорока лет мира и спокойствия, хотя и не все они были так благополучны, им надо было явиться и потревожить меня!

Не могли даже дать умереть спокойно. А я управился бы еще до начала следующего эсоуда и совсем не возражал бы, чтобы меня похоронили под амповыми деревьями».

Он свистнул своему грогу и остался ждать на месте.

Из вездехода выпрыгнули три человека.

Повинуясь подсознанию мысли, Эйнсон прошел в коридор и открыл дверь в небольшую оружейную комнату, пытаясь привыкнуть к свету. Повсюду лежал толстый слой пыли. Открыв металлическую коробку, он вынул поблескивавшую матовым светом винтовку, но амуницию найти не смог.

С отвращением глядя на окружавший его беспорядок, он бросил оружие на пол и, шаркая, вернулся в коридор. Слишком долго он наслаждался покоем на Дапдрофе, чтобы теперь нарушить тишину выстрелами.

Один из людей, высадившихся из вездехода, был уже почти у входной двери. Двух других он оставил у ворот форта.

Эйнсон вздрогнул. Как же он обращался к себе подобным? К этому парню не так-то просто обратиться. Хотя, по-видимому, он был чуть старше Эйнсона, его не коснулись сорок лет утроенной гравитации. Одет он был в форму, — несомненно, служба поддерживала его тело в хорошем состоянии, что бы там ни было с умом. Его откормленное лицо имело такое ханжеское выражение, будто он только что отобедал с епископом.

— Вы — Самюэль Мелмус с «Ганзаса»? — спросил его солдат, пытаясь принять нейтральную позу на укрепленных против гравитации ногах, заслоняя собой дверь. Его вид изумил Эйнсона: две упакованные по всей форме конечности выглядят довольно странно, если ты к этому не привык.

— Мелмус? — повторил солдат.

Эйнсон не понимал, что тот имел в виду и не мог подобрать подходящий ответ.

— Ну, ведь ты же — Мелмус с «Ганзаса», так?

Слова опять повисли в воздухе.

— Он, видимо, ошибся, — предположил Снок-Снок, подходя ближе к незнакомцу.

— Ты не мог бы сказать своим животным, чтобы они не выходили из лужи? Ты — Мелмус, я узнаю тебя. Почему ты мне не отвечаешь?

В мозгу Эйнсона зашевелились обрывки старых фраз.

— Похоже на дождь, — произнес он.

— Ты можешь говорить! Боюсь, тебе пришлось слишком долго ждать освобождения. Как ты, Мелмус? Ты помнишь меня?

Эйнсон уставился на военного. Он никого не мог вспомнить с Земли, кроме своего отца.

— Я боюсь… Столько воды утекло… Я был один.

— Прошел сорок один год. Меня зовут Квилтер, Хэнк Квилтер, капитан межзвездного корабля «Хайтейл»… Квилтер. Ты меня помнишь?

— Прошло столько времени.

— Когда-то я поставил тебе синяк. Все эти годы меня мучила совесть. Когда меня направили в этот сектор, я решил заглянуть к тебе. Рад, что ты не держишь на меня зла, однако это хороший щелчок по носу, когда тебя просто-напросто не помнят. Как тут было, на Песталоцци?

Эйнсон хотел быть радушным по отношению к этому парню, который, казалось, хотел ему добра, но вести нормальную беседу не мог.

— Э-э… Песта… песта… я был тут, все эти годы на Дапдрофе. — Затем он подумал о чем-то, что беспокоило его — может, в течение лет десяти, но довольно давно. Он оперся о дверной косяк, прокашлялся и спросил:

— Почему они не приехали за мной, капитан… э-э, капитан?..

— Капитан Квилтер. Хэнк. Я на самом деле удивлен, почему ты не узнаешь меня. Я тебя очень хорошо помню, хотя за это время один дьявол знает, через что я прошел… Ну, это дело прошлое, а твой вопрос требует ответа. Можно мне войти?

— Войти? Да, можете войти.

Капитан Квилтер заглянул за спину старого калеки, принюхался и покачал головой. Очевидно, старик стал совсем местным и приглашал свиней в дом.

— Может, тебе лучше пройти в вездеход? У меня есть бутылка виски, которая тебе может оказаться полезной.

— Хорошо. А могут Снок-Снок и Квекво пойти с нами?

— Ради Бога! Эти двое?! От них же несет… Может, ты привык к ним, Мелмус, но только я еще нет. Позволь предложить свою руку.

Эйнсон гневно отбросил руку обидчика и поплелся на своих костылях.

— Я не задержусь, Снок-Снок, — сказал он на только им двум понятном языке. — Надо кое-что выяснить.

Он с удовольствием отметил, что пыхтел гораздо меньше капитана. Они оба передохнули в вездеходе под взглядами двух рядовых, выражавших плохо скрываемый интерес. Как бы извиняясь, капитан предложил бутылку, но, когда Эйнсон отказался, выпил ее сам.

Воспользовавшись паузой, Эйнсон попытался приготовить какую-нибудь дружелюбную фразу. Но все, что он смог из себя выдавить, было:

— Они так и не забрали меня, капитан.

— В этом некого винить, Мелмус. Уж поверь мне, ты был далеко от всех проблем. На Земле творилось черт знает что. Я расскажу. Ты помнишь продолжительные конфликты на Хароне, которые велись по старой системе? Так вот, там вышла из-под контроля Англо-Бразильская война. Британцы стали нарушать военные законы. Обнаружилось, что они тайно доставили одного высококвалифицированного специалиста, главного исследователя, который мог бы создать для них значительные преимущества в конфликте, применив на месте свои знания. Знаешь, я все это учил в школе военной истории, но небольшие детали все равно забываются. Как бы там ни было, этого парня, исследователя, вернули с Харона на Землю для того, чтобы предать суду, и тут же пристрелили. Бразильцы заявили, что он покончил жизнь самоубийством, британцы — что его убили бразильцы. В это вовлекли и Штаты — оказалось, что рядом с тюрьмой нашли американский револьвер, в общем, не успел никто глазом моргнуть, как началась допотопная война, прямо на Земле.

Старик Эйнсон полностью растерялся, он ничего не мог сказать в ответ.

— Вы подумали, что меня застрелили? — спросил он. Квилтер глотнул виски.

— Мы не знали, что с тобой случилось. Мировая война началась на Земле в 2037 году, и о тебе забыли. Хотя в этом секторе космоса тоже воевали, особенно на Намберсе и Генезисе. Они почти уничтожены. Клементине здорово досталось. А вам еще очень повезло, что здесь использовали только обычное оружие. Неужто вы ничего не видели и не знаете?

— Сражения на Дапдрофе?

— Сражения на Песталоцци.

— Здесь не было сражений.

— Вероятно, война миновала это полушарие. Северное полушарие все обуглено — я видел, когда спускался.

— Вы так и не забрали меня.

— О, черт, я ведь тебе объясняю, не так ли? Выпей, это встряхнет тебя. Большинство из тех немногих, кто знал о тебе, я думаю, уже умерли. Я старался изо всех сил, чтобы тебя вытащить. Теперь у меня свой корабль, где я — капитан, и я с радостью отвезу тебя домой. Правда, от Великобритании остались лишь куски, но тебя с превеликим удовольствием примут Штаты. Это будет что-то вроде платы за тот синяк, хорошо? Что скажешь, Мелмус?

Эйнсон приложился к бутылке. Он с трудом мог принять идею возвращения на Землю. Там ему многого будет не хватать. Но его долг — стремиться вернуться туда.

— Я вспомнил, капитан. У меня есть все записи, словари и все остальное.

— Что остальное?

— Теперь забываете вы. То, за чем меня сюда высадили. Я кое-что выучил из утодианского языка, на котором разговаривают эти… пришельцы. — Квилтер почувствовал себя очень неловко. Он кулаком вытер губы.

— Может быть, заберем это в следующий раз?

— Еще лет так через сорок? Ну уж нет. Не собираюсь возвращаться на Землю без этого груза. Это ведь, капитан, дело всей моей жизни.

— Да, конечно, — вздохнул Квилтер. Как часто, подумал он, дело всей жизни не представляет ценности ни для кого, кроме того, кто им занимался. Ему не хватило мужества сказать этому старому бедняге, что пришельцы уже практически вымерли, уничтоженные тяготами войны, на всех планетах созвездия Шести Звезд, за небольшим исключением нескольких жалких сотен, еще доживающих свой век в южной части Песталоцци. Это было тем, что называется «несчастный случай».

— Мы возьмем все, что тебе надо, Мелмус, — тяжело сказал он. Он встал, поправляя форму, и сделал знак двум стоявшим как истуканы солдатам.

— Бонн, Вилкинсон, подгоните вездеход к дверям лачуги и заберите вещи мистера Мелмуса.

Все происходило слишком быстро для Эйнсона. Он почувствовал, что вот-вот расплачется. Квилтер похлопал его по спине.

— Все хорошо. Тебя наверняка поджидает пачка кредиток в каком-нибудь банке. Я сам прослежу, чтобы тебе выплатили все до последнего цента. Будешь счастлив, когда забудешь про эту чертову гравитацию.

Закашлявшись, старик пошатнулся на костылях. Как он сможет сказать «прощай» старушке Квекво, потратившей столько сил на его обучение, и Снок-Сноку… Он заплакал.

Квилтер тактично отвернулся и принялся рассматривать жесткую весеннюю листву.

— Я не привык к такому напитку, капитан Квилтер, — через некоторое время произнес Эйнсон. — Вы сказали, что Англия уничтожена?

— Не волнуйся, Мелмус. На Земле сейчас чудно, я клянусь. Жизнь все еще немного регламентирована, но со всеми разногласиями между народами покончено, во всяком случае, на данный момент. Все отстраивается заново и с дикой скоростью — война, естественно, дала огромный толчок техническому прогрессу. Хотел бы я оказаться сейчас моложе лет так на двадцать.

— Но вы сказали, что Англия…

— Сейчас они осушают половину Северного моря, чтобы засыпать промежутки между разъединенными кусками пахотным слоем, и уже начали перестраивать Лондон, правда, поскромнее, чем то было раньше.

Квилтер с чувством обхватил сгорбленные плечи Эйнсона, думая о том, какой отрезок истории заключается в этом узком пространстве.

Старик тряхнул головой, сбрасывая слезы.

— Проблема в том, что за эти годы я начисто потерял чувствительность. Сомневаюсь, чтобы я когда-нибудь смог с кем-нибудь войти в контакт.

Квилтер проглотил подступивший к горлу комок. Сорок лет! Ничего удивительного в том, что старик чувствует себя подобным образом. А ведь всякие там мерзавцы будут упиваться всей этой историей!!

— Ну, все это чепуха. Мы с тобой скоро станем друзьями, так ведь, Мелмус?

— Да, да, конечно, капитан Квилтер.

Вскоре военная машина была уже далеко от форта. Оба утода стояли с выпущенными конечностями у края навозной кучи и наблюдали за вездеходом. Только когда тот совсем скрылся из виду, они переглянулись и что-то сказали друг другу на языке, недоступном человеческому уху.

Молодой утод вошел в опустевшее здание и стал искать оружие, оставленное здесь солдатами.

Снок-Снок развернулся и с чувством глубокого удовлетворения, не останавливаясь, вышел за ворота форта. Большую часть своей жизни он провел терпеливым пленником. Теперь пришло время подумать о свободе, о свободе для него, Снок-Снока и его братьев.

Брайан Олдисс

Сад времени

(перевод А. Овчинниковой)

КНИГА ПЕРВАЯ

I. Ложе из красного песчаника

Последнюю тысячу лет уровень моря медленно и незаметно понижался. Воды его были так глубоки и спокойны, что оставалось загадкой — то ли мелкая рябь неспешно движется к берегу, то ли уходит прочь от береговой линии. Впадавшая в море река, то и дело менявшая русло, нанесла сюда горы красного песка и гальки, образующие каменистые отмели. А в стороне от ее русла поблескивали зеркально-неподвижные окна-заводи, отражая яркий свет полуденного солнца.

На берегу одного из таких озерков неподвижно сидел человек. Берег вокруг него был пуст и безжизнен, как иссушенная солнцем кость.

Человек этот был высок, строен и светловолос. Даже сейчас, когда он отдыхал, на его лице застыла угрюмая настороженность. Одежда его состояла из некоего подобия скафандра без шлема; за спиной висел ранец с запасом воды и пищевыми концентратами. Там же хранились кое-какие материалы художника и несколько звуковых блокнотов. Шею светловолосого человека охватывал кислородный фильтр, непочтительно называемый «дыхалкой» — обруч, сзади которого был прикреплен моторчик, а спереди — трубка, обдающая лицо своего владельца прохладным воздухом.

Одинокому Страннику по имени Эдвард Буш можно было дать лет сорок. И в последнее время ему не раз случалось иметь такой мрачный вид.

Уже несколько лет он находился в состоянии, подобном мертвому штилю. Жизнь его потеряла четкое направление, как зыбь лежащего рядом моря. Временная работа в Институте Уинлока не помогала заглушить подсознательное ощущение, что он подошел к некоему перекрестку — и вдруг остановился. Как будто все движущие им силы внезапно замерли… Так же как замерла, так и не придя к завершению, картина на стоящем рядом со светловолосым художником мольберте.

Охватив колени руками, Буш смотрел поверх холмов из гальки на необозримое пространство моря, чуть тронутое зыбью, пока откуда-то издалека не донесся рокот мотоциклетного мотора.

Буш встревоженно вскочил и поспешил к мольберту: он терпеть не мог, когда его заставали за рисованием. Мельком взглянув на незаконченную картину, он невольно поморщился: работа ни к черту не годилась. И это доказывало еще раз, что он был никчемный художник. Возможно, именно от этой мысли он и искал спасения в прошлом, так страшась возвращения в «настоящее».

А Хауэлс сейчас, конечно, ждет не дождется его отчета… Поэтому Хауэлс тоже присутствовал на картине. Буш попытался изобразить исходившее от моря ощущение бесконечности и пустоты при помощи листа бумаги и акварели. Попытался, но безуспешно.

Убедившись, что он по-прежнему один, Буш окунул кисть в красную краску и провел ею по бумаге. За кистью потянулась расползающаяся полоса насыщенного багрового цвета. Буш предоставил краске полную свободу действий и вдруг расхохотался: над угрюмой гладью моря вставало пурпурное солнце-лицо с чертами Хауэлса.

Так. А тут, у левого края листа, будет неплохо смотреться приземистое деревцо. Кстати, оно тоже кого-то напоминает…

— Это ты, мама, — вполголоса проговорил Буш. — Вот видишь, я не забыл о тебе.

Неясные черты лица его матери обозначились в древесной кроне. Он увенчал голову женщины короной: отец частенько называл маму королевой — любовно и полушутя… Теперь и отец его попал на картину.

Буш чуть отстранился, рассматривая акварель.

— А что, не так уж и плохо получилось, — обратился он к туманному женскому силуэту, незримо маячившему позади него.

Он снова обмакнул кисть в краску и подписал: «Семейный портрет». Ведь и сам он на нем присутствовал — вернее, все эти образы находились в нем.

Буш снял с мольберта лист, захлопнул этюдник и запихал его в ранец. Солнце благословило его последними тусклыми лучами, готовясь отойти ко сну за пологие холмы. Холмы были угрюмо пустынны, только кое-где вдоль реки пробивались чахлые псилофиты. Их длинные тени ложились на песок; однако сам Буш не отбрасывал тени.

Отдаленный рокот моторов — единственный звук, нарушавший великое девонское безмолвие — невыносимо раздражал его. Вдруг уголком глаза он уловил некое неясное движение и невольно подскочил. Четыре костистых плавника быстро прочертили поверхность заводи, направляясь к мелководью…

И вот существа выкарабкались на берег, забавно крутя головками, защищенными роговыми пластинками, — ни дать, ни взять средневековые рыцари в шлемах. Буш потянулся было к фотоаппарату, но передумал: он уже фотографировал таких.

Амфибии — по суше они передвигались на коротких ножках — принялись перерывать носами ил в поисках пищи. Когда-то, на гребне своей блистательной славы, Буш использовал идею этих панцирных голов в одной из лучших своих композиций.

Стрекот моторов внезапно прекратился. Буш взобрался на ближайший галечный холм, чтобы обозреть окрестности, но ничего нового не увидел… И все же ему показалось, что дальше по берегу есть люди.

Темноволосая Леди-Тень не исчезала, но и не приближалась. Она, как всегда, составляла ему безмолвную компанию.

— Подумать только — все точно по учебникам! — с горькой насмешкой обратился к своей молчаливой спутнице Буш. — Пустынный берег… недостаток кислорода в гибнущем океане… Рыбы, выбирающиеся на сушу. Отец на моем месте наверняка произнес бы по этому поводу глубокомысленную тираду.

Ободренный звуками собственного голоса, он начал вслух декламировать, подражая голосу отца:

— «Весна… вода… Гонгу ла…» И все такое. Как там будет дальше, я не помню — чертовски длинная вещь.

Ей-богу, иногда позарез требуется посмеяться, иначе попросту съедешь с катушек.

Буш набрал полные легкие свежего воздуха из фильтра, косясь украдкой на своего опекуна-соглядатая. Леди-Тень все еще была здесь, бесплотная и недосягаемая, как всегда. Может, она его охраняет? Буш протянул к ней руку, Заранее зная, что это бесполезно: он не смог бы прикоснуться к ней, так же как к красному песку или воде мертвого моря.

Конечно, разглядывать сквозь кого-то холмы — занятие не из приятных. Буш прилег на галечный склон, снова обратив взор к угрюмому морю. Подсознательно он ожидал, что вот-вот из воды с шумом и фырканьем выпрыгнет доисторическое чудовище — и тогда давящее на уши безмолвие, затопившее все вокруг, разлетится вдребезги.

Берега… Все они похожи один на другой, все перетекают один в другой. Над ними не властно время. Вот этот берег плавно переходил в берег его детства, пробуждая воспоминания о хмуром воскресном дне, когда родители ссорились слишком уж бурно и жестоко. А он, дрожа, жался к задней стене дома, невольно принимая и на себя часть этого шквала горечи и ненависти. Буш даже почувствовал, как колет ступню камешек, который забился тогда в его сандалию. Если бы он мог вычеркнуть из памяти свое детство, он сумел бы начать жизнь заново… Творческую жизнь!..

Может быть, включить в композицию очертания родительского дома? А может…

Вот так всегда с ним — он предпочитает праздно лежать и таращиться в небо, создавая (мысленно) свой новый прокинетический группаж, вместо того, чтобы встать и приняться за его воплощение. Но признание его искусства (ха!) пришло чересчур рано и чересчур легко — возможно, потому, что он был первым художником, отправившимся в Странствие Духа. А его талант и строгие, почти монохромные композиции из подвижных блоков, труб и лесенок, символизировавшие для Буша пространственные отношения, и сам ход Времени, сыграли в этом признании второстепенную роль.

Все это было слишком просто, слишком прозрачно — и, может, как раз поэтому стяжало ему громкую славу пять лет назад. Но теперь — теперь все будет не так. Вместо того, чтобы оживлять и наполнять смыслом неодушевленную материю, ему следовало бы извлечь из нее все живое, значимое, имеющее смысл. Насколько ближе оказался бы он тогда к высшему разуму и к истинному макрокосмическому Времени! Если бы он только знал, с чего начать…

Снова приглушенно заурчали моторы — песок гасил все звуки. Но Буш отмел назойливый рокот в сторону, не позволяя мысли уклониться от выбранного пути. В его мозгу выстраивались замысловатые комбинации, которые, как он знал, никогда не воплотятся вживе. Он, Буш, бросился с головой в Странствия Духа, пытаясь разомкнуть порочный круг, в который сам себя загнал. На этом пути обострялось ощущение и менялось восприятие времени… Но, вопреки ожиданиям, в девонской пустыне он так и не нашел ничего, что можно было бы воплотить в произведение искусства.

Старик Моне выбрал правильный путь (правильный для его века, конечно): сидя у себя в Гиверни, он преобразовывал водяные лилии в цветовые композиции, и таким образом ловил ускользающее время — свое. Моне и думать не думал о девонской или палеозойской эре.

Потом поле деятельности человеческого сознания настолько расширилось, стало поглощено преобразованием всех и вся по своему усмотрению, что искусство просто не могло существовать в стороне от этого процесса — иначе бы не воспринималось. Когда даже биокинетическая скульптура прошлого столетия стала пройденным этапом, понадобилось изобрести нечто совершенно новое.

И вот новое искусство пустило корни в жизни Буша. Она, его жизнь, была похожа на водоворот: его чувства и эмоции низвергались к центру бытия, но потом неизменно возвращаясь к исходной точке.

Превыше всех других художников Буш ценил Джозефа Мэллорда Уильяма Тёрнера. Его жизнь, пришедшаяся на период, чем-то похожий на нынешний, — и тогда наука с техникой пытались изменить понятие о времени — также развивалась бурным круговоротом. Лучше всего это отражали его последние работы.

Нет, скорее, не круговорот, а водоворот: символ того, как каждый предмет или явление Вселенной вихрем проносятся мимо человеческого глаза — точно так же, как вода стремится в отверстие раковины.

Снова эта мысль в сотый, тысячный раз вернулась к нему. И снова ее спугнули окаянные моторы.

Недовольно ворча, Буш сел и огляделся. На этот раз он отчетливо увидел ровный строй мотоциклов. Предметы его измерения казались на вид намного темнее, чем если бы были по ту, а не по эту сторону энтропического барьера, — барьер скрадывал до десяти процентов света.

К Бушу приближался десяток мотоциклистов. Девонский пейзаж казался в сравнении с ними тусклой театральной декорацией; и это еще раз доказывало, как далеки друг от друга мотоциклисты и окружающий их мир.

Мотоциклетки были специальной, облегченной модели, удобной транспортировки. В обычных условиях их колеса подняли бы тучи песка, но здесь они не шелохнули ни единой песчинки. Так и должно было быть.

Мотоциклисты остановились у ближнего холма.

Буш наблюдал, как они спешились и засуетились, натягивая палатку. Все вновь прибывшие носили зеленые комбинезоны — видимо, подобие униформы. У одного из пришельцев пряди соломенных волос волной спускались к талии. Надо ли говорить, что после этого интерес Буша к Странникам резко возрос.

Возможно, они тоже увидели Буша, потому что четверо из них вдруг поспешно зашагали в его сторону. Буш не пошел навстречу. Решив сначала составить впечатление о непрошеных гостях, он притворился, что ничего не видит, а сам украдкой разглядывал их.

Все мотоциклисты были рослыми, кислородные фильтры свободно болтались вокруг их шей. У одного на комбинезоне красовалась нашивка, изображающая голову рептилии. Как обычно бывает в таких группах, возраст ее участников колебался от тридцати до сорока; таких Странников в шутку называли «молокососами». Они были самыми молодыми из тех, кому по силам совершить Странствие Духа. Среди них попадались и женщины.

Хотя Буш был недоволен вторжением чужаков на свою территорию, один только взгляд на девушку с соломенными волосами зажег в нем обычный огонь вожделения. Правда, при ближайшем рассмотрении волосы оказались грязны и не ухожены, а на лице девушки он не заметил никакой косметики. Черты ее лица были острыми и четкими, но это не придавало ее облику решимости и жесткости. И ее сложение было изящным и легким.

Вроде бы в девушке не было ничего особо привлекательного, и все-таки она произвела на Буша впечатление… Неизвестно почему.

— Эй, парень, какого черта ты тут торчишь? — вежливо вопросил один из вновь прибывших, остановившись на некотором расстоянии и уставившись сверху вниз на сидящего Буша.

— Просто присел отдохнуть — а тут вы нагрянули со своими тарахтелками.

Буш наконец решил встать, чтобы получше разглядеть собеседника. Первое, что бросилось ему в глаза, — глубокие впадины под каждой щекой, их вряд ли можно было бы назвать ямочками. Впридачу — короткий вздернутый нос, взъерошенные волосы и неприятное выражение лица.

— Присел отдохнуть? Устал, стало быть, бедняга?

Буш вдруг расхохотался — его и впрямь позабавило наигранное участие незнакомца. Все его замешательство мгновенно улетучилось, и он ответил:

— Просто космически устал! От размышлений и от бездействия. Видите эту рыбу в доспехах? — Он чуть переместил ногу, и нога прошла как раз прямо сквозь туловище рептилии, которая продолжала деловито рыться в водорослях. — Так я лежу здесь с самого утра, наблюдая за ее эволюцией.

Аудитория скорчилась от хохота. Но потом один из незваных гостей с ядовитой ухмылкой бросил:

— А мы-то думали, ты сам тут помаленьку эволюционируешь! — и оглядел слушателей с видом актера, ожидающего заслуженных аплодисментов.

Он, без сомнения, был признанным остряком компании, но на сей раз успеха не имел. Его шутка осталась неоцененной, а предводитель группы обратился к Бушу:

— У тебя, похоже, мозги, как у этой рептилии. Вскоре тебя в два счета смоет отсюда приливом, попомни мои слова!

— Это море понемногу мелеет уже миллион лет. Читайте последние газеты! — парировал Буш.

А когда все отсмеялись, продолжил:

— У вас не найдется что-нибудь живенькое из съестного в обмен на мои концентраты?

Тут впервые заговорила девушка:

— Жаль, что мы не можем взять эту вашу эволюционирующую рыбину и сварить из нее уху. Никак не привыкну к этой странной штуке — изоляции.

Зубы ее были ровными и крепкими, хотя явно истосковались по зубной пасте и щетке… Так же как ее волосы истосковались по гребню.

— Как давно вы здесь? — поинтересовался Буш.

— Не так давно из две тысячи девяностого… И уже неделю здесь бродим.

— А я здесь уже года два. Во всяком случае, в настоящем я не бывал два года, а может, даже два с половиной… Но до сих пор пытаюсь привыкнуть к мысли о том, что скоро эта рыба-пешеход заляжет в вечную спячку на красный песчаник, и к нашему времени…

— Мы сейчас двигаем в юрский период, — предводитель наверняка относился к тем, кто слышит только себя самого, и то, что непосредственно его касается. — Тебе когда-нибудь случалось там бывать?

— Само собой. Тамошняя пустыня постепенно превращается в ярмарочную площадь или что-то вроде.

— Ну, мы-то найдем себе местечко, а не найдем — расчистим.

К палаткам группа возвращалась уже вместе с Бушем. Дорогой выяснилось, что худощавого предводителя зовут Лэнни, остряка — Питом, а девушку — Энн (она считалась девушкой Лэнни). Буш назвал свою фамилию, решив ограничиться этим.

Всего в отряде было шесть мужчин, все на мотоциклах, и четыре девушки, Странствующие по девонским пустыням на задних сиденьях машин. Все они, исключая разве Энн, были весьма неказисты. Компания принялась возиться с мотоциклами, только Буш праздно присел в стороне. Он огляделся, ища свою Леди-Тень, но та исчезла. Возможно, она яснее других поняла, почему Буш пристроился к группе.

Единственный из пришельцев, показавшийся Бушу мало-мальски интересным, был намного старше остальных. Его неестественно черные волосы наверняка были крашеными. Под длинным носом кривился рот, который невольно привлекал к себе внимание. Человек покамест не раскрывал своего примечательного рта, а молча и сосредоточенно разглядывал Буша.

— Говоришь, что странствуешь уже третий год? — спросил Лэнни. — Ты миллионер, что ли?

— Художник. Живописец и группажист. Я создаю пространственно-кинетические группажи — если вы представляете, что это такое. А официально работаю в Институте Уинлока, куда вскоре и вернусь.

Лэнни, хмыкнув, вызывающе сощурился:

— Заливаешь. Не можешь ты работать в Институте. Они посылают сюда только статистов, да и тех самое большее месяцев на восемнадцать. Я, что ль, не знаю? А чтоб на два с половиною года… Нечего мне голову морочить!

— Верно, меня послали на восемнадцать месяцев, но я… Я просто застрял тут еще на год, вот и все.

— М-да. Пустят тебя тогда на шнурки для ботинок — прямо на Стартовой.

— Ну уж нет! Если хочешь знать, я — один из самых опытных Странников. Мне однажды удалось даже приблизиться к историческим временам, чего пока еще никто не может. Так что им придется поискать для шнурков чью-нибудь другую шкуру.

— Ха! Сейчас-то ты к ним не ближе нашего, торча здесь, в девоне. Так я тебе и поверил.

— Не верь, пожалуйста, кто тебе мешает.

Бушу надоело переливать из пустого в порожнее, и он вздохнул с облегчением, когда Лэнни сердито отвернулся.

В разговор вмешался один из «молокососов»:

— Весь год мы работали как проклятые на «зелененькие», потом тренировки и все такое; вот наконец-то прибыли сюда… И до сих пор не верится, что мы — тут.

— И правильно не верится: практически нас тут нет, в этом измерении и в этом времени. Вселенная — она здесь, а мы — нет. В Странствиях Духа еще много такого, до чего пока не дойти нашим разумом, — Буш произнес это тоном воспитателя, объясняющего малышу, как держать ложку. Сам он все еще не стряхнул с себя неловкости, вызванной предыдущим разговором.

— Может, нарисуешь нас? — спросила Энн. Единственная реакция на род его занятий.

Буш заглянул ей в глаза и подумал, что правильно расценил их выражение.

— Если вы заинтересуете меня — пожалуйста.

Ему было все равно, что ответят. Он разглядывал Энн, пока она не отвела взгляд. Художнику показалось, что он физически ощущает ее присутствие… Здесь ни до чего не дотронешься, это верно, но ведь она была из его времени.

Кто-то из группы решил прояснить род занятий своих товарищей:

— Мы все, кроме Энн и вот Джози, кантовались на Бристольской Станции временных исследований. Слышал про такую?

— Ага. Там мой группаж в фойе. Может, помните — стоит при входе, с подвижными лопастями, называется «Траектория Прогресса».

— Ха, та самая адская штучка! — презрительно выдав эту оценку шедевру Буша, Лэнни швырнул недокуренную сигарету в море. Она лежала на волнах (вернее, над волнами), помигивая, пока не погасла из-за недостатка кислорода.

— А мне та хреновина нравится, — ввернул Пит. — Похожа на пару будильников, которые врезались друг в друга по ночному времени и подают сигнал SOS! — он захихикал, но его не поддержали.

— Нечего ржать над своими шуточками — на это есть другие, — резко оборвал Буш.

— А ты давай, вали отсюда, — неожиданно рявкнул Лэнни. — Тоска берет от твоих заумных речей. Так что мотай, пока ноги на месте!

Буш медленно поднялся с земли. Немного удовольствия получить взбучку, а все в этой кампании, исключая самого Лэнни, были здоровяками.

— Если вам не нравятся мои темы для разговора, могли бы предложить свои.

— Да у нас от тебя уже мозги набекрень! Один твой «вечно красный песчаник» чего стоит!

— Все, что я сказал, — чистая правда. — Буш указал на человека с крашеными волосами, который стоял чуть поодаль. — Спроси у него или у своей подруги… Все, что вы здесь видите, к две тысячи девяностому году спрессуется в несколько футов красного камня. Все: галька, рыбы, растения, солнечный и лунный свет, сам здешний прозрачный воздух — все вберет в себя красная глыба, кажущаяся мертвой. Если ты впервые об этом слышишь, если тебя не трогает поэзия всего этого — зачем же тогда годами копить деньги на Странствие?

— Ничего такого я не говорил, не заводись. Я сказал только, что ты мне до смерти надоел.

— В чем, в чем, а во впечатлениях относительно друг друга мы совпадаем.

Они оба уже зашли слишком далеко, чтобы остановиться без постороннего вмешательства. Энн пришлось на них прикрикнуть, а потом в перепалку встряла толстушка Джози:

— Он думает как художник, ведь правда? — она в основном обращалась к черноволосому человеку постарше. — В том, что он сказал, и вправду что-то есть. Мы не замечаем здесь даже того, что постоянно у нас перед глазами.

— Увидеть и познать чудо может каждый, — раздался ответ. — Только многие страшатся этого.

— Я имела в виду: вот море, из которого все вышло, а вот мы. — Джози с трудом продралась сквозь абстрактное замечание, постичь которое с ее интеллектуальным багажом было не так-то просто. — Ну и, я стою тут, смотрю на воды моря и никак не отделаюсь от мысли, что это — конец мира, а не его начало.

Буш с изумлением понял, что нечто подобное уже приходило ему в голову несколькими часами раньше. Просто замечательная идея; Буш подумал было, не переключиться ли ему со светловолосой девушки на эту.

Все остальные насупились, пытаясь принять глубокомысленный вид. Но Лэнни внезапно вскочил в седло, дернул стартер, и машина рванулась прочь.

То, что ни песчинки не шевельнулось под колесами, повергало в прах все физические законы. Их маленькую группу ограждала невидимая, но непреодолимая энтропическая стена. Четверо товарищей Лэнни тоже оседлали мотоциклы, и двое из девушек заняли места позади. Ни слова не говоря, они сорвались с места и устремились к пустынной равнине, над которой птица-ночь уже распростерла свои крылья. Смеркалось; прибрежный ветерок ерошил листья. Буш остался на холме со Странниками постарше, Джози и Энн.

— Вот вам и ужин в кампании, — мрачно подвел он итог. — Если вам не нравится мое общество — пожалуйста, я ухожу. Я обосновался там, неподалеку.

Он неопределенно махнул рукой, косясь в то же время на Энн.

— Не бери в голову придирки Лэнни, — попыталась успокоить его Энн. — Он — человек настроения.

Буш подумал, что еще не встречал такой отличной фигуры; правда, девушка была давненько не мыта, — но даже это соображение не помогло ему унять внутреннюю дрожь. В энтропической изоляции до Странников не доходят звуки, запахи и ощущения из внешнего мира. Другое дело — человек из Твоего собственного времени: тут все в порядке. Что же касается этой девушки… У Буша вдруг появилось полузабытое ощущение, вернее, предвкушение, — такое случалось, когда его внезапно приглашали на банкет. И еще что-то смутное и непонятное маячило в его душе, чему он, Буш, еще не мог подобрать названия.

— Ну вот, теперь, когда все, кто не любят серьезные разговоры, нас покинули, присядем наконец и поговорим, — вдруг предложил тот, постарше.

Конечно, может, его рот всегда вот так кривился, но Буш очень-очень подозревал, что над ним издеваются.

— Да нет, я, пожалуй, и так уже задержался дольше, чем следовало. Я пойду.

К изумлению Буша, черноволосый незнакомец подошел и пожал ему руку.

— Странная вы кампания.

Буш передернул плечами и пошел вдоль берега к своему одинокому лагерю. Какая-то темная жуть приближалась со стороны моря, взмахивая призрачными крыльями.

У Буша не выходила из головы мысль о том, что теперь девушка потеряна для него навсегда. И он начал думать: какой смысл помещать человека в этой гигантской бесконечной Вселенной, а затем позволять ему дерзко бросить вызов этой бесконечности? Зачем он наделен стремлениями, которые не в силах ни подавить, ни добиться их осуществления?..

— …А я все никак не привыкну к тому, что здесь ни до чего не дотронешься.

Оказывается, Энн брела рядом с ним. Теперь он даже слышал поскрипывание ее высоких ботинок.

— Я-то уже привык; а вот запахов мне здесь недостает. Кислородные фильтры черта с два пропустят, — он внезапно остановился, когда до него дошло, что он уже не один и разговаривает не сам с собой. — А что, так необходимо за мной тащиться? Не хочу влипать из-за тебя в историю, знаешь ли. Нет уж, уволь, держись своего милого дружка Лэнни! В любом случае, я тебе не пара.

— Да? Это мы еще посмотрим.

Они одновременно взглянули друг на друга и умолкли — как будто во время паузы должно было произойти что-то важное… А потом побрели бок о бок.

Буш, наконец, решился — вернее, его оставило чувство здравого смысла. И когда они спустились в долину реки и направились вверх по течению, они уже крепко держались за руки. Лишь на мгновение сознание того, что происходит, озарило его мозг; но тут же погасло.

Теперь они шли по берегу, по россыпям огромных расколотых раковин. Буш однажды видел такие в одной мудреной научной книжке. На первый взгляд они скорее напоминали челюсти какого-то животного, чем покинутый дом живого существа. Все-таки было неестественно, что они не похрустывали под ногами. Случайно опустив глаза, он заметил, что ноги его ступают не по ракушечнику, а, скорее, сквозь него. Видимо, грунт их измерения пролегал ниже девонского.

Они остановились в чашеобразной долине, окаймленной со всех сторон холмами, — и буквально вцепились друг в друга. Пристально глядя друг другу в глаза, каждый видел в них разгорающийся огонь.

Буш не смог бы потом сказать, как долго они стояли так, молча. Позже он вспомнил лишь одну фразу, сказанную Энн:

— До нашего рождения еще миллионы лет, значит, мы вольны делать все, что вздумается. Разве нет?

Своего ответа он совсем не помнил. Потом вспоминал только, как уложил ее на песок, который не был для них песком, стащил с нее высокие ботинки, помог снять брюки. А она воспринимала все, как должное, полностью и безраздельно подчинившись ему.

Далеко за песчаными холмами глухо грянули мотоциклетные моторы. Это немного отрезвило Буша.

— Мы должны быть голыми, как наши дикие предки… Мы же дикари, верно, Буш?

— О да. Ты даже не представляешь, насколько я обычно далек от состояния дикаря. Сорокалетний ребенок, запуганный матерью, полный сомнений и страхов… Не чета твоему Лэнни.

— «Моему»? Ой, не надо. К тому же он тоже порядочно запуган. Он рассказывал мне, как ему доставалось в детстве от своего старика, вот он и…

Лица их были совсем рядом. Вечерняя мгла почти скрывала их черты, и оба блуждали в потемках запутанными лабиринтами собственного сознания.

— Я сам его побаиваюсь. Вернее, испугался, когда впервые увидел. Решил, что он непременно исколошматит меня… Эй, в чем дело, Энн?

Она села, внезапно сделавшись суровой.

— Я пришла сюда не затем, чтобы выслушивать истории о том, какой ты ничтожный слабак. Все вы, мужчины, одинаковы — не одно, так другое не в порядке!

— Вовсе мы не такие! Ну ладно, давай поговорим о чем-нибудь еще. Я ведь долгие месяцы ни с кем не говорил, не виделся, не встречался. Был замурован в этом безмолвии, как в бетонной стене. Здесь же даже дотронуться ни до чего нельзя… Знаешь, мне уже начинают являться привидения. Конечно, надо бы вернуться назад в две тысячи девяностый, повидать мать; но стоит мне показаться в Институте… Ох, об этом и подумать тошно.

— Слушай, я вовсе не собираюсь распускать нюни с тобой за компанию!

Только что Буш не чувствовал ничего, кроме любви. Теперь его с головой захлестнула волна гнева, и он швырнул ей обратно раскиданную по песку одежду.

— Знаешь, напяливай-ка штаны и катись обратно к своему распрекрасному дружку. Какого дьявола ты потащилась со мной, если была обо мне такого мнения?

Она явно не собиралась просить прощения.

— Значит, я в тебе ошиблась. Сначала ты показался мне совсем другим… Но не волнуйся, я даже рада этой ошибке.

Буш вскочил, натягивая брюки, разъяренный на все мироздание мир — но больше всего на себя самого. Он обернулся и заметил обрисовавшийся на фоне гаснущего неба силуэт Лэнни. Тот при виде Буша промахал рукой остальным: «Эй, он тут!»

— Я тут, — подтвердил Буш. — Ну, что вы там копаетесь — в песке застряли? Подходите.

На самом деле он здорово перепугался: если ему повредят глаза или пальцы, ему уже никогда снова не стать художником. Полицейские патрули здесь пока еще не появлялись; а мотоциклистов целая шайка, и они сделают с ним все, что вздумается… Но вдруг он вспомнил слова девушки о том, что Лэнни тоже знаком страх, и он сделал несколько шагов вперед. Лэнни сжимал в кулаке какой-то инструмент, типа гаечного ключа.

— Эй, Буш, сейчас я надеру тебе задницу! — крикнул он не совсем уверенно и оглянулся через плечо — на своих дружков. Буш не стал дожидаться, пока противник решится атаковать, — наскочил на него первым, обхватил поперек туловища и полностью завладел инициативой. Это оказалось совсем не трудно. Как только Лэнни вскинул гаечный ключ, Буш ухватил его за запястье, свалил с ног, и оба покатились по земле. Наконец Бушу удалось так пнуть своего противника, что тот скорчился и вскинул руки в знак капитуляции.

Буш поднялся; остальные четыре храбреца уже стояли рядом со своим поверженным предводителем.

— Ну, кто следующий? — рявкнул Буш, всем своим видом выражая готовность биться до последнего.

Однако желания схватиться с ним никто не изъявил. Тогда он махнул рукой в сторону их поверженного главаря: можете, мол, забрать все, что от него осталось.

«Молокососы» нехотя повиновались. Один из них угрюмо проговорил:

— Зря ты это начал… Мы не собирались тебя трогать; но ведь Энн — девушка Лэнни, верно?

Бойцовский запал Буша мгновенно улетучился. По-своему они были совершенно правы.

— Ладно, я ухожу, — объявил он. — А Лэнни пусть забирает свою драгоценную девушку.

Пора было снова отправляться в Странствие; куда — неважно, только бы поскорее уйти отсюда, в другое время, другое пространство.

Он быстро зашагал в обход холмов к палатке, время от времени оглядываясь: не преследуют ли его товарищи Лэнни? Немного погодя он услышал рев моторов, оглянулся и проводил взглядом огоньки мотоциклетных фонарей, цепочкой уходящие вдаль. Леди-Тень появилась снова; он наблюдал за исчезавшими огоньками сквозь ее бесплотный силуэт. Она снова заняла свой сторожевой пост; Буш теперь не сомневался, что она явилась сюда из далекого будущего — далекого даже для него самого. В ее зрачках загорались первые яркие звезды.

Рядом вдруг послышался шорох — Энн. В отличие от призрачной Леди она не умела передвигаться бесшумно, и Буш резко повернулся на звук ее шагов.

— Что, не принял назад твой чахлый кавалер?

— Слушай, может, побудешь просто самим собой? Я хотела только с тобой поговорить.

— О небо!

Больше он не нашелся, что сказать, и потому от слов перешел к делу. Взял ее за руку и повел за собой через пески. Они молча поднялись по склону к палатке и нырнули внутрь.

II. Вверх по энтропическому склону

Когда он проснулся, ее уже не было.

Он долго лежал, уставившись в брезентовую палаточную крышу, и размышлял: стоит сожалеть об этом или не стоит. Он остро нуждался в чьем-нибудь обществе, хотя раньше оно частенько угнетало его. Он стосковался без женщины, хотя ни с одной из них не бывал счастлив. Он жаждал бесед, хотя прежде всегда считал, что разговор — это признак неспособности к настоящему общению, общению с самим собой…

Он оделся, поплескал на лицо водой и выбрался наружу. Энн и след простыл. Впрочем, какой след можно было оставить здесь?..

Солнце уже изрядно палило. Вечное неутомимое горнило заливало потоками жара землю, где пока еще не залегали угольные пласты и где многого, ох, как многого пока не существовало… У Буша вдруг заболела голова. Он остановился и, почесывая в затылке, стал прикидывать, откуда эта нежданная боль: может, из-за треволнений вчерашнего дня, а может, от давления свободных ионов? Наконец он решил остановиться на последнем — в угоду своему самолюбию. В угоду ему же он успокоил себя мыслью, что у горе-мотоциклистов наверняка головы гудят не меньше.

Он и эти «молокососы», да и все остальные Странники и не жили по-настоящему в этом незаселенном пространстве и времени. Да, они наведывались сюда, но их контакт с реальной, по-ту-сторону-барьерной девонской эпохой происходил лишь на уровне экспериментов — через барьер. Человек покорил-таки себе мимолетное время — да, похоже, это удалось интеллектуалам из Венлюкова Института. Но поскольку мимолетное время — не более чем тиканье часов, Вселенная оставалась совершенно безразличной к амбициозным заявкам человека на ее покорение.

— …Ты когда-нибудь сделаешь с меня группаж?

Буш обернулся. Энн стояла в нескольких шагах от него, немного выше по склону. То ли что-то случилось с его глазами, то ли что-то произошло со спектром, но ее силуэт показался ему необычно темным. Он не мог даже как следует разглядеть черты ее лица.

— А я уж решил, что ты вернулась к своим дружкам.

Энн наконец спустилась и подошла поближе. Ее длинные волосы по-прежнему были неприбранными и взъерошенными, и она еще больше, чем раньше, напоминала озорного сорванца.

— Ты надеялся или боялся, что я к ним вернулась?

Буш хмуро покосился на нее. Человеческие отношения его утомляли; возможно, поэтому он и застрял надолго в этой пустыне.

— Я все никак тебя как следует не разгляжу, — прищурился он. — Это все равно что смотреть сквозь две пары темных очков. Впрочем, все мы на деле не такие, какими кажемся или стараемся казаться.

Она снова бросила на него свой пронзительный взгляд, но теперь взгляд этот был явно сочувственным.

— Что тебя все время терзает? Наверняка что-то серьезное.

И вдруг ее искреннее участие сломало в нем плотину, преграждавшую путь целому шквалу эмоций…

— Даже не знаю, как рассказать тебе об этом. Не знаю толком, что со мной творится. В голове полный хаос.

— И все-таки попытайся рассказать. Думаю, тебе от этого станет легче.

Он понурил голову:

— Это то, о чем говорила вчера Джози. Мне тоже кажется, что все вокруг — не начало, а конец мира. И если это и вправду так, если я смогу начать жизнь сызнова, то… то можно будет наконец распутать ненавистный клубок, который так мешает мне…

Энн рассмеялась:

— А потом — вернуться назад, в материнское чрево, верно?

Буш почувствовал себя очень скверно. Надо бы послать весточку в Институт, а то в этих проклятых немых лабиринтах недолго и вконец спятить.

Он ничего не смог ответить на добродушную реплику Энн. С тяжким вздохом побрел к палатке и вытащил затычку, чтобы выпустить воздух. Палатка съежилась и завалилась набок, судорожно дергаясь, как в агонии. Он никогда не обращал внимания на этот процесс, но теперь забавные движения неодушевленного предмета отдались странной дрожью у него внутри.

Но ни один мускул не дрогнул на лице Буша, когда он принялся складывать замершую палатку. По-прежнему не глядя на стоящую неподалеку Энн, он достал из ранца свой небогатый запас провизии и начал нехитрые приготовления к завтраку. Обычно Странники Духа затаривались только пищевыми концентратами — как говорится, и дешево и сердито. Буш уже несколько раз пополнял свои запасы, в основном у коллег, которые возвращались в свое настоящее время раньше положенного срока, не в силах больше терпеть непроницаемое безмолвие. К тому же один его приятель держал маленький магазинчик в юрском.

Когда на сковороде зашипела говяжья тушенка с салом, Буш поднял глаза и наконец-то скрестил шпагу взгляда со взглядом с Энн.

— Может, составишь мне компанию за завтраком, перед тем, как навсегда убраться отсюда?

— Не могу отказать, когда так вежливо приглашают.

Она с улыбкой присела рядом с ним. «Небось, благодарна хоть за какую-то, даже плохонькую, компанию», — подумал он.

— Ну перестань, Буш! Я не хотела тебя обидеть. Ты такой же недотрога, как Стейн.

— Это еще кто?

— Тот, с крашеными черными волосами, который старше нас всех. Помнишь, он еще пожал тебе на прощание руку.

— А, да. И как это он затесался в вашу шарагу?

— Ему собирались намять ребра, но Лэнни не дал. Так вот, Стейн страшно нервный. Если честно, как только он увидел тебя, так сразу решил, что ты — шпион. Он из две тысячи девяносто третьего года и говорит, что там сейчас неспокойно.

Бушу вовсе не хотелось сейчас думать о девяностых и о том вялом мирке, в котором жили его родители. А Энн продолжала болтать:

— Послушать россказни Стейна, так на всю жизнь пропадет охота к Странствиям. Нет, подумать только: он говорит, что Уинлок кругом не прав и что мы только думаем, что мы здесь, а на самом-то деле нас здесь и в помине нет… И много несет всякой другой чепухи. Еще он говорит, что в подсознании осталось много уголков, еще не исследованных нами; и, дескать, никто не знает, чем могут обернуться наши Странствия.

— Возможно, он прав. Концепция подсознания была разработана в две тысячи семьдесят третьем, а первое Странствие Духа совершено года через три, не раньше. Так что наверняка нам всем может открыться еще что-то новое… Но Стейн не может знать об этом наверняка.

— Я тоже так думаю. Может, он просто выпендривается, старается произвести впечатление.

Она сняла брызжущую маслом сковородку с походной плиты.

— И, если честно, этот девон у меня уже в печенках сидит. Может, двинешься со мной в юрский?

— А разве Лэнни со товарищи не там?

— Ну и что же? Ведь период же огромный… Боишься, вам там не хватит места?

На мгновение им овладело странное чувство; потом он вспомнил о собственном намерении и легко согласился:

— Ладно. Отправимся вместе.

— Отлично! Спасибо. Знаешь, я ведь ужасно боюсь Странствовать одна. Мою маму, например, никаким калачом не заманишь на подобную авантюру, даже в большой компании. Хоть режьте, говорит, а я и с места не сдвинусь, да и тебя одну никуда не пущу. Да уж, людям ее поколения трудно на такое решиться. И почему вот мы преодолеваем такие пласты времени, а заглянуть на три-четыре десятилетия никак не удается? Я бы ничего не пожалела, честно, только бы посмотреть, как мой старик ухаживал за мамой. Держу пари, это была сценка из дешевого фарса… В который потом и превратилась вся их совместная жизнь.

Буш промолчал, и Энн недовольно ткнула его кулачком в бок:

— Эй, что молчишь? Вот уж не поверю, что не хотел бы посмотреть, как твои предки готовятся к твоему производству!

— Энн, это кощунство!

— Да ладно тебе! Сам бы рано или поздно додумался до такого, просто я тебя опередила.

Буш покачал головой.

— О своих родителях я знаю предостаточно и без подобных экспериментов. Но, боюсь, большинство придерживаются того же мнения, что и ты. Уинлок как-то раз провел опрос среди сотрудников Института, и обнаружил у большинства Странников определенную склонность к кровосмешению. Отчасти это — главный, хотя и неосознанный повод заглянуть в прошлое. Результаты опроса только подтвердили лишний раз правоту психоаналитиков в их концепциях человеческой природы.

Согласно общепринятой ныне теории, человек считается разумным существом с того момента, когда был наложен запрет на эндогамию — внутрисемейные браки. Неродственные брачные союзы были первым шагом вперед, сделанным человеком вопреки его бывшей, животной, природе. Насколько я знаю, у других млекопитающих эндогамия — самое обычное явление.

А теперь посмотри-ка, что вышло. Человек провозгласил себя венцом природы и двигателем эволюции, но трещина между ним и природой, пробежавшая тысячелетия назад, теперь стала глубокой пропастью. И пропасть эта все время неудержимо ширится. Под природой я разумею истинную человеческую природу, конечно.

Если верить Уинлоку и его последователям, подсознание и есть наше истинное сознание. А то, что считают сознанием все остальные, — позднейшее напластование, атрибут «человека разумного». Задача такого человека — манипулировать временем, как детским конструктором-игрушкой, и подавлять животные порывы своего подсознания. Есть еще и сторонники радикальной теории, которые вовсе убеждены, что мимолетное время — это всего-навсего изобретение нашего искусственного сознания…

Энн во время этой ученой тирады явно думала о своем.

— А знаешь, почему я пошла за тобой вчера? Стоило мне увидеть тебя здесь, как я поняла, что мы… мы были очень близки когда-то раньше… в прошлом.

— Ну, тогда и я должен был бы почувствовать то же самое.

— Значит, это мое подсознание барахлит. Н-да, занятные вещи ты только что наговорил. Но сам-то ты веришь во всю эту ахинею?

Он рассмеялся:

— А как же иначе? Ее доказательство — то, что мы оказались-таки здесь, в девонском периоде!

— Но если Странствиями управляет подсознание, помешанное на кровосмешении, что же тогда выходит? Выходит, мы должны были бы легко попадать именно в населенные времена, чтобы наблюдать наших родителей и родителей их родителей. Но ведь получается как раз наоборот: легче попасть сюда, в эпоху юности мира, а в ближайшие, мало-мальски населенные эпохи — почти невозможно!

— Ну, если представить себе вселенское Время в виде гигантского энтропического склона, где наше настоящее — в высшей точке, а самое отдаленное прошлое — в нижней, тогда объяснение самое простое: легче скатиться без усилий к самому подножию, чем сделать вниз несколько осторожных шагов.

Энн промолчала. Буш подумал было, что ей наскучил этот разговор, заведомо ведущий в никуда. Но вскоре она заговорила снова:

— Ты сказал не так давно, что я «настоящая» — любящая и добрая. Интересно, если во мне сидит такая личность, то где именно — в сознании или в подсознании?

— Мне кажется, эта личность в тебе — соединение и того, и другого, если только не…

— Сейчас ты опять втянешь меня в свои заумные рассуждения.

— Просто сделал попытку.

Они взглянули друг на друга — и громко расхохотались. Буш уже давно так не веселился. Он обожал споры, а стоило ему оседлать любимого конька в обличье структуры подсознания — и его нельзя было ни остановить, ни обставить.

Но если им предстояло новое Странствие, то сейчас было самое время отправляться, пока штиль согласия между ними не сменился очередным штормом.

Они упаковали и забросили за спину ранцы. Потом крепко взялись за руки: не сделай они этого, им легко можно было потом оказаться за несколько миллионов лет и за сотни миль друг от друга. Затем каждый достал по коробочке ампул КСД — химического состава наподобие наркотика — галлюциногена. Обычно бесцветная, на фоне палеозойского неба эта жидкость замерцала зеленоватыми искорками. Энн и Буш открыли ампулы, переглянулись, Энн состроила грустную мину — и оба одним глотком проглотили содержимое.

Буш почувствовал, как жгучая волна пробежала вниз по его телу. Эта жидкость была символом гидросферы и воплотила в себе океаны, из которых выбралось на сушу все живое; океаны, что циркулируют до сих пор в венах человека; океаны, что до сих пор жизнью сухопутного мира, поставляют пропитание и управляют климатом… Поэтому именно они — кровь и жизнь биосферы.

И биосферой был сейчас сам Буш. Он вобрал в себя весь опыт предыдущих жизней его предков, иные формы существования, сотни еще скрытых пока возможностей — одним словом, жизнь и смерть.

Теперь он был подобием самой великой Системы мира. Только в таком состоянии можно уловить колебание, волну, посылаемую Солнечной системой. Система эта — капля в море космических течений, не имела границ ни во времени, ни в пространстве. И эта банальнейшая истина стала такой неожиданностью для человека лишь потому, что он намеренно отгородился от нее — точно так же, как ионосфера прикрыла его своим щитом от радиоактивных излучений. Подобным щитом и оказалась концепция мимолетного времени. Она «помогла» человеку создать вполне удобоваримую картину Вселенной; и вот теперь люди с изумлением принялись открывать для себя не только бесконечную протяженность мироздания, но и его длительность. Длительность — вселенское Время — люди для своего удобства поделили на жалкие отрезки, с горем пополам впихнули в песочные часы, настенные часы, будильники, хронометры, и из поколения в поколение начало кочевать искаженное восприятие времени. Так прошли тысячелетия, пока Уинлок и его единомышленники не сделали попытку раскрыть человечеству глаза.

Но, с другой стороны, было даже необходимо, чтобы истина какое-то время оставалась тайной за семью печатями. Иначе человек так и не поднялся бы выше животного, а бродил бы в стаде себе подобных тварей по берегам немых неназванных морей. Это если верить общепринятой теории.

Теперь пелена с сознания спала. Разум освободился от смирительной рубашки и со свежими силами бросился в атаку, круша и уничтожая все на своем пути.

Странствие Духа протекало считанные секунды. Со стороны это казалось вовсе пустяковым делом, хотя этому «делу» предшествовали месяцы, а иногда годы выматывающих тренировок.

Черты девонского пейзажа начали вдруг размываться и смазываться, вскоре совсем перестали различаться, спрессовавшись в нечто, похожее на подвижный костяк времени. Буш рассмеялся, но не услышал ни единого звука, ибо почти все физические данные человека исчезли на время Странствия. Но чувство направления оставалось. Сейчас Странники ощущали себя некими пловцами, борющимися с мощным течением. Так всегда бывало при Странствии в направлении своего «настоящего». Скатиться по склону в далекое прошлое сравнительно легко; но неопытные и неосторожные, случалось, погибали от удушья на этом пути. Рождающемуся младенцу, наверное, тоже приходится выбирать между мучительным прорывом вперед, к свету и возвращением по проторенной дорожке назад… Между появлением на свет и привычным убежищем небытия.

Буш не знал, долго ли длилась эта борьба с течением. Находясь в странном, слегка отстраненном гипнотическом состоянии, он лишь ощущал подле себя огромный сгусток Чего-то Реального; и это Что-то было так же сродни Всевышнему, как и Земле.

Теперь он недвижно парил, а под ним бурлящим потоком проносились эпохи и тысячелетия. И наконец он впервые за долгое время почувствовал присутствие рядом другого существа; и вот уже он и Энн стоят на твердой земле, окруженные буйной темно-зеленой растительностью юрского леса.

III. Амниотическое Яйцо

Буш, по правде говоря, всегда недолюбливал юрский период. Слишком было жарко, влажно и облачно. Все кругом тошнотворно напоминало один невыносимо длинный и мрачный день его детства. Тогда в наказание за какую-то невинную проказу мать на весь день заперла его в саду. В тот день тоже отчаянно парило, и низкие свинцовые облака тяжело нависли над безнадежной землей.

Буш и Энн материализовались в юре у подножия мертвого дерева. Оно совсем оголилось, и его гладкие в солнечных бликах ветки-руки как будто нарочно демонстрировали свою белизну в упрек чумазой Энн. Буш, казалось, только сейчас как следует разглядел, с какой грязнулей он связался. Теперь он удивлялся сам себе: такая многослойная грязь никак не повлияла на его чувства к ней.

Не обмолвившись ни словечком, оба Странника направились куда глаза глядят. Пока они не могли узнать ничего точного о своем место- и времянахождении; но подсознание знало все и вскоре должно было «выйти на связь». В конце концов, это оно забросило их сюда — и, похоже, из своих собственных тайных соображений.

Забросило их, как оказалось, на холмы, предшествующие горам и сплошь заросшие древним дремучим лесом. Вершины гор таяли в облаках. Ни ветерка, ни движения, ни звука; даже листья в кронах деревьев спали в дремотной тишине.

— Надо бы спуститься в долину, — заговорил Буш. — У меня там друзья — старина Борроу с женой.

— Они надолго здесь осели?

— Не знаю, они держат небольшой магазинчик. Роджер Борроу был прежде художником — в молодости. И жена у него очень милая.

— А мне они понравятся?

— Н-не думаю.

Буш зашагал вниз по склону. Он сам толком не знал, что чувствует к Энн, поэтому боялся, как бы ее знакомство с Роджером и Вер не подвело слишком прочный фундамент под нежелательные отношения.

Ранец за спиною, язык на плече — так они брели по холмам чуть не целый день. Спускаться было даже тяжелей, чем подниматься, потому что под ногами не было подходящей опоры. И снова невидимая стена сделала их одиноким островком на этих холмах, в этой эпохе. Для всего «застенного» мира они были лишь едва различимыми спектрами, неспособными сдвинуть с места самый крохотный камешек. Кислородные фильтры выстраивали единственный хрупкий мостик к «потусторонней» действительности, втягивая воздух сквозь энтропический барьер.

В лесу они легко проходили сквозь древесные стволы. Но перед некоторыми деревьями интуитивно останавливались и обходили их стороной. Видимо, этим деревьям был отведен куда больший жизненный срок, чем их собратьям, а потому, будучи ближе к нашим путникам во времени, они были для них хоть минимальной, но все же преградой.

Отяжелевшее солнце же клонилось к закату, когда Буш объявил наконец о привале. Он поставил палатку, и спутники вместе поужинали; после этого Буш — скорее демонстративно, чем по необходимости — умылся.

— Ты вообще когда-нибудь моешься? — небрежно осведомился он.

— Угу. Иногда. Ты ведь, наверное, делаешь это для удовольствия?.. Ну, а мне нравится ходить замарашкой. Вопрос исчерпан?

— А другие причины у тебя есть?..

— Есть. Потому что мне нравится бесить чистюль вроде тебя.

Он уселся подле нее на траву.

— Тебе и правда нравится бесить людей? Почему? Может, ты думаешь, это пойдет на пользу им — или тебе?

— Я уже давно перестала пытаться делать людям приятное.

— Странно. Мне всегда казалось, что ублажить кого-нибудь довольно просто.

Много позже, восстанавливая в памяти разговор, он клял себя за то, что не обратил должного внимания на ее последнюю фразу. Без сомнения, то была приоткрывшаяся на мгновение дверца в ее подлинное «я». И, заглянув в щелку, Буш наверняка нашел бы потом ключ к этой дверце. Но он упустил шанс, и до самого своего ухода Энн оставалась для него лишь кем-то вроде исповедника: ты каешься зарешеченному окошку и получаешь советы, даже не зная того, кто их дает.

Проснувшись на следующее утро — Энн еще спала, — Буш выполз из палатки, чтобы полюбоваться рассветом. Он снова невольно поразился немому великолепию этого зрелища: занимался день, от которого Буша отдаляли миллионы лет. Миллионы лет… возможно, когда-нибудь человечество изобретет новую шкалу ценностей, согласно которой этот огромный отрезок времени будет значить не больше, чем секунда. До чего только не додумаются люди!..

…Когда они сворачивали лагерь, Энн снова поинтересовалась, соберется ли он однажды сделать с нее группаж. Буш теперь был рад даже и такому своеобразному интересу к своей работе.

— Мне нужны новые идеи. А покамест я в тупике — такое часто случается с художниками. Сейчас на наше сознание обрушилась новая концепция времени, и мне хочется отразить ее в моем творчестве. Но я никак не могу начать… Не знаю, в чем тут дело.

— А группаж с меня ты сделаешь? — она не давала сбить себя с затронутой темы.

— Я уже сказал, что нет. Группажи — не портреты.

— А что же это тогда — абстракции?

— Ну как тебе объяснить… Ты ведь и о Тёрнере впервые услышала от меня, верно? Да ладно. Уже начиная с Тёрнера — а он жил в середине Викторианской эпохи, — мы пытались воспроизводить в своем творчестве творения природы, так, как видел их каждый, с помощью самых разных технических средств. Абстракция — это не копия объекта, но видение его художником, идея, облеченная в некую форму. Так что создавать абстракции может только человек — мыслящее существо. Отсюда вывод: вся компьютерная живопись и графика — чепуха на постном масле.

— Почему? Мне вот нравятся компьютерные картины.

— А я их не переношу. С помощью группажей я пытаюсь… ну, скажем, запечатлеть душу момента или эпохи. Когда-то я использовал в своих работах зеркала — тогда каждый видел одно и то же произведение на свой лад. Представляешь, смотришь на работу постороннего человека, а в ней нет-нет да и промелькнут твои черты. Наверное, так же мы воспринимаем и Вселенную; ведь одного, объективного, образа Вселенной нет и быть не может: мы все отражаемся в ней, как в зеркале.

— На верующего человека ты не похож!

Буш покачал головой и мгновение спустя ответил, глядя в сторону:

— Хотел бы я быть верующим. Вот мой отец — тот очень религиозен, а я… Правда, временами, когда я парил как на крыльях и идеи буквально лились рекой, мне казалось, что во мне есть частица Бога.

При упоминании о Всевышнем оба вдруг замкнулись в себе и замолчали. Хрупкий мостик искренности между ними исчез. Помогая Энн навьючить рюкзак, Буш отрывисто бросил:

— Значит, ты не видела картин Тёрнера? Откровенно?

— Нет.

— Тогда вопрос исчерпан.

Только после полудня, спускаясь в небольшую котловину, они увидели первое живое существо. Сначала инстинктивным побуждением Буша было скрыться за ближайшим деревом. Но, вспомнив, что они здесь — лишь тени для всех, смотрящих из-за барьера, путники решительно двинулись вперед на виду у целого стада чудовищ.

Стегозавры, что-то около двух десятков, запрудили теснину между холмами. Самый гигантский самец был не меньше двадцати футов длиной — настоящая гора мяса. Спину его украшал зубчатый гребешок бледно-зеленого цвета, чешуя имела оранжевый отлив. Он мирно пожевывал траву и листья, но в то же время настороженно следил за происходящим маленькими выпуклыми глазами.

Неподалеку бродили две самки, а вокруг них резвились детишки. Всего их было пятнадцать, не старше пяти-шести недель: их панцири еще не окостенели. Малыши хулиганили, толкая матерей в бока и прыгая через их ощетиненные шипами хвосты.

Буш и Энн остановились в самом центре стада, глядя на забавы юных рептилий, которые и не подозревали об их присутствии.

Лишь через некоторое время люди заметили чужака, хотя старый стегозавр уже давненько косился в одну и ту же сторону. За семейной идиллией, оказывается, наблюдал ревнивый соперник. И вот он вырвался из кустов, размахивая тяжелым хвостом; этот стегозавр был поменьше и помоложе вожака.

Если самки и молодежь и обратили внимания на визитера, то отвлеклись совсем ненадолго. Потом самки продолжили жевать, молодняк — резвиться. Глава же стада сразу устремился навстречу чужаку: ему был брошен серьезный вызов, чреватый потерей стада.

Самцы сблизились с дерзким видом, а в следующий миг сшиблись. Они кинулись друг на друга, кусаясь, толкаясь, бодаясь головами; их хвосты крутились, как пропеллеры, однако в качестве оружия в ход не шли. Наконец хозяин стада, будучи гораздо мощнее соперника, стал одерживать верх. Оказавшись внизу, под грузной тушей врага, чужак, наверное, запросил пощады. Вырвавшись и с сожалением оглянувшись на стадо, он проворно нырнул в заросли — только его и видели.

Раздувшись от гордости, вожак стада вернулся к своим самкам. Те глянули на него ничего не выражающими глазами и снова принялись жевать.

— Сильно же их волнует их властелин! — заметил Буш.

— Просто они уже давным-давно поняли, что все самцы одинаковы.

Он бросил быстрый взгляд на Энн: она весело ухмылялась. Буш смягчился и улыбнулся в ответ.

Когда они поднялись на взгорье, цепью окаймлявшее котловину, их взглядам открылась широкая панорама: гладкие пологие волны холмов (точь-в-точь как нахмуренное море) и сверкающая лента далекой реки. А в паре миль к северу опять виднелись леса.

У подножия скалистого взгорья они увидели палатку Борроу и прочие признаки человеческого жилья.

— О! Отлично. Там и поужинаем, — заявила Энн, когда они приблизились наконец к пестрому сборищу палаток.

— Ты иди вперед, а я потом догоню. Пока посижу и подумаю здесь, ладно?

Динозавры все никак не шли у Буша из головы. Двое мужчин, повздоривших из-за женщины, вряд ли были бы так же великодушны и незлобивы, как эта парочка облаченных в доспехи вегетарианцев. Но побуждения у тех и у других все-таки общие. Хотя — что понимает в красоте рептилия с парой примитивных извилин в мозгу?.. Выходит, кое-что смыслит. Во всяком случае, у этого громоздкого детища первозданной природы была своя собственная, загадочная для людей логика. Буш вспомнил о Лэнни, но тут же его мысли перенеслись к играм и забавам юных рептилий.

Он присел на корточки, поглядел вслед Энн и еле удержался от искушения сорвать и пожевать лист ближайшего растения.

Странникам Духа обычно приходилось подолгу привыкать к недостатку света, всегда испытываемому в чужом времени. Энн отошла всего на несколько шагов, но очертания ее фигуры уже расплывались, подобно акварели на влажной бумаге, и смешивались с тенью. Белая палатка — бакалейный магазин четы Борроу — выглядела еще мрачнее.

Но были здесь и другие тени — сгустки тьмы, которые превращали это место из просто угрюмого в мрачное и даже зловещее. Буш придерживался на этот счет общепринятой точки зрения. Похоже, будущие поколения Странников тоже облюбовали — или еще облюбуют? — эту долину. Может, здесь когда-нибудь возникнет первый юрский поселок. Это уже очевидно: туманные очертания будущих зданий и людей проступали там и здесь, и чем в более отдаленном времени они пребывали, тем призрачнее и прозрачнее казались.

Буш, оказывается, приткнулся прямо у стены одного из таких таинственных зданий. Строение, видимо, принадлежало очень далекому будущему: пейзаж виднелся сквозь него, как сквозь дымчатые стекла очков.

«Однако они в своем будущем разрешили чуть ли не все проблемы, над которыми мы сейчас ломаем головы», — подивился Буш про себя.

Переправили же они сюда каким-то образом такие тяжелые материалы, как бетон и камень, и даже электричество здесь провели. Словом, пришельцы из будущего жили тут на манер далекого (даже для них) прошлого. Отсюда напрашивался вывод: Буш и его современники тоже жили здесь на манер далекого (но уже для себя) прошлого — в палатках, по-дикарски.

Из будущего здания выходили и в него входили какие-то люди. Их силуэты были так расплывчаты, что оставалось неясным, кто из них мужчина, кто — женщина. Снова, как когда-то, ему показалось, что их глаза светятся — чуть ярче, чем полагалось бы. Они видели его не яснее, чем он видел их; но все же чувствуешь себя слегка неуютно, сознавая, что за тобой подглядывают.

Буш оглядел окрестности, отмечая про себя количество теней грядущего. Две прозрачные фигуры прошли прямо сквозь него, поглощенные беседой, — но, конечно, до Буша не долетело ни звука. Леди-Тень появилась тут уже давно; он так привык к ней, что даже не сразу обратил на нее внимание. Интересно, что она думает об Энн? Тень тенью, но какие-то мысли и чувства у нее должны быть (ибо сомнительно, чтобы в будущем человек лишился этой привилегии).

Все пространство, похоже, постепенно заполняется чувствами. И опять Бушу припомнился Моне, его водяные лилии: они могли заполнить весь пруд так, что не оставалось и окошечка воды, но в то же время никто никогда не видел (и вряд ли увидит), чтобы они выползали на берег или обвивали склонившиеся над водою деревья.

Затем ему припомнилось, что Борроу в юности тоже был художником. С ним всегда можно отвести душу, хотя характер у него и тяжеловат… Впрочем, кто бы говорил, старина!

Буш наконец поднялся и направился к жилищу старого друга. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что дела у Борроу, видать, пошли в гору. К двум уже знакомым палаткам добавилась третья: в одной размещался собственно магазинчик, в другой был бар, в третьей — кафе. Надо всеми тремя высился транспарант с надписью: «Амниотическое Яйцо».

Вокруг теснились здания невиданного архитектурного стиля, на некоторых из них можно было разобрать такую же вывеску… И все тени были различной степени ясности — согласно их отдаленности во времени. Это были настолько явные признаки будущего процветания, что Борроу ни на мгновение не поколебался в выборе места для своего «дела», как он его называл.

— Амниотическую яичницу и жареный картофель, — провозгласил Буш, вваливаясь в кафе.

Вер стояла за прилавком. В ее пышной шевелюре с их последней встречи явно прибавилось седины; ей было уже около пятидесяти. Но ее улыбка осталась той же, и походка, и жесты. Пожимая ей руку, он почувствовал, что рука эта стала… ну, как будто стеклянной, что ли. Похоже, они с Роджером так и застряли в том году, в котором он их тогда оставил. Значит, не седина посеребрила ее волосы; и лицо ее слегка посерело, на нем залегли тени. Даже голос ее доносился глуховато сквозь тонкий временной барьер. «Значит, и предлагаемые кушанья будут такими же водянистыми», — тоскливо подумал Буш.

Но, как бы там ни было, они приветствовали друг друга тепло и сердечно.

— Держу пари, ты и знать не знаешь, что такое Амниотическое Яйцо, — заметила Вер.

Родители окрестили ее Вербеной, но она всегда предпочитала сокращенное имя.

— В любом случае, для тебя оно — немалая прибыль.

— Вот гляжу на тебя, и мне сразу припоминается чье-то утверждение, что гармония души и тела — непременное условие жизни. А ты своим видом как раз заявляешь обратное. С телом твоим, вижу, все в порядке. А с душой — беда?

— Это точно. Как обычно, ты же помнишь.

Буш когда-то хорошо знавал эту женщину — еще в ту пору, когда они с Роджером были честолюбивыми художниками-конкурентами. Тогда еще не было Странствий, как и многого другого. Где на ленте времени затерялась эта точка? Наверное, сто тридцать миллионов лет назад — или вперед, трудно сказать. Прошлое теперь мешалось с будущим, они непостижимым образом перетекли друг в друга.

— …Как твой Роджер?

— Да так — живет себе, поживает. В общем, неплохо. Наверное, скоро появится. А ты? Как твои новые композиции?

— Понимаешь… У меня сейчас вроде бы как застой. Я… нет, черт возьми, не застой, — я просто совершенно пропал.

Он сказал ей почти что правду; она была единственной женщиной, которая спрашивала о его работе с искренним и живым интересом.

— Чувство потерянности иногда необходимо. Ты что же, совсем не работаешь?

— Да как сказать… Намалевал пару картинок, просто чтобы убить время. Наши мудрые психологи, помнится, дали научное определение такому роду занятий — конструирование времени. Теперь говорят, что человек более всего озабочен конструированием времени. Дескать, даже войны не помогают ему отвлечься от забот.

— Так значит, Столетняя война чуть не разрешила эту проблему?

— Ага, значит. А еще значит, что музыка, искусство, литература — составные той же самой категории. Лир, Страсти по Матфею, Герника — все это способ убить время, а убийство — всегда преступление.

Оба обменялись улыбками и понимающими взглядами. А потом вошел Борроу. Нет, пока еще не вошел, а остановился в дверном проеме. Как и его супруга, за последние годы он слегка раздобрел, но одевался до сих пор с иголочки, щегольски. Борроу пошел к старому приятелю и радостно пожал ему руку.

— Ну как ты, Эдди, старина? Миллион лет не виделись. Рекорд в Приближении по-прежнему остается за тобой?

— Похоже на то. А как у тебя дела?

— Какой год из тех, где ты был, находился к нам ближе всего?

— Какой бы там ни был, людей там я видел. — Буш недоумевал, зачем другу понадобился ответ на такой вопрос.

— Здорово. А все-таки, какой?

— Думаю, бронзовый век.

Борроу от души хлопнул его по плечу.

— Молодчина! Заходил тут к нам на днях один тип, так он все заливал, что, мол, побывал в каменном веке. Может, и не совсем врал; но рекорд в любом случае твой.

— Да, говорят, надо вконец доканать свою личность, чтобы забраться так далеко, как я!

Их взгляды встретились, и Борроу первым отвел глаза. Возможно, он вспомнил: Буш не выносил вылазок в свою душу. А последний тотчас пожалел о своей вспышке, постарался взять себя в руки и продолжить беседу.

— Рад снова видеть тебя и Вер… Погоди-ка, Роджер, ты что — опять взялся за старое?! — Он вдруг заметил пластины, прислоненные к стенке, и вытащил одну на свет.

Всего пластин оказалось девять. Буш оглядывал их одну за другой, и изумление его все росло.

— Боюсь, я снова вторгся на твою территорию, Эдди.

Да, Борроу опять вернулся к творчеству. Но увиденные им композиции не были группажами в его, Буша, понимании. Это был откат к Габо и Певзнеру, только с использованием новых материалов; причем эффект оказался совершенно неожиданным.

Все девять работ были вариациями на одну тему, воплощенными в стекле и пластмассе с вращающимися металлическими вставками на электромагнитах. Все это располагалось таким образом, что создавалась иллюзия больших расстояний — все менялось в зависимости от того, откуда смотреть. Буш тут же понял, что имел в виду художник: то были напластования времени, залегающие причудливыми изгибами вокруг «Амниотического Яйца». Редкое единство видения и материала, которое и создает настоящие шедевры.

Однако восхищение Буша быстро сменилось жгучей завистью…

— Очень неплохо, — бросил он тоном дилетанта-обывателя.

— А я-то надеялся, что ты меня поймешь. — Борроу, вздохнув, взглянул на него пристально и устало.

— …Хм… Если честно, я пришел сюда за одной девушкой, и еще — чтобы промочить горло.

— Ну, второе у нас всегда найдется; а девушку иди и поищи в баре.

Борроу двинулся вперед, Буш молча потащился следом. Он был слишком зол, и ему было не до разговоров. Работы-пластинки оказались такими яркими, и свежими, и неповторимыми… От этой мысли у Буша зачесалось между лопатками — такое всегда случалось с ним при виде чужого гениального шедевра, который мог бы быть — и должен бы быть — произведением его собственных рук. И теперь у него вызвал черную зависть — кто бы только сумел вообразить? — Борроу, забросивший творчество много лет назад и превратившийся в обычного бакалейщика, Борроу с этими своими мещанскими воротничками! Но именно старый Борроу уловил некое загадочное послание свыше и воплотил его в материале… Да еще как воплотил!

А хуже всего, Борроу прекрасно сознавал, какую потрясающую вещь он сделал. «Так вот почему он подлизывался ко мне, поминая мои рекорды», — наконец осенило Буша. В искусстве ты, мол, просто пустое место, но не расстраивайся, приятель — зато в Приближении ты рекордсмен, и тебя пока еще никто не переплюнул! Итак, Борроу предвидел, что Буш сразу по достоинству оценит его работы, и в душе жалел его, потому что его другу больше не потянуть создать вещи подобного уровня.

Магазинчик и без того явно процветал, а теперь здесь еще обнаружились такие сюрпризы! Недурное изобретение художника-бакалейщика: материализуешь вдохновение в гамбургеры и газированную воду и забот себе не знаешь!

Буш и так и сяк ругал себя за подобные мысли, но мыслям на это было начхать: они продолжали катиться своим чередом. Те пластины… Габо… Певзнер… У работ Борроу, конечно, есть предшественники, но сами они совершенно оригинальны. И если это не новый художественный язык, то мост от старого к новому. Мост, который должен был построить он, Буш! Ну так что ж! Он найдет другой. Но старина Борроу… ведь он-то однажды осмелился зубоскалить над шедеврами самого Тёрнера!

— Двойной виски, — отрывисто заказал Буш.

Он так и не смог выдавить «спасибо», когда Борроу пристроился рядом, поставив на стол два стакана.

— Так, значит, ты с девушкой? Какая она из себя — небось, блондинка?

— А черт ее разберет. Грязная, как трубочист. Подобрал ее в девоне. Толку от нее никакого — я бы и рад теперь освободиться от лишней обузы.

Но Буш явно говорил не то, что думал; а думал он по-прежнему о композициях Борроу. Ему очень хотелось снова взглянуть на них, но попросить об этом было немыслимо.

Борроу немного помолчал, как бы прикидывая, верить или нет брюзжанию друга. Затем сказал:

— Ты все еще горбатишься на старого ворчуна Уинлока?

— Да. А что?

— А то, что был тут вчера один малый — по имени Стейн, кажется. Он раньше тоже там работал.

— Впервые слышу.

«Тот крашеный Стейн и Институт? Чушь собачья».

— Тебе, наверное, негде заночевать? Оставайся, мы тебя где-нибудь пристроим.

— У меня есть палатка. К тому же я, может, не останусь тут на ночь.

— Но, конечно, поужинаешь с нами?

— Нет, не могу. — Теперь ему с трудом удавалось держать себя в руках. — Объясни-ка мне лучше, что за чертова штуковина это ваше Амниотическое Яйцо? Некое новое блюдо?

— В каком-то смысле, наверное, да.

Борроу принялся объяснять, что Амниотическое Яйцо — чуть ли не величайшее новшество мезозойской эры, которое привело к господству на Земле больших рептилий, господству, продлившемуся сотни миллионов лет.

Амнион — это оболочка в яйце рептилии, которая позволяла зародышу пройти стадию головастика внутри яйца и тем самым выйти на свет Божий уже почти сформировавшимся существом. Такое приспособление давало рептилиям возможность откладывать яйца прямо на землю и постепенно заполонить все окрестные континенты. Но амфибиям — прародителям рептилий — повезло гораздо меньше: их яйца были мягкими и студенистыми, и их детеныши могли вылупляться и развиваться только в жидкой среде. Отчасти поэтому амфибии и оказались так привязаны к водоемам.

Как рептилии порвали извечную связь амфибий с водой, так и человечество разорвало когда-то подобную связь первобытных людей со Вселенной. И, наверное, поэтому человечество простояло на месте Бог знает как долго.

— Твое «Амниотическое Яйцо» сослужит тебе такую же службу.

— Да какая муха тебя сегодня укусила, Эдди, старина? Может, тебе пора вернуться в «настоящее»?

Буш залпом осушил бокал, резко встал и заставил себя посмотреть другу в глаза.

— Наверное, я и в самом деле вернусь, Роджер… Я забыл сказать: мне очень понравились твои работы.

Вылетая из бара, он заметил на полотняной стене еще одну пластину-композицию.

Колесики и винтики в его мозгу бешено крутились.

«Тебе полагалось бы радоваться, что кто-то сделал такое. И вдвойне радоваться, что этот гений — твой друг. Но все же… мои мучения, терзания, поиски… Может, он тоже старался и мучился, или делает и сейчас — кто знает? Нет, все-таки ничего он такого не создал… А это? …Дешевка, приманка для туристов… Я — идиот, ничтожество без силы воли. И мои приступы самобичевания — только прикрытие, маскировка. А что под слоем защитного грима? Множество похожих же слоев: если сдирать их один за другим, как листья с кочана капусты, то эти пласты всегда противоположно заряжены — самолюбование и самобичевание; и так далее, пока не обнажится гнилая сердцевина… Господи, я так устал от самого себя! Укажи мне выход, дай мне выйти на волю!»

Только теперь, казалось, у него раскрылись глаза, и в своем прозрении он увидел, как же растранжирил и опустошил самого себя. Еще пять лет назад он занимался настоящим делом. А теперь стал Странником Впустую, и уже не мог без Странствий, как наркоман не может без привычной травки.

Впереди появились мужчина и девушка, идущие в том же направлении, что и он. Их силуэты были так резко отчетливы, что было ясно: они прибыли из того же года, что и сам Буш. При виде девушки внутри у Буша что-то всколыхнулось, и теперь его, как назойливый комар, преследовало желание увидеть ее лицо.

В нем опять проснулся азарт игрока, как почти всегда было в подобных случаях. Но теперь у него нет повода подойти — раньше-то он прибегал к предлогу поисков натурщицы. У него имелся свой стандарт женской красоты, и искра мгновенно гасла, если найденная «модель» чем-то его не удовлетворяла. Где-то по задворкам мозга пронеслась мысль, что Энн была вполне, и даже очень…

Буш теперь следовал за парой, заходя то справа, то слева в надежде разглядеть профиль девушки. Кругом теснились палатки, вокруг них слонялись лохматые и неприкаянные Странники-одиночки, отчаянно соображавшие, что же им теперь делать в этом прошлом.

Буш завернул за палатку вместе с преследуемой парой — и увидел, что девушка стоит уже одна. Она обернулась… И его сердце упало. Ну и рожа!

И вдруг Буш почуял неладное. Он резко развернулся, но из палатки уже вылетел спутник девушки с занесенным над головой ломом.

Мгновение непостижимым образом растянулось почти в бесконечность.

Буш уставился на нападавшего, а в мозгу пронеслась целая вереница мыслей: «Эх, взглянуть бы на него хоть мельком, интересно все же знать, кто тебя убьет», и еще: «Да я его и впрямь знаю: тот малахольный из компании Лэнни, с крашеными волосами, и зовут его — ах, черт, Роджер ведь только что о нем говорил, как это я не запомнил? Чем все время занята моя голова? Собой, всегда только самим собой, и круто же мне придется… стоп: Стоун? Нет — Стейн! Ну…»

И тут лом наконец опустился, скользнув по лицу и шее и обрушившись на плечо. Буш мешком рухнул навзничь. Падая, он попытался вцепился в ногу Стейна, но сумел схватить только штанину. Стейн пихнул его не глядя, высвободился и бросился наутек, явно даже не вспомнив о своей спутнице.

Ни одна песчинка с юрской равнины не сдвинулась с места…

Двое дюжих парней помогли Бушу подняться. Как сквозь хлопок в ушах он слышал соболезнования и предложения довести пострадавшего до «Яйца». Вот уж чего ему сейчас меньше всего хотелось. С трудом отделавшись от сочувствующих, он потащился прочь от палаток; все внутри него крутилось гигантским взбесившимся смерчем.

Палатки наконец остались позади, но вокруг столпились туманистые строения пришельцев из будущего. Буш проскользнул сквозь них и нырнул в пышную густо-зеленую растительность.

Поблуждав немного и выйдя к свету, он оказался на берегу широкой небыстрой реки — той самой, которую они с Энн не так давно видели со взгорья. Он уселся возле самой воды, обеими руками держась за горящую шею. Мрачный лес средне-юрского периода насупленной бровью нависал над правым берегом, а по левому простирались болота и тростниковые заросли.

Буш тупо уставился на этот пейзаж; потом ему в голову пришло, что окружающий вид почти в точности совпадает с картинкой из учебника естественной истории. Да, той самой, из его школьного детства — как же давно все это было! До Странствий тогда человечество еще не дошло, но уже начиналось всеобщее помешательство на прошлом. Стоп, в каком это было году?.. Наверное, в две тысячи пятьдесят шестом — отец как раз только что открыл собственное врачебное дело. Тогда все сходили с ума по Викторианской эпохе. Ведь именно викторианцы впервые открыли доисторический мир; может, и сам Уинлок в ту пору был подхвачен всеобщей волной.

А на картинке учебника точно так же размещались река, болота, заросли экзотических растений; а еще там фигурировала симпатичная компания рептилий начала эпохи. Слева, помнится, красовался аллозавр, с гримасой гурмана склонившийся над опрокинутым на спину стегозавром. Тут же неподалеку прогуливался комптозавр; его короткие передние лапки были воздеты горе: ни дать ни взять доисторический священник, молящийся за упокой души собрата-стегозавра. Дальше — птеродактили, археоптерикс на ветке — словом, достаточно полный набор…

Каким простым выглядел этот нарисованный мир, как похож и в то же время не похож он был на настоящий! Настоящая юрская долина никогда не была бы так переполнена живностью. К тому же Бушу ни разу не приходилось видеть здесь птеродактиля. Может, они были редки или обитали только в другой части Земли. А может, они — лишь плод ошибки изобретательного палеонтолога девятнадцатого века, который собрал воедино кости разных существ. Занятно было бы, если бы птеродактили оказались попросту измышлением Викторианской эпохи наравне с Питером Пэном, Алисой и графом Дракулой.

Было облачно и душно — и, как на вспомнившейся Бушу картинке, никто из чудовищ не отбрасывал тени. Снова ему припомнился тот разнесчастный день, когда мать сказала, что больше не любит его, и подтвердила слова тем, что заперла его на весь день в саду. Буш хотел бы, чтобы симпатяга бронтозавр внезапно высунул голову из-под медленно струящейся воды: это помогло бы ему развеяться. Но водную гладь никто не тревожил. Потому как Эпоха Рептилий никогда не была так перенаселена, как Эпоха Людей.

Боль постепенно стихала, словно впитывалась в прибрежный песок. Буш попытался собрать разбегающиеся мысли и навести ясность хотя бы в некоторых из последних событий.

Ясно, Стейн решил, будто Буш преследовал именно его. Но если Стейн околачивался здесь, значит, Лэнни со товарищи тоже шляются где-то поблизости. Их присутствие объясняло и исчезновение Энн: Лэнни, вероятно, изловил ее и теперь держит под замком… Да нет же, старый параноик, все наверняка не так ужасно: она как пить дать сама помчалась к своему дружку, стоило тому появиться. И при этом бурно радовалась, что наконец избавилась от его, Буша, нескончаемой заумной болтовни. Что ж, пусть себе катится, скатертью дорожка! И все-таки, все-таки…

Но одно было предельно, кристально ясно: здесь ему больше нет дела ни до кого и ни до чего. Он огляделся и понял — даже Леди-Тень покинула его. Все, пора домой, хоть там его и ждет добрая головомойка в Институте. Его старое доброе «настоящее» уже заждалось его.

IV. Лишь нечто большее, чем смерть

Странствия Духа были сравнительно легким делом для освоивших Теорию Уинлока. Но возвращение в «настоящее» оставалось столь же болезненным и трудоемким процессом, как и появление на свет. Ведь, по сути дела, это являлось вторым рождением, и человеку грозили те же опасности, что и при появлении из материнского чрева. Какая-то еще не исследованная часть мозга вела Буша к намеченной цели в кромешной тьме по бесконечному лабиринту.

Но вскоре в его сознание ворвался свет. Он лежал на кушетке, и неизъяснимое спокойствие теплой волной растекалось по телу.

Наверное, он дома.

Буш медленно открыл глаза: да, так и есть. Он вернулся на Стартовую Станцию, с которой когда-то начал свой долгий путь.

Он находился в некоем коконе, в изолированной комнатке, не отпиравшейся с того зимнего дня две тысячи девяностого года, когда он отправился в прошлое. Прямо над его головой помещалась капсула, внутри которой поддерживалась жизнь кусочка ткани его тела и четверти пинты его крови. Они, как якорь, привязывали его к «настоящему», чтобы обеспечить его возвращение домой.

Буш сел, разорвав пластиковый кокон, — точно так же, как вылуплялись рептилии из своих Амниотических Яиц (пропади они все пропадом) — и оглядел комнатку. Часы-календарь, не дожидаясь вопроса, заявили, что сегодня вторник, второе апреля две тысячи девяносто третьего года. Вот так штука!

Буш и не подозревал, что отсутствовал так долго. Всегда чувствуешь себя ограбленным, когда по возвращении вдруг обнаруживаешь, сколько времени прошло в твое отсутствие. Ибо прошлое — это вовсе не реальность; это — воспоминания, иллюзия, если угодно. А реально настоящее существует только по той системе мимолетного времени, которую изобрело человечество себе во вред.

Выбравшись наконец из кокона-яйца, Буш посмотрел на себя в зеркало. Среди стерильного окружения он выглядел настоящим бродягой и оборванцем, чумазым похуже Энн. Он всучил свои мерки автомату, и через минуту из недр машины выскочил новый, с иголочки, комбинезон. Буш разделся, снял с решетки-обогревателя чистое полотенце и прошлепал в душ.

Каким блаженством показался ему тугой водопад горячих струй! Бушу снова припомнилась Энн, давно не мытая, затерявшаяся где-то в дальней, стародавней эпохе, что для него самого уже обернулась плитой песчаника. Теперь придется привыкать к мысли, что она была лишь одной из мимолетных точек на линии его жизни — пройденной и полустершейся в памяти. Поскольку нет никакой надежды на то, что они свидятся снова.

Через четверть часа Буш был готов к тому, чтобы покинуть свое убежище. Он позвонил, и на звонок явился служащий — отперев дверь, он ненавязчиво вручил вновь прибывшему счет за комнату и услуги. Буш тихо присвистнул, увидев количество нулей; но пусть об этом болит голова у других: все расходы возмещались Институтом. Надо бы явиться туда с отчетом, эдаким оправданием в том, что два с половиной года потрачены не зря. Но сначала — домой, исполнить святой сыновний долг. Все, что угодно, лишь бы оттянуть тягостный момент вручения начальству отчета.

Вскинув на спину ранец, Буш направился к выходу по коридору. По обе стороны мелькали двери — Два бесконечных ряда дверей, за которыми сотни таких, как он, бедолаг искали спасения в прошлом от настоящих проблем. В фойе, на потолке, расположился один из его группажей. Когда-то Буш очень гордился им; теперь он внушал ему отвращение — Борроу затмил все его шедевры. Запретив себе смотреть вверх, он вышел на улицу.

— …Такси, сэр?

— Подарок домашним, сэр, посмотрите!

— Цветы! Цветы! Всего минуту как с клумбы!

— Дядечка, дай десять центов!

Вот он и дома; уличные крики и шум вернули его к позабытой реальности. Казалось, все здесь было, как прежде. Пожалуй, из всего этого тоже получилось бы неплохая картинка для учебника. Итак, слева направо: мальчишка-попрошайка, затем бродяга, таксист, торговец-разносчик с лотком игрушек, отгоняющий прочь скверно одетого малыша. А на заднем плане — чистенькое здание Стартовой Станции, откуда он только что вышел, — инородное тело среди неказистых домов и неухоженных дорог.

Буш протолкался сквозь толпу у ворот и пошел было пешком, но передумал и вернулся к таксисту, который скучал, поплевывая в окно. Буш назвал адрес отца и спросил о цене. Ему немедленно сообщили требуемое.

— Да вы в своем уме?! На такие деньги я смог бы объехать всю страну!

— Теперь — навряд ли: цены взлетали несколько раз, пока вы там мотались по прошлому.

Это уж все время так, что верно, то верно. Буш взгромоздился на сиденье, шофер врубил мотор, и они тронулись в путь.

Цены ценами, но какой воздух! Ароматный, густой, насыщенный. Кислородные фильтры — хитроумные штуковины, этого у них не отнимешь; но они начисто лишают тебя чудесных ощущений дыхания полной грудью, и каждый раз открываешь для себя все это заново. А впридачу к волне запахов на Буша обрушилась целая симфония звуков. И даже самые резкие из них показались ему пленительной музыкой. Как же отрадно ощущать тепло каждого предмета, чувствовать его особенную, шероховатую или гладкую, поверхность!

Он сознавал, что, однажды попав в прошлое, он никуда от него не уйдет и что новое Странствие неизбежно. Но невозможность чувствовать, щупать, нюхать мир прошлого всегда его угнетала и заставляла стремиться домой. Вот такой парадокс. А ведь раньше ему думалось, что он пресытился этим сияющим, грохочущим, осязаемым миром…

Когда первая эйфория прошла, Буш увидел, что «настоящее» две тысячи девяносто третьего года далеко от совершенства — намного дальше, чем теперь прошлое две тысячи девяностого. Но, может, он просто слишком давно здесь не был? Может, мир рептилий стал ему просто привычнее, а потому ближе?

Глядя на развешанные где попало лозунги, которые он напрасно пытался понять, Буш сумрачно подумал, что на самом деле он остался чужим как в прошлом, так и в настоящем.

Остановка. Надо пропустить колонну марширующих солдат.

— А что, в городе сейчас беспорядки? — осведомился Буш.

Шофер ответил неясным жестом.

Буш долго не мог уяснить, почему улица его детства показалась ему теперь теснее, мрачнее и пустыннее, чем когда-либо в прошлом. Не оттого ведь, что окна кое-где были разбиты, а кое-где заколочены, не из-за прибавившегося на асфальте, — к такому зрелищу он уже привык. Только расплатившись с таксистом и обернувшись к родительскому дому, он вдруг понял причину: все деревья перед ним были безжалостно срублены под корень. В садике перед домом, сколько Буш себя помнил, всегда шелестели тенистые вишни: отец посадил их, когда только-только открыл практику. Сейчас они стояли бы в цвету.

Вымощенная плитками дорожка, по которой Буш зашагал к крыльцу, могла бы послужить своеобразной иллюстрацией к нынешнему отцу: растрескавшиеся замшелые плитки торчали, как гнилые зубы во рту.

Однако кое-что осталось без изменений. Медная табличка у двери все еще гласила: «Джеймс Буш, Хирург-Стоматолог». Под ней в пластиковом кармашке по-прежнему торчала карточка, написанная рукой матери: «Звоните и заходите». Когда дела пошли скверно, ей пришлось исполнять обязанности регистраторши при клинике отца. Еще одно доказательство того, что время идет по кругу: она и познакомилась с отцом, работая в той же должности.

Дернув на себя дверную ручку, Буш прошел без звонка.

Прихожая, она же приемная, была пуста. На круглом столике громоздились груды журналов, стены были увешаны всевозможными таблицами и диаграммами.

— Мама! — позвал Буш, скользнув взглядом вверх по лестнице.

Его голос гулко отразился от стен. Ни ответа, ни привета.

Он хотел крикнуть еще раз, но передумал, постучал в дверь кабинета и вошел.

Отец, Джимми Буш (он же Джеймс Буш, Хирург-Стоматолог), сидел в зубоврачебном кресле, глядя в сад через раскрытое окно. Он был облачен в домашние тапочки и расстегнутый белый халат, под которым красовался поношенный свитер.

Буш-старший медленно обернулся, будто его угнетало любое общество, кроме своего собственного.

— Привет, папа! Это опять я… Я вернулся!

— Тед, мой мальчик! А мы совсем тебя потеряли! Как чудесно, что ты здесь! Нет, ты и вправду вернулся?

— Да, папа.

При некоторых обстоятельствах просто невозможно говорить разумно.

Джимми Буш выбрался из кресла, и отец с сыном обменялись крепким рукопожатием. Буш-старший был примерно одного сложения со своим отпрыском. Правда, с годами он приобрел привычку как-то виновато сутулиться, и нечто застенчивое и нерешительное появилось в его улыбке. Джеймс Буш не относился к числу много воображающих о себе личностей.

— Я уж начал побаиваться, что ты никогда не вернешься. Такое событие надо отметить. Тут у меня есть чуть-чуть одного замечательного пойла. Шотландское — гибель для дантиста!

Он стукнул дверью белого шкафа, отодвинул стерилизатор и пузырьки и извлек початую бутылку.

— Прикинь-ка, сколько это теперь стоит, знаешь? Пятьдесят фунтов шестьдесят центов. И ведь всего-то пол-литра! Цены ползут и ползут. Они ползут вверх, а мы скользим вниз. Ох, и чем же все это кончится, ума не приложу. Как там:

Отчаявшись познать истоки бытия,

Необратимо тонем в суете…

Счастье для всех великих поэтов, что они не увидели нынешних дней!

Буш успел уже отвыкнуть от привычки отца вставлять излюбленные поэтические цитаты кстати и не к месту.

— Я только сейчас вернулся, папа, и сразу к вам. Даже отчета в Институт еще не посылал… А мама дома?

Отец смешался, а затем суетливо занялся стаканами.

— Твоя мать умерла, Тед. В прошлом году, десятого июня. Она до этого болела несколько месяцев. Она часто вспоминала о тебе, правда. Мы все очень жалели, что тебя нет с нами, но что мы могли поделать?..

— Да ничего… Конечно, ничего. Мне… мне очень жаль. Я никогда… Что-то серьезное? — Буш понял, какую несет чушь, и поправился: — То есть, от чего же она…

— Обычное дело. — Джеймс Буш произнес это так, как будто его жена имела привычку частенько умирать; он по-прежнему был поглощен своими стаканами. — Бедняжка умерла от рака. Но, благодарение Господу, больные раком кишечника не испытывают больших страданий… Ну — все равно, давай выпьем за здоровье!

Пораженный и подавленный, Буш не мог подобрать правильного ответа. Мать никогда не была счастливой женщиной, но воспоминания о редких часах ее счастья вдруг нахлынули, затопили все вокруг, и это было мучительно. Он разом опрокинул стакан.

— Мне… мне нужно время, чтобы уложить все это в голове. До сих пор как-то не верится. — Буш произнес это ровно и спокойно, не давая прорваться истинным чувствам.

Он поставил стакан на столик и вышел вслед за отцом через маленькую оранжерею в сад. Его старая мастерская помещалась тут же, во флигеле; он быстро устремился туда и запер за собою дверь.

Она умерла… Нет, не так, так нельзя… Она не могла уйти, оставив между ними столько всего невыясненного и недорешенного! Господи, если бы он только вовремя вернулся… Но с ней было все в порядке, когда он уезжал. Нет, он никогда и представить не мог, что его мать может умереть! К чему все эти треклятые законы природы, если…

Он до боли сжал кулак — это часто помогало ему удерживать эмоции внутри себя, как в крепком сосуде. Его бесцельно блуждавший взгляд упал на стену: Гойя, «Сатурн, пожирающий своих детей». Боже, какая гадость. Рядом — Тёрнер, «Дождь, пар и скорость»: растворение — оно же разложение — тоже лучше и не смотреть. Одна из электрических скульптур тосковала на полке, покрываясь десятым слоем пыли, поломанная, давно позабытая. Собственные потуги Буша к самовыражению выглядели еще плачевнее: законченные и незаконченные холсты, наброски, зарисовки, проволочные каркасы, группажи — из последних. Болото, застой, безысходность.

Буш вдруг бросился на гору этого хлама, яростно колотя кулаками, ломая и увеча; он не слышал собственных хриплых выкриков и сдавленных рыданий. Затем все поплыло куда-то и рассыпалось на мириады кусочков.

Придя в сознание, он обнаружил, что полулежит в зубоврачебном кресле. Отец сидел рядом, рассеянно потягивая виски.

— Как я сюда попал?

— …Ну, как ты, в порядке?

— Скажи, как я сюда попал?

— Ты все бродил, бродил, потом, кажется, вышел… Надеюсь, виски тут ни при чем.

Буш не стал отвечать на эту болтовню похожей. Отец никогда его не понимал. Но в конце концов ему пришлось-таки собраться с мыслями.

— Как же ты теперь живешь, отец? Я хотел спросить, кто помогает тебе по хозяйству?

— Миссис Эннивэйл, соседка. Она — прелесть.

— Что-то не припомню ее.

— А она въехала только в прошлом году. Вдова — ее мужа убили в революцию.

— Постой-постой. Что еще за революция такая?

Отец подавленно перевел взгляд назад, посмотрев через окно на заброшенный сад, голый и безрадостный, на который изливались лучи холодного апрельского солнца. Не приметив нигде соглядатаев, отец несмело начал:

— Страна катастрофически разорилась. Все эти ваши Странствия Духа — ни с чем не соизмеримые расходы. Соломонова сокровищница, а доходов с них — никаких. Число безработных давно уже переросло миллион. Армия перешла на сторону недовольных, и вместе они задали хорошенькую трепку правительству и вышвырнули его вон. Ох, что тут творилось полгода назад — просто Содом и Гоморра. Твое счастье, что ты был в это время там, а не здесь.

Бушу припомнилось «Амниотическое Яйцо», процветавшее как никогда.

— Но ведь новое правительство не запретило Странствия?

— Куда ему! Теперь все прочно сидят на этой удочке, словно червячки на крючке. Ведь это — как виски или травка — входит в привычку и берет людей за глотку. Ну да тебе ли это объяснять… Теперь у власти стоят военные, но, говорят, на деле всем заправляет Уинлоков Институт. Говорят-то говорят, а мне-то что с того? Пришли тут один раз такие крутые типы, хватили кулаком по столу — и выложили приказ: ступай в казармы ковыряться в гнилушках этих громил в хаки. Ну я им в ответ: если вашим солдатам надо — пусть сами ко мне придут, их ноги исправно носят; а мне, говорю, уж восьмой десяток и потому начихать на вашу карманную артиллерию. Больше они сюда носу не казали.

— А что случилось с вишнями у дороги?

— Это все прошлая зима. Холод ударил жуткий. Данте и тот своих грешников так не морозил в аду. Вот и пришлось пустить деревья на дрова — а что мне еще оставалось? Миссис Эннивэйл жила тут со мной, а у нее совсем нечем было топить. Из чистого альтруизма и сострадания — ты ничего такого не подумай, Тед. В моем возрасте бутылка заменяет и секс, и многое другое. К тому же я дорожу памятью твоей матери, правда.

— Да, тебе ее явно недостает.

— Ну… Мы не замечаем многих вещей, пока они не станут частью далекого прошлого, и совершаем много поступков, только потом осмысливая свои действия. Твоя мать, что ни говори, умела меня пребольно пинать. Ты просто многого не знаешь, сынок!

Когда Буш не ответил, отец продолжал свой монолог — так, как будто и не прерывал его в ожидании реакции собеседника:

— А однажды, когда революционная заварушка была в самом разгаре, через город прошли войска. От половины квартала остались только угли да головешки. Миссис Эннивэйл тогда отсиживалась здесь, у меня. Помню, как двое солдат на нашей улице поймали молодую девушку. Я никогда ее раньше не видел — тут порядком народу сменилось за последний год, да и нам, сторожилам, с этими новичками мало друг до друга дела. Так вот, один из тупоголовых солдат сгреб девушку в охапку и уложил прямо вот здесь, у стены нашего дома, в нашем саду! Был чудесный летний день, и вишни тогда еще были целы. Но этот монстр, это животное! Она, само собой, сопротивлялась, бедняжка… Мы с миссис Эннивэйл все это видели из окна.

Глаза отца тускло мерцали — как будто кто-то раздувал в их глубине крохотные угольки. Буш попытался представить, что могло произойти между ними, пока они наблюдали.

Итак, здесь, как и везде, — злоба и насилие, которые неотвязно его преследуют. Как связать рассказ об этом изнасиловании с воспоминаниями отца о матери? Может, он вообразил всю историю, пытаясь выплеснуть таким образом свои вожделения, страхи и ненависть ко всему слабому полу? Бушу вовсе не хотелось вплетать в свой мозг еще и новый запутанный клубок; но теперь он с некоторым облегчением узнал, что не его одного мать обделила своей любовью. Теперь он уже отбивался от назойливых звуков и голосов и жаждал поскорее окунуться в исцеляющее безмолвие далекого прошлого.

Он встал, чтобы наконец уйти; но отец тут же очнулся от дремоты.

— Все люди — скоты, — пробурчал он. — Просто грязные животные.

Когда-то в этом доме существовал негласный запрет на любые споры с отцом. Но Буш растерял его, как и многое, во времени, пока бродил по гулким берегам доисторических морей. И не вспомнил о нем и теперь.

— Никогда не слышал о животных-насильниках, отец. Это целиком привилегия человека! Воспроизводство оставалось самым обычным делом наряду со сном и едой — пока было делом только животных. А человек обратил в орудие любви в орудие ненависти.

Отец осушил стакан, грохнул им по столу и произнес ледяным тоном:

— А ты ведь этого боишься, верно? Секса, я имею в виду.

— Вовсе нет, и нечего переносить свои страхи на других. Но так и в самом деле могло бы произойти — вспомни, как ты всякий раз смеялся надо мной, как над ребенком, стоило мне привести девушку в дом!

— А, старик Тед, так всю жизнь будешь иметь на меня зуб. Точь-в-точь как твоя мать.

— Но ведь сам боишься того, о чем только что сказал. Боишься? ТАК? Иначе почему тогда у меня нет ни сестер, ни братьев?

— Твой вопрос попал совсем не по адресу.

— Ха! Ну и святая же мы троица — все, как на подбор!

— Не троица, а пара — теперь остались только ты да я. Теперь. А поэтому имей снисхождение к старику-папаше.

— Нет, все-таки троица! Только нечто большее, чем смерть, может избавить от воспоминаний.

— Они — все, что у меня теперь осталось, сынок. Я ведь не могу, как ты, по первому желанию возвращаться в прошлое… Кстати, у меня тут наверху еще кое-что припрятано. — Джеймс Буш встал и зашаркал вверх по темной лестнице.

Буш поплелся следом. Они оказались в маленькой гостиной, изрядно пропахшей сыростью.

Отец с трудом нащупал вилку и розетку электрокамина.

— У нас тут с некоторых пор дыра в крыше. Заделали все на живую нитку — латка на латке и все едва держится. Так что поосторожней маши руками.

Он извлек из комода непочатую бутыль. Отец и сын уселись друг напротив друга на отсыревшие стулья — и горько улыбнулись.

— Как бы там ни было — давай дернем за наше одряхлевшее человечество, — отец поднял стакан. И, уже глотнув и поморщившись, продолжил: — Теперь вся страна притихла под тяжелым башмаком генерала Перегрина Болта. Так себе фюрер, диктатор средней руки, но пользуется доверием у населения. В конце концов, при нем на улицах стало чуток спокойнее.

— Он в ладах с Институтом?

— О, Институт твой цветет-процветает — так говорят. Я, опять-таки, в эти дела не лезу… Но слышал, там все перестраивают на казарменный манер.

— Мне нужно отчитаться перед ними. Завтра же и пойду.

— А не смоешься снова в прошлое? Теперь столько народу туда мотается, что дошло уже до преступлений, — это в доисторические-то времена! Двоих подстрелили на прошлой неделе в меловом — так болтал наш бакалейщик. Генерал Болт создает Полицию Прошлого, чтобы поддерживать среди Странников хоть какой-то порядок.

— Странно, мне не приходилось видеть там никаких преступлений. Несколько человек, разбросанных по миллионам лет, — какой они могут причинить друг другу вред?

— Ну, видать, люди не так уж и разбросаны… Что ж, если ты мечтаешь вернуться туда, мне тебя здесь не удержать. Но все-таки подумай — может, осядешь тут, будешь делать свои группажи или что там еще… Нормально зарабатывать, наконец? В мастерской у тебя по-прежнему порядок, а жить ты мог бы в прежней комнате…

Буш нервно мотнул головой, задетый за живое небрежным упоминанием о своей творческой работе. Наверное, лучше всего было бы сейчас завалиться спать. Хоть это-то здесь можно сделать: отца, видимо, не слишком беспокоили страдающие клиенты.

Но едва донышко стакана коснулось стола, кто-то оглушительно заколотил в дверь.

— Разве там не написано: «Звоните и Проходите»? — осведомился Буш — и вдруг увидел, что отец стал мертвенно-бледным.

— Это не пациент — так колошматят только военные. Лучше спуститься вниз и поглядеть. Пойдем, а, Тед? Наверное, это пришли за тобой. Я-то ничего плохого не сделал. Погоди, сперва я спрячу бутылку… Да что же это такое, в самом деле? Я ничего такого не совершил. Я и из дома-то выхожу редко…

Растерянно бормоча, он сошел вниз вслед за сыном. Град ударов снова обрушился на подгнившую старую дверь. Буш-младший снял щеколду и распахнул створку настежь. Двое шлемоголовых, вооруженных до зубов, отскочили в сторону с весьма раздраженным видом. На улице злобно тарахтел фургончик с решеткой на окне, поджидая свою добычу.

— Эдвард Лоунсдейл Буш?

— Я самый. Что вам угодно?

— Вы не подали отчет в Институт Уинлока, к тому же самовольно продлили срок пребывания в Странствии. Такое чревато ба-альшими неприятностями — и мы их вам сейчас устроим, будьте покойны. А ну, марш в фургон!

— Эй, послушайте, сержант! Я как раз собрался идти в Институт.

— В таком случае мы здорово сократим вам путь, ясно? Эй, кого вы тут пытаетесь провести? Глушит виски бутылками и думает, что я этот запах за ярд не учую. Поторапливайтесь, если вы нас не приглашаете, так зато мы вас пригласим!

Буш в отчаянии похлопал себя по карманам.

— Вот все мои записи! Я как раз…

— Живо, без фокусов! А то пришьем еще дело о неподчинении властям и о государственной измене — и тогда мигом окажетесь не по ту сторону Поля Казней. Марш, кому говорят!

Буш обреченно оглянулся, но не увидел отца — тот, видно, затаился в самом темном уголке. Шлемоголовые проэскортировали Буша к машине по дорожке вдоль стены, сразу возникла в памяти — описанная отцом сцена, — швырнули внутрь фургона и с лязгом захлопнули дверцы. Машина дала газу и дернула с места в карьер.

V. Новости разного рода

По дороге Буш невольно дивился тому, что думает об отце не с раздражением, а с любовью и сочувствием. Старик теперь и впрямь вызывал только сострадание и жалость; дни его могущества канули в Лету. Отец и сын сейчас как будто махнулись ролями. Отныне так и будет продолжаться — конечно, если ему, Бушу, суждено когда-нибудь вернуться в этот тесный неказистый дом.

Буш думал теперь о смерти матери, все еще пытаясь разобраться в своих чувствах. Мысли его были все еще поглощены этим, когда фургон вдруг резко, с привизгом, затормозил и остановился — как бы чуть не врезавшись во что-то. Буша мотнуло назад, к дверям; они распахнулись, и он чуть ли не кубарем выкатился наружу.

Отряхивая пыль с ладоней, он распрямился и бегло огляделся по сторонам. Оказывается, фургон въехал в железные ворота в глухой кирпичной стене — их теперь запирали двое стражей. Дворик вокруг был серым, мрачным и отчаянно замусоренным. Тюремщики-солдаты провели Буша через этот двор ко входу в некое безликое здание — во всяком случае, Буш его не сразу опознал. Но потом с ужасом, с трудом веря своим глазам, признал в нем Институт Уинлока.

Странное чувство — однако обычное для всех, кто, Странствуя во Времени, привык принимать вчера за завтра, и наоборот, — совершенно захватило его. Некоторое время он даже отказывался верить, что попал в нужную эпоху. Ведь не может быть, чтобы ему настолько изменяла память: раньше Институт помещался на тихой зеленой улочке, его окружала группа жилых домов, а перед входом всегда была автостоянка… И только уже оказавшись внутри здания он вдруг вспомнил кое-что и нашел ответ на свой вопрос.

Подчиняясь режиму досточтимого генерала Болта, Институт был повышен в ранге — так ему сказал отец. А потому для расширения территории и придания большей солидности снесли весь прилежащий квартал и обнесли весь гадючник стеною. Это давало многие преимущества: так в случае чего было легче обороняться, к тому же можно было зарегистрировать и допросить любого входящего и выходящего.

Внутри, правда, Институт мало изменился. Он явно процветал: тут уже успели провести более мощное освещение, перестелить полы и заодно вмонтировать в каждую щель глазки телепередатчиков. Регистрационный стол (раньше простая непрезентабельная дежурка) удлинили чуть ли не втрое. За ним торчали форменные фуражки четверых служащих; их одолевала зевота, но они мужественно держались — явно сказывалась палочная дисциплина. Теперь здесь, похоже, не позволяли ловить на работе мух. Прежнюю дружескую атмосферу сменили напряженность и казарменная натянутость, которые были, пожалуй, самой разительной переменой.

Сопровождающие Буша субъекты предъявили на вахте пропуск и еще какую-то бумаженцию с печатью. Служащий побормотал по телефону, кивнул и буркнул: «Третий бокс!» Солдаты довели Буша до двери с цифрой три — за ней оказалась тесная каморка — и исчезли, повернув снаружи ключ в двери.

В комнатке не было ничего, кроме двух не очень надежных стульев. Наверное, разорившись на освещении, новые хозяева решили сэкономить на обстановке. Буш так и остался стоять посредине, вслушиваясь и приглядываясь. Похоже, покамест он легко отделался (ему уже чудились тычки, зуботычины, стволы, воткнутые между лопаток — приметы всех без исключения тоталитарных режимов). Может, у тех двух солдат был приказ всего лишь доставить его сюда с отчетом. Буш надеялся, что Хауэлс еще работает здесь; Хауэлс всегда терпеливо принимал его запаздывающие отчеты и — Буш давно это понял — втайне им восхищался и беззлобно ему завидовал.

Однако за ним что-то чересчур долго не шли. Что за неприятности имели в виду его конвоиры?.. Эх, только бы они забыли об этом лишнем годе — как им объяснишь, что он собирался вернуться и работать как следует, сдать наконец отчет… Нет, вряд ли с ним могут обойтись слишком круто: как-никак, он — Странник-рекордсмен, лучший и опытнейший из всех…

Другой вариант (ведь всегда возможен и другой): вместо старины Хауэлса здесь сейчас сидит новый человек, который знать не знает об его, Буша, опоздании. Но ведь этот новенький должен быть посаженным новым Режимом болтовским прихвостнем… Боже, пусть его начальством по-прежнему остается Хауэлс!

Буш не имел ясного представления о том, что творится в стране, если не считать туманных рассказов отца, а потому воображение рисовало ему картины одну кошмарнее другой. Еще и эта путаница вплелась в его стонущие мозги, где и без того уже не было свободного местечка. Все последние случившиеся с ним события: Лэнни; поединок со Стейном; потрясение от того, что Борроу шутя выкрал и воплотил его сокровенные мысли; и, наконец, известие о смерти матери… Нет, так много всего одновременно было для него уже чересчур. Он боялся, что разум его не выдержит последней тяжести — могильной плиты. Буш почти повалился на стул, схватившись за разламывающуюся голову.

И внезапно вскочил, словно пораженный электрическим разрядом. Дверь распахнулась, в проеме кто-то возник. Наверное, что-то случилось с глазами: Буш никак не мог как следует его разглядеть.

— Вы можете принять мой отчет прямо сейчас? — хрипло спросил Буш, подавшись вперед.

— Да, если вы последуете за мной.

Они поднялись в лифте на третий этаж, куда Буш обычно сдавал свои отчеты. И вдруг его тряхнула дрожь ужаса, и возникло предчувствие непоправимой и огромной беды. Ему на миг показалось, будто все вокруг приобрело чрезмерную четкость и стало предельно зловещим: двери, стены, и больше всего — лифт, со злорадным клацаньем прихлопнувший его при выходе когтями-створками.

— А что, в отчетной все еще работает Реджи Хауэлс?

— Хауэлс? Кто такой? Впервые слышу это имя.

В отчетной все осталось по-прежнему; хотя нет, предательский глаз-телепередатчик и тут поблескивал из стены. Это осложняло дело: не все любят приносить покаяние при свидетелях. В комнате помещался стол со стульями по обе его стороны, проектор и магнитофон. Буш так и застыл у стола, сжимая и разжимая кулаки, когда появился Франклин.

Буш ясно помнил этого подслеповатого, похожего на борова, человека, помощника Хауэлса. Он всегда недолюбливал правую руку босса и никогда не искал его расположения — что могло изрядно повредить ему сейчас. Однако он приветствовал вошедшего почти радостно — приятно все-таки увидеть знакомое лицо, даже поросячью физиономию Франклина. А тот со времени их последней встречи явно погрузнел, покруглел и (вещь неслыханная!) даже как будто прибавил в росте.

— Присаживайтесь, устраивайтесь поудобнее, мистер Буш. И давайте сюда ваш пакет.

— Сожалею, что не смог отчитаться сразу же по прибытии. Видите ли, моя мать…

— Знаю. Мы куда лучше информированы, чем вы думаете. Но замечу вперед на будущее: впредь отчитываетесь всегда немедленно. Соблюдая инструкции, вы обезопасите себя от разного рода неприятных неожиданностей. Понятно?

— Да, вполне. Следует запомнить. Я слышал, будто Реджи Хауэлс уволился или что-то в этом роде…

Маленькие глазки за круглыми очками слегка мигнули.

— По правде говоря, его просто застрелили.

Это «по правде говоря» привело Буша в смятение:

уж очень не вязалась почти панибратская первая часть фразы со скорбным содержанием второй ее части. Он решил, что на всякий случай о Хауэлсе пока лучше молчать. В то же время его так и подмывало сделать самую неуместную сейчас вещь: хорошенько двинуть кулаком по носу-пятачку.

Пытаясь воздержаться от исполнения своего желания, Буш поспешно достал плоскую старенькую сумку и начал расстегивать «молнию».

— Дайте, я открою. — Франклин резко дернул язычок замка, и горстка разных вещиц вывалилась на стол.

Цепкий холод сжег все внутренности Буша. Опять что-то случилось со временем — или с ним самим, — как тогда, во время удара лома Стейна.

Франклин потянулся к предметам на столе, его рука двигалась как будто по собственной воле. То была сложная многомерная конструкция, управляемая запутанной нервной и мышечной системой, а также гравитационными силами, с поправками на давление атмосферы и оптические искажения. Настоящая картинка из учебника анатомической механики.

Буш с неприязнью взглянул в лицо собеседнику. Крошечные глазки как впились в него, так и не отпускали; но лицо… Какое там лицо — просто схематическое изображение черепа с анатомического наглядного пособия! Часть кожи была аккуратно снята, чтобы продемонстрировать все до единого зубы, а также каким-то непостижимым образом можно было видеть нёбо и лабиринты внутреннего уха. Пучки красноватых стрел вылетели из клацающих челюстей, изображая процесс дыхания, и, проникнув в уши, сложились во фразу: «Семейный портрет».

Оно (по-другому и не скажешь) прочло эти слова — подпись на листке бумаги. Это был акварельный этюд Буша: пустынный пейзаж, натянутая, мертвая гладь моря. Из кроны дерева проступали неясные черты лиц. Буш только сейчас припомнил эту свою девонийскую работу. Он крепко зажмурился и потряс головой.

Когда он снова открыл глаза, Франклин предстал перед ним в своем обычном обличье. Начальник брезгливо взял акварель за уголок и отбросил в сторону, как мерзкое животное. Потом та же участь постигла целый блокнот зарисовок. Тому, что они изображали, почти невозможно было дать логическое объяснение и уж тем более подогнать их под какую бы то ни было узнаваемую форму.

— А это что такое? — вопросил Франклин.

Буша выводила из себя сложившаяся ситуация.

Господи, ну не объяснять же этому борову… Он откашлялся — и почувствовал некоторое облегчение. Какое устойчивое заблуждение, однако! С незапамятных времен считалось, что Пространство и Время можно, заключив в символы, перенести на бумагу. Так со времен первых наскальных рисунков и по сегодня человечество топталось на месте, ни на шаг не продвинувшись по этому пути. Нужно изобрести любой Другой способ… Но ведь и без того кто-то постоянно что-то изобретает — и где результат?..

— Мои заметки…

Франклин кивнул — видимо, решил удовольствоваться скупым ответом. Он уложил блокнотик на поднос — и Бушу снова показалось, что Франклин превращается в наглядное пособие. Усилием воли он прогнал наваждение.

И наконец все встало на свои места. Буш уже чуял затхлый воздух комнатки, слышал шорохи и возню Франклина, копающегося в его вещах.

А тот закончил осмотр на пяти звуковых блокнотах и мини-телекамере, всегда помещавшихся во время Странствий у Буша на запястье.

— Личные вещи вам вернут чуть позже. — Он вставил блокнот в щелку настольного прибора-ящика и нажал кнопку. Голос Буша — точнее его запись — заполнил каморку, а магнитофон позади Франклина тут же перехватывал его и вбирал в себя.

Франклин слушал без единого жеста или мимики на лице. Пальцы Буша сами собой начали отбивать по столу нервную дробь, потом сползли на колено. Каждый блокнот был рассчитан на двадцать пять минут; а ведь эти пять книжечек вобрали в себя долгие месяцы его пребывания в небытии. Когда одна из них заканчивала рассказ, Франклин вставлял в прибор следующую и продолжал безмолвно слушать.

Отчет предназначался для ушей Хауэлса, который принимал любую болтовню. Оттого Буш добавил к общеизвестному совсем немного новых сведений о прошлом, хотя отчет и содержал результаты его долгих исследований долготы первобытных лет; согласно им, долгота уменьшалась с течением времени. Буш установил, что год кембрийского периода состоит приблизительно из четырехсот двадцати восьми дней. Он также внимательно изучил воздействие КСД и Странствий на человеческий организм. Так-то оно так; однако гигантская доля отчета состояла из чисто личных размышлений и замечаний, имеющих мало связи с наукой; описаний людей, встреченных им во время Странствий. И все это было пересыпано обычными (но для людей непосвященных — весьма странными) заметками и наблюдениями художника.

Так что к тому моменту, когда докрутился последний блокнотик (а все прослушивание растянулось на два с лишним часа), Буш не смог заставить себя поднять глаз на Франклина. Ему казалось, что все эти два часа Франклин разрастался и раздувался, заполняя своей тушей всю комнату; тогда как он сам, наоборот, съеживался и пытался вжаться в стул.

Но Франклин заговорил на удивление ровно и мягко:

— Вы вот что скажите: чем, по-вашему, занимается этот Институт?

— Ну… я… я, знаете ли, не ученый и к точным формулировкам не привык. Энтони Уинлок и его со-исследователи открыли неизвестные дотоле свойства КСД, и тем самым получили доступ в новые коридоры сознания — те, которые позволили преодолеть барьер, отгораживавший раньше человечество от вселенского Времени. Отсюда и Странствия Духа. Вот, в самой упрощенной форме, так… В общем, сейчас Институт — генератор всей Странственнической деятельности, и задача его — глубокое научное исследование прошлого. Как я только что сказал…

— То, что вы сказали, к сожалению, не ново. А теперь будьте любезны, укажите, где же именно ваше «глубокое научное исследование прошлого»?

Магнитофон тихо урчал в углу, фиксируя для потомства неверный голос Буша. Он понял, что его заманивают в ловушку, и немного взял себя в руки:

— Я не занимаюсь чистой наукой, я ведь всего лишь художник. Сам доктор Уинлок лично беседовал со мной перед началом Странствия. Он считал, что видение художника полезно для его исследований почти в той же мере, что и… что и видение ученого. Ну и потом… считается, что я по всем параметрам идеально подхожу для Странствий. Я перемещаюсь во времени быстрее многих, и рекорд в приближении к «настоящему» пока тоже мой. Да ведь все это есть в вашей Картотеке!

— Но все-таки как же вы содействуете «глубокому научному исследованию», о котором уж полчаса как толкуете?

Ну словно говоришь со стеной!

— Хорошо, объясняю снова — вам и вашему магнитофону: я НЕ ученый. Меня куда больше интересуют… интересуют люди, если вы понимаете, о чем я говорю… Черт побери, я исправно выполнял работу, за которую мне платят. И раз уж об этом зашел разговор, вы мне кое-что должны.

Франклин мигнул, как перегорающая лампочка.

— А я думаю, судя по вашему отчету, что вы начисто игнорировали научную сторону дела. Давайте признаем начистоту: вы провели там два с половиной года, пролеживая бока и прохаживая подошвы в свое удовольствие.

Про себя Буш, хоть и весьма неохотно, осознал правоту этих слов. «Хорошо еще, — подумал он, — что этой горе мяса нет никакого дела до моих туманных рассуждений».

А Франклин вдруг перегнулся через стол (насколько позволяло пузо), и глазки-лампочки замигали перед самым лицом Буша.

— Назначение и задачи Института теперь изменились, да будет вам известно. Ваши сведения устарели — теперешние наши заботы куда важнее ваших «глубоких научных исследований». Так что выкиньте их поскорей из головы, если есть из чего выкидывать. Вот видите — мы на вашей стороне.

Франклин с явным любопытством ожидал реакции Буша на это откровенное заявление. А Буш был слишком потрясен и пристыжен, чтобы быстро придумать ответ. Считая себя художником, он в своей гордыне противопоставлял себя науке, как бы защищая этим свое важное, частное, от неважного общего. И вдруг осознал, как мелка и самонадеянна была его бравада. Теперь получалось, что его прежнее заблуждение поддерживало новоявленную оппозицию науке в лице Франклина, которая (это Буш чувствовал в самом воздухе душной каморки) противопоставила себя всем человеческим ценностям. И если Франклин, пусть даже в шутку, причислил его к своим сторонникам, тогда все последние годы его, Буша, жизни были сплошной ошибкой.

Наконец мужество вернулось к нему. Он встал и решительно заявил:

— Да, вы правы: я совсем отстал от времени. Значит, вы не нуждаетесь более в моих услугах — прекрасно! Я увольняюсь. Заявление подам немедленно.

Жирная ладонь хлопнула по столу:

— Сядьте, Буш, я еще не закончил. Да, вы и вправду отстали от времени! Согласно действующему Закону, введенному на период чрезвычайного положения — уж об этом-то вы, надеюсь, слышали? — никто не имеет права сейчас уволиться с работы. Неподчинение грозит тюрьмой, а может, и кое-чем похуже. Так что будьте любезны сесть, а не то я позову охрану… Вот так-то лучше. К делу! Наш государственный капитал лопнул, как мыльный пузырь, и брызги от него разносит ветер, и это случилось из-за поветрия Странствий. Тысячи, сотни тысяч людей каждый год ныряют в прошлое. Эти люди неуправляемы и непредсказуемы; они — прямая угроза Режиму, то есть мне и вам, Буш. Вот поэтому нам требуются опытные агенты в прошлом, которые следили бы за тамошней обстановкой и поддерживали там порядок. Талантов и опыта вам не занимать, что правда, то правда, — вот и займитесь наконец стоящим делом. Месяц специальных тренировок — и вы опытный агент… И оставьте, ради Бога, эти ваши копания в себе и в других. Забудьте, что были художником. С этим покончено, слышите? Спрос на искусство давно прошел, и потом — вы ведь многое порастеряли, верно? Борроу только еще раз это вам доказал.

Голова Буша опускалась все ниже и ниже. Титаническим усилием воли он заставил себя поднять на Франклина несчастные глаза.

— Хорошо, — только и выдавить он.

И это слово означало подпись под собственным приговором, признание своей собственной непригодности ни к чему стоящему. Отныне он станет шпионом, подсадной уткой, или как это у них там называется.

Но тогда, когда он уже признал над собой злобную власть, в нем вспыхнула давно погасшая искорка решимости. И он внезапно понял, что его последняя возможность возродить в себе погибшего художника — нырнуть в новое Странствие; именно там, на новом витке жизни ему может открыться неизвестный прежде способ выражения его резко поменявшегося взгляда на мир.

Теперь поднялся на ноги Франклин.

— Если вы подождете внизу, вам доставят личные вещи.

— И жалование, разумеется.

— Само собой — но только частично. А теперь отправляйтесь домой. Курс подготовки начнется в понедельник, так что до десяти утра понедельника вы свободны. За вами пришлют машину.

Буш напоследок не удержался и запустил-таки шпильку в грузное брюхо собеседника:

— Весьма приятно было снова повидаться. Кстати, что думает доктор Уинлок обо всех этих переменах, не знаете?

Глазки Франклина снова замигали:

— Вы слишком долго отсутствовали, Буш. Уинлок уж пол года как повредился в уме и, по правде говоря, содержится теперь в психиатрической клинике.

VI. Циферблат

Под первыми каплями дождя Буш прошел мимо ряда подгнивших вишневых пеньков, взбежал на крыльцо и обнаружил, что отец его не только запер дверь, но и прочно забаррикадировал ее. Пришлось пустить в ход пятки и кулаки, почти оборвать входной звонок и наполовину сорвать голос, чтобы убедить отца разобрать свою оборонительную линию.

Отец к тому времени уже почти усидел початую им бутыль виски. Буш тут же обратил полученное жалование еще в несколько бутылок, и к вечеру оба были пьяны в дым. Весь следующий день собутыльники пытались поддержать в себе то же блаженное состояние, и хмельные пары установили наконец между отцом и сыном доверительно-дружеские отношения, которых им никогда не хватало раньше. И те же пары придавили, загнали на время в угол овладевавший рассудком Буша бессильный страх.

В четверг Джеймс Буш повел сына к могиле матери. Оба к тому времени протрезвели, их головы словно налились свинцом и почти отказывались подниматься. В общем, настроены отец и сын были мрачно — под стать тому месту, куда направлялись.

Древнее заброшенное кладбище спускалось с одинокого холма; его окружала цепь голых в это время года дубов. Совсем не такое место должно было служить последним упокоением Элизабет Лавинии, Возлюбленной Жены Джеймса Буша. Здесь впервые Буша кольнула мысль: интересно, о чем она думала и что чувствовала в тот день, в доме, когда он был заперт в саду? Теперь она сама заперта от него навсегда, и душа ее нашла вечное пристанище под самым отвесным берегом из всех, существующих в мире.

— Ее родители были самыми ревностными католиками; а она говорила, что разуверилась в религии, когда ей исполнилось шесть лет.

Всего-то? Вряд ли можно разувериться в чем бы то ни было в таком нежном возрасте. С тем же успехом отец мог бы сказать «в шесть утра».

— Что-то произошло с ней тогда и убедило, что Бога нет. Она никогда не рассказывала, что именно.

Буш промолчал. Отец не проронил о религии ни слова (небывалая вещь!) с тех пор, как Буш вернулся от Франклина. Теперь он снова оседлал любимого конька — благо место к тому располагало. Буш принялся раздраженно насвистывать: даже от самой мысли о религии ему частенько становилось худо.

Рассказу отца он просто не поверил. Случись такое и в самом деле, у него давно бы навязла в зубах эта история, потому что родители пересказывали бы ее всякий раз по поводу и без оного.

— Пойдем домой, папа, нам пора. — Буш нетерпеливо пошаркал ботинком, но отец не пошевелился.

Он не сводил глаз с могильной плиты, рассеянно барабаня пальцами по ноге. Такие состояния обычно заканчивались у него фразой типа «что-же-мне-и-Теду-и-всему-дрянному-человечеству-делать-с-этой-поганой-жизнью».

Буш надеялся, что религиозно-философские настроения отца давно «умерли, похоронены и обратились в прах», их воскрешение было бы очень даже нежелательно.

— Похоже, собирается дождь.

— …Она так и не разъяснила своих отношений с Богом, но хотела быть похороненной здесь. Почему? Мне никак этого не понять. «Наш разум действует, не спрашивая нас» — так, кажется, у Скеллета.

— Может, вернемся домой автобусом?

— Да, пожалуй… Странно — сейчас почему-то туго с надгробиями. Это вот — видишь? — я сделал сам. Как он тебе?

— Вполне.

— Может, лучше было написать «Э. Лавиния»? Про «Элизабет» даже она частенько забывала.

— Так тоже ничего, папа.

— Ну, я рад, что тебе понравилось.

Вот так окончилась ее жизнь — под холмом, подтачиваемым грунтовыми водами, в этом обмене пустыми фразами между ее мужем и сыном. Уходя, Буш знал: ни он, ни отец никогда больше сюда не вернутся.

— Как все это бессмысленно, верно? Кем она была? Я не знаю. И ты не знаешь. В чем же тогда суть и смысл прожитой ею жизни? Может, в той точке на линейке с делениями с отметкой «шесть лет»? Раз так, выходит, ее жизненный путь шел не в гору, а под уклон; раз так, ей стоило бы прожить жизнь в обратном направлении: исцелиться от рака, снова стать молодой и вновь обрести свою наивную детскую веру!

Буш внезапно опомнился и оборвал свой монолог — он и не сразу осознал, что говорит вслух. К счастью, отец не отпустил никаких замечаний; они просто молча пошли прочь от могилы.

— Мы не задавались подобными вопросами, когда решили пожениться, — наконец еле слышно проговорил отец.

— Извини. Я просто идиот…

— Ты был смыслом ее жизни — так же как и я.

— Ерунда. Неужели назначение человечества — воспроизводиться и воспитывать следующие поколения?

Отец быстро зашагал вниз по холму.

Был серый стылый денек; дом так и напитался сыростью. Они более чем скромно пообедали: жареная картошка с солью, но и такой обед влетал ныне в кругленькую сумму. Отобедав, Буш уселся в приемной и раскрыл первый попавшийся пожелтевший журнал, выуженный из стопки.

Разрозненные строки — первые, бросившиеся в глаза — постепенно сложились в его мозгу в цельную картину происходящего. Весь маршрут своей жизни он проехал транзитным пассажиром — в дороге ссорился, мирился, вел случайные беседы, писал картины, нигде не застревая надолго. Так и случилось, что все глобальные события происходили где-то там, за пределами станционных строений, где ему никогда не приходилось бывать.

Теперь, остановившись и призадумавшись, он многому начал находить объяснение. К примеру, вспышка викторианомании в начале века оказалась естественной реакцией на всеподавляющий поршень технического прогресса. Правда, викторианские печальные фонари — слабые искорки протеста — вскоре угасли; но на смену этим причудам быстро явились другие.

Развлечение, уготованное загнанным усталым людям к началу семидесятых годов двадцать первого столетия, превзошло, однако, все раньше слышанное, виденное и опробованное. Первые Странствия Духа вызвали небывалый взрыв всеобщей ностальгии. И вскоре самые развитые цивилизации мира поменяли ориентацию, обратившись от будущего к прошлому, к далекому доисторическому прошлому, в которое (почему — так и осталось загадкой для многих) легче всего было попасть. И очередное поколение целиком и полностью посвятило себя паническому бегству от своего собственного времени.

А последствия оказались много страшнее, чем могло предвидеть (но, как всегда, не дало себе труда) беззаботное человечество. Удар был нанесен по всем сферам людской деятельности, и, пораженные этим ударом, на глазах обратились в руины торговля, промышленность, философия, культура…

На фоне назревающего мирового кризиса один Институт Уинлока расцвел пышным цветом. Здесь за умеренную плату любой мог изучить Теорию Уинлока, легко и просто получив ключ к извечно потаенным дверцам сознания. Тут же можно было приобрести наркотик-галлюциноген и с его помощью оказаться на берегу доисторического моря или посреди стада ископаемых чудовищ.

Но и этот невиданных размеров конгломерат, созданный сперва исключительно из соображений гуманности, оказался уязвим. Кое-где он был объявлен преступной монополией, в некоторых государствах тут же не сошелся во мнениях с правительством. И, конечно, объявились пролазы, которые, используя доверие и благие намерения Института, разузнали секреты Теории и КСД. Все это тут же швырнули в жаждущую забвения толпу, и число Странников-самоучек с каждым днем приобретало новые нули.

Даже в самой державе Уинлока не все шло чисто-гладко. Прошлогодний январский «Мир Дантиста» познакомил Буша с неким Норманом Силверстоном. Судя по утверждениям автора статьи, вся Теория Странствий Духа основывалась всего лишь на нескольких точных фактах и массе неясных предположений, сделанных еще Фрейдом. Разумеется, никто не отрицал Странствия как имеющий место факт; однако, по мнению группы весьма компетентных специалистов, Уинлок трактовал их не так, как следует. Душою этого оппозиционного союза был Норман Силверстон, в прошлом близкий друг и соратник Уинлока. Силверстон утверждал: несомненно, нужно вырвать человеческое сознание из прокрустова ложа мимолетного времени. Однако очень многое на этом пути еще предстояло открыть и исследовать. Ну разве не доказывает это утверждение тот факт, что Странствия до сих пор имеют жесткие ограничения — ведь исторические, населенные, времена пока оставались недоступны!

Сам Силверстон, видимо, был человеком нрава сурового и сдержанного. Он отказывался фотографироваться, почти не давал интервью. Правда, изредка все же вмешивался в споры и делал заявления, но смысл его речей был столь туманен, что многие просто не воспринимали его всерьез. И все же Силверстон и его почитатели изрядно расшатали некогда монолитную глыбу Института, вынув камешек из его основания.

С началом всеобщей неразберихи «Мир Дантиста» почил в бозе вместе с сотнями подобных журналов и газет; так что вряд ли где-нибудь можно было отыскать информацию посвежее.

Однако Буш уже составил для себя приблизительную картину происходящего, и ему казалось, что он предвидит грядущие события.

Такое неопределенное, шаткое состояние не могло продлиться долго. Народы мира должны скоро стряхнуть с себя сонное оцепенение — ведь подобные случаи уже случались в мировой истории. Ха, а ведь ему уже было явлено знамение о недолговечности Режима генерала Болта! Когда он сидел взаперти в третьем боксе, туда явилась Леди-Тень — впервые за довольно долгое время. Тогда мозг его был слишком перегружен иным, чтобы придать значение этому визиту. И только сейчас его озарило: привычно бесплотная тень слегка светилась. Означать это могло только одно: в своем измерении и времени — в будущем — она находилась в открытом пространстве. Значит, здание Института в ее время уже будет срыто, значит, сень орлиных крыльев Болта уже перестанет его осенять. Так-то оно так — но сколько лет может отделять Буша от его призрака-соглядатая? Возможно, что все полтыщи, а это чересчур много, чтобы чувствовать себя уверенно. Но, по крайней мере, у него теперь есть надежда.

Буш обвел глазами приемную, но призрака не увидел. «Наверно, призракам тоже надо иногда отдыхать, — подумал он. — А может, она — всего лишь игра моего издерганного воображения? Ведь все механизмы у меня внутри почему-то разом вышли из строя и работают каждый в свое удовольствие, а мне остается только наблюдать и дивиться».

Но нет, за этим явно стояло нечто большее. Леди-Тень была будущим, следившим за каждым шагом Буша из каких-то неведомых ему соображений. В этом «настоящем» будущее было повсюду — может, люди-тени принимали живое участие в происходящем? Может, с их помощью все, наконец, встанет на свои места?

Буш поразмышлял на эту тему еще немного, пока не утомился вконец. Он потихоньку выскользнул из дома и пошел куда глаза глядят. Он, похоже, вконец потерял способность мыслить здраво с тех пор, как Франклин подцепил его на крючок. Жизнь как будто перевернулась вверх тормашками, и реальность окончательно отдалилась. По ночам ему то и дело чудился голос матери.

Он подумал было об Энн, но она казалась такой же полуреальной, как девон, где они повстречались. Словно полузабытый смутный сон. Мысль его метнулась к отцу, но и тут ничего нового не наблюдалось. Потом Буш подумал о миссис Эннивэйл, которую только что мельком увидел, и ему стало не по себе. Она и отдаленно не напоминала ту старую вешалку, которую раньше рисовало его воображение. Миссис Эннивэйл была приблизительно его лет, но отлично держалась. Она была естественна, дружелюбна, мило улыбалась и, похоже, испытывала что-то к его отцу. Тогда ему, Бушу-младшему, и вовсе не пристало о ней думать.

Идти никуда не хотелось: пустые захламленные улицы слегка страшили. Буш припомнил, что в старой мастерской у него был таз с глиной. Может, лепка увлекла бы его; может, еще не все искры в нем угасли.

Когда кусок глины, который он бесцельно мял, начал походить на голову Франклина, Буш бросил эту чумную затею и вернулся в дом.

— Как прошел день? — поинтересовалась миссис Эннивэйл с верхней ступеньки лестницы.

— Превосходно! Утром ходили на кладбище, а в обед я развлекался чтением макулатуры двухлетней давности.

Она усмехнулась, неторопливо спускаясь.

— Как ты все-таки похож на отца! Кстати, он уснул — лучше его не тревожить. Я иду к себе захватить кое-что из продуктов, чтобы состряпать пудинг к ужину. Может, составишь мне компанию? Ведь ты еще не был у меня дома.

Буш угрюмо поплелся за ней. Домик оказался светлым, чистым и странно несолидным. Уже в кухне Буш спросил:

— А почему вы не переедете к отцу, миссис Эннивэйл? Ведь так можно сэкономить на ренте и многом другом.

— Почему ты не зовешь меня Джуди?

— Потому что впервые слышу ваше имя. Отец всегда называл вас по фамилии.

— О небо, какие формальности! Но ведь мы не будем вести себя, как на официальном приеме, верно?

Она стояла, опираясь на дверной косяк, слегка улыбаясь, не сводя с него глаз.

— Я спросил, почему бы вам не переехать к отцу.

— А что, если меня привлекают мужчины помоложе?

Выражение ее глаз успокоило Буша: нет, он не ослышался. Итак, все было приемлемо и пристойно, говорил он себе. Ее постель свободна, она знает, что ему уезжать на следующей неделе. Его тело все решило само и уже доказывало разуму, что это замечательная идея.

Он поспешно отвернулся.

— Знаешь, с твоей стороны заботиться о нем очень мило, Джуди.

— Послушай, Тед…

— Ты уже все нашла и взяла? Тогда пойдем к нам, посмотрим, как мой старик.

Он первым направился к выходу, чувствуя себя круглым идиотом. Наверное, то же самое испытывала и она — судя по тому, как пыталась заполнить пустоту трескотней. Но в конце-то концов… это ведь почти кровосмешение. Все-таки есть граница, которую даже самый морально павший человек не имеет права преступить.

Видимо, Джуди Эннивэйл вообразила, что смертельно обидела Буша, потому что с того момента старалась быть с ним подчеркнуто мила. Несколько раз он пробовал искать убежища — от нее, от обстановки, от себя — в компании недолепленного глиняного Франклина в своей мастерской. И однажды, в день назначенного прибытия служебной машины, она неслышно прокралась за ним во флигель.

Буш обернулся и скорчил досадливую гримасу.

— Да не будь ты таким дикарем, Тед! Мне просто хотелось взглянуть на твои художества. В прошлом я и сама немного пробовала…

И вдруг Буш взорвался:

— Если тебе не терпится поиграть с моей глиной — пожалуйста; но перестань повсюду шляться за мной! Решила окружить меня материнской заботой?

— А разве я подавала повод, чтобы ты так со мной говорил?

Буш пожал плечами. Он чувствовал: вот сейчас из его рук ускользает единственная неповторимая возможность и уже завтра ничего нельзя будет поправить…

Голова Джеймса Буша просунулась в дверь.

— А-а, вот вы где оба угнездились!

— Я как раз восхищалась художественным талантом Теда, Джимми. Мне это страшно интересно — я ведь сама в молодости хотела стать художницей. Уверена, картины прошлого, виденные Тедом во время Странствий, очень много помогли ему.

Вероятно, какое-то подозрение все-таки шевельнулось в мозгу Буша-старшего, потому что он с раздражением буркнул:

— Дудки. Дырку от бублика он видел, а не прошлое. И ты туда же, Джуди. Да поймите же наконец, что пройденный Землей путь во Времени неизмеримо велик, и даже Странники Духа видят лишь микроскопическую его часть!

— Ох, ради всех святых, пожалуйста, давайте на этот раз обойдемся без аналогий с циферблатом! — простонал Буш.

Излюбленный пример отца уже давно набил у него оскомину.

Но отец, раз заведшись, уже не мог затормозить. Он начал объяснять со множеством скучных подробностей старую схему из книжки, специально для миссис Эннивэйл. Согласно этой схеме, Земля была сотворена в полночь. Затем следовали долгие часы беспросветного мрака; эпоха огня, разряженной атмосферы и долгих дождей — докембрийская или криптозойская эры, о которых нам мало что известно. Кембрийский период — период первых ископаемых находок — соответствовал часам десяти. Амфибии и рептилии явились на свет Божий около одиннадцати часов и без пятнадцати минут двенадцать уже исчезли. Человек появился за двенадцать секунд до полудня, а громадный отрезок времени с каменного века до наших дней не занял на этом циферблате и доли секунды.

— Эти хвастуны Странники бросаются миллионами лет, как будто толкуют о загородной поездке. А между тем все, что им дозволили увидеть, не займет и последних пятнадцати минут на циферблате времени. Человек — существо незначительное и жалкое.

— Твои аналогии никуда не годятся, — возразил Буш. — Потому хотя бы, что на твоих часах просто не осталось места для необозримого будущего, которое, может, в сотни раз превзойдет по своей протяженности прошлое.

— Но ведь о будущем-то еще ничего не известно. Что возразишь, сынок?

Возразить было нечего — во всяком случае пока.

VII. Десятый взвод

Машина доставила Буша в Центр подготовки к десяти утра. К полудню он едва узнавал сам себя: его обрили наголо, сунули, как в просторный мешок, в форму цвета хаки, искупали в дезинфекционной ванне, вкатили прививки от всех известных болезней, а под конец сняли отпечатки пальцев и угостили в столовой какой-то дрянью.

В час дня начался курс разных тренировок, который с небольшими перерывами на сон и еду продолжался целый месяц.

Буша приписали к Десятому взводу, отжав под начало сержанта Прунделя. Этот Прундель заготовил для новобранцев целый список того, что они должны уметь делать (все умения относились к числу труднодостижимых и попросту невозможных), и ревностно вколачивал всю эту науку в их бритые головы.

Их часами учили маршировать, уча выносливости; заставляли взбираться вверх по кирпичной стене; падать без членовредительства из окон; продираться сквозь колючий кустарник и шлепать по болотам; а также стрелять, пырять противника ножами, душить, крушить и даже есть помои.

Первое время разум Буша со стороны саркастически наблюдал за тем, что пыталось проделывать его тело. Время от времени он повторял себе: «Цель этих дурацких приказов — истребить индивидуальность и превратить человека в машину для беспрекословного исполнения приказов. Проходишь по веревочному мосту, не загремев вниз, на скалы, — и ты уже меньше личность, чем был раньше. Съедаешь миску вонючей каши — и вот в тебе уже осталось меньше художника, чем накануне».

Но вскоре разум сперва притупился, а потом и вовсе на время умолк под прессом ежедневных свирепых натаскиваний. Теперь Буш был слишком измотан, чтобы критиковать и оценивать, и скоро громовое гавканье сержанта Прунделя вконец заглушило робкий шепоток его интеллекта.

И все же у него хватало душевных сил на наблюдения за товарищами по несчастью. Большинство, как и он, покорно терпели все, запихав подальше свое «я» до лучших времен. Те, что остались в меньшинстве, поделились на две группы. Одна состояла из бедолаг, кто ну никак не мог (или не хотел?) расстаться со своим «я». Они опаздывали на утреннюю перекличку и понуро брели, глядя на носки нечищеных сапог. Они давились жратвой, не в силах есть такое, и частенько плакали по ночам.

Членам другого меньшинства наверняка суждено войти в историю человечества под общим названием (он им весьма льстил): «Бравые Вояки». Эти, казалось, наслаждались выпадами и ором Прунделя, чувствовали себя как дома в вонючем и сыром бараке — похоже, они были рождены именно для того, чтобы жечь, убивать и ломать. В свободные часы они тупо накачивались виски, избивали представителей другого меньшинства, оплевывали и без того грязный пол и вообще вели себя геройски. Именно они поддерживали во взводе то, что Прундель называл «воинственным и бравым духом», и Буш после сам себе дивился: как у него не явилось желания показать себя таким же молодцом?

Он ведь тоже не сплоховал и перещеголял всех на стрельбище, куда их таскали спозаранку по понедельникам и четвергам. Там их обучали стрельбе из лучевых ружей — впоследствии это оружие должно было стать постоянным атрибутом их арсенала. Но Буша лучевик привлекал не как совершенное орудие убийства; нет, в нем он как художник усмотрел нечто родственное. Легкий ствол тоже орудовал основным материалом художника — светом: он направлял его и организовывал. Так что, поражая мишени, Буш занимался единственной художественной практикой, возможной для него в то время.

Кроме муштры, в обязательный курс входили также и лекции. В немногие благословенные минуты покоя Десятый взвод рассаживался по скамьям, и Буш, бывало, очнувшись от полудремы, пытался определить, о чем же им говорят.

Всю программу, казалось, надергали по кусочкам из различных курсов армейских учений; однако Буш долго не мог усмотреть связи между этим отупляюще-нудным промыванием мозгов и его будущей ролью агента-соглядатая. Он отмечал про себя и как бы со стороны, что медленно, но неуклонно деградирует — даже более исправно, чем Бравые Вояки, которым, впрочем, уже просто некуда было катиться. Но для чего с ним делают все это?

Скоро он понял: все, о чем им говорили, действовало на подсознание. После успешного прохождения курса, подавленное и затравленное, подсознание куда легче позволит своему владельцу погибнуть согласно отданному начальством приказу.

Да нет, чепуха, потому что… Потому что не для того же их дрессировали, чтобы они мерли, как клопы во время дезинфекции в бараках. Злоба, которую изо дня в день вколачивал в них сержант Прундель, должна была все-таки помочь им переносить испытания, а не гибнуть. Подсознанию под шумок скармливали опаснейший яд — и никто и не думал остановить это безумие! Там, наверху, похоже, у всех зашли шарики за ролики. Но нет: ни при чем здесь генерал Болт и его Режим. Так происходит везде и всюду. И при других режимах люди занимаются самоотравлением, пороками и тупыми привычками вытесняя свою неповторимую индивидуальность.

Как это всегда бывает с художниками, жизнь Буша текла в одиночестве. И сейчас он впервые оказался в столь тесном окружении собратьев-людей. Ему казалось, что он может заглянуть им внутрь сквозь отверстия-окна в их грудных клетках. Там что-то шевелилось, вздымалось, дышало. Окна запотели, и на затуманенной внутренней поверхности стекол иногда ему виделась выведенная пальцем надпись из кривых букв. То был вопль отчаяния, призыв о помощи; что доказывало — рассудок еще не до конца покинул человечество. Но написанные с той стороны строки бежали в обратном направлении, и Буш тщетно силился прочитать слова.

Он уже совсем было расшифровал одну из надписей, когда…

Выкрикивали его имя — и он садился в постели.

Раздавался еще один рявк — и он засыпал, как убитый!

— Буш, у вас десять секунд на то, чтобы придумать ответ.

Некто краснорожий Стенхоуп в чине капитана стоял у доски и грозно таращился на Буша. Весь взвод тоже вылупился на него, а Вояки нехорошо хихикали и подталкивали друг друга локтями.

— Морить клопов, — услужливо подсказал кто-то сбоку.

— Морить клопов, сэр! — отчеканил Буш, вытянувшись в струнку.

Взвод повалился со скамей, держась за животы. Вояки истерично ржали, колотя по полу пудовыми сапожищами.

Стенхоуп оглушительно рявкнул — и порядок почти сразу восстановился.

— Буш, я спрашивал вас, для чего мы употребляем морковь. Вы же решили строить из себя шута? После занятий я с вами разберусь!

Буш послал ему взгляд, исполненный презрения… Но только когда капитан отвернулся.

Когда после занятий его товарищи убрались из класса, Буш промаршировал от галерки к кафедре и молча встал, ожидая, пока лектор-офицер удостоит его внимания.

— Вы надумали развлечь аудиторию, так?!

— Ни в коем случае, сэр. Я просто уснул.

— Уснули?! То есть, вы хотите сказать, что пока я читал лекцию, вы храпели?!

— Я так устал, сэр. Этот курс для меня слишком тяжел, сплошная беготня и…

— Чем вы занимались до Революции?

— Я художник, сэр. Создавал группажи и тому подобные композиции.

— А… Повторите, как вас зовут?

— Буш, сэр.

— Это я знаю. Я хочу услышать ваше полное имя.

— Эдвард Буш.

— Ну, тогда я видел ваши работы. — Стенхоуп, казалось, слегка смягчился. — Я сам был архитектором до того, как в архитектуре отпала нужда. Сказать по чести, я восхищался некоторыми из ваших работ — особенно той, которая на юго-западной Стартовой Станции. Кое-что явилось для меня настоящим откровением. У меня даже есть — то есть был — каталог ваших произведений… В общем, я счастлив познакомиться с вами, даже при таких обстоятельствах и в такой обстановке. Ведь вы, я слышал, самый опытный Странник?

— Да, я давненько этим занимаюсь.

— О Господи, а здесь-то вы почему оказались? Ведь вы — поверенный самого Уинлока!

— Как раз поэтому я и здесь, по-видимому…

— Да… правда. Я и забыл. Что вы думаете, кстати, о конфликте Силверстона и Уинлока? Разве вам не кажется, что многие идеи Силверстона очень интересны, хотя и необычны?

— Я не знаю, сэр. Не знаю.

Стенхоуп улыбнулся:

— Здесь сейчас никого больше нет; а со мной вы можете говорить откровенно. Ведь правда, это не дело — то, что Режим преследует Силверстона? Как вы считаете?

— Я уже говорил вам, сэр: вы преподали нам весьма основательный урок. Я больше не могу думать. И своих суждений у меня уже не осталось.

— Но у вас, у художника, просто должны быть весьма определенные суждения об этом деле!

— Нет, никак нет, сэр! Волдыри на руках, мозоли на ногах, и никаких суждений.

Стенхоуп рывком встал:

— Вы свободны, Буш. И учтите: еще раз замечу, что вы спите на моих лекциях, — разукрашу как бог черепаху!

Буш зашагал прочь с каменным выражением лица. Но как только вышел за порог, это выражение сменилось злорадным и самодовольным. Нет, шалишь: голыми руками меня не возьмешь!

Однако мысль о том, что Режим преследует Силверстона, теперь не выходила у него из головы. Это было так похоже на правду. Зачем только, интересно, им понадобилось его суждение об этом дельце?

Прошло еще две недели, прежде чем он получил наконец-таки ответ на свой вопрос. Эти недели, как и предыдущие дни, были заполнены ожесточенной стрельбой, беготней и отдаванием чести начальству. Но наконец взвод напичкался последней порцией словоблудия на последней лекции, поразил последнюю мишень, ткнул ножом последнее соломенное чучело, пробежал последнюю милю. Они бодро прошли через испытания, за которыми последовали личные собеседования с каждым выжившим. Буш тоже очутился в лекционном бараке, с глазу на глаз с лысым, как бильярдный шар, капитаном Хауэсом и капитаном Стенхоупом.

— Присядьте, — первым заговорил Стенхоуп. — Мы немного поспрашиваем вас, проверим ваши знания, а заодно и быстроту ваших реакций. Итак, что неправильно в утверждении:

Мир первозданный, тьмой окутан,

Был скован вечной ночи сном.

Сказал Господь: «Да будет Ньютон!» —

И осветилось все кругом.

— Это точная цитата — из кого? — из Поупа, должно быть. Да, правильно. Но утверждение целиком неверно: Бога нет, а Ньютон осветил куда меньше, чем вообразило его поколение.

— Что вы думаете о противостоянии Уинлок — Силверстон?

— Я ничего не думаю, сэр. Я ничего о нем не знаю.

— Что неверно во фразе: «Власти продолжают несправедливые гонения на Силверстона»?

— «Гонения на».

— А еще? — Стенхоуп нахмурился.

— Еще? Не понимаю.

— Быть не может!

— Что за власти, сэр, что за Силверстон? Я ничего в этой белиберде не смыслю.

— Вопрос следующий… — И они погнали Буша по лабиринтам подобной чепухи, чередуясь с вопросами. Но и у этой трагикомедии оказался конец.

Капитан Хауэс прокашлялся и заявил:

— Курсант Буш, мы рады сообщить, что вы успешно прошли испытания. Ваш результат — восемьдесят девять очков из ста, и, как мы полагаем, вы идеально подходите для Странствий Духа. Мы надеемся заслать вас в прошлое с особым поручением в ближайшие дни.

— А каким будет поручение?

Хауэс натянуто рассмеялся:

— Хватит с вас на сегодня. Ваше обучение закончено. Расслабьтесь пока, отдохните! Капитан Стенхоуп и я дадим вам все требуемые разъяснения завтра утром. Так что до половины десятого утра вы свободны — радуйтесь и веселитесь!

Он извлек из-под кафедры бутыль и торжественно вручил ее Бушу.

Когда оба наставника ушли, Буш с невольным любопытством оглядел бутылку. Броская наклейка гласила: «Черный Тушкан Особый: Настоящий Индийский Виски. Изготовлено в Мадрасе по Тайному Рецепту». Буш открутил металлическую пробку, осторожно втянул ноздрями запах, и его бросило в дрожь. Спрятав бутыль под формой, он понес ее в жилой барак.

Бравые Вояки уже вовсю праздновали, опрокидывая в глотки кружки мутной гадости. Буша встретил громогласный хор приветствий и тостов. Все они уже были зачислены бойцами новой, наспех испеченной Полиции Прошлого; всем полагался недельный отпуск — и они, судя по всему, намеревались провести его прямо здесь, не отрываясь от бутылок.

Буш презентовал им «Тушкана по Запретному Рецепту». Усевшись вместе со всеми на пол, он заметил тут же сержанта Прунделя, чьим самым деликатным обращением к ним было — «грязное стадо верблюдов». Сейчас Прундель, витая в облаке винных паров, опустил тяжеленную ручищу Бушу на плечо.

— Парни! Вы — мой лучш-ший взвод! Куда ш мне без вас? Завтра — опять к-куча вонючих новобранцев… вытирать им носы, и все такое… Вы — мои товариш-ши, на-стояш-шие дрруз-зя!

Буш потихоньку плеснул «Тушкана» в его кружку.

— Буш! Ты — мой луч-чий друг! — возгласил Прундель в очередной раз — и тут же грянул оркестр какофонической музыки: все загремели и забряцали кружками, ложками, жестяными банками, а также засвистели, завопили и загорланили песни (каждый — свою). Буш и сам не заметил, как тоже глотнул «Тушкана» — а в следующий момент оказался пьян, как сапожник.

Но уже меньше, чем через час весь барак сковало холодное оцепенение. Прундель рухнул в черный проем двери и исчез в ночи. На полу и на нарах в причудливых позах застыли бражники; кое-кто оглушительно храпел. Только одинокий силуэт маячил в дальнем углу; самый стойкий собутыльник полустоял, опершись на стену, в руке его каким-то чудом держалась бутылка. Он мычал, запинаясь, разудалую песню:

— …Он поймал того скота и швырнул за ворота…

Но скоро в бараке воцарилась полная тишина. Буш лежал на нарах, уставившись в потолок. Он понимал, что не спит, но ледяной ужас уже оцепенил его; и в этом состоянии смутно чудилось что-то знакомое.

Рядом вдруг послышались голоса, а затем показались четверо в белом. Они окружили его постель, и кто-то из них произнес:

— Он все равно не понимает ни слова из того, что мы говорим. Он воображает, будто находится совсем в другом месте, может, и в ином времени. Ну разве он не законченный тип кровосмесителя?

Мысль о кровосмешении встряхнула его: он приподнялся — и тут же стены призрачной комнаты, усеянной безжизненными телами, раздались во все стороны, увеличив ее до невероятных размеров. Но эти четверо никуда не делись. Сам потешаясь в душе над разыгравшимся воображением, он спросил:

— Ну и где, по-вашему, я нахожусь?

— Тсс! — цыкнул на него один из призраков. — Тише, не то разбудите всю пехоту. У вас — анемия и галлюцинации, разумеется, как у всех.

— Но ведь окно раскрыто, — запротестовал Буш. — Так где мы сейчас, в конце концов?

— В Карфильдской психиатрической больнице. Мы давно наблюдаем за вами, ведь вы — Амниотическое Яйцо.

— Ну вы даете, — буркнул Буш, снова шлепнулся на подушку — и тут же провалился в сон.

Наутро он минута в минуту явился в лекционный барак, хотя в его голове молоты звонко колотили по наковальням. Вскоре прибыли Хауэс и Стенхоуп — оба в штатском. Курс был окончен. На плацу тусовались клочки бывшего Десятого взвода — незнакомые в незнакомой одежде, обмениваясь на прощание грязными шуточками.

Оба офицера уселись напротив Буша на скамью.

— Мы не сомневаемся, что с должной ответственностью отнесетесь к почетной миссии, которую возлагает на вас правительство. Но перед тем как посвятить вас в ее детали, мы сочли необходимым разъяснить вам кое-что.

Наша страна, и с нею почти весь цивилизованный мир, вступила в эпоху великого разброда и хаоса — это вам должно быть хорошо известно. Новая теория времени выдернула основание из-под всего прежнего миропорядка. Это касается в основном Запада — Европы и Америки. На Востоке почти все осталось по-прежнему, ведь у них совсем другое восприятие Длительности.

Генерал Перегрин Болт просто обязан был взять страну в железный кулак. Крепкие вожжи необходимы будут еще долгие годы, пока мы не приспособимся к новым условиям… А поэтому требуется в зародыше пресекать возможные посягательства на здание нового порядка, так старательно возводимое нами.

— Какие именно посягательства?

Хауэс заметно смешался:

— Ну… Идеи часто оказываются опаснее, чем открытый вооруженный бунт. Вам, как интеллектуалу, это должно быть отлично понятно.

— Я больше не интеллектуал.

— Да, извините. Но представьте себе: что, если вдруг появится некая новая идея о сущности времени и жирным крестом перечеркнет общепринятую идею? Это же мигом сбросит нас в пропасть — туда, откуда мы чудом спаслись несколько месяцев назад!

Буш мгновенно все понял. Все только что сказанное проливало свет на тайные страхи Режима, а значит, и самую болезнь эпохи… Что-то не только в речах Хауэса, но и в его лице навело Буша на такую мысль. Офицер был и впрямь с ним откровенен — настолько, насколько возможно. Но он явно недосказал что-то значительное и, видимо, за спиной у Стенхоупа намекал на это Бушу — правда, туманно.

Хауэс заговорил:

— Видите ли, все дело во времени. Все, чем живет человек, все созданное им основывается на идее, что время имеет направление, причем направлено оно совершенно определенным образом. Идея эта явно была изобретена человеком еще в те стародавние времена, когда истина была загнана в потайные уголки нашего подсознания и тщательно заперта там. Верна она или нет, не нам судить, но она — основа нынешнего миропорядка, а значит, и порядка у нас в стране. А потому (цитирую) «развитие любых зловредных теорий должно пресекать, чтобы не вернуться назад к Хаосу».

— Но, как я догадываюсь, зловредные теории все же существуют.

Буш наперед знал ответ и мог бы предугадать фразу Стенхоупа слово в слово.

— Вы верно догадываетесь. Изменник Силверстон, в прошлом коллега Уинлока, сеет в умах наших граждан семена опасного вздора.

— Итак, планируется охота на ведьм?

— Не шутите с этим, Буш, это вовсе не смешно. Силверстон — не столько еретик, сколько предатель. Он уже обвинен заочно в измене и посягательстве на государственный строй. А поэтому его, как вы понимаете, необходимо обезвредить.

Буш терялся в догадках, что же последует за этим вступлением. Из всего услышанного он заключил, что Силверстон — тоже отличный Странник, и, если он скрывается, то… Значит, властям нужен агент, хорошо разбирающийся в Странствиях, чтобы выследить Силверстона и, возможно, убить. Нужно ли говорить, кем будет этот агент?

Хауэс прочел что-то в глазах Буша, усек, что разъяснения излишни, и продолжил:

— Вот ваша миссия, Буш, — я надеюсь, вы будете достойны такой высокой чести. Ваша задача — разыскать и уничтожить предателя Силверстона. По нашим сведениям, сейчас он скитается где-то во Времени, возможно, под чужим именем. Мы же, со своей стороны, окажем вам всяческую поддержку.

Он вспомнил наконец о папке, которую все это время держал в руках, и протянул ее Бушу.

— Вам будет предоставлено увольнение на сорок восемь часов, после чего вы получите экипировку и все необходимое, чтобы не возвращаться сюда лишний раз. Мы позаботимся также о вашем отце: «Черный Тушкан Особый» он обязательно оценит. Вам следует изучить это досье и ознакомиться как можно подробнее с делом Силверстона — конечно, не забивая себе головы его бредовыми выпадами.

Буш уловил в голосе Хауэса легкий намек на двусмысленность; но перед глазами маячило все то же каменно-уверенное лицо. Тогда Буш сосредоточил внимание на объемистой папке. Одним из первых документов в ней было чуть ли не единственное фотоизображение Силверстона. На нем красовался человек с удлиненным крючковатым носом, длинными седыми космами и грязно-белыми усами. И хотя глаза позировавшего имели серьезное выражение и смотрели в никуда, губы едва заметно кривила усмешка. При их последней встрече волосы этого человека были коротко пострижены и окрашены, усы сбриты. Но Бушу не стоило ни малейшего труда узнать на фотографии Стейна.

— Постараюсь сделать все возможное, господа, — бросил Буш, вставая.

Оба офицера по очереди пожали ему руку.

VIII. Напутствие Вордсворта

Знакомая машина доставила Буша к отцовскому дому и сгрузила у калитки. В ранце новоиспеченного агента, кроме необходимых в Странствии пожитков, имелось также несколько бутылей «Черного Тушкана» — подарок благодарного правительства.

Буш постоял на тротуаре, провожая взглядом удалявшуюся машину. Весна за время его отсутствия в отчих пенатах сменилась душным пыльным летом. Из-за вздымаемых колесами вихрей пыли машина вскоре превратилась в мутное облако. Если срочно не восстановят муниципальные службы, подумал Буш, наша улица скоро станет хуже проселочной дороги. Из водосточных канав торчали клочья травы и чертополоха. Вишневые пеньки в отцовском саду почти исчезли за плотным частоколом крапивы.

Буш теперь пристально вслушивался в себя и решал: чувствует ли он облегчение, вырвавшись из смрадной дыры Десятого взвода. Да, ощущения были сродни избавлению от смирительной рубашки. Он чувствовал, что не может пока войти в отцовский домик; нужно было вытряхнуть накопившуюся в его душе мерзость… Буш вдруг рассмеялся, поскольку на ум ему пришла одна вещь, которую он мог бы сконструировать. Она состояла бы из неровных металлических пластин (изображающих минуты и секунды), продетых сквозь пару птичьих клеток. Было бы хорошо заняться этим, пока его дар не вернется к нему… Если, конечно, он когда-нибудь вернется.

Запрятав в зарослях ранец с виски, он побрел прочь по пустой улице туда, куда укатила доставившая его машина. Все в округе было блеклым, мрачным и безжизненным. Он подумал вдруг о сексе и постарался воскресить в памяти образы Энн и даже миссис Эннивэйл, но обнаружил, что почти не помнит их лиц. За последний месяц его, похоже, покинули все желания — в том числе и самое властное. Оголтелость и безумие военных с их казарменной муштрой Буш воспринимал как симптом тяжелой болезни человечества. В противном случае, как люди могли допустить такое явное и безнаказанное уничтожение личной воли?

Буш кружил по близлежащим улочкам; в конце одной из них он обнаружил старый заросший пруд, который никак не мог припомнить. Невидящими глазами он уставился на полузатонувшие старые ботинки, автомобильные шины, пустые банки из-под консервов, но в его мозгу не запечатлевалось все это разнообразие, ибо мысли его блуждали очень далеко отсюда.

Голоса, раздавшиеся где-то поблизости, нарушили ход его раздумий. Они доносились, похоже, из полуразрушенного домика на берегу пруда. Буш не разбирал слов, пока ухо его не уловило имя Болта; тогда он начал прислушиваться.

— …Нам надо очень поспешить, чтобы опередить Болта!

— Да, чем скорее, тем лучше. Лучше сегодня, если удастся наладить связь с подкреплением. Вся задержка была только из-за зеленых, но теперь…

В дальнейшем обрывочном разговоре часто упоминалось и другое имя… То ли Глисон, то ли как-то похоже.

Буш на цыпочках прокрался к развалюхе и заглянул сквозь мутное стекло окошка. В полумраке он разглядел профили двух негров и двух белых; они оживленно спорили. Ледяной страх вдруг стиснул сердце Буша; он почувствовал, что очень не хотел бы быть пойманным этой четверкой. На цыпочках обойдя пруд, он пустился бежать и не останавливался до самого домика с зубоврачебной вывеской. К тому времени он уже не был уверен в том, что все виденное им только что не игра больного, истрепанного воображения. Ну, понятно: смерть матери расстроила его, вот он и галлюцинирует…

Выхватив из зарослей ранец с виски и пожитками, он поспешил в дом.

Джеймс Буш со смаком откупорил бутылку подаренного индийского, налил немного огненной жидкости в стакан миссис Эннивэйл, Бушу и себе и, тяжело уставившись на бутыль из-под нахмуренных бровей, стал внимать рассказу сына. А тот щедрыми красками расписывал новую деятельную жизнь, которую собирался начать. Упоминать о Силверстоне ему строго-настрого запретили, однако он объявил, что отправляется эмиссаром в прошлое, что дни его праздности миновали и что отныне он — человек действия. Вся эта восторженно-возбужденная тирада сопровождалась бурной, слегка раздерганной жестикуляцией.

— О небо, что они с тобой сделали! — наконец воскликнул Буш-старший. — Всего за какой-то месяц так оболванить человека! Сперва обрили твою голову, а потом вышибли из нее всякий разум. Ну и что ты теперь собой представляешь? Ты, ты разглагольствуешь о действии! Твое действие и суета — совершенно одно и то же.

— Ну еще бы! Всегда удобнее сидеть и напиваться до зеленых чертей, чем действовать.

— Правильно! И при случае я так и поступлю. Напьюсь, как пожелаю, и чего пожелаю — только не этой твоей индийской пакости. Ты всегда был неучем, а то припомнил бы сейчас, что сказал по этому поводу Вордсворт.

— К черту твоего Вордсворта!

— Прежде чем он отправится к черту, я все же кое-что тебе скажу! — Джеймс в гневе поднялся, опершись руками о стол; встал и Буш.

Так они и застыли, прожигая друг друга разъяренными взглядами, пока старик взволнованно и торжественно не продекламировал:

— Я понял: тщетно действие — шаги, слова,

Движения, эмоции — все втуне,

Ведь следствие его — все та же неизвестность.

И мы, обманутые, убеждаемся опять:

Да, мы уйдем; страдание — пребудет,

Скрывая тайну Вечности от нас!

Вот. А теперь послушаем, что ты сможешь на это возразить.

— Вздор! Это водсвортовское заблуждение старо как мир! — Буш сердито оттолкнул стол и выбежал из комнаты.

«Я еще покажу, я еще докажу вам всем», — стучало в его хмельной голове. Все происходящее было только ступенькой к новому обретению себя как художника. У Вордсворта должно было хватить здравого смысла перечеркнуть свою строфу и признать: и действие, и бездействие — одинаковые части страдания.

В ближайшие два бездеятельных дня он нашел новый повод для душевных терзаний. Он, Буш, не сопротивлялся течению событий (повторял он снова и снова) не только из соображений собственной выгоды, но и потому, что таким способом обеспечивал безопасность отцу. Правда, если благосклонность правительства будет и дальше выражаться только в бутылках виски, толку от нее будет немного. Более того, он своей внутренней капитуляцией толкал отца на неверную дорожку, оканчивающуюся в топком болоте.

Однажды, когда все уже изрядно поднакачались из второй бутыли «Черного Тушкана», Буш-старший решил включить телевизор. Сначала на экране возник сельский пейзаж, на фоне которого красовалась яркая надпись: «Экстренное сообщение». За кадром гремел военный оркестр.

— Государственный переворот! — крикнул Буш; он тут же шлепнулся на полу перед телевизором и прибавил звук.

На экране явился некто о двух головах. Буш сначала протер глаза, потом подкрутил что-то в телевизоре — и головы соединились в одну. Объединенный рот громко и уверенно выдал следующее:

— Принимая во внимание беспорядки в разных регионах страны и общее состояние нашего государства, решено ввести военное положение во всех крупных городах. Постановление вступает в силу в двадцать четыре ноль-ноль. Правительство генерала Болта доказало свою полную несостоятельность. Сегодня утром, в результате непродолжительных боев, его место заняли представители партии Всенародного Действия. Судьба и будущее благополучие нашей страны находятся теперь в надежных руках адмирала Глисона; вооруженные силы и правительство контролируются им. Через несколько секунд слушайте обращение адмирала Глисона к народу!

Диктор исчез под раскаты барабанной дроби, появилась комната с кафедрой, за которой помещался пожилой человек в военной форме и с лицом каменной статуи. Выражение его рубленых черт ни разу не изменилось в продолжение всего обращения. Тяжелая квадратная челюсть и манера говорить живо напомнили Бушу сержанта Прунделя.

— Мы сейчас переживаем сложное время переходного периода. Чтобы пережить следующий, критический для нашей родины год, необходимы жесткие ограничения и твердые меры. Партия Всенародного Действия, которую я представляю, взяла власть в свои руки, дабы обеспечить скорейший вывод страны из кризиса. Свергнутый нами преступный режим долго скрывал от всего народа истинное, катастрофическое положение вещей. Теперь достоверно известно, что предатель Болт намеревался бежать в Индию, захватив с собой крупную сумму денег и бесценные произведения искусства. Вчера вечером мне пришлось присутствовать при казни генерала Болта, совершенной от имени и на благо нашего народа.

Я убедительно прошу вас, сограждане, оказывать правительству посильное содействие. В такое тяжелое время мы не можем позволить себе роскошь иметь оппозицию.

Все изменники — прихвостни Болта — вскоре предстанут перед судом. Мы ожидаем от вас помощи в их розыске и аресте. За границей множество врагов злорадно смакует наши неудачи; они с удовольствием сыграют на любой нашей слабости. Поэтому чем скорее мы избавимся от врагов у себя в отечестве, тем быстрее установим прочный мир как в стране, так и за ее пределами.

Помните: только действуя сообща, мы выстоим перед лицом трудностей и возродим великую нацию.

Последние слова адмирала потонули в победном грохоте барабанов. Глисон, ни разу не моргнув, тупо пялился в камеру, пока кадр не сменился другим. Джеймс Буш тут же выключил телевизор.

— М-да… Похоже, раньше были только цветочки, а ягодки ожидают нас впереди, — мрачно подытожила услышанное миссис Эннивэйл.

— Да, этот Болт был из умеренных, — поддакнул Джеймс. — Но он растопчет коваными сапогами все ваши Странствия, уж будьте уверены.

Тон предупреждения всерьез разобидел Буша-младшего.

— Будем надеяться, что и это Действие тщетно и преходяще, как утверждает твой поэт.

Атмосфера в доме угнетала его своей тяжестью, в мастерской царил собственноручно учиненный им хаос. Пойти было некуда. С тяжелой от хмеля головой Буш снова поплелся куда глаза глядят. Кто бы ни заправлял всем этим муравейником, данное ему поручение оставалось в силе — пока Хауэсу и Стенхоупу не вздумается его отменить. Слоняясь бездумно по улицам, Буш вдруг с изумлением обнаружил, что ноги принесли его к знакомому заброшенному пруду. И домик-развалюха был на прежнем месте, но теперь вокруг висела звенящая тишь. Наяву ли он подслушал сговор тех четверых против Болта — или, может, его посетило предвидение?

Буш застыл у склизкого берега, наблюдая, как пара лягушек барахтается в прибрежной ряске. Ни дать ни взять, девонские амфибии — движения были очень похожи. В голове у него уже формировался новый, невиданных размеров группаж под общим заголовком «Спираль Эволюции». В нем движущиеся плавники превращались в конечности, конечности — в крылья, а крылья в конечном счете — снова в плавники. Но вскоре мысли потекли по другому руслу.

Вернулась машина; значит, его отпуск закончился. Буш небрежно попрощался с миссис Эннивэйл и с отцом и забрался внутрь. Но все это — и прощания, и крыльцо родительского дома — теперь отдалилось и как бы подернулось дымкой. Он уже понемногу привычно входил в гипнотическое состояние, необходимое для перемещения во Времени.

Когда они въехали на недоброй памяти бетонированный задний двор Института, Буш впервые заметил здесь туманные очертания наблюдателей из будущего. Значит, это место оказалось под надзором. Интересно было бы узнать, как наблюдатели-потомки относятся к новому Режиму?

Выбравшись из кузова, Буш остановился на минутку, привлеченный весьма любопытным зрелищем — марширующим взводом новобранцев. Этих бедняг завербовали наверняка совсем недавно — полярные пингвины лучше держали бы строй, чем эта кучка запуганных бритоголовых. Сержант Прундель с искренним усердием громовым рявканьем вышибал из их голов всякий намек на интеллект и индивидуальность. Управляли ли государством Болт, Глисон или сам Господь Бог — Прундель все равно оставался бы на своем посту, чтобы ревностно «вносить посильный вклад».

Взвод неуклюже остановился — после того как на их головы обрушился соответствующий приказ. С такой сокрушительной силой, что с одной из голов слетела фуражка, и Буш воззрился на новоиспеченного рекрута в изумлении. Это слегка помятое лицо было ему как будто очень знакомо. Невероятно, конечно, — но, в конце концов, новобранцев отлавливали даже в прошлом… Да, теперь сомнений не осталось: то был Лэнни, с которого Прундель сгонял теперь по семь потов в день.

Буш при встрече не преминул шепнуть об этом Хауэсу. Тот кивнул, рявкнул приказание двоим в хаки — и через пять минут Лэнни, с изрядно осунувшимся лицом, уже стоял перед ними и бросал недоумевающие взгляды то на Хауэса, то на Буша.

Оказывается, его выловил патруль в раннем юрском за «нарушение порядка». Задержанного доставили сюда, а вся его компания успела вовремя разбежаться.

Лэнни клялся и божился, что впервые слышит о Стейне. Хауэс кликнул Стенхоупа, поскольку дело было серьезное. Оба офицера, Буш, Лэнни и двое его охранников проследовали по коридору в пустую комнатушку. Мельком взглянув внутрь, Лэнни начал сыпать отчаянными протестами. Тут было из-за чего испугаться: стены и пол этой камеры оказались запятнаны кровью. В углу располагались видавшие виды клюшки для гольфа. Хауэс извинился и вышел, охранники остались за дверью.

Черты Стенхоупова лица заметно ожесточились. Он взял одну из клюшек и наглядно продемонстрировал Бушу ее назначение; Лэнни со стоном повалился на пол. Буш сжал обеими руками клюшку и с размаху врезал ею Лэнни по боку. Это было совсем не трудно и даже приятно. Вот, наконец, и оно — истинное действие!

И все же Лэнни не сообщил ничего особенно важного — кроме того, что они со Стейном разругались в пух и прах и тот перекинулся в другую эпоху. А Буш почувствовал себя обманутым, хотя Вордсворту все равно пока не верил.

Часом позже он уже был полностью снаряжен для выполнения миссии наемного убийцы. Ему выдали новое обмундирование, заполнили ранец необходимыми припасами, снабдили его лучевым ружьем, газовым пистолетом и двумя кинжалами — один висел в ножнах на поясе, другой был пристегнут ремнями к голенищу сапога.

Затем Буша отправили для рапорта к полковнику, ведавшему учениями. Бросив ранец у стены, он долго терпеливо ждал под дверью разрешения войти. Но прошло пятьдесят нескончаемых минут, прежде чем прибывший сержант проводил его в резиденцию полковника.

Полковник, для военного необычно мягкий и обходительный, был по уши завален грудами папок и бумаг, заполонивших его рабочий стол. Он, похоже, поспешно перестраивался согласно системе Режима Действия — в противном случае сидел бы сейчас в другом месте.

Он не сообщил Бушу ничего нового или ободряющего, зато снабдил таким напутствием:

— Адмирал Глисон превыше всего ценит в людях преданность и усердие. Силверстон являет собой угрозу государству, ибо его идеи направлены на то, чтобы сбивать всех нас… вернее, слабовольных нытиков, с толку. Если ваша миссия увенчается успехом, Адмирал не оставит вас без должного внимания — уж я сам об этом позабочусь. И последнее: вы — не наемный убийца, а уполномоченный государством исполнитель приговора. Вы свободны!

Знакомый фургончик уже дожидался Буша, готовый отвезти его на Стартовую Станцию. Наконец-то можно сбежать из этого ада! Буш уже взялся за ручку дверцы, как вдруг откуда ни возьмись появился Хауэс с лицом, искривленным болезненной гримасой. Бушу это выражение было до боли знакомо: с таким же лицом капитан, извинившись, покидал камеру пыток.

— Чувствуете себя способным на убийство? — спросил капитан.

Бушу вдруг остро захотелось быть с ним откровенным, сбросить всю тяжесть, что лежала на душе. Но в том-то и штука, что раскрываться ему было не в чем. Верней, то, что накопилось в его душонке, он таил даже от самого себя.

— Да, я на это способен.

— Посмотрим. От вашей решительности многое зависит.

— Да, понимаю.

Буш забрался в крытый кузов. Последнее, что он увидел, прежде чем захлопнулись железные ворота, был взвод сержанта Прунделя, маршировавший сквозь стайку теней из будущего.

На Стартовой Станции Буш стал другим человеком — из бравого вояки превратился в покорного пациента. Врачи и медсестры, подчиняясь приказу, окружили его преувеличенным вниманием. Ему выдали новый запас КСД, на этот раз в форме таблеток. Его поместили в специальную комнату — с расчетом на то, что на сей раз ему не удастся вернуться незамеченным. Последовала обычная процедура со взятием пробы крови и полоски кожной ткани. Буш повторил про себя основные положения Учения и сглотнул две таблетки.

И вновь он стал кем-то другим — ни живым ни мертвым, застывшим в безвременье, где не происходило никаких перемен. Сознание его раскрывалось, как будто навстречу солнцу распахивались потайные дверцы, запертые и опечатанные тысячелетия назад, а теперь пропускавшие внутрь него часть Вселенной. Впервые за долгое время Буш почувствовал себя счастливым, опущение радостного спокойствия вдруг заполнило его целиком, а мозг заработал четко и ясно. Уплыли прочь клюшки для гольфа, квадратные челюсти, бутыль с индийской наклейкой; он вычистил этот мусор из своего сознания — и стал свободным.

Однако у его нынешнего Странствия была особая цель. Наркотик и Учение работали теперь сообща; Буш почувствовал, как нечто помогает ему выбирать направление. Он вдруг показался себе пловцом, нырнувшим в бурную реку и почувствовавшим, как мощное течение сносит его в бездну, к чудовищному водопаду. Течение несло Буша вниз по энтропическому склону, и, не сопротивляйся он потоку, забросило бы неизвестно куда, к самому началу мира. Потому Буш изо всех сил начал карабкаться по склону вверх, и делал это до тех пор, пока усталость не взяла верх и он не уверился в том, что может всплыть на поверхность.

КНИГА ВТОРАЯ

I. В чужом саду

Тесно жмущиеся друг к другу домики взбирались вверх по склону холма по обеим сторонам дороги. Все они были совсем крохотные — с одной-двумя комнатками в верхнем этаже, — но тем не менее сложенные из солидного прочного камня, спасающего их обитателей от пронизывающих восточных ветров. При каждом домике имелся палисадник — всегда выше здания, так что его вполне можно было бы засевать из окон второго этажа.

По противоположному склону лепились весьма причудливые строения. Они были кое-как сварганены из кирпича и располагались окно в окно, ровными солдатскими рядами. Из их окон не было видно ничего, кроме болот, гниющих под облачным небом, — болота простирались окрест, насколько хватало глаз. За гребнем холма виднелся конек крыши бакалейной лавки.

На гребне холма, где помещался последний каменный дом, находилась почти плоская площадка. Пройдя мимо лавки бакалейщика, Буш обернулся и посмотрел вниз. Весь поселок был виден отсюда как на ладони.

«Какое странное поселение», — то и дело повторял про себя Буш.

Он стоял и наблюдал. Масса дождевой воды обрушивалась на поселок, но на самого Буша, естественно, не падало ни капли. Между ним и этим неизвестным ему островком человеческой истории не существовало никакой связи, кроме хрупкого мостика эмоций. Он чувствовал, что над жителями этого поселка что-то тяготеет — как и над ним самим. Здесь он не мог заметить ни одной бесплотной тени из будущего, ни одного призрачного строения. Видимо, стремление вырваться из цепких лап нового режима забросило его в необычайно поздний (для Странников) период человеческой истории — ведь попасть сюда оказалось не так уж и трудно!

Стена дождя понемногу начала редеть, но контуры окружающих предметов все же не сделались четче — на поселок опускалось плотное покрывало сумерек. В домах здесь и там зажигались огни. Но впереди, у подножия холма, громоздилась бесформенная тень, вокруг которой не было ни единой живой души, ни малейшего проблеска света. Буш направился прямо туда.

Чуть ниже по склону пристроилось несколько домов посолиднее и побольше, а также лавки и церковь. Неподалеку обнаружилась даже железнодорожная станция какой-то древней конструкции — Буш впервые видел такую не в кино. А угрюмо маячившее в отдалении бесформенное нечто распалось на несколько отдельных строений. И надо всеми ними в сгущающемся мраке очертилось громадное неподвижное колесо, венчавшее собой деревянную башню.

Где-то неподалеку наверняка вели от станции в никуда невидимые рельсы. В одном из станционных бараков мигал неверный огонек; но остальная часть поселка тонула в угольно-черной темноте.

Похоже, вся жизнь странного поселения в этот час сконцентрировалась внутри и в окрестностях пивной. Она помещалась вверх по склону от церкви, и ее истоптанный множеством ног порог был на одном примерно уровне с желобом церковной крыши. Скромная дощечка над крыльцом оповещала: «Молот и Наковальня (Эми)». Видимо, таверна, как крепкий коренной зуб, настолько прочно вросла в свой клочок земли, что грозила пережить не одно поколение ее завсегдатаев — жителей поселка. По крайней мере, Буш не смог пройти сквозь ее стены и должен был, как примерный любитель пива, сунуться через дверь.

В общем зале было сумеречно из-за плотной завесы сигаретного дыма. Мужчины сидели за столами и на скамьях; почти все курили, зато пили на удивление мало. Одеты местные были неброско и однотипно — в наглухо застегнутые темных тонов плащи и кепки. Даже лицами они были как будто похожи; нет, скорее похожи одинаковым выражением физиономий. Тоска и безысходность — вот что читалась на них.

Один из немногих, что потягивали из кружек, сидел один-одинешенек в углу за отдельным столиком. С ним здоровались и прощались входившие и выходившие, но к нему никто не подсаживался. Одежда этого человека не отличалась от бедных одеяний остальных — однако в лице его было чуть побольше оживления. Именно поэтому Буш сразу обратил на него внимание… А потом им вдруг овладела странная, неизвестно откуда явившаяся уверенность: этот человек носил его, Буша, фамилию.

Одиночка осушил свой стакан, встал, обвел глазами зал, будто разыскивая что-то. Но отвлечься здесь было не на что и не на кого. Тогда он поставил стакан на стойку и бросил в публику обращенное ко всем разом пожелание доброй ночи. Наверное, ему ответили тем же, хотя ни звука не проникло в изолированный мирок Буша.

Он последовал за своим однофамильцем. Ссутулившись, вобрав голову в плечи, тот побрел по продуваемому ветром склону вверх.

Дойдя до бакалейной лавки на вершине, человек обогнул ее и постучался в дверь черного хода. Конечно, он не мог заметить в саду палатку, которую Буш по странному наитию установил именно здесь. Дверь открыли, выбросив во тьму световую дорожку. По этой тонкой линии человек вошел в дом, а Буш скользнул внутрь за его спиной.

Почему-то только сейчас он припомнил вывеску на фасаде: «Эми Буш, Бакалея и проч». Он решил пока не ломать голову над тем, почему именно сюда его доставили непредсказуемые волны сознания — в надежде, что все разрешится в скором времени само собой. Но мысль о том, что эти Буши, возможно, его дальние предки, немало его весьма.

Комната, в которой он оказался, была до невозможности тесной. Трое ребятишек разного возраста челноками носились туда-сюда и явно громко вопили, хотя Буш, конечно, не слышал ни звука. Самый младший — кожа да кости — был совсем раздет и оставлял за собой дорожки воды и мыльной пены. По-видимому, он спасался от старшей сестры, которая тщетно пыталась его изловить и вернуть в большое корыто. Снуя таким образом по комнате, малыш то и дело натыкался на грузную женщину в тапочках (она стирала в другом корыте), а иногда на древнюю старуху, тихо дремавшую в уголке с клетчатым пледом на коленях.

Человек, за которым сюда вошел Буш, изобразил на физиономии праведное возмущение и, видимо, принялся метать громы и молнии, потому что в комнате немедленно воцарился полный порядок. Младший мальчик с мученическим видом вернулся к сестре и был тут же водворен в корыто. Его старшие братья в изнеможении повалились на деревянные ящики у стены, составленные в ряд и служившие скамьей, и притихли. Грузная женщина распрямилась, продемонстрировав мужу прозрачную, как решето, заплатанную рубашку, которую стирала, — очевидно, с соответствующими комментариями. И Буш заметил, что женщина на сносях.

Возраст старшей дочери на глаз определить было трудно; должно быть, лет пятнадцать-девятнадцать. Она была миловидна, хотя зубы подвели; ее внешность и манеры напоминали акварельный пейзаж, где тона искусственно приглушены. Все это наводило на тягостную мысль, что не такое уж бесконечное количество лет отделяло ее от клевавшей носом в углу сморщенной старухи. Тем не менее на ее лице играла улыбка, пока она купала братца, заботливо вытирала и обряжала его, а затем (с помощью отца) повела всю веселую троицу наверх, в спальню.

Бушу еще никогда не приходилось видеть спальни беднее этой. Младший из мальчиков спал на одной кровати с родителями; рядом на матрацах ютились оба его старших брата. И это еще была самая просторная из двух спален; в комнатке поменьше едва умещалась единственная кровать, где вместе с бабушкой спала старшая дочь.

Отец выплеснул воду из ванны-корыта в сад. Когда дочь вернулась, уложив братишек, он ласково усадил ее себе на колени, пока жена собирала на стол. Девочка с улыбкой обвила руками шею отца и прижалась щекой к его щеке.

Вот так семейство однофамильцев Буша коротало свои дни.

За последующие несколько недель Буш успел досконально изучить их характеры и привычки, узнать их имена. Мать семейства и хозяйка бакалейной лавки называлась Эми Буш, что явствовало и из вывески. Когда пожилой леди случилось как-то раз пойти на почту, Буш, глядя в ее пенсионную книжку, прочел и ее имя: «Алиса Буш, вдова». Однажды призрачный глава семейства стоял в очереди за пособием; Буш заглянул через его плечо в персональную карточку — и так познакомился с ним. Полустертые буквы на карточке гласили: «Герберт Уильям Буш». Старшую девочку звали Джоан, ее непоседливых братьев — Дерек и Томми. Как звали младшего, Буш так и не узнал.

Поселок, как он вскоре выяснил, назывался Всхолмьем. На обрывке газеты, который мотал по улице ветер, значилась дата «Март, 1930». Итак, от его собственного времени Буша отделяло сейчас всего каких-то сто шестьдесят два года. Здесь, понятно, не имело смысла искать Силверстона; но и агенты Глисона не смогли бы добраться до Буша, вздумай пуститься по его следу. Здесь он чувствовал себя безопаснее, чем где-либо; только мысль о таинственной силе, доставившей его сюда, все еще не давала ему покоя. Буш никак не мог подчинить себе ту часть мозга, которая выбирала направление его Странствий. Функции ее, похоже, очень напоминали миграционный инстинкт у птиц.

Однако не его тайная миссия и не его безопасность властвовали в мыслях Буша. О чем бы он ни думал, какую бы сцену ни наблюдал, память неизменно возвращала его в глухую комнатку-камеру с кровавыми пятнами на полу и стенах, где он, повинуясь некоему животному инстинкту, ударил Лэнни клюшкой для гольфа. Та комната не шла у него из головы, превратившись постепенно в навязчивый кошмар. Ему припоминался сверкавший в упоении взгляд Стенхоупа и одновременно — мимолетная молния презрения в глазах Хауэса в тот момент, когда он покидал камеру пыток. Буш и сам понимал, как деградировал (спасибо сержанту!), и процесс этот даже сейчас всего лишь замедлился, но не прекратился. Впервые в жизни он начал мыслить теологическими категориями и пришел к выводу, что совершил тяжкий грех, а сюда, во Всхолмье, явился в порядке искупления, как в добровольное изгнание.

Все эти мысли камнем висели у него на шее, но он удивительно, не делал ни единой попытки избавиться от груза. Совершенное было худшим из его проступков. Буш начал уже склоняться к мысли: а не правильнее ли было бы, если бы нынешнее изгнание оказалось высшей и крайней точкой его жизни? Тогда тот далекий день, проведенный в саду взаперти, оказался бы неким упреждающим наказанием за совершенный в будущем проступок. Стоило представить, что жизнь его вдруг потекла в обратном направлении, и все тут же логически вставало на свои места! В призрачной палатке, разбитой в саду тысяча девятьсот тридцатого года он иногда пытался плакать, чтобы выплеснуть тяготящее его душу… Но потом ему казалась лицемерной подобная слабость в человеке, который мог с наслаждением ударить того, кто не мог защититься, — и глаза его стекленели, слезы высыхали.

И вновь перед ним одна за другой проходили сцены из жизни селян.

Буш не сразу понял, чем зарабатывают на хлеб местные жители; он выяснил это, только разглядев при дневном свете скопище угрюмых строений по ту сторону железной дороги. С трудом ему удалось убедить себя, что это угольная шахта. В его «настоящем» такие шахты еще кое-где существовали, но выглядели они куда пристойнее.

Сразу за шахтой начиналась тропинка. В один из весенних дней Буш потащился по ней вслед за Джоан. С ней шел юноша, такой же, как она, — без кровинки в лице. Скоро они оставили позади мертвую громаду шахты (там не было видно ни души). Кончилась унылая болотистая равнина, тропинка вывела парочку к реке. Декорации на сцене внезапно сменились: вокруг возникли деревья в бледно-зеленом наряде проклевывавшейся листвы. Показался и горбатый мостик — опора, как будто специально подведенная под перекинутую через реку тропинку. Здесь Джоан словно нехотя позволила молодому человеку поцеловать себя. В их глазах светились любовь и надежда; но потом, внезапно смутившись, влюбленные быстро пошли вперед. Они оживленно беседовали о чем-то, но Буш их не слышал. Он даже радовался, что не может слышать этого разговора. Его и так уже снедала черная зависть, как при виде шедевров Борроу. Почему другим дано, а мне — нет?

Дорожка пошла вдоль кирпичной стены. Молодые люди задержались здесь ненадолго, а потом, все так же не сводя друг с друга сияющих взоров, повернули назад, к поселку. Буш не пошел за ними: его давно уже покинула юношеская уверенность в будущем.

Заглянув за каменную ограду, он обнаружил опрятный дом, утопавший в мареве одевающегося зеленью сада. Без всяких затруднений проникнув в сад сквозь стену, Буш обошел усадьбу кругом — и заключил, что это крупнейшее поместье в округе, его хозяева, несомненно, и владеют местной шахтой. Это никак не укладывалось у Буша в голове: в истории он разбирался слабо и никак не мог убедить себя, что кто-то может владеть углем — продуктом, принадлежащим только земным недрам, но уж никак не отдельному индивидууму.

А тем временем дни продолжали незаметно лететь. Целиком погруженный в себя, Буш очень поздно понял, что весь район парализован затянувшейся забастовкой. Парализованным казалось все, что хоть как-то могло двигаться. Хотя жизнь вроде бы и шла своим чередом: мягчали дующие с болот ветры, животик Эми Буш оттопыривался все больше, но все дела мужчин теперь сводились к длинному ничегонеделанию. Бушу уже казалось, что он усвоил цель своего пребывания здесь: ему предстояло научиться сочувствию и состраданию.

Он по-прежнему жил в саду за бакалейной лавкой, по-спартански растягивая свой запас пищевых концентратов. Тем временем огородные посадки бодро потянулись вверх — им нисколько не мешала неосязаемая палатка.

Место для лавки было выбрано лучше некуда: ее покупателями были все обитатели каменных построек на склоне, ленившиеся лишний раз топать вверх и вниз по холму к магазину у таверны. Однако сейчас вообще покупали мало: деньги у завсегдатаев кончались, а конца забастовке пока не маячило даже в отдалении. Эми Буш уже не могла и дальше продавать в кредит: поставщики требовали платы за товары.

Буш понял наконец, что Герберт в прежние, лучшие, времена работал на шахте, а лавка была суверенным хозяйством Эми. В первые дни пребывания Буша во Всхолмье Герберт с удовольствием торчал в лавке дни напролет, помогая жене и коротая дни вынужденного безделья в разговорах с покупателями. Но шли недели, покупатели становились все более замкнутыми и угрюмыми, или открыто досадовали, что ничего не продается в кредит. А Герберт улыбался все реже и реже и вскоре исчез из лавчонки. Теперь он то и дело приглашал дочь сопровождать его в долгих прогулках по болотам. Буш частенько смотрел им вслед, пока две темных фигуры брели к горизонту на фоне яркого весеннего неба. Но Джоан эти прогулки не доставляли удовольствия, и вскоре она от них отказалась. Герберт тогда перестал бродить по округе и торчал день-деньской на улице в группе других опускающихся все ниже, небритых и раздраженных мужчин.

Однажды поутру огромная толпа собралась у церкви, и владелец шахты, стоя на возвышении, толкнул бурную речь. Буш мог только догадываться о ее содержании, но шахтеры явно не согласились приступить к работе.

Буш был искусственно отстранен от всего окружающего. Но эмоции его постепенно подстраивались на волну этих людей, и он открыл одно крупное преимущество своего нынешнего состояния перед своим «настоящим»: там он мог быть в центре событий и влиять на их ход, зато чувствовал себя эмоционально изолированным от происходящего. Здесь все происходило наоборот.

У Эми уже почти подошел срок рожать. Все свое время она теперь проводила в лавке, постепенно приходившей в такое же запустение, как весь поселок. Она совсем забросила семью; за детьми смотрела одна Джоан. На мужа она тоже перестала обращать внимание, а тот, в свою очередь, все реже появлялся у родного очага. Герберт всегда возвращался только к вечеру, чтобы застать дома дочь. Краски весны цвели теперь на ее щеках, хотя работать приходилось вдвое больше прежнего, — скорее всего, цветущий вид был заслугой ее кавалера. С тех пор, как жена наглухо затворилась в себе, Герберт все больше нуждался во внимании дочери. Он даже иногда помогал ей купать ребятишек и сам готовил на завтрак чай с бутербродами. Эми всегда ложилась рано, а Герберт, обняв дочь за талию, увлекал ее по каким-то делам в лавку. А иногда, разом бросив все дела, просто подолгу сидел, держа ее за руку и не сводя с нее глаз. Однажды в подобный момент Джоан что-то горячо возразила и попыталась вскочить и уйти. Герберт тоже вскочил, поймал ее и поцеловал — как будто для того, чтобы успокоить. Но только он попробовал ее обнять, как она рванулась прочь с ужасом в глазах и опрометью бросилась наверх. А Герберт еще очень долго стоял на том же месте, в беспомощном страхе обводя глазами комнату.

Буш уже испугался было, что тезка каким-то непостижимым образом сумел его заметить. Но нет, Герберта испугало что-то другое, и это что-то глубоко залегло в нем.

А сыновья его между тем росли, как полевая трава, весь день околачиваясь на улице с такими же оборванными и заброшенными детьми. Эми разве что не ночевала в магазинчике, частенько обращаясь к мужу так, словно они незнакомы. Нездоровый интерес Герберта к дочери напомнил Бушу чье-то давнее высказывание о кровосмешении: что табу, издревле наложенное на древнего человека, и дало толчок его изоляции от себе подобных и побудило к развитию индивидуального сознания; что, как известно, и породило цивилизацию. Если бы эндогамия, вопреки истории, сохранилась к тысяча девятьсот тридцатому году, Эми и Герберт могли бы быть двоюродными, если не родными, братом и сестрой; тогда, прожив вместе столько лет, они не были бы сейчас чужими друг другу.

Одна из причин семейной драмы Бушей всплыла на поверхность в один прекрасный день, когда призрачный Буш прогуливался с раннего утра по поселку. Он уже знал всех жителей в лицо, и ему доставляло удовольствие наблюдать за ними.

Вернувшись к полудню к бакалейной лавке, он заметил во дворе фургон, обычно подвозивший сюда товары. Буш вошел через парадную дверь в лавку и обнаружил ее пустой. Тогда он зашел с черного хода (теперь, сжившись с этой эпохой, Буш уже не проходил сквозь объекты, кроме исключительных случаев).

Эми и Герберт нашлись в общей комнате в компании незнакомца — толстяка в строгом внушительном костюме. Он как раз поднимался из-за стола, засовывая во внутренний карман сложенный лист бумаги. Буш заметил натянутую улыбку гостя и то, что Эми спрятала лицо в ладонях, а плечи ее сотрясаются от рыданий. Герберт, явно потрясенный, замер рядом, беспомощно вцепившись в край стола.

Другой лист бумаги — наверное, копия документа — все еще лежал на столе. Бушу удалось взглянуть на него, прежде чем Эми его убрала. Из нескольких быстро прочитанных строк он заключил, что Эми вынуждена была продать магазинчик более крупной фирме. В подобной ситуации в этом виделся единственно разумный выход. Буш еще раз взглянул на Эми — и ее потрясение и скорбь тут же передались ему.

Толстяк отыскал выход без провожатых. Эми стала вытирать рукавом слезы, а Герберт растерянно зашагал по комнате.

Наконец Эми овладела собой, встала и бросила что-то резкое мужу, на что он ответил так же эмоционально. Мгновенно вспыхнула перепалка, переросшая в бурную ссору — наверное, самую страшную за всю их совместную жизнь. По тому, что Эми в пылу ссоры часто указывала вниз, Буш понял: речь идет о шахте — косвенной виновнице беды.

Скандал вскоре перерос в потасовку. Эми схватила со стола увесистый фолиант и швырнула им в Герберта, задев подбородок. А он, как раненый зверь, ринулся на нее и схватил за горло. Буш, сам не сознавая, что делает, налетел на них, размахивая руками, проскочил сквозь сцепившихся людей и с разбегу ударился головой о камин. Герберт в пылу борьбы швырнул Эми на пол и выбежал, саданув дверью.

Буш прислонился к камину, на который только что налетел. Камин был полупрозрачным и едва ощущался сквозь энтропический барьер, как и все местные вещи; однако приложился Буш довольно сильно. Голова гудела, но он был почти счастлив оттого, что инстинкт толкнул его на помощь женщине. Он приоткрыл глаза и увидел, что у Эми начались родовые схватки.

Забыв про собственные неприятности, Буш вылетел на улицу. Было два часа пополудни, весь народ сидел либо по домам, либо в баре. Дети Бушей тоже куда-то исчезли; и Герберта нигде не было видно. Только тут Буш осознал, что все равно не сможет привлечь ничьего внимания, не сможет позвать на помощь. Ему изначально была отведена роль стороннего наблюдателя.

Дерек и Томми отыскались у железной дороги: они забавлялись со старой дрезиной в компании двух других сорванцов. Бабушка болтала на кухне у соседей.

Джоан он нашел только час спустя. Она сидела наверху в маленькой спальне, беседуя с подругами. Такая кроткая, бесцветная, — как далека она была от мысли, что мать в этот момент мучается тут же, в этом доме. Девушки безостановочно говорили, их бледные губы мерно шевелились. Изредка они улыбались или хмурились, иногда оживляли речь скупым жестом. Но о чем же они могли столько говорить? Буш знал жизнь Джоан вдоль и поперек, он даже подглядывал за ней в ванной и в спальне, был свидетелем ее первого поцелуя. Ей было не о чем, совершенно не о чем рассказывать — не было в ее жизни ничего, достойного пересказа. Так к чему же весь этот треп?..

Вопрос, если вдуматься, был актуален для всего человечества на протяжении всей истории цивилизации. Но Бушу казалось, что сам он задает его себе слишком часто, в то время как остальные — гораздо реже. Его память воскресила один солнечный день на заре его собственной жизни… да, тогда ему было не больше четырех. Отец устроил для него маленькую песочницу. Буш-младший построил там из песка большую крепость с тоннелем, окруженную рвом. Он наполнил ров водой из игрушечного ведерка (красного с желтой? — да, кажется, с желтой ручкой). Тут ему под руку попался черный жук-рогач. Мальчик посадил его в игрушечную лодку с парусом. Легкий толчок — и лодку понесло течением в темный тоннель, а жук выглядел капитаном до кончиков своих зазубренных рогов. Вот и вопрос, на который не было ответа ни тогда, ни сейчас: кем был на самом деле жук? А малыш? Кто распределил среди них эти роли?

И это выражение «на самом деле»: что оно — свидетельство существования чего-то, управляющего сознанием извне? Может быть, даже одно из проявлений Бога? Бог — всепоглощающее чуждое нечто из иного мира, вобравшее в себя всех жуков, червей, кошек, малышей и все остальное, чтобы в своем эгоистическом стремлении испытать жизнь во всех ее формах? Это было более-менее традиционным объяснением таинства жизни в его время. Имелись свои объяснения и у ученых, и у атеистов, и у сотен других категорий мыслящих существ. И похоже, среди них не было ни одного верного.

На секунду все уплыло в никуда перед мысленным взором Буша. Ему показалось, что он наконец-то нащупал ключ к потайной двери. Такие ощущения посещали его и раньше, но сейчас он подошел к истине ближе, чем когда-либо…

Он покинул беседовавших подруг, так ничего от них не добившись. А за порогом дома все залил свет совсем уже летнего солнца.

В некоторых палисадах соседних домиков хозяева пытались подготовить грядки для посадок, но тяжелая почва всячески этому сопротивлялась. Буш поднялся на самый гребень холма, осмотрелся — и увидел Герберта Буша.

Герберт брел по склону наверх, к дому. Буш сразу понял, что глава семьи смертельно пьян. Он ринулся к нему, побежал с ним рядом, то и дело забегая вперед — но оставался для тезки всего лишь тенью, сгустком воздуха. Герберт к тому же в тот момент вряд ли был бы способен заметить даже нечто более материальное. Его лицо пылало, как раскаленный горн в кузне; видимо, последние часы он пьянствовал в таверне с дружками. По его несвязному бормотанию Буш понял, что тот намеревался наподдать жене еще, «чтоб неповадно было так себя вести». Через минуту Герберт рванул дверь лавки — и увидел Эми на полу.

Герберт захлопнул за собой дверь, Буш остался снаружи. Теперь он мог только подглядывать за происходившим через окно — изгнанный, беспомощный и потерянный.

Эми не шевелилась. Ее мертвый ребенок лежал тут же — он так и не успел полностью появиться на свет. Герберт всплеснул руками и бросился на пол рядом.

— Нет! — вскрикнул Буш, но услышал этот вскрик только он сам. Он отодвинулся от окна и прижался гудевшей головой к полуосязаемой стене. Нет, она не могла умереть! Ведь никто не сдается смерти так легко. Умирают от голода, от злокачественной опухоли, от упавшего на голову кирпича… да мало ли еще как. Да, умереть не так уж сложно. Но она — она не была рождена для такого ужасного конца! Мечты ее юности… замужество… да что там — всего несколько недель назад она казалась, несмотря ни на что, счастливой… Но теперь все потеряло всякий смысл.

Буш в ужасе отпрянул: лицо Герберта появилось в окошке, тяжелый взгляд пронизал соглядатая насквозь. Лицо это, за минуту перед тем ярко-красное, теперь казалось пепельно-серым; изменились даже его черты. Буш понял, что Герберт не видел и не мог видеть его. Он не видел вообще ничего, кроме хаоса собственной рухнувшей жизни. Рука его потянулась к полке над умывальником, кулак сжал большую обоюдоострую бритву.

— Герберт, стой! — Буш в бессильном отчаянии забарабанил по стеклу — само собой, напрасно. Но он, забыв обо всем, кричал, вопил, размахивал руками…

И умолк лишь тогда, когда Герберт перерезал себе горло, полоснув бритвой от левого уха до правого.

В следующую секунду самоубийца появился в дверях, все еще сжимая в руке лезвие. Кровь ручьем текла по его рубашке. Он сделал три шага в сад и рухнул на грядки с зеленью, прямо посредине призрачной палатки.

Буш, в ужасе схватившись за голову, бросился прочь.

Вероятно, трагедия семьи Бушей стала своего рода сплачивающим событием. Все жители поселка пожертвовали, что смогли, для сирот, весь поселок собрался на маленьком кладбище за церковью. Сам владелец шахты прислал своего представителя присутствовать на похоронах: видимо, Герберт числился в шахте на хорошем счету. Представителя тут же окружила группка мужчин, и после долгого перерыва возобновились переговоры. Ужасное событие так встряхнуло всех, что люди сбросили с себя сонное оцепенение. Теперь они жаждали деятельности, хоть каких-то перемен — и вскоре соглашение было заключено.

Эми и Герберта Буша погребли, а уже через три дня после похорон потоки рабочих в спецовках заспешили с холма, чтобы спуститься в недра и извлечь оттуда спрессованные древние деревья, в незапамятные времена шелестевшие кронами на поверхности земли.

Буш все еще пребывал во Всхолмье, наблюдая, как Джоан пробует себя в роли продавщицы. Фирма, перекупившая бакалейную лавку, дала ей нового начальника — безупречно выбритого, вечно улыбающегося молодого человека; он приезжал каждое утро на велосипеде из соседней деревни. За младшими детьми помогала присматривать соседка. Бабушка большую часть солнечных дней проводила на крыльце в кресле-качалке, как и все соседские старушки.

А Буш сосредоточил внимание на Джоан. Уже через год возраст позволил бы ей выйти замуж за ее парня, который продолжал ухаживания и на днях впервые спустился в шахту. Буш ясно видел, что девушка уже забыла о родителях. Интересно, задумалась ли она хоть раз о том, что отец ее покончил с собой не от горя, но под бременем тяжкой вины?

Так или иначе, эта история пришла к своему логическому концу. Теперь пора было разобраться в себе самом, и Буш не без удивления обнаружил, что его «я», полуразрушенное смертью матери и военной муштрой, полностью возродилось. Но появилось в нем и что-то новое — внутренняя сила и стремление делать добро; он вволю навидался здесь зла, чтобы без труда отделять его от добра.

Теперь Буш был твердо уверен: его предназначение — всеми способами пытаться ниспровергнуть Режим Действия; ведь какими бы благими ни были его намерения, без практического применения благие порывы — ничто.

Буш пришел к этому выводу, и в нем стала крепнуть решимость; ему казалось теперь, что он нашел истину, облеченную в словесную форму. Она отождествлялась и с древним библейским изречением: «Узнают вас по плодам вашим» (так в шутку любил повторять его старый преподаватель живописи, включая в новый учебный натюрморт груши и яблоки).

Душа его вырвалась из тесной хижины и парила в неописуемой красоты и размеров хрустальном дворце. Здесь Буш впервые почувствовал, что и в нем самом заключена микроскопическая частица Всевышнего.

Драма во Всхолмье дала ему возможность найти себя. Он словно прошел через собственные сорок дней пустыни. Заново открыв в себе преображенную душу, он несколько дней провел в молитвах; но молитвы эти возвращались к нему, как слегка искаженное эхо. Значит, именно в себе самом ему и предстояло раскрыть божественность, раскрыть для самого себя — и для остальных.

В тот нескончаемо долгий день в другом саду, когда мать выказала свою к нему враждебность, Буш впервые осознал, что в моральной ткани Вселенной зияет огромная прореха. Теперь же он почувствовал в себе способность починить вселенскую ткань, наложив на нее аккуратную заплату.

Буш часами вслушивался в себя. Ему однажды явилась такая картина: сам он плавал в вакууме, в несозданной пустоте, а зачатки мира лежали у его ног. И он, только он должен был придать всему форму. Это будет совершеннейшее произведение искусства, предмет его заслуженной гордости. Теперь Буш смог бы убедить мать в том, что он — великий творец, что он способен им быть. По крайней мере, он стоял куда выше ее примитивных методов поощрения и наказания.

Буш готов был снова пуститься в Странствие. Но кое-что он все еще для себя не уяснил; например, оставаться ли ему и дальше в тысяча девятьсот тридцатом? Он смог бы жить не во Всхолмье, а в Лондоне. Услужливо припомнилась формула: все дороги ведут в Рим, а тропы Странников так или иначе сходятся в Букингемском дворце. Говаривали, что Странников влекла роскошь, привлекали многолюдные балы, чопорные рауты! — в общем, сам дух снобизма. Но к тридцатым годам двадцатого века, насколько было известно Бушу, дворец совсем опустел и утратил прежнюю популярность.

Однако что-то подсказывало ему, что его цель — его жертва — обитала именно там, но глубже по времени, в эпохе более доступной. Буш решил, что ему следует наметить точную дату.

В последние дни его пребывания во Всхолмье случилось нечто, поставившее последнюю точку в уже завершенной, как казалось, истории. Новый директор бакалейной лавки, не пробыв в этом качестве и десяти дней, постучал одним погожим вечером в дверь жилой части дома и сделал Джоан предложение. Это Буш заключил по ее скромно потупленному взору, смущенной улыбке и по тому, как он взял ее за руку — официально и в то же время нежно. Наутро сей ухажер, как всегда, прикатил на велосипеде на работу и подарил Джоан кольцо, достав его из потайного кармана своего чистенького аккуратного жилета. Когда он надел кольцо девушке на палец, ее печальные, с поволокой, глаза улыбнулись, а рука обвилась вокруг его шеи.

Буш все дивился на нее — и не верил самому себе! Разве задумывалась она когда-нибудь об этом молодом щеголе? Была ли она жестокосердна — или равнодушна? Да, не все сцены в драме жизни можно предугадать наперед…

— Это моя собственная драма, разыгранная здесь для меня, — сказал он себе. — Когда улажу дела, может, вернусь сюда и посмотрю, как у нее пойдут дела… Если захочу, конечно.

Да, это можно будет проделать — ведь они всегда останутся здесь, на клочке твердой земли, окруженном великими болотами. А значит, Герберт Буш будет снова и снова делать три последних шага в сад. Возможно, вернувшись, он сумеет здесь что-нибудь изменить благодаря вновь обретенной способности изменять.

Но вот палатка была уложена и упакован ранец; Буш зашел на минутку попрощаться с Джоан. Она, сидя в общей комнате за столом, проверяла накладные. Древняя бабушка сидела тут же — живая иллюстрация к извечному те-теп-о топ.

Буш помахал в знак прощания. Он уже успел принять дозу КСД и не хотел исчезать прямо перед ее невидящими, устремленными сквозь него глазами, а потому вышел на крыльцо. Последнее, что он увидел — какая-то пичужка, сорвавшись с конька крыши, полетела в сторону болот. Еще секунда — и тень Буша развеял ветер.

II. Великий Викторианский дворец

Материализовавшись под сенью вековых вязов, Буш уже знал, что попал не туда. Леди-Тень была неподалеку — сквозь нее уже прошли десятки прохожих. В конце вязовой аллеи высокий фонтан обрушивал в бассейн потоки воды, над ним зависло радужное марево.

Буш не нуждался в подсказках относительно своего время- и местонахождения: все-таки после всеобщего викторианского помешательства что-то засело в его голове. То был год тысяча восемьсот пятьдесят первый, год Великой Выставки — помпезной демонстрации богатства и могущества Британской империи.

Буш немного погулял по аллеям, пока его не остановило одно необычное зрелище, привлекавшее и местных прохожих. Разинув рты, они столпились вокруг гигантской цинковой статуи, изображавшей фигуру всадницы-амазонки. Она застыла, нацелив копье на тигрицу; а та пыталась достать противницу, вцепившись в бок ее лошади.

Всему искусству Викторианской эпохи можно было бы дать общий заголовок: «А что будет дальше?» Эти викторианцы были удивительные мастера в превращении мимолетных мгновений в вечные вопросы. И правильно делали, что спрашивали: все их десятилетиями накопленное мастерство было осмеяно и развеяно по ветру новыми достижениями: фотографией, кино, телевидением. И они еще настойчивее требовали разрешения мучившего всех вопроса.

Сейчас жизнь Буша тоже зависела от выбора ответа на этот вопрос. Леди-Тень до сих пор наблюдала за ним. Со своей колокольни ей, разумеется, замечательно видно, а-что-же-будет-дальше-с-Эдди-Бушем. Мысль, что ни говори, не из приятных; и он утешил себя тем, что она не больше его знает, кто победит в поединке тигрицы и амазонки.

Еще одно а-что-же-будет-дальше повисло в воздухе, и оно касалось Силверстона, или же Стейна. Буша ведь натаскивали именно на убийство последнего. Видимо, Силверстон держит за пазухой что-то весьма опасное для самих основ режима Глисона, а для преображенного Буша это было великим достоинством. Значит, его задача теперь — разыскать и предупредить Силверстона, если он, конечно, еще жив. Ведь хотя Буш и убедился на собственном опыте, что тот себя в обиду не даст, у беглеца на хвосте теперь, возможно, висело несколько Глисоновых агентов. Странники, верные Режиму, перемещались теперь взад-вперед во Времени, разыскивая Силверстона и прочих нарушителей общественного спокойствия; в их число, если честно, следовало бы включить и Буша.

Вот почему после возвышенных размышлений во Всхолмье Бушу пришлось спуститься на землю.

Силверстона следовало искать в Букингемском дворце, в этом не было никаких сомнений.

Проталкиваясь сквозь толпу, Буш поминутно восхищался разнообразием, яркостью и эксцентричностью окружавших его людей — прямая противоположность его современникам, словно выстроенным по ранжиру. У въезда в парк стояли экипажи — личные и наемные, и кругом виднелись лошади, в упряжи или ведомые под уздцы ливрейными лакеями. Было там и множество верховых. Буш решил, что без соседства этих странных животных портрет викторианца не был бы полным. Он уже сожалел, что не мог оседлать одну из них, — это сэкономило бы ему время.

Блеснул великолепием фасад Хрустального дворца, когда Буш быстрым шагом пересек Гайд-парк и направился дальше по улице. По ней ездили кабриолеты, и, хотя они не причинили бы Бушу никакого вреда, он старался держаться от них подальше.

Где-то здесь, в этой безмолвной человеческой пустыне, брел по своим делам Тёрнер — великий художник, чьи мысли были подобны багряно-желтым всполохам огня; художник, каким Буш так жаждал стать. Где-то здесь гениальный старик (то был как раз год его смерти) ходил, пытаясь вникнуть в новинки века — фотографию и технику; и, если ему случилось оказаться на Великой Выставке, он, несомненно, улыбнулся металлической всаднице.

В один прекрасный день, пообещал себе Буш, он возродится как художник; но насущные дела стояли пока на первом месте.

А между тем дворец уже показался, и нужно было держать ухо востро. Тут наверняка сновали его современники-шпионы; но даже если они тщательно переодеты, заметить их будет очень легко. Их силуэты выглядели бы гораздо темнее и плотнее всего окружающего — как будто они были здесь реальностью, а все остальное — декорациями на театральной сцене.

У въезда гарцевали конные стражи; их лошади свысока поглядывали сквозь Буша. А тот, озираясь и прячась, пробрался короткими перебежками к черному ходу. Слуги разгружали крытые повозки, разнося их груз по дворцовым кухням. К вертелам, в частности, тащили множество замороженных тушек рябчиков, фазанов, куропаток и индеек. Бушу, в его теперешнем настроении, было настолько противно смотреть на это зрелище, что он отвернулся: любая смерть, пусть даже таких жалких созданий, угнетала его.

Букингемский дворец стоял на этом месте столетия, поэтому даже Странникам приходилось проникать в него через двери. А раз так, то уж двери-то наверняка просматривались соглядатаями на совесть. Буш скользнул взглядом по кучке слуг в передниках, разгружавших повозки. Среди людей, уносивших очередную партию фазанов, Буш заметил человека, темным пятном выделявшегося среди прочих. Но едва Буш повернулся к нему, тот проворно исчез в лабиринте здания. Так, вот и вырисовался один засланец из его «настоящего» — шпион Глисона, как пить дать. А может, Силверстона? Буш раньше как-то не думал о том, что Силверстон тоже может иметь разветвленную сеть агентов и телохранителей. И эта мысль его не обрадовала: ведь сторонники Силверстона заведомо не приняли бы Буша с распростертыми объятиями. Буш решил как можно быстрее спрятаться во дворце, пока его не заметили соглядатаи.

Он крался по запутанным полутемным коридорам, где помещались бесчисленные каморки для слуг и судомойной братии. Хрупкая женщина, заправлявшая этим огромным муравейником и землями на тысячу миль окрест, вряд ли бывала здесь чаще, чем в своих дальних индийских владениях. Хотя… имелся ли уже тогда воздушный транспорт? Кажется, нет. (С историей, как мы уже поняли, у Буша были нелады.)

Буш с трудом поднялся по черной лестнице — в Странствии любой подъем был тяжел. Оказавшись на площадке второго этажа, он вжался в стену, ища укрытия: откуда ни возьмись появилось несколько женщин. Три горничные в чепцах и передниках шли под присмотром внушительных объемов дамы — согласно здешней иерархии, видимо, экономки или кастелянши. Они заглядывали в комнаты, располагавшиеся по коридору, — наверное, чтобы удостовериться, что там все как следует прибрано. В коридорах царил полумрак, и Буш, как ни пытался, не смог с уверенностью узнать, были эти женщины «местными» или «пришелицами».

Он проскользнул за их спинами в приоткрытую дверь в соседний коридор. Тут было гораздо просторнее, и обстановка куда богаче: на полу уже обнаружились ковры, на окнах — тяжелые портьеры, вдоль стен — деревянная мебель, изукрашенная резьбой. Час был еще ранний, ведь, согласно здешним обычаям, завтракали около половины одиннадцатого, а иногда и позже; а потому этажи были пока пустынны. Буш, блуждая по ним, совсем заплутал.

Его беспокойство все возрастало. Агенты Глисона, без сомнения, уже вычислили его и выследили. Теперь ему следовало приготовиться к самому худшему; однако его лучевое ружье все еще пребывало в ранце и, кажется, даже на самом дне. Буш, внезапно вспомнив об этом, выругал себя за беспечность и нырнул в один из темных коридоров.

Оттуда как раз выходила горничная. Буш резко повернулся и почти побежал обратно, но горничная догнала его и схватила за рукав.

— Эдди, не вопи слишком громко. Это я!

Когда в последний раз он слышал звук человеческого голоса, кроме своего собственного?..

«Горничная» вместо броши, закалывающей фартук, носила кислородный фильтр, ее соломенные волосы покрывал чепец, который казался еще белее в сравнении с ее чумазым лицом.

— Энн! Да неужто ты?!

Он судорожно схватил ее за запястья, не уверенный, впрочем, в своих чувствах к ней. Они, наверное, будут зависеть от ее чувств к нему. Рука ее была слегка прозрачной, и голос казался чуть приглушенным, доносясь до него сквозь еле ощутимый энтропический барьер.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— А ты?

Не ответив, она потащила его к ближайшей двери. За дверью оказалась комнатка с камином. У огня сидела пышная дама со связкой ключей на поясе; она сосредоточенно составляла какой-то длинный список.

— Для чего ты меня сюда притащила?

— Видишь — эту особу? Рада тебя познакомить с кастеляншей. Тут рядом есть покои мажордома, где сейчас бездельничают лакеи и горничные… Эй, послушай-ка, Эдди, с тобой опять что-то не так, как всегда. Можно подумать, ты не рад нашей встрече!

Ему это переставало нравиться. Энн никогда раньше особо не интересовалась окружающим, и в ее манерах, в бурной веселости Бушу почудилось что-то нарочитое и пугающее. Разрозненные ниточки мгновенно сплелись в крепкую сеть, и он полез в ранец за оружием.

— Итак, ты дернула от меня в юрском. А потом что делала, после того, как сбежала?

— Ничего я от тебя не сбегала. Я вернулась туда, где ты остался, всех и каждого расспрашивала — но ты исчез, как будто и не было.

— Так я тебе и поверил.

Он нащупал-таки оружие и потихоньку сунул его в карман, надеясь, что Энн не заметила его маневра.

— А потом я наткнулась на Лэнни и еще кое-кого из его ребят. Мне не сразу удалось от них скрыться.

— Ну, уже теплее. Вот это слегка похоже на правду.

— Потому что это и есть правда чистейшей воды… И потом, признайся, тебе было на меня плевать — я ведь твое очередное случайное приключение, и только — разве нет? А Лэнни я была по-настоящему нужна.

— Ты тоже была мне нужна. Тогда, — бесстыдно заявил Буш. — Теперь же, как мне показалось, я тебе для чего-то понадобился. Что ты все-таки забыла тут, в тысяча восемьсот пятьдесят первом?

Упоминание о Лэнни разбередило старую рану, снова вспомнилась комната с окровавленным полом.

«Что бы подумала она обо мне, если б узнала?..»

И вдруг в Энн тоже проснулось полузабытое воспоминание. Она швырнула чепец на стол:

— Только давай не будем играть в Звездную палату, хорошо? Я не обязана отвечать на твои вопросы — слава Богу, здесь не разбирательство, и ты не судья. Если не хочешь мне помочь — плевать, только незачем забрасывать меня вопросами, если не веришь ни одному ответу.

— А я всего-то и задал один вопрос. И задам снова: что ты делаешь в тысяча восемьсот пятьдесят первом?

— Как будто сам не знаешь, что творится в нашем «настоящем». Новое правительство свирепствует, отлавливая Странников и возвращая назад в свои времена. В юрском всех сгребли подчистую. Лэнни и его товарищей доставили в «настоящее», но мне удалось смыться и замести следы… Поэтому я здесь. Мне казалось, в викторианском безопаснее, чем в юрском. Ну, теперь твоя трусливая душонка довольна?

Буш вдруг выхватил оружие и навел на Энн:

— Нет, пока недовольна. Ты явно что-то утаила. Откуда тебе известно, что я побывал в нашем две тысячи девяносто третьем?

Вопрос бросил ее в замешательство, граничившее с паникой, — во всяком случае, ее глаза растерянно забегали по сторонам.

— А с чего ты взял, что я об этом знаю? Впервые только что услышала от тебя.

— Ты говорила, будто я знаю, как там обстоят дела.

— Да вовсе незачем возвращаться в две тысячи девяносто третий, чтобы знать, что там творится. Ведь я-то знаю — хотя в «настоящее» так и не вернулась.

Стоило признать, это звучало убедительно. Но кое-что для Буша все-таки оставалось неясным и подозрительным.

— Ты сказала, Лэнни и его товарищей взяли. И кого именно?

— Ну, Пита, Джека, Джози… — Она перечислила почти всех.

— А Стейна?

Она нервно облизнула губы:

— Эдди, ты меня пугаешь!

Он взвел курок.

— Я даже не видела его в юрском. А ты?

— Где он сейчас?

— Эдди, да я могу это знать?!

Он крепко сжал ее запястье, его глаза вспыхнули яростью.

— Энн, ты знаешь, на что я способен. Отвечай быстро — Стейн здесь?

— Эдди, ради Бога! Я знаю, какой ты жестокий человек, но чем я заслужила…

— Он здесь, я тебя спрашиваю?!

— Да! Да, и даже под своей настоящей фамилией.

— Силверстон?

— Да, Силверстон.

Он решил на всякий случай ее обыскать и нашел под фартуком газовый пистолет. Что-то сжало его горло, когда он ее ощупывал, но разум не позволил свернуть с пути. Тут кастелянша встала, прошла сквозь них и выплыла в коридор.

— Ты здесь, чтобы убить его, да? Ты — наемный убийца?..

Она отвела глаза, заранее страшась его ответа. Она была такой же хрупкой, как Джоан Буш, хоть в остальном они были непохожи. Она, как и Джоан, находилась во всецелом подчинении у времени. И хотя Буш знал, что никогда не смог бы полюбить ее, он невольно пожалел о вырвавшихся у него словах.

— Да, ты угадала. И ты должна доставить меня к нему или его — ко мне. Ведь ты знаешь, где он находится сейчас?

Она была в явном замешательстве и всячески избегала его взгляда.

— Послушай, я и правда знаю, на что ты способен, но… хотя ты не доверяешь мне, постарайся все-таки положиться на меня хоть на пять минут. Подожди здесь, договорились? Я обещаю, что скоро вернусь. Обещаю.

— Но ведь Силверстон здесь?

— Да.

— Ладно, даю тебе пять минут, чтобы привести его сюда. Обо мне ни слова — ни ему, ни кому бы то ни было. Ты все поняла?

— Да, Эдди, я поняла. Но ты мне доверяешь?

— Как своей матери.

Она пристально сощурилась, подозревая в его словах второе дно, затем повернулась и выбежала из комнаты.

А Буш, в свою очередь, почувствовал, что она затевает что-то недоброе. В ней звенела новая, до предела натянутая струна, которая никогда не ощущалась раньше… Как будто кто-то заложил в нее определенную программу, как в компьютер. Если заправилы нового режима поймали вместе с Лэнни и ее, она наверняка прошла тот же учебный курс, что и сам Буш. А обнаружив ее необычные способности и некоторый опыт в Странствиях, институтские вояки могли натаскать ее на роль убийцы Силверстона. Вот почему Буш не раскрыл ей своих истинных намерений. Итак, паутина из настоящего тянула свои липкие нити и сюда, в прошлое.

Наверное, власти, потеряв его из виду, послали взамен ее — и, скорее всего, не одну. Ведь она говорила когда-то, что боится Странствовать без компании… Отсюда следовал вывод: она возвратится сейчас не одна. По дворцу как пить дать шастает целая шайка сторонников жесткого режима, значит, она обязательно приведет на хвосте кого-нибудь из них… Даже если с ней и впрямь придет Силверстон. Может, они подождут, пока он выстрелит в Силверстона, а потом… Но у Буша имелись свои преимущества: его намерения никому не были известны. И он должен был делать то, в чем принес клятву, — спасти Силверстона.

Буш подумал и решил, что не стоит торчать здесь и ждать, пока его сцапают. Нет, он не мог доверять Энн. С ружьем наготове он прошел сквозь дверь и очутился в коридоре.

Дверь в комнату напротив оказалось широко распахнутой. Там гладили белье, поминутно меняя тяжелые нагретые утюги. Буш мимоходом разглядел на белье монограмму «К. В.» и короны по углам простыней. Он прислонился к косяку и, напряженно сузив глаза, наблюдал за темным провалом коридора.

Минуты ожидания превратились в годы, потом в столетия, и мерзкий холодок страха начал растекаться по животу. Конечно, всегда можно вернуться в две тысячи девяносто третий, но ведь там его ждут с отчетом. А если навеки нырнуть в Прошлое, попробовать затеряться в девонском или кембрийском? Вновь обретенное ощущение цели и смысла там никуда не денется и не позволит чувствовать себя одиноким. О, как неизмеримо время — даже время человеческой жизни!

Кто-то не таясь побежал по коридору — Буш услышал торопливые шаги. Он поспешно нырнул поглубже в комнату, спрятался в тень.

Появился запыхавшийся человек; он был высоким, светловолосым и явно знал не только, кого ищет, но и где ему искать. Он не раздумывая протянул Бушу руку, и в этом жесте было столько дружелюбия, что Буш с улыбкой подал руку в ответ. Он не сразу понял, кто появился перед ним, но этот человек показался ему самым близким из всех незнакомцев.

— Ты?

— Я!

Да, это был он сам; его будущее «я» вынырнуло из потока времени, чтобы поддержать и укрепить Буша в его намерении. Это походило на объяснение в любви. Целая буря чувств переполнила Буша при виде себя самого, все слова внезапно застряли в горле. Но видение длилось лишь секунду: тут же коридор опустел — Буш будущего растворился во мраке.

Рыдание сжало его горло, и безудержные слезы побежали по щекам. А как только он взял себя в руки, снова послышались шаги. На этот раз приближалась не одна пара ног, и Буш попятился от светлого прямоугольника раскрытой двери.

Он с некоторым злорадством представил, как выскочит на Силверстона из-за угла, так, как тот сам проделал в юрском. Но теперь Буш понимал, что в тот раз Силверстон, должно быть, принял его за агента Стенхоупа, Хауэса и прочей военной шатии.

Из темноты вынырнули двое, остановились в ярде от невидимого Буша. Уже по шагам можно было сказать, что оба принадлежали к его времени, какую бы «здешнюю» одежду они ни носили. Одной была Энн; ее сопровождал джентльмен в смокинге. Буш не смог разглядеть его лица, но по фигуре понял: этот человек — не Силверстон.

Двое, все еще не видя Буша, вошли в комнату. Буш последовал за ними, наведя на их спины ружейное дуло.

— Руки вверх! — приказал он.

Оба удивленно обернулись. Теперь лицо спутника Энн стало отчетливо видно, и фальшивые бакенбарды и парик не смогли обмануть Буша. Перед ним стоял тот, кто однажды пытался улестить его бутылкой «Черного Тушкана»; кто самолично отдал приказ начать охоту на Силверстона; кто первым самолично покарал бы Буша, не выполни он свою миссию. Короче, то был Хауэс.

За короткое мгновение в голове Буша пронеслась целая вереница мыслей: Энн привела к нему Хауэса, — значит, предала, — поделом тебе, старый дурень, раз доверился женщине, — она его не любит и никогда не…

Он спустил курок, выстрелив почти в упор. Тонкая рапира света пронзила Энн, и она, как сломанная тростинка, упала к его ногам.

Буш перевел дуло на Хауэса и увидел, что зрачок капитанского пистолета уже смотрит на него… И тут что-то опять произошло со временем. Буш видел неторопливо поднимающееся дуло, как при замедленном воспроизведении фильма. Хауэс не спеша пристроил палец на курке, а в то же самое время рука Буша с пистолетом так же неторопливо плыла вверх, как будто к ней была подвешена пудовая гиря.

Пистолет Хауэса глухо грянул, и Буш, погружаясь в темноту, повалился на пол рядом с неподвижной Энн.

III. Под кринолинами королевы

— …Вы цитировали Вордсворта! — ледяным голосом заявил Хауэс. — Потрудитесь встать!

Окрик вырвал Буша из сумеречного смутного забытья. Он с огромным усилием сел, сжимая голову побелевшими пальцами. Хауэс выстрелил в него из газового пистолета — он оказывал ужасно гадкое, но отнюдь не летальное действие. Пытаясь не дать голове разорваться на кусочки, Буш почти пожалел, что не умер.

Хауэс, оказывается, переправил его в гигантскую, причудливо убранную спальню; и все здесь было просто подавляющих размеров. Буш валялся на шкуре белого медведя, но не чувствовал прикосновений к жесткому меху.

— О Господи, я убил Энн! — простонал он, проводя рукой по глазам.

Хауэс возвышался над ним, как грозный архангел на Страшном суде.

— Буш, я вас разыскивал везде и всюду. Что вы скажете в свое оправдание?

— Я буду говорить только после того, как смогу встать.

Хауэс схватил его за запястье и рванул вверх, в два счета поставив на ноги. В следующий миг Буш занес кулак, но газ действовал надлежащим образом — у него просто не осталось сил, чтобы вложить их в удар. Хауэс играючи отбил нападение, в результате чего его противник чуть не шлепнулся снова.

— Ну, вот, теперь вы на ногах, и можно разобраться во всем по порядку. Мне требуется знать, где вы пропадали с тех пор, как покинули две тысячи девяносто третий. Я весь внимание.

— Мне нечего вам сказать, — нагло заявил Буш, хотя во внутренностях его копошились скользкие жуки страха. — Так же, как и любому другому из сторонников Режима.

— Боюсь, вы не понимаете, на чьей я стороне. Да и о себе знаете не больше.

— Зато я тверд в своих убеждениях.

— Вот как? Ну-с, тогда с вас и начнем. Зачем вы стреляли в Энн?

— А то вы не знаете! Я стрелял потому, что она меня предала! Привела вас, чтобы вы меня прикончили… Можете не возражать, я все равно не поверю.

— Так почему вы не стреляли в меня, раз это я был для вас смертельной угрозой? — Видя замешательство Буша, он продолжал: — Можете не отвечать, я и так знаю. Я изучил ваше досье в Институте задолго до того, как послал вас на охоту за Силверстоном. У вас болезненное, противоестественное отношение к женщинам из-за того, что ваша мать якобы предала вас в сопливом детстве. С тех пор вы всегда пытаетесь предать женщину до того, как она сама вас предаст.

Побагровев, отчаянно пытаясь хоть как-то оправдаться, Буш крикнул:

— Вы ничегошеньки не знаете о том, что случилось со мной за последнее время, Хауэс! Я не мог выполнить ваш приказ, пропади все пропадом! Я вырвался из ваших волосатых лап; скрылся, размышлял и стал свидетелем невзгод одной семьи из прошлого…

Лицо Хауэса сморщилось, как будто он слопал целую пригоршню клюквы.

— Может и так, все может быть. Никому неведомо, какая дикая грязная каша бултыхается у вас в голове. Но сейчас я вас кое в чем разуверю. Вы жестоко ошиблись насчет Энн и моей роли во всем происходящем.

— Провалитесь в преисподнюю с вашими проповедями! Лучше пристрелите меня прямо здесь — и покончим с этим.

Хауэс прислонился плечом к дубовому шкафу.

— Очень мне нужно было перетаскивать вашу тушу сюда, чтобы пристрелить. Вы можете наконец поговорить серьезно, без этих истерических выкриков и размазывания соплей по лицу? Я нахожусь в затруднительном положении — и я вам не враг, хоть вы мне не нравитесь. Итак, примите как аксиому: Энн вас любила. Считайте, что она пожертвовала ради вас жизнью. Я послал ее в тысяча восемьсот пятьдесят первый, чтобы разыскать вас и убить, прежде чем вы подберетесь к Силверстону. Но когда вы встретились с ней в коридоре, она не смогла — хотя была в полном праве — выполнить этот приказ. Она нашла меня и…

Буш желчно рассмеялся:

— Ну, а вы, щадя мои чувства, теперь исполните приговор за нее. Вы очень щепетильны!

— Надеюсь, да. Но вы многого не понимаете, верней, не хотите понять. Последнее время я и думать о вас забыл — просто был занят другим. Но когда прибежала Энн и сообщила, что видела вас здесь, я тут же понял: вы переменили мнение и решили предупредить Силверстона об опасности. Не возражайте!

Я сам здесь ради его спасения. Поэтому я понадеялся найти в вас союзника — вот для чего Энн привела меня к вам. Я надеялся, мы все обсудим и договоримся. А вы сразу схватились за пистолет…

— Боже, какую ахинею вы несете! Кто, как не вы, заслал меня как наемного убийцу? Было бы смехотворным предположить, что вы за одну ночь переметнулись на другую сторону баррикады!

— Одна ночь здесь ни при чем. Я всегда был и буду по одну сторону баррикады — по ту, где сражаются против Болта, Глисона и их идей… Если назвать планируемый ими террор «идеями».

Буш потер шею.

— Забавный вы субъект. Думаете, я поверил хотя бы одному вашему слову? Как же, размечтались. И для чего вы все это затеяли?

— Силверстон знает нечто, способное свергнуть диктатуру партии Действия, да и любой тоталитарный режим. Уинлок, как вы знаете, упрятан в сумасшедший дом, где его надежно охраняют. Но, конечно, он не псих, как вы уже догадались. Силверстона он когда-то числил в своих оппонентах, но последние события многое изменили: теперь они союзники, потому что у них общий враг. Мы сумели внедрить в охрану Уинлока своих людей. Надеюсь, они оба станут маяками надвигающейся революции. Я работаю на нее — а значит, и на них.

Буш посматривал на него все так же подозрительно:

— Докажите!

— Вы и есть мое доказательство. В мои обязанности, как вы знаете, входит обучать и засылать в прошлое агентов режима. Я замечательно использовал эту возможность, подбирая самых неподходящих людей. А вы в роли убийцы Силверстона — настоящий шедевр, предмет моей профессиональной гордости!

И оба невольно расхохотались.

И все-таки Буш не до конца поверил в сказанное. Он мучительно соображал, на чем бы еще проверить Хауэса, но в следующий миг искренность на лице капитана развеяла его последние подозрения.

— Ну, хорошо, я вам поверил. И что будем делать дальше?

Хауэс со вздохом облегчения спрятал пистолет в карман и протянул ему руку:

— Теперь мы — союзники. Наша задача пока такова: забрать Силверстона и скорее смываться отсюда.

— А как быть с телом Энн? Мне хотелось бы забрать его с собой в «настоящее».

— Это подождет; пока на первом месте Силверстон.

Хауэс вкратце обрисовал новоиспеченному «союзнику» картину происходящего. Новое правительство все крепче завинчивало гайки; были разогнаны профсоюзы, закрыты почти все университеты. Всюду насаждались драконовы законы и правила, невыполнение которых строго каралось. Кто-то из руководства заподозрил о связях Хауэса с «бунтовщиками», и тот поспешил скрыться в прошлом вместе с Энн — революционным силам, тоже подавшимся в викторианские, очень пригодилось бы его присутствие.

Отыскать Силверстона оказалось делом нелегким. Они выяснили, что беглец покинул юрский во время облавы на «подозрительных личностей». Потом блуждал по разным эпохам, пока не оказался в тысяча девятьсот первом году — это был предел его приближения к «настоящему».

— Тысяча девятьсот первый поверг его в депрессию, — рассказывал Бушу Хауэс. — Он был здесь один-одинешенек и вконец скис. Он избрал своей резиденцией Букингемский дворец, однако неудачно выбрал время: оказался здесь спустя месяц после смерти королевы, когда все вокруг было задрапированным в черный креп. Силверстон не смог продержаться в такой гробовой обстановке и перебрался сюда, пораньше, в поисках соратников. Тут мы с ним и встретились… Эй, это еще кто? — Хауэс с округлившимися от изумления глазами мотнул головой в сторону исполинской кровати.

За ней маячил туманный женский силуэт, сквозь который просвечивал рисунок обоев.

— Мы здесь не единственные призраки, — объяснил Буш.

— Она за нами шпионит. Откуда она взялась?

— Вот уж не знаю. Но она преследует меня уже многие годы.

Хауэс вплотную приблизился к клочку полупрозрачного мрака и с удивлением принялся исследовать его. Буш еще ни разу не смел так пристально пялиться на нее; она была, вероятно, частью его личности, частью, которой он всегда стыдился посмотреть в глаза. Надо ли говорить, что Бушу совсем не понравилось заключение Хауэса:

— Она похожа на вас.

— Не болтайте ерунды. К делу! Где сейчас пребывает Силверстон?

— …Не терплю, когда за мной подсматривают.

— Тогда сделайте с ней что-нибудь — если сможете. Закатите ей, например, строгий выговор. Или выпалите в нее из своего пистолета.

— Да, вы правы — тут уж ничего не поделаешь, — Хауэс с недовольным видом отошел от призрака.

— П-послушайте: Энн действительно меня любила? — Этот вопрос, оказывается, давно не давал Бушу покоя.

— Хм, я так понял. — Хауэс пожал плечами, как будто хотел продолжить, но потом передумал и сказал о другом: — Нам надо переправить Силверстона в более надежное место. Дворец наводнен шпионами режима. К сожалению, безопасных мест совсем немного. И потом… видите ли, Силверстон — человек предельно осторожный. Он постоянно дрожит за свою жизнь, теперь главная его забота — передать свои знания в надежные руки… Мои руки он не считает достаточно надежными, потому что вообще не доверяет военным… Погодите-ка… Ох, голова моя дырявая! Ведь вы, Буш, как раз тот человек, который ему нужен! Вы ведь художник, а у него, похоже, пунктик на искусстве. Пошли к нему!

Оба поспешно шагнули к двери — и вдруг недоверчиво переглянулись.

— Ну, ведите меня, показывайте дорогу, — поторопил Буш. — Вам придется поверить мне на слово, что я не собираюсь стрелять вам в спину!

Им снова овладела знобящая мысль, что его собственное сознание прячет что-то от него самого. Но размышлять об этом сейчас он не мог, подавленный горем и сознанием своей вины в смерти Энн.

Пока оба Странника, колеблясь, смотрели друг на друга, Леди-Тень не спеша покинула комнату. Это заставило Хауэса встрепенуться, как будто ее пример помог капитану решиться.

— Ну, вперед! — скомандовал он.

Опять оказавшись в коридоре, Буш почувствовал, что задыхается, и судорожно втянул воздух через фильтр. Возмездие за Энн и Лэнни уже пустилось за ним в погоню, он боялся даже представить, какую форму оно может принять.

Хауэс по пути засыпал его наставлениями; Буш едва слушал его. Приближался обеденный час, коридор теперь был полон. Если бы Хауэсу взбрело в голову пристрелить Буша прямо здесь и сейчас, эти люди и знать бы не знали о случившемся и преспокойно проходили бы сквозь его тело… Как проходили сквозь тело лежащей в спальне бедной Энн.

— Силверстон сейчас, должно быть, в Западной гостиной, — бросил Хауэс через плечо.

Кругом сновали люди, щеголяющие фраками, декольте, расшитыми шелковыми жилетами, и на каждого гостя приходилось, по крайней мере, по одному ливрейному лакею. Буш внимательно вглядывался в них, разыскивая силуэты потемнее.

Наконец путники оказались у нужной двери. Ее охранял важный человек в ливрее, краски которой были куда плотнее, чем краски окружающих предметов. Но стоило Бушу вскинуть пистолет, как Хауэс перехватил его руку:

— Он — один из наших. — И, обернувшись к стражу, капитан спросил: — Все спокойно?

— Силверстон пока там; никто не входил, не выходил и не вламывался.

Хауэс нахмурился, кивнул и скользнул за полуоткрытую дверь. А Буш продолжал топтаться, в упор разглядывая стража, как недавно капитан разглядывал Леди-Тень… Похоже, он совсем разучился делать различие между другом и врагом. Мрачные предчувствия не давали ему потянуть ручку двери на себя.

Но когда Буш представил, каким облегчением будет сбросить с плеч гору нервного напряжения, смеясь над своими страхами, он прошел в комнату вслед за Хауэсом.

Оглушительный удар тут же свалил его с ног.

Буш не сразу понял, что лежит, согнувшись пополам и уткнувшись лицом в узорчатый турецкий ковер. Он попытался сесть — и ему с трудом, но удалось это сделать. И тут же его затылок защекотало от холодка пистолетного дула.

— Это кто еще такой? — рявкнул кто-то над ним.

— Мой друг, — ответил голос Хауэса.

Буш оглядел комнату — насколько это можно было сделать, не поворачивая головы. Иуда-охранник как раз закрывал за собой дверь. Его сподвижников в гостиной было пятеро. Четверо из них, видимо, прятались за дверью, когда Буш входил, и теперь составляли ему и Хауэсу почетную охрану. Все они были по облику истинные викторианские джентльмены. Один из них нагнулся и сорвал с Хауэса парик и фальшивые бакенбарды; последний выглядел совсем уничтоженным и потерянным, лежа на полу под дулом пистолета.

— Это вы во всем виноваты, — прошептал он Бушу. — Не провозись я столько с вами, все могло бы обернуться иначе!

Хауэс принялся было сыпать ругательствами в адрес привратника, но новый удар заставил его заткнуться.

Пятый член компании стоял у окна, изредка в него поглядывая. Возле него обнаружилось кресло, к которому был прикручен человек с кляпом во рту. Буш догадался прежде, чем вгляделся в его лицо, что это был Силверстон.

— Ну вот — все оказалось легче, чем мы боялись, — произнес тот, кто стоял над Хауэсом, — видимо, предводитель всей шайки-лейки. На нем красовались серый плащ и цилиндр, и этот костюм никак не вязался с его злорадным, хотя и умным лицом.

— Да, мне следовало бы знать тебя лучше, Гризли. Ну, давай, действуй, вперед! — процедил сквозь зубы Хауэс.

Гризли. Бушу уже приходилось слышать это имя. Или кличку? Где же… Ну да, конечно: лейтенант, один из былых приверженцев Болта. Просто сменил начальство, вот и все.

— Мы отправим вас назад, в две тысячи девяносто третий, тебя, Хауэс, и твоего прихвостня, — процедил носивший медвежью кличку. — Вы предстанете перед судом по обвинению в государственной измене, в измене правительству, которому я имею честь служить. Вам введут сейчас дозу КСД, и мы доставим вас, тепленьких, домой. Силверстону мы, разумеется, не гарантируем больших удобств на время Странствия.

Гризли кивнул стоявшему рядом агенту, который поспешно извлек из ранца шприц и ампулы. Но вдруг массивная дверь распахнулась, и в комнату вошли несколько ливрейных слуг. Гризли и компания нервно дернулись, но лакеи были в этой эпохе у себя дома: они прошли сквозь Странников, и глазом не моргнув. До их прихода гостиная была совсем пуста. Лакеи шли гуськом, раздувшись от важности, и поправляли тяжелые портьеры.

Гризли и его люди явно были новичками в Странствиях, потому что зрелище отвлекло их внимание, и Буш начал прикидывать, сумеет ли он вырваться и скрыться за дверью. Такая попытка при обычных условиях была бы обречена на провал, но сейчас стоило попробовать. Буш уже собрался для прыжка, когда произошло еще что-то.

Сквозь стену в комнату вплыли четыре тени из будущего: Леди-Тень, а с нею — трое мужчин. Они словно висели в воздухе; каждый сжимал в бесплотных руках длинную трубку, и трубки эти были нацелены на сотоварищей Гризли.

Буш быстро поднял глаза на Леди-Тень, и, наверное, впервые их взгляды встретились. Она слегка кивнула и прикрыла себе нос и рот ладонью, как бы приказывая Бушу сделать то же самое. В следующее мгновение они уже окружили захватчиков и открыли по ним стрельбу из своего фантастического оружия.

Немыслимая вещь — заряды, выпущенные из оружия будущего, пробили энтропический барьер! Тонкие струи невидимого газа ударили в поборников режима. Те в панике открыли беспорядочную (и бесполезную) стрельбу, но, втянув ноздрями едкий воздух, тут же повалились на пол.

Буш сам невольно сделал глоток газа, и в голове все смешалось и поплыло. Торопливо зажав нос и рот ладонью, он кое-как вывалился из комнаты.

Все его ощущения притупились, перед глазами колыхалась серая дымка. Да, тщетно действие — всякое действие… И его теперешние действия не составляют исключения… И никогда-то он не был по-настоящему свободен… А тайна Вечности так и пребудет для него тайной за семью печатями… Навсегда.

Буш усилием воли собрал разбежавшиеся мысли, собрал их вместе и с трудом склеил, как разбитую чашку. И тогда обнаружил, что сидит на полу, вытянув ноги поперек коридора. Коридор опять опустел — видимо, все приступили к обеду. И только две фигуры, полные величавого достоинства, медленно плыли к нему. Дама грациозно и истинно по-королевски опиралась на руку своего спутника, который… Ну конечно! Немудрено, что лакеи, кланяясь им, чуть ли не подметали париками пол! Буш, стиснув зубы, попытался отползти с дороги ее величества королевы Англии и принца — консорта, но не успел — они прошли сквозь него, и голова Буша на миг утонула в пышных призрачных юбках.

Казалось, сама забавная абсурдность этого происшествия возвратила ему рассудок и способность соображать. Как же вбиты были сословные предрассудки в его предков, что он среагировал при встрече с ее величеством на уровне генной памяти! Как всегда, Буш ни в чем не винил себя самого, предпочитая сваливать свои недостатки и слабости на что угодно — генную память, невообразимую сложность своей натуры, саму Вселенную… Только бы не на собственное жалкое, но священное «я».

Он легко поднялся на ноги, глотнул свежего воздуха через фильтр и взвел курок газового пистолета. Собравшись с духом, заглянул в щелку двери в комнату, из которой только что спасся.

Потерявшие сознание Странники вповалку лежали на полу. Лакеи-викторианцы, закончившие работу, все так же ровно, словно удерживая на головах наполненные сосуды, шеренгой вышли из комнаты. Четверо пришельцев из далекого будущего слегка поклонились Бушу и тоже выскользнули прочь.

Буш знал — время никогда не ждет и даже в этом чрезвычайном случае ждать не будет. Он поспешно разоружил соратников Гризли — те ни разу не шелохнулись. Потом, следуя внезапно пришедшей в голову мысли, Буш вытащил из их карманов и ранцев весь запас КСД — это могло хоть на время задержать их возвращение в «настоящее». Он выволок не подающего признаков жизни Хауэса в коридор и вернулся в комнату за Силверстоном. Тот все еще был прикручен к креслу, лишен чувств под действием. На полу лежало лучевое ружье Буша — он выронил его, когда его сбили с ног.

Нашарив в ранце нож, Буш разрезал путы Силверстона и, вытащив его в коридор, связал освободившимися веревками Хауэса.

— Сам знаешь за что, — бросил он.

А потом помчался по коридорам, не разбирая дороги, с отчаянными воплями: «Энн! Энн!»

IV. Луч, оказавшийся безвредным

Есть некие вехи на извилистых дорожках нашего жизненного пути — скажем, день в покинутом саду, строка из Вордсворта, клюшка для гольфа или долгие сумерки на девонском берегу; они, подобно маячкам, удерживали его память в прочной сети.

Но сейчас Буш впервые разорвал эту сеть. Так сильно в нем было внезапное ощущение, что Энн жива, что он, казалось, забыл все перенесенное раньше, слетел со старого пути и начал новый, с нуля.

Пробежав сотню шагов, Буш внезапно остановился: он понял, что таким образом ничего не найдет. Времени оставалось в обрез: Гризли и его дружки вот-вот придут в себя. Необходимо было рвануть в новое Странствие, на этот раз — недалекое.

Для начала он возвратился в гостиную. КСД еще не исчез из его кровотока — ведь в тысяча восемьсот пятьдесят первый год он прибыл совсем недавно. Усилием воли он привел в действие скрытые механизмы сознания и нырнул в мощный поток времени. Барахтаясь и отчаянно борясь с течением, он то и дело выныривал на короткий миг.

И видел всякий раз ту же комнату, но — в разные времена, с присутствовавшими в ней разными людьми. Бушу необходимо было ухватить и остановить мгновение за несколько минут перед тем, как Хауэс и Энн нашли его в коридоре; то самое, когда тот Буш — несколькими часами старше Буша теперешнего — дожидался их у раскрытой двери гладильной. Но как отыскать этот безликий, безымянный день, не отмеченный для других ровно ничем?.. Разве что педантичная королева занесла его в свой дневник скупыми строками «еще одним днем меньше»…

Ага! А вот он, Силверстон. В одно из «выныриваний» Бушу бросилось в глаза знакомое длинноносое лицо. Он спрятался за портьеру, приготовившись наблюдать; но потом вспомнил рассказ Хауэса о том, что Силверстон прожил в тысяча восемьсот пятьдесят первом довольно долго до прибытия туда Буша. Значит, недолет; но направление он взял верное и цель наверняка близка.

В конце концов инстинкт подсказал ему точное место для остановки. Комната тонула в полумраке. Силверстон сидел, вытянув длинные ноги, на полу; подле него стоял Хауэс. Оба они встрепенулись, когда в комнату пулей влетела Энн. Она вся дрожала от волнения.

— Дэвид! Я только что видела Эдди Буша!

Она выжидающе уставилась на Хауэса, прерывисто дыша и нервно ломая пальцы. Хауэс сразу стал суровым, собрал кожу лба в глубокомысленные складки и даже разок-другой подергал свои накладные бакенбарды.

— Этого и следовало ожидать, — прокашлявшись, строго изрек Силверстон. — Я видел его мельком в этой комнате пару месяцев назад. Он уже тогда строил против меня козни!

Хауэс, похоже, не слушал его.

— Ты уже выполнила приказ? — обратился он к Энн.

— Ну как я могла, Дэвид, подумай! Спокойно подумай: он ведь изменил свое решение. Теперь он хочет и может помочь нам. Видит Бог, нам очень нужна любая помощь!

— Помощь этого хлюпика? Нет уж, спасибо! — Хауэс схватился за пистолет и бросился к двери. — Буш только осложнит нам жизнь, а мы сами, без него, прекрасно умеем создавать сложности. Быстро, веди меня!

Энн схватила его руку с пистолетом:

— Ради Бога! Ты обязательно пожалеешь потом, если сделаешь такое. Буш будет нам полезен. Пожалуйста, веди себя с ним осмотрительно, ведь он «личность непредсказуемая». Узнаешь свои собственные слова? К тому же у него лучевое ружье.

— Ха! Насчет этого можешь не беспокоиться: ружье безвредно, как детская игрушка. В свое время я предусмотрел все выверты, которые может выдать твоя «непредсказуемая личность». Я знаю подобных истеричных типов и не доверил бы ему даже газового баллончика!

— Хорошо, хорошо. Но я очень прошу, не причиняй ему вреда!

Хауэс в упор посмотрел на нее, и складки меж его бровей постепенно разгладились.

— Ты все еще чахнешь по нему?.. Эх, кто поймет этих женщин. Будь ты моей сестрой, я бы не подпустил тебя к нему и на два шага. Ну да ты не моя сестра, к счастью. И все же ладно, я потолкую с ним. Но не забывай: мы сейчас многим рискуем… Профессор Силверстон, будьте любезны, подождите нас пару минут. Мы быстренько закончим там все дела и тут же отправимся.

— Но как быть с моим чемоданом? — забеспокоился Силверстон. — Я не могу отправляться без него. Энн, вы, по-моему, как раз за ним и ходили…

— Я собиралась его взять — но налетела на Эдди. Не беспокойтесь, я мигом его принесу!

Бушу недосуг было дослушивать до конца их разговор — крадучись, он выскользнул из комнаты.

Он изучал выражение лица Энн в тот момент, когда Хауэс спросил, чахнет ли она по нему. До того мгновения Буш считал, что навсегда потерял способность любить, но взгляд Энн его сразу в этом разуверил. И впервые он увидел ее лицо, лишенное прикрытия той маски циничного безразличия, которой она раньше всегда прикрывалась. Отлично сделанной маски, но так непохожей на ее подлинное выражение.

Но Хауэс — каков актер! Буш нашел в себе мужество признать, что капитан, с его храбростью, трезвой головой и практической сметкой, мог бы многому его поучить. Ведь Хауэс рискнул вручить своим агентам совершенно безвредное оружие — так, как если бы он предвидел нынешний случай. И если его ружье вместо лазерного луча послало в цель безобидную струйку света, значит… значит, Энн и впрямь жива!

С этого момента у Буша отпали всякие сомнения в искренности и действительных намерениях славного капитана.

Теперь Буш мог с легким сердцем вернуться в то мгновение, в котором Силверстон и Хауэс все еще полулежали в коридоре, парализованные действием газа. Он чувствовал не просто облегчение, а ликующую эйфорию! Как все-таки приятно стряхнуть с себя дурной сон, в котором ты был убийцей, и вновь ощутить, что ты по-прежнему чист, добродетелен и никем не проклинаем! И Энн жива-живехонька.

Внезапная мысль посетила Буша, и он, смеясь почти открыто, помчался по коридору, по пути, только что проделанному Энн.

Он вскоре нашел того, кого искал. Тот все еще прятался в тени у двери гладильной. Буш протянул к нему руку — и его зеркальное отражение пожало ее. Оба лица — или одно? — одновременно озарились улыбкой. Как все-таки странно, непривычно и удивительно видеть вживе себя самого!

— Ты?

— Я!

Это было похоже на взаимное признание в любви. Ну разве можно не испытывать всепоглощающей любви к человеку, чьи мысли и желания тебе так известны и так близки — все до единого! Чувства так переполняли его, что он просто не смог больше ничего сказать. Пора было возвращаться в покинутую минуту недалекого будущего. Он оттолкнулся, как стартующий бегун, от момента, где сейчас пребывал, и…

…И опять оказался в полутемном коридоре, рядом с развалившимися на полу Хауэсом и Силверстоном. Мгновенно вернулось сознание нависшей над ними угрозы и стремление поторопиться.

Буш склонился над Силверстоном, тряхнул его за плечо и позвал:

— Стейн! — но потом передумал и шепнул: — Профессор Силверстон!

Тот открыл глаза и пробормотал:

— Это оружие — вот вам и доказательство! А что я говорил…

Буш уставился на него во все глаза. Неужели профессор знал, что его лучевое ружье… Силверстон тем временем успел сесть, и его следующая фраза была уже не такой загадочной:

— Оружие, которое принесли с собой четверо из будущего, — доказательство абсолютной правильности моей теории. И мы найдем еще и новые доказательства, вот увидите! Впервые на моей памяти они преодолели энтропический барьер!

Буш, почему-то задетый за живое тем, что Силверстон говорил не о нем, промолчал.

— А ведь это должно быть достаточно просто, — продолжал радоваться профессор. — Мы и сами, наверное, додумались бы до такого через несколько лет, если бы в события не вломился проклятый Режим… Помогите-ка мне подняться. Я вас знаю, вы — Эдвард Буш. Нам уже доводилось встречаться прежде, правда? Ну, не всегда наши встречи были дружескими, признаю… Надеюсь, я не слишком сильно стукнул вас тогда, в юрском. Но вы должны меня понять — я принял вас за агента-убийцу, а в моем положении…

Буш рассмеялся:

— Тогда я вас едва ли заметил — меня увлекла в основном ваша спутница.

Впервые черты Силверстона, до этого словно скованные льдом, помягчели. Он улыбнулся:

— Да, она увлекала тогда и меня. Женщины всегда были моей слабостью, признаюсь… Спасибо вам, что вытащили меня из комнаты. Теперь развяжите-ка Хауэса — и в путь!

— Я связал его не зря. Он поступил со мной круто только для того, чтобы я, раздавленный горем, повиновался без рассуждений и вопросов. Так что поделом ему: терпеть не могу быть орудием в чьих-то руках.

— А разве не все мы — чье-то орудие? Ведь на этом и стоит это общество.

Каждый из нас — чье-то орудие… Нет, вовсе не новая мысль, но она отлично иллюстрировала одну из сторон человеческих отношений: человек использует — и его используют тоже. Вот он, Буш, использовал Энн. Хауэс, в свою очередь, использовал его. А теперь Буш заставит послужить себе Хауэса и самого Силверстона.

А что? За ними обоими стояла сила и власть. Если Буш поможет им сейчас, то в две тысячи девяносто третьем они могут оказаться ему очень даже полезными. Он надеялся с их помощью вновь обрести свободу и возможность творить. Значит, если он хочет сохранить жизнь своему искусству, ему придется на время забыть о некоторых сторонах своего «я».

Ха! Моральные рассуждения и обновление — одно, но собственная польза — совсем другое, верно?

Буш принялся освобождать Хауэса от веревок. Пока он злился на собственноручно завязанные узлы, Силверстон поведал следующее:

— Вы знаете, что здесь, в Букингемском дворце, тусовалась группа интеллектуалов — изгнанников из нашего с вами времени? Я передал им свое послание, и сейчас они уже в пути — распространяют мое учение по всему миру.

— Учение? И давно вы ударились в религию?

— Вы не поняли: речь идет не о религиозном учении. Ах, как мне недостает сейчас Уинлока — наша ссора, разумеется, теперь в прошлом. Даже мне самому не постичь всю глубину того, что я открыл. Это открытие должно перевернуть весь миропорядок, я сам никак не свыкнусь с такой мыслью. Так что — отправляемся в путь, немедленно!

— Я не уйду отсюда без Энн!

— Знаю, что не уйдете. Она сейчас вернется с моим чемоданом… Вот без него я никуда не уйду. И как я умудрился позабыть его внизу, растяпа?… А, доброе утро, капитан!

Развязанный Хауэс сел, ворча, и несколько раз мотнул головой, чтобы привести в порядок мысли. Потом беспокойно глянул на Буша:

— Вы уже знаете про Энн?.. Про то, что она жива?

Буш кивнул.

— Мне искренне жаль, что так получилось. Но виноват во всем только ваш скверный характер. Когда вы пальнули из своего игрушечного ружья, Энн бросилась на пол; а после того как я усыпил вас газом, пришлось убедить ее не оживать еще несколько часов… Не сердитесь, но вам и вправду была необходима хорошая встряска.

— Да ну вас к черту! — Буш гневно отвернулся, и тут из-за угла показалась Энн, торопливо шагающая с пластиковым чемоданчиком под мышкой.

Силверстон тут же устремился к чемоданчику, а Буш — к Энн. Она улыбнулась, когда он ее обнял, и слегка приподняла бровь — игриво, но недоверчиво.

— Зачем ты так поступила?

— Нет, вы только послушайте: это он меня спрашивает! А зачем ты хотел меня застрелить?.. Молчи, я и сама знаю, что ты мне не доверяешь. Вернее, не смеешь довериться, как не смеешь довериться самому себе.

— Да я просто спятил с горя, когда увидел с тобой Хауэса, я ведь решил, что ты меня предала! И выстрелил только потому, что любил тебя, Энн… Видишь, я совсем потерял рассудок.

Она махнула рукой — было бы что терять!

— Пора покончить с болтовней — так вы до второго пришествия не разберетесь, кто прав, кто виноват, а время поджимает, — бесцеремонно вмешался Хауэс. — Гризли и его команда вот-вот придут в себя. Конечно, можно прикончить их, пока они не очухались, — может, суперагент Буш об этом позаботится? — но это украдет у нас несколько лишних минут. А потом уйдет еще пара часов на приступ самобичевания и моральных терзаний…

— Вы несправедливы к Бушу, — запротестовал Силверстон. — Он вызволил нас из лап Режима, за что ему от меня причитается тысяча благодарностей. Но время и впрямь не ждет! Мой чемодан теперь здесь: возьмемся же за руки, проглотим КСД — и в путь из от этого сумасшедшего дома! Отправимся в далекий юрский.

— А я думал, мы возвращаемся домой, — возразил Буш, только что оправившийся после язвительных выпадов капитана.

— Делайте, что вам говорят, — рявкнул Хауэс, вскрывая ампулу.

— У нас там срочное дело: нужно найти и взять с собой еще одного человека, — поспешил разъяснить Силверстон, своим тоном и видом извиняясь за отсутствие у Хауэса должных манер. — Ну, все готовы? — профессор оглядел спутников.

Хауэс уже крепко вцепился в него и сжал теперь руку Буша, в то время как тот взял за руку Энн.

— На старт, внимание — марш! — привычно скомандовал Хауэс.

V. За гранью времен

Букингемский дворец — и юрская равнина. Для Странствия Духа они были едины в одном аспекте: оба лежали под непроницаемым покровом безмолвия и недосягаемой глубины веков.

Вся четверка одновременно вынырнула в юрском, и Буша тут же охватила накопленная за долгие дни усталость и безразличие. Он недобро глянул на Силверстона и Хауэса. Вся цепь происшествий в Букингемском дворце не оставила в его памяти ничего, кроме раздражения; и тут же по контрасту вспоминалось ликование полета и божественный экстаз того момента, когда он покидал Всхолмье. Все его попытки вмешаться и как-то воздействовать на события этого мира кончались раздражением и недовольством; не лучше ли остаться на всю жизнь в одиночестве?..

Они стояли на берегу медленной широкой реки. Позади буйной гривой косматились джунгли, впереди простиралась холмистая равнина. На небе зависли свинцовые облака — давно осточертевший ему юрский пейзаж.

— Капитан Хауэс, — первым заговорил Силверстон. — Может, вы и Энн отправитесь за нашим другом, пока мы с Бушем тут немного отдохнем?

— Хорошо, так и поступим. Это займет часа два-три, так что отдыхайте, профессор, сколько сможете. И вам, Буш, не мешало бы сделать то же самое.

Энн помахала рукой остающимся, и вот уже маленький отряд скрылся за холмом.

Силверстон тут же извлек из чемоданчика походную надувную кровать, жестом пригласив Буша сделать то же.

— Нам здесь ничего не грозит, ведь ближайшее поселение более чем в двух милях отсюда. Капитан и Энн сейчас подберут нашего друга, и мы двинемся к пункту конечного назначения.

— Профессор, объясните, пожалуйста, из-за кого мы очутились здесь и в каком направлении двинемся дальше?

— Вы слишком беспокоитесь о мелочах, мой друг, впрочем, как и я, и все мы… Вот вам пример: недавно мои часы разбились, и я постоянно прихожу в бешенство, потому что не могу узнать точное время. Время! Да ведь часы — дряхлый пережиток прошлого! Вы видите, какая я противоречивая, сложная личность.

— Как и я, — подхватил Буш. И жадно спросил: — Вы помните свое детство?

— …Нам необходимо отдохнуть. Но на первый ваш вопрос я, так и быть, отвечу. — Силверстон раскрыл привезенный из Викторианской эпохи чемодан. — Ведь вы были когда-то художником, не так ли?

— Я и сейчас художник! — раздраженно отрезал Буш. — Нельзя перестать им быть.

— Значит, будем считать, что вы этого не разрекламируете.

Буш начал было искать скрытый смысл в этих словах, но забыл обо всем, как только Силверстон достал из чемодана небольшую пластину.

— Здесь скоро появится автор этого произведения. Он непременно правильно воспримет мое открытие и тут же за него ухватится. Вы же знаете, что все вновь открытое нуждается не только в научном обосновании, но и в художественной интерпретации. Это извечная задача художника, а человек, который живет здесь, идеально мне подходит. Вы только посмотрите на его работу! — (Буш уже и так смотрел.) — Этого гения зовут Борроу! Вот истинный дар! Вы со мной согласны?

Группаж Борроу изображал несколько скоплений мрака, перемежающихся трассирующей пылью цветных пятнышек. Кое-где они группировались так, что эти кучки можно было принять за атомные ядра, или города-муравейники, или созвездия. Все выглядело двусмысленно и туманно. Кое-что было, на взгляд Буша, слабовато, но и все без исключения детали являлись неотделимой частью общего замысла, словно Борроу развернул в работе самого себя и обозревал панораму своей личности с высоты поднебесья.

Группаж, с точки зрения техники, впечатлил Буша меньше, чем «Амниотическое Яйцо». И все-таки эта работа была куда содержательнее. Буш безошибочно определил, что это самое позднее произведение Борроу и что все предыдущие были своего рода набросками, робкими пробами к ней. Это был поздний Борроу — как существуют поздний Тёрнер, поздний Брак, поздний Кандинский. Бушу все еще не до конца верилось, что его флегматичный друг мог создать подобную штуку; однако подпись под работой не оставляла места сомнениям.

И вот теперь Борроу должен был присоединиться к ним.

Буш внезапно понял, что уже неприлично долго не отрывает глаз от работы. Некоторые ее части находились в медленном постоянном движении, другие — в движении воображаемом. Глядя на группаж Борроу, Буш впервые ясно представил то, что давно уже смутно его тяготило: время как будто закручивалось вокруг него в складки, которые образовали нечто вроде воронки, готовой поглотить его с головой. Буш снова взглянул на Силверстона; у него отпало желание спрашивать, куда же они отправятся, когда выудят Борроу.

— Давайте и вправду отдохнем, профессор.

Он проспал как будто одну секунду, когда в его сон ворвались голоса; Энн стояла над ним и трясла за плечо. Буш сел, осмотрелся по сторонам. Он не выспался, и все же голова была на удивление ясной. Вспомнив, где он и зачем, Буш встал и подошел пожать руку Борроу.

— Ты зря времени не терял, — с ходу заявил он.

— Это все заслуга «Амниотического Яйца». Знаешь, в подобной обстановке и не такое можно сотворить!

— Нет, за этим стоит нечто большее. Вер тоже об этом говорила.

Борроу, явно смущенный, поспешил переменить тему:

— Я оставил Вер на должности коменданта крепости и начальника гарнизона. Труба Нормана Силверстона позвала меня в крестовый поход — я бросил все, чтобы явиться на зов. Но все это для меня ново, и, признаться, мне очень не по себе.

Однако Борроу выглядел донельзя спокойным. Он был, как всегда, безупречно одет, хотя его наглаженный костюм казался малость старомодным, через плечо был небрежно перекинут походный ранец. Интересный, однако, выходил из него глашатай нового миропорядка… Знать бы еще, что это будет за порядок? Но Буш почему-то не испытывал к этому особого любопытства.

— Да мы все тут дрожим от страха, Роджер, — великодушно заявил он. — Но, в конце концов, юрский период безопаснее, чем Букингемский дворец.

— Ну, я бы не согласился, — встрял Хауэс. — Поселок теперь наводнен шпионами. Нас уже засекли и теперь обязательно выследят — это просто вопрос времени. Ведь голова Силверстона оценена, и очень высоко.

— Но тогда… профессор, командуйте — и отправимся в путь!

Профессор, проснувшийся раньше Буша, уже сложил походную кровать. Взглянув на него, Буш увидел, что тот сильно обеспокоен. Увидел он также и Леди-Тень: она явилась снова и теперь стояла в сторонке, похоже, ничего не упуская из виду.

— Мистер Борроу, — важно произнес Силверстон. — У нас у всех, кроме вас, КСД еще циркулирует в крови. Окажите любезность тоже принять свою дозу. Я счастлив, что вы согласились нас сопровождать. Я думаю, вы — как и мистер Буш, разумеется, — окажетесь чем-то вроде Амниотического Яйца для грядущих поколений, и гарантией тому — ваше необычайное дарование.

— Капитан Хауэс уже сообщил мне, куда мы держим путь.

— Прекрасно. — Силверстон повернулся к Бушу: — Значит, только вам еще неизвестны дальнейшие перспективы. Возьмите Энн за руку, Энн пусть возьмет руку мистера Борроу, а вы, мистер Борроу, — капитана. Я присоединюсь к вам, Буш, и мы немедленно отбываем…

— Куда?

— Туда, где нам в отличие от этого времени гарантирована безопасность, — за пределы девона, в криптозойскую эру.

— А вы знаете, что состав воздуха на нашей планете в те древнейшие времена…

— Знаю, конечно. Но мы постараемся проникнуть в криптозойскую эру не так далеко. И потом, в самом крайнем случае у нас есть на кого положиться, — он вежливым кивком указал на Леди-Тень.

Дальнейших возражений не последовало.

Все взялись за руки. Буш не проронил ни слова — не только потому, что Хауэс был тут как тут со своими саркастическими репликами, на которые художник почти всегда не имел ответа; нет, его охватило странное чувство, будто его выбросило волнами реальности на незнакомый берег и вода с отливом отступает, бросив его на берегу.

И в то время как какая-то часть его мозга машинально, шаг за шагом, исполняла предписания Теории, из головы не выходила глупая аналогия, с помощью которой отец однажды описывал миссис Эннивэйл возраст Земли. Тот самый циферблат — согласно ему, все зародилось в полночь. Стрелки его еле тащились вдоль делений, отмечающих часы, а за всем этим стояли мрак, извергающиеся вулканы, магматические моря и вековые ливни. Потом долго тянулся серый рассвет, и только к одиннадцати часам первый плезиозавр лениво появился на свет божий. Человечество просунуло нос в дверь всего за несколько секунд до полудня — и в это самое время, как считал кое-кто, тьма снова укрыла землю, и все началось с нуля.

Когда Буш вынырнул, он погрузился почти в такую же темень, какую себе только что представлял. Остальные стояли рядом, судорожно дыша сквозь фильтры.

Они материализовались не на земле как таковой, а на некоем невидимом грунте — такая странная вещь в Странствиях случалось часто. Земля лежала футах в десяти под ними; диковинное ощущение.

Мир под ними бушевал и содрогался. На землю изливались мощные потоки дождя; они походили на реки, текущие вертикально, на бурный водопад.

— Да, криптозойская эра; но денек выпал дождливый — мы выбрали время не совсем удачно, — мрачно улыбнулся Силверстон.

Внизу простиралась огромная каменная глыба, а вокруг нее вихрились мощные водовороты. Вода почему-то совсем не пенилась, хотя с высоты на ее поверхность обрушивались огромные массы жидкости. Базальтовый остров рассекала извилистая трещина, из ее недр тоже извергались фонтаны воды.

Вода, желтоватая повсюду, в черной пропасти казалась темно-коричневой. По небу летели древние предшественники облаков, но о солнце здесь ничего не напоминало. Просто темные пятна на небе кое-где сменялись более светлыми, вот и все.

Странникам так и не удалось определить, находились ли они над материком или всего-навсего над формирующимся дном океана. А их приподнятость над Землей говорила, похоже, о том, что уровень поверхности метавшейся в родильной горячке планеты постоянно менялся.

— Нам здесь нечего делать, — выразила общее впечатление Энн. — Попробуем еще разок!

И пятерка снова отправилась в путь.

Могучий поток времени стремительно понес их к Точке Исхода. Пять раз они вырывались на поверхность и осматривались. Зрелище непознанного (и непознаваемого) вселяло в сердца Странников ужас и содрогание — и было из-за чего содрогнуться. На их глазах Земля проходила стадии своего формирования; ее атмосфера представляла тогда собой смертоносную для человеческих легких смесь метана и аммиака. Но и это был не конец прелюдии к появлению жизни: ведь криптозойская эра составляла пять шестых геологического возраста Земли. А значит, в каждом из отрезков их пути помещалось около десяти миллионов лет! Даже сейчас они только едва подобрались к началу нужной эпохи.

На каждой из коротких остановок они замечали, что уровень поверхности Земли по отношению к их «полу» все время меняется: однажды они угодили прямо в недра огнедышащего вулкана. Бушу невольно припомнилось тёрнеровское полотно «Дождь, пар и скорость». Сейчас эта картина вживе окружала путешественников, оказавшихся одним из ее фрагментов.

Когда все они вынырнули в пятый, и последний, раз, их глазам предстал пейзаж периода великой засухи — слоистые тучи больше не извергали на землю свое содержимое. Неизвестно, продлилось это затишье день или целый век, оставалось лишь одно: здесь не правило человеческое представление о Времени, здешним миром повелевали совсем другие законы. А Странникам осталась роль сторонних наблюдателей.

Не было сомнений и в том, что окружавшее их безмолвие точно воспроизводило состояние мира за энтропическим барьером. Надо всем вокруг довлела великая тишь, и Странники примолкли, подавленные ею, чувствуя себя муравьями на ступенях гигантского храма.

Каменные обломки, окружавшие их, казались размером с небольшую гору — ничуть не меньше, чем плиты Стоунхенджа. Они громоздились вокруг в беспорядке; и именно это отсутствие правильности наводило на жутковатую мысль о некоей могучей непостижимой силе, бросившей их сюда.

Глыбы отбрасывали черные резкие тени, и под желтоватым редким покровом облаков они казались чем-то промежуточным между органическим и неорганическим мирами, чем-то, не принадлежащим ни царству минералов, ни царству живого.

Лежащие за гранью времен, они как будто впитали в себя все бесконечные формы жизни, которым еще предстояло когда-то возникнуть на Земле. Эти аморфные глыбы таили в себе слонов, тюленей, моржей, диплодоков, жуков, черепах, улиток, птичьи яйца, летучих мышей, акул, пингвинов. И там же можно было отыскать отдельные части человеческих тел: позвоночники, тазовые кости, грудные клетки, зародыши костей рук и коленных чашечек. Все было различимо — и вместе с тем сплавлено воедино, как воплощение родовых мук природы. Глыбы были разбросаны по всей равнине, насколько хватало глаз, и казалось, покрывали всю планету.

Странники безмолвно смотрели на это, и ими овладел страх, болезненно граничивший с радостью. Никто до сих пор не проронил ни слова. И ничего удивительного, ведь для этих глыб будущего бытия не имелось подходящего названия.

Буш заметил, что Леди-Тень снова появилась между ними.

— Так вот оно, начало начал, — проговорил Буш, первым нарушив молчание.

— Нет, это — общий конец, — возразил Силверстон. — Не удивляйтесь, — упредил он их возражения. — Мы не промахнулись: это и впрямь криптозойская эра. Только стоит она не в начале, а в самом конце ленты истории Земли.

И он поведал спутникам вот что…

VI. Поколение Гималаев

— Я должен рассказать вам о революции в мышлении — такой ошеломляющей, что вряд ли кто-нибудь из вас воспримет ее правильно и тем более свыкнется с ней. Поколение Эйнштейна было попросту неспособно вписаться в крутой поворот, перед которым оно оказалось; а мы с вами сейчас стоим на пороге перемен куда более грандиозных.

Заметьте: я сказал «революция в мышлении», постарайтесь помнить это выражение в течение моего рассказа. То, что я предлагаю вашему вниманию, — не выворачивание наизнанку всех известных раньше законов природы, хотя, наверное, будет похоже на то. Наши заблуждения до сих пор крылись в глубине сознания человека, а не в окружающем его мире.

Хотя то, о чем я вам поведаю, вам сперва покажется абсурдным, скоро вы перемените мнение. Ведь вам всем известно, как мы воспринимаем внешний мир — будь то Вселенная, ноготь или капустная грядка. Мы воспринимаем мироздание с помощью чувств. Иными словами, мы знаем только внешний мир вкупе с нами в качестве наблюдателя, Вселенную вкупе с наблюдателем, капустную грядку вкупе с наблюдателем, и так далее. Но ведь при любом восприятии через наши чувства абсолютно неизбежны искажения. Человечество даже не заметило, как возросла степень этого искажения, и потому основало на нем здание науки и цивилизации.

Вот вам вступление к моей теории. А теперь коротко и ясно расскажу, в чем же заключается переворот в мышлении.

Работая с Энтони Уинлоком (в последнее время, правда, наши исследования шли отдельно), я раскрыл истинную природу подсознания. Подсознание, как известно, — древняя суть и основание мозга; оно было еще до превращения человека в разумное существо. Сознание же — образование куда более позднее. И есть веские основания предполагать, что прямым назначением сознания было скрыть от человека истинную природу Времени. Теперь имеются неопровержимые доказательства — впрочем, они всегда существовали — тому, что время движется в направлении, обратном тому, в каком видим его течение мы.

Вы, конечно, знаете, как Уинлок вытащил опорный камень из-под теории единонаправленного времени. Меня же всегда занимало в основном человеческое сознание. Но, скажу еще раз, наши изыскания в этой области ясно определили, что время движется «вспять», как сказали бы вы.

Уинлок и я отталкивались от одной и той же идеи, да и та вовсе не нова. Она начала зарождаться уже у Зигмунда Фрейда. Он упомянул как-то, что бессознательные процессы в мозгу лежат вне течения времени. Как камень в реке. «Бессознательное», по его определению, и есть пародия на то, что мы зовем подсознанием. Читая Фрейда дальше, мы узнаем следующее: «Насильно подавляемые чувства и инстинкты с течением времени остаются неизменными».

В следующем после Фрейда веке — двадцатом — трещина между сознанием и подсознанием переросла в бездонную пропасть. И, как водится, об этой задавленности временем первыми завопили художники — Дега и Пикассо, а в придачу писатели — Томас Манн, Пруст, Уэллс, Джойс и прочие. От них не отставали ученые, открыв миру миллисекунды, наносекунды и аттосекунды. И в нашем столетии мода на эксперименты со временем отнюдь не устарела: нововведения — мегасекунды и гигасекунды — были приняты и тут же подхвачены на щит. Никто теперь не найдет абсурдным утверждение, будто возраст Солнечной системы сто пятьдесят тысяч терасекунд. Вы читали роман нашего знаменитого Марстона Орстона — ну, тот, где в четырех миллионах слов описываются действия девушки, раскрывающей окно?

Все это — яркие примеры титанических усилий, которые сознание и разум затрачивают на подавление человеческого подсознания. Но результаты моих изысканий положат конец господству заблуждений. Само собой, все это произойдет не в мгновение ока: я только завершил то, что начали задолго до меня, а люди наверняка не сразу осознают верность плодов столь длинного пути. Еще в четвертом веке святой Августин писал следующее: «In te, aime meus, tempora metior» — «Тобою, разум, измеряю время. Но меряю не то, что оставляет след. Только сам след я измеряю, когда думаю, что измеряю время. Таким образом, либо след этот и есть само время, либо я не измеряю время вовсе». Как видите, Августин был всего на шаг от истины, как это часто случается с гениальными людьми: ведь гений ближе всего стоит к подсознанию.

А теперь — особое внимание. Все, что вы только что слышали, я рассказал, оперируя старыми понятиями — к которым все мы привыкли. Но теперь я перескажу то же самое по-новому, согласно единственно верной концепции Времени. Привыкайте — этому вы наверняка будете учить своих детей!

Итак, со дней Уинлока и Силверстона сознание истинной природы времени было утеряно, и постепенно восторжествовало мнение, что время обратнонаправленно. Так как истина пока еще лежала у самой поверхности, это стало эпохой всеобщих волнений и исканий. Ученые ломали премудрые головы, изобретая новые временные единицы, а один из писателей того же века, Орстон, начинил свой роман в четыре миллиона слов о девушке, раскрывающей окно. Прочие писатели вроде Пруста и Манна, художники вроде Пикассо провозглашали концепцию-обман, которая уже довлела над обществом. Многие в те времена, не в силах поверить в обратное течение времени, кончали дни в психиатрических больницах.

Темпы жизни общества постепенно замедлялись, мало-помалу выходили из употребления транспортные шедевры — самолеты и автомобили. В следующем, еще более вялом веке психоаналитик Фрейд сделал последнюю отчаянную попытку разорвать порочный круг и совсем близко подобрался к истине. Но после него сама идея подсознания подернулась дымкой и покрылась пылью забвения.

С веками численность населения планеты упала, и лишь изредка, может, раз в столетие, у кого-нибудь появлялся вдохновенный порыв, рывок в направлении истины. Так было и с упомянутым мною Августином.

Вот, друзья мои, как обстоят дела. Я еще не объяснил вам многого, очень многого — но я вижу, даже уже сказанное мной не укладывается у вас в головах. Поэтому прежде чем продолжить, я буду рад ответить на любые вопросы.

Во время речи все расселись — кто где — на глинистых обломках. Силверстон говорил стоя, а слушатели сидели, завороженно подняв на профессора глаза.

Хауэс заговорил первым:

— Да, крепкий орешек был этот святой Августин! — Он натянуто рассмеялся — в одиночестве. — Так что же, выходит, мы из кожи вон лезли, спасали вас, лишь для того, чтобы вы объявили миру, будто время было вывернуто наизнанку?!

— Именно. Единственное, в чем едины Болт и Глисон, — в вере, что меня необходимо убрать с дороги.

— Еще бы. Такая теория скинет какое угодно правительство.

Хауэс опять засмеялся.

Буш решил, что, судя по последним репликам (да и по всему остальному), Хауэс — человек весьма недалекого ума, несмотря на все его замечательные качества. Но он, Буш, вместе с Борроу станет идеальным проводником открытия Силверстона в человеческие умы. Самого Буша убийственный рассказ Силверстона не сбил с толку и даже почти не удивил. Он отмечал про себя, что идея эта, пусть и не оформленная в слова, временами являлась и ему самому. Значит, она наверняка правильна! И тотчас Буш окончательно и бесповоротно принял сторону Силверстона, пообещав про себя оказывать ученому всяческое содействие и донести до всех и каждого его идеи.

— Если так называемое будущее на самом деле оказывается прошлым, а прошлое — будущим, — задумчиво проговорил Буш, — значит, во всеобщем заблуждении повинны и вы, профессор. Ведь тогда из великого первооткрывателя природы подсознания вы превращаетесь в ее великого первозакрывателя.

— Вы совершенно правы. Только точнее было бы сформулировать следующим образом: диктатор-сознание подает в отставку, а я — последний пострадавший от его рук.

Впервые подал голос Борроу:

— Да, я понимаю… понимаю. Значит, наше поколение примет главный удар! И мы останемся последним поколением, которое верно воспринимает время?

— Именно так. Мы — поколение Гималаев. Гигантская возвышенность, перейдя через которую, человечество спустится вниз к будущему, нам уже известному; к упрощению общественного строя и отношений между людьми, в конце концов к тому, что последнее проявление разума растворится в растительной жизни ранних — ох, нет, поздних, конечно! — приматов. И так далее, и тому подобное.

Все это было уже чересчур! Силверстон понял и обратился к Энн:

— Вы все молчите, Энн. Что вы обо всем этом думаете?

— Не верю ни единому слову профа, вот что думаю! Кто-то из нас съехал с катушек — или я, или все остальные. Вы пытаетесь доказать мне, что, просидев тут битый час, выслушивая дикие бредни, я стала моложе, а не старше?

Силверстон улыбнулся:

— Энн, я уверяю, что вы становитесь все моложе и моложе, как и все мы. Мне кажется, вам полезно было бы ознакомиться со строением Вселенной — в свете новой верной Теории, прежде чем начнется разговор обо всем человечестве. Ну как, вы готовы к нашему заочному Странствию?

— Не знаю, как другие, а я не люблю Странствовать на голодный желудок, — проворчал Хауэс.

«Мозг солдафона — складка от фуражки», — раздраженно подумал Буш.

И ответил совсем не в тон своим мыслям.

— Присоединяюсь!

Энн поспешно вскочила:

— Давайте сюда все ваши запасы — я попытаюсь из них что-нибудь состряпать. Это хоть как-то отвлечет меня от ваших разговоров и не позволит окончательно потерять рассудок.

Силверстон подсел к Борроу и Бушу:

— Но вы-то не отвергаете начисто мою теорию?

Буш ответил за обоих:

— Как можем мы отрицать то, что реально и несомненно существует? Странно, но у меня нет ни малейшего желания воспринимать все по-старому. Только подумайте, жизнь скольких людей станет теперь осмысленной.

Силверстон, блестя глазами, в порыве благодарности с жаром пожал ему руку.

— Все эти секунды тяготили художников даже сильнее, чем вам казалось, — заговорил и Борроу. — Ведь раньше художники и занимались-то в основном тем, что останавливали, запечатлевали мгновения. Помните? Стрела, вонзающаяся в бок святого Себастьяна, балерины Дега; все это — застывшие секунды, нет, даже доли секунд. Но намеки на перемены можно заметить уже у художников периода детства Фрейда…

Бушу сейчас не хотелось говорить об искусстве. Он изо всех сил желал, чтобы идея нового миропорядка пропитала каждую его клеточку. Он вдруг обрел новую силу, увидел как бы со стороны всю свою нерешительность и страхи, и — какое блаженство — нашел им всем достойное оправдание. И страхи тут же покинули его — Буш был уверен, что навечно. Во всяком случае, он очистился достаточно, чтобы воспринять поразительное открытие, расшатавшее все извечные мировые основы. Буш видел также, что он лучше других, потому что к этому готов. Он всегда внутренне был уверен, что он — лучше!

Неподалеку уже шипело и бурлило — Энн стряпала на трех походных плитках одновременно. Она-то предпочла спастись бегством от великого в привычные женские заботы. Хауэс мерил шагами расстояние от одного валуна до другого — где были сейчас его мысли? Возможно, он вынашивал план свержения Глисона… Это тоже куда проще и действенней, чем низвергнуть с пьедестала привычный образ мышления. А Борроу уже достал из пиджачного кармана блокнотик и что-то в нем черкал — видимо, нашел спасение в искусстве.

И Силверстон — даже он! Может, он обретался в компании Лэнни, спасаясь не только от наемных убийц, но и от своей потрясающей идеи?

Все эти догадки пронеслись в голове Буша за какую-то долю секунды. Он мотнул головой в сторону Леди-Тени и обратился к Силверстону:

— Мне нравится, что вы считаете нас поколением Гималаев. Вот вам представитель населения другого склона этих Гималаев — того, который мы, как я понимаю, должны теперь называть прошлым. Мне почему-то кажется, что эта Леди еще не раз поможет нам.

— Я давно занимаюсь прошлым, — одобрительно кивнул Силверстон. — За мной ведь тоже долгие годы внимательно следят.

— Как? — удивленно и слегка разочарованно воскликнул Буш.

Мысль о том, что он не исключение, определенно не понравилась ему.

— Да, и за мной. Вы, наверное, не помните, — мой соглядатай был одним из наших спасителей в Букингемском дворце.

— Вот как? Что ж, мы их потомки… Мы Странствуем только в будущее и никогда — в прошлое. Интересно, сколько же это прошлое продлится? — начал вслух размышлять Буш. — Мой отец, любитель метафор, всегда прибегал к аллегории циферблата, чтобы показать ничтожность человеческой цивилизации относительно течения времени. Ну, помните, та идея, что человек появился за пять секунд до полудня. А теперь нам нужно перевести стрелки в обратном направлении; то, что считалось раньше памятью, называть предвидением. Итак, пять секунд в обратную сторону — и человечество вымрет — или разовьется, если вам угодно…

— Разовьется в простейшие существа.

— Допустим, согласен. Но вы утверждаете, что следующий оборот стрелок — это прошлое; и, однако же, мы о нем ничего не знаем. По-вашему, памяти — в традиционном представлении — вообще не существует?

— И да, и нет. Память существует, но не совсем в той форме, в которой привыкли ее видеть мы. Возьмем, к примеру, наш выбор направления в Странствиях Духа: вас никогда не удивляло, что вы останавливаетесь именно там, где хотите?

— Еще бы, множество раз!

— В данном случае вами руководит память, причем память унаследованная. Наши сны с падениями и проваливанием в пустоты — возможно, унаследованные воспоминания наших предков-Странников. Я уверен, наши истинные предки открыли возможность Странствий Духа миллиарды лет назад. А вы говорите — пять секунд! Что они значат по сравнению с предполагаемым прошлым человечества! Вы понимаете все это, Буш?

— Стараюсь. — Буш обернулся к Леди-Тени — и, онемев от изумления, указал в ее сторону остальным.

Ибо Леди была не одна. Криптозойский ландшафт наводнился туманными силуэтами — пришельцами теперь уже не из будущего, но из загадочного прошлого. Многие сотни их стояли поодаль, безмолвно и неподвижно, будто ожидая чего-то.

— Момент… исторический момент… — бормотал Борроу.

А Буш вдруг увидел, что собирается сделать Хауэс. Он молниеносно вскочил и направил на капитана дуло пистолета.

— Бросьте ампулу, Хауэс! Этот пистолет заряжен — я стянул его из вашего же ранца! Как будто чувствовал, что вы попытаетесь сделать нечто подобное.

— Вы все попусту тратите время! — забушевал капитан. — Моя забота — свергнуть преступное правительство, а не все общество. Когда я понял, что вы затеваете, мне стало не по себе. Нет, я не буду ввязываться в эту заварушку. Я возвращаюсь домой!

— Никуда вы не вернетесь, а остаетесь здесь и будете слушать дальше. Бросьте ампулу, пока с вами говорят по-хорошему!

Еще несколько мгновений они стояли, пронзая друг друга взглядами. И Хауэс отступил: ампула КСД выпала из его руки, и Буш раздавил ее подошвой сапога.

— Теперь давайте сюда все остальное, что осталось. То, что рассказывает Силверстон, куда важнее, чем целая планета Глисонов. Мы вернемся домой, как только до конца осознаем великую идею, и будем готовы донести ее до других. Я прав, профессор?

— Да, Эдди, благодарю вас. Капитан Хауэс, я настоятельно прошу вас набраться терпения и выслушать меня до конца.

Хауэс с тяжелым вздохом передал Бушу непочатую коробочку ампул.

— Я попытаюсь, профессор. — Он присел на корточки возле своего ранца, бросая гневные взгляды на Буша.

Атмосферу разрядило будничное приглашение Энн поесть.

Все уставились на Буша, как бы ожидая от него разрешения приступить к обеду. Приняв от Энн миску с супом, он кивнул в сторону Силверстона:

— Ну а теперь, профессор, расскажите нам об истинном строении Вселенной.

VII. Когда мертвый оживает

— Я не стану вдаваться в технические подробности теории — полагаю, к общему облегчению, — заявил Силверстон. — До сих пор я не пытался переиначить существующие физические и прочие законы. Но, как только будет ниспровергнут диктаторский режим (а я искренне верю, что так случится), и снова заработают научно-исследовательские институты, вся наука будет пересмотрена в свете новой теории.

А пока я просто приведу вам несколько примеров того, как мы теперь должны оценивать явления по макроскопической шкале.

Вы, конечно, уже уяснили — все, что человек до сих пор считал делом будущего, на самом деле относится к будущему. Итак, примем, как данное, что Земля с течением времени превратится в жидкую раскаленную массу, потом расплескается на части и станет газом и межзвездной пылью, которая разнесется во все стороны.

Все эти процессы происходят в постепенно сжимающейся Вселенной. Эффект Допплера подтверждает наши гипотезы о том, что отдаленные звезды и галактики сближаются с нашей галактикой и системой. И неизбежно настанет момент, когда вся Вселенная сожмется в единый предвечный атом. Таким будет конец Вселенной. Вот вам и ответ на вопрос, который давно уже многим не дает покоя. Другое дело, отныне мы уже не знаем, как зародилась Земля, а тем более — как возникла на ней жизнь.

Однако сколько неприятностей причинили людям фундаментальные законы науки (точнее, их создание) — и вот они оказались в корне неверными! Взять, к примеру, знаменитейший второй закон термодинамики: теперь-то мы ясно видим, что тепло распространяется от холодных тел к горячим, а все солнца — накопители жара, а не его источники. Даже на саму природу тепла требуется отныне смотреть по-другому.

Но не спешите возводить могильный памятник для старой науки. Некоторые ее законы все-таки остаются в силе и сейчас. Закон Бойля, скажем, — об объеме газа. Не уверен, правда, насчет теории относительности. Но на всей классической механике придется поставить жирный крест. Вспомните первый закон Ньютона — о том, что тело остается в покое, пока на него не воздействует внешняя сила. А теперь сравните этот постулат с действительностью! Футбольный мяч лежит на поле, вдруг он начинает катиться, разгоняется и ударяет по ноге футболиста!

Лекцию прервал неистовый крик схватившегося за голову Хауэса:

— Да он сбрендил!!

— И правда, когда меня озарила истина, поначалу мне показалось, что я схожу с ума. Уинлок нимало не сомневался в этом, когда я начал излагать свою теорию, поэтому мы и поссорились. Но теперь я убедился, что мозг мой работает на удивление верно. С другой стороны, вся известная история человечества — сплошное безумие.

Хауэс в отчаянии хлопнул ладонью по своей лысой голове:

— Так. Вы требуете, чтобы я поверил, будто луч лазера бьет из уже мертвого тела и исчезает в дуле моего пистолета, когда я спускаю курок? Нет уж, увольте. Ну объясните мне, безумец, как можно убить кого-нибудь в этой вашей вывернутой наизнанку Вселенной?!

— Признаться, и я этого никак не пойму, — внезапно поддержал его Борроу.

— Согласен, это трудно себе представить, — отвечал Силверстон. — Но всегда нужно помнить, что природа повинуется и будет повиноваться тем же старым законам. Изменилось и исказилось только наше их восприятие. И всегда было так, как вы сказали: луч бил из тела в ваш пистолет, затем вы спускали курок, а затем у вас появлялось намерение сделать это.

— О Боже! Почему никто не заткет ему глотку?! И вы, Буш, — вы так спокойно выслушиваете эту галиматью! Но вы же видите собственными глазами, что на самом деле происходит не так!

— Говорите только за себя, Хауэс, — немедленно возразил Буш. — Я уже начинаю видеть все так, как описывает профессор. Это кажется безумием только потому, что наше сознание искажает реальность. Вы же видите, что Солнце вращается вокруг Земли, но знаете, что на самом деле все обстоит как раз наоборот, правда? Поэтому Ньютон и вывел (точнее выведет) свой хваленый закон в перевернутом виде.

Хауэс в сердцах махнул рукой:

— Ладно. Допустим, вы не спятили. Но почему же, во имя неба, почему мы видим все наоборот?!

Силверстон устало вздохнул:

— Я ведь только что это объяснил. Мы воспринимаем мир через призму нашего сознания — а оно невольно все искажает. Так же, как хрусталик глаза воспринимает все перевернутым вверх ногами. — Он обернулся к Борроу, который жевал жаркое. — Ну а вы, мой друг? Вы-то принимаете все это?

— Мне кажется, легче понять и представить себе ситуацию с трупом, чем идею о сжимающейся Вселенной. Давайте представим описанную вами сценку в виде комикса. Первая картинка — лежащее тело. На второй оно под углом к полу; на третьей — стоит, и из него струится луч. На четвертой луч возвращается в пистолет, на пятой — спускается курок, а на шестой обладатель пистолета готовится выстрелить. По нашему опыту Странствий мы знаем, что все эти шесть сценок одновременно имеют место во времени, как и все исторические события. А теперь представим разом все картинки на странице. Можно прочесть их с первой по шестую, а можно — с шестой по первую, хотя верным будет только один из вариантов. Так просто получается, что мы всегда просматривали их в неправильном порядке. Теперь вы понимаете, капитан?

Хауэса передернуло:

— Энн, будьте добры, дайте мне еще чашечку кофе.

Повисло гнетущее молчание. Силверстон и Буш беспомощно переглядывались. У Буша состояние эйфории сменилось тяжелой подавленностью; он едва притронулся к еде и время от времени исподлобья поглядывал на непрошеных гостей-призраков.

— Энн, я же попросил еще чашку кофе! — раздраженно бросил Хауэс.

Энн сидела, обхватив колени руками и тупо глядя на обломок скалы. Ее застывшее лицо ровным счетом ничего не выражало. Буш встревоженно тряхнул ее плечо.

— С тобой все в порядке, Энн?

Она медленно обернулась:

— Что, будете под дулом пистолета проповедовать мне свою теорию? Мне кажется, вы все спите или бредите — это проклятое место околдовало вас. Как вы не понимаете, что ваши разглагольствования — чистой воды издевательство над человеческой жизнью?.. Нет, с меня хватит. Я сейчас же отправляюсь в юрский, или еще куда-нибудь, куда угодно, лишь бы не слышать вашего безумного бормотания!

— Нет, нет! — Силверстон вскочил и схватил ее за руки, видя, что она на грани срыва. — Энн, я не могу позволить вам уйти! Нам всем насущно необходим ваш женский здравый смысл. Поймите, на нас возложена почти апостольская миссия: вернуться в две тысячи девяносто третий год и донести до людей…

— Ну, меня-то вы не завербуете в проповедницы, Норман! Да и какая из меня миссионерка, я обыкновенный человек, в отличие от вас.

— Так же, как и все другие обыкновенные люди, которым предстоит посмотреть правде в глаза.

— Но зачем?! Я счастливо прожила во лжи тридцать два года и так буду жить дальше.

— А вы уверены, что счастливо? Разве вы не ощущали нависшее над нашим поколением откровение — великое и ужасное?! Люди не должны оставаться в неведении!

— Предоставьте это мне, профессор, — вполголоса бросил Буш и обнял Энн за плечи. — Послушай. Ты нам сейчас очень нужна. Совсем скоро тебе станет легче — я знаю, ты сильная и все вынесешь.

Энн заставила себя улыбнуться.

— Ты говоришь, я сильная? Все вы, мужчины, одинаковы. Вам жизнь не жизнь без всего нового, шокирующего, без блеска и фейерверка. Взять хоть сценку с лучом, бьющим в дуло пистолета!..

— Роджер все замечательно объяснил.

— Объяснил, как же! — Энн язвительно рассмеялась. — Его башка не знает, что мелет язык. Ведь, по-вашему, труп может ожить — бездыханное окровавленное тело. Значит, надо понимать так: кровь всасывается обратно в вены, и вот этот милый труп встает и разгуливает как ни в чем не бывало!

— Господи Иисусе! — вырвалось у Буша.

— Замечательно, возьмем того же Христа, — немедленно подхватила Энн. — Вот висит он на кресте, затем в его бок вонзается копье, потом он оживает, потом легионеры вытаскивают гвозди из его ладоней, спускают на землю и препровождают обратно к ученикам. Еще одна симпатичная картинка!

Силверстон горячо зааплодировал:

— Браво! Она ухватила самую суть! Я как раз собирался разъяснить новое положение вещей в растительном и животном мире, но…

— К черту! — Она выпрямилась, крепко сжав кулаки. — К черту новое положение вещей! Вы так спокойно разглагольствуете об оживающих мертвецах, даже ни разу не вдумавшись Нет, а зачем вам думать и спорить, если есть теория! Горстка идиотов.

— Согласен: мы привели не самый подходящий пример. Но на самом деле все обстоит не так ужасно. Давайте обсудим теперь жизнь на Земле, и когда вы вникнете во все, новый взгляд не будет вас так шокировать.

— Разгуливающие мертвецы! — Энн скрестила руки на груди и смерила его взглядом с головы до ног, словно увидев впервые. — Ну, Бог с вами, профессор Норман Силверстон, пугайте меня дальше!

— Итак, раз вы готовы — я продолжаю.

И Силверстон продолжил свою лекцию:

— Постарайтесь свыкнуться с тем, что солнце встает на западе и садится на востоке. Ему подвластен весь органический мир. С началом года увядшие листья желтеют, взлетают на ветви и одевают деревья в злато-багряный убор. Затем он сменяется зеленью, и на восьмой месяц деревья с помощью почек вбирают в себя листья.

И все время деревья отдают влагу и питательные вещества земле. Четыре месяца — март, февраль, январь и декабрь — они остаются голыми, — до тех пор, пока с новым годом и новым убором листвы не станут меньше.

То же самое творится и с животными, и с людьми. Кое-какие из главенствующих мировых религий могли бы уже давно открыть истину, ведь они топтались в шаге от нее. Действительно, утверждение о том, что мертвые восстанут из могил, нужно понимать буквально. Вот взгляните: черви наращивают плоть на кости, постепенно придавая бесформенной массе человеческий облик. Вскоре являются могильщики и родственники и забирают гроб с телом домой; спустя еще некоторое время сердце нового жителя планеты впервые сокращается. Если же тело было кремировано, огонь сотворяет плоть из пепла.

Люди приходят в мир бесчисленным количеством способов! Тела поднимаются из штормового моря, волны забрасывают их на палубы кораблей. Перед уличными происшествиями машина «скорой помощи» задом наперед подвозит к месту аварии изуродованные останки. Все это выбрасывается на асфальт, где превращается в живое и здоровое существо. А почти вросшие друг в друга помятые машины разъезжаются, на ходу выпрямляясь.

Так — и еще по-другому — увеличивается население Земли. Но войны, разумеется, совершенно уникальные поставщики человеческих существ. Вы и сами теперь можете себе представить, как это происходит.

Вот краткий обзор рождаемости. А что сказать о смерти? Нам известно из истории будущего, что человечество постепенно уподобляется миру животных, и развитие продвигается от сложного к простому, от большего к меньшему. Все живые существа постепенно, с течением времени, становятся моложе и меньше размерами. Человек вступает в пору детства и ходит в школу, дабы забыть все, ему известное, — ведь эти знания ему больше не понадобятся. Но дальше больше: вскоре ребенку предстоит разучиться говорить и утратить многие навыки взрослого. И наконец его жизнь оканчивается во чреве матери — этой могиле человеческого рода.

А теперь я готов ответить на ваши вопросы.

Все взгляды обратились к Энн.

— Ну… теперь это кажется не совсем невероятным, — отозвалась она. — Но… тогда как, по-вашему, мы едим?

— Вы можете представить этот процесс сами — ведь он, само собой, будет обратным тому, который нам до сих пор ошибочно виделся. И как бы гадко вам это ни показалось… Одним словом, поживя с этой идеей год-другой, вы отлично свыкнетесь с ней и обнаружите в ней множество преимуществ.

Энн, исчерпав все доводы, в отчаянии обернулась к Бушу. А тот был уже порядком взвинчен: призрачная публика, не сводившая с него мерцающих глаз, порядком его раздражала.

— Значит, тебя, Эдди, он уже убедил.

— Да, убедил. Вернее, меня очаровали все эти необычные явления: массы воды, взлетающие вверх к порогу водопада, чашка холодного кофе, нагревающаяся до кипения сама собой… В этом есть что-то магическое, необъяснимое… Похожее на возврат в детство. Но вот что мне хотелось бы понять: когда же мы наконец сорвем завесы сознания и увидим истинный ход вещей — вместо того, чтобы верить вам на слово?

Силверстон покачал головой:

— Боюсь, этот момент так и не наступит. Во всяком случае, для нас — Поколения Великого Перевала. Я надеялся, меня посетит откровение, но этого не произошло. Однако нужно верить в то, что ваши дети вырастут свободными от диктатуры сознания. Это возможно только в том случае, если мы скоро и ясно донесем великую весть до наших современников.

Все это время Хауэс держался в стороне от остальных, хмурясь и, похоже, не слушая. Теперь он обратился к профессору и остальным:

— Вы с жаром все тут расписали, Силверстон. Из вас получится отличный миссионер. Но я еще не слышал ни одного доказательства тому, что вы называете истиной, а без доказательств то, о чем вы говорите — всего-навсего очередная религия, но не научная теория и уж тем более не новый научный закон.

— Неправда: я неоднократно приводил подтверждения из произведений искусства и научных постулатов. Скоро вам будет некуда деваться от доказательств! Да они и сейчас повсюду, но это как посмотреть. Вы же не хотите верить, что эти обломки — свидетели скорого конца света?

Хауэс скептически хмыкнул:

— Конечно, не хочу. Потому что выходит полная бессмыслица. Ну, сами подумайте… Если есть, чем: предположим, я убил Глисона, а он потом воскресает как ни в чем не бывало! Так где же ваши обещанные преимущества?

— Это вы подумайте как следует, Хауэс! Мы надеемся, что вы уже настигли и убили Глисона. Теперь же, в две тысячи девяносто третьем, он — в зените власти. Но нам-то известно, что скоро его власти придет конец, исчезнут экономические неурядицы, и скоро все забудут, что когда-либо слышали о нем, он станет просто офицером оккупационных войск в далекой Монголии. А если вы отправитесь в двухтысячный год, даже имя его забудут.

— Но, если я убил Глисона, то почему я этого не помню?!

— Сами посудите: раньше вы считали, что у вас замечательная память, но нет дара предвидения. Теперь, надо полагать, все наоборот. И тому есть логическое объяснение. По нашу с вами сторону Гималайского перевала жизнь будет стремиться к забвению. Плохая память (или полное ее отсутствие) будет считаться положительным качеством, а способность предвидеть будущее, думаю, вам всегда пригодится.

Хауэс обвел вызывающим взглядом остальных, как бы приглашая присоединиться к его негодованию:

— Гляньте-ка, каким пророком воображает себя наш профессор!

— Вы ошибаетесь, капитан, — спокойно отозвался Силверстон. — Мне известно только, что мы сейчас ставим точку в конце великой эры, когда люди жили в свете истины. Наши потомки — вплоть до каменного века — так и кончат свою жизнь в заблуждении. Нет, я не пророк, я просто последний человек на земле, кто еще помнит правду. И поэтому для меня так ужасна мысль о том, что мне придется провести годы в изгнании до тех пор, пока я сам не забуду то, что уже забыли остальные, а потом уверую в ложную теорию Уинлока, а еще позднее проведу молодые годы, восхищаясь стариком Фрейдом!

В тот момент в его речи и облике и вправду появилось что-то трагическое и вместе с тем вызывающее глубокую симпатию. Как бы там ни было, Энн и Буш принялись сочувственно подбадривать его. Хауэс же, потеряв надежду переспорить Силверстона, сделал отчаянную попытку переманить на свою сторону Борроу.

— Уже темнеет. Пора бы нам покинуть это жуткое местечко. Если мне преподнесут новую порцию белиберды, у меня, уж будьте уверены, зайдет ум за разум. А вы-то что об этом думаете, Борроу? Кажется, вы с Бушем сначала ударили в литавры и барабаны, а теперь что-то примолкли. Мне кажется, вам не по себе.

— Не совсем. Кажется, мне по душе все, что говорит Норман, хотя не знаю, как со всем этим жить… Но вот что не дает мне покоя: зачем нужно было сознанию надевать на верное восприятие действительности искажающие очки?

— Ага! Силверстон и вправду не сумел этого объяснить. Что скажете, Силверстон?

Все обернулись к профессору. За его спиной поднималась плотная стена дымчатых силуэтов, но среди них Буш вдруг уловил движение совсем не призрачное. И вот из-за скалы выскочила человеческая фигура, и Буш мгновенно узнал чужака. На нем было все то же серое пальто и цилиндр — маскарадный костюм Букингемского дворца, совершенно здесь неуместный. Ну да, то был Гризли, убийца-профессионал!

Гризли немедленно приступил к выполнению привычной работы: навел на свою жертву пистолет. Буш не стал медлить; выхватив украденное у Хауэса оружие, он заорал остальным: «Ложись!» и спустил курок.

Но он уже понял, что опоздал: воздух у его щеки громко взорвался, когда из черного дула пистолета Гризли вырвалась лазерная игла.

Буш, промахнувшись, выстрелил снова. Но убийца быстро растворялся в воздухе под действием КСД, спеша скрыться в потоках времени. Луч Буша задел его правое плечо, он пошатнулся, начал клониться к земле, но в следующий миг исчез. Возможно, его, как потерявший управление корабль, в бессознательном состоянии снесло вниз по энтропическому склону к самому его подножию — к моменту распада Земли.

Вмиг забыв о Гризли, Буш обернулся — и увидел Силверстона, умирающего на руках у Энн. Хауэс рвал и метал:

— Ах, какой я кретин! Какие мы все… Это все вы виноваты, Буш, — вы стянули у меня пистолет! А как я мог уберечь Силверстона с пустыми руками?! Не умеете стрелять — так не беритесь!! Подумать только, Гризли достал нас даже здесь! Хотя это можно было предвидеть.

— Вы сами не прикончили Гризли во дворце, вот и пеняйте теперь за себя, — огрызнулся Буш. Он не сводил глаз с Силверстона — тот уже перестал дышать. Буш подумал, какой это был замечательный и загадочный человек.

Борроу привел его в чувство, рванув за рукав:

— Эдди, смотри-ка, к нам снова гости!

Буш усилием воли стряхнул с себя тягостные мысли и обернулся.

Леди-Тень выступила из слитной сумрачной толпы и стояла сейчас в шаге от Борроу. Она властно подняла руку — и вдруг материализовалась, сделавшись существом из плоти и крови. И ее первый взгляд был обращен на Буша.

— Стало быть, вы способны полностью воплощаться в нашем времени? — изумился Буш. — Но почему тогда никто из вас не остановил Гризли?! Вас здесь сотни — так какого черта вы…

Она прервала его, указав на неподвижное тело Силверстона и впервые подав голос:

— Мы собрались, чтобы присутствовать при рождении великого человека.

VIII. Распад

Она оказалась удивительно обаятельной женщиной. Буш дал бы ей не больше двадцати пяти. Ясные серые глаза чуть поблескивали, полуночно-черные волосы волнами спускались на плечи. Но особенно всех поразила исходившая от нее энергия и властность.

Она с улыбкой взяла руку Буша в свою:

— Мы уже давно знакомы, Эдди Буш! Меня зовут Вигелия Сэй. Только один раз, теперь, перед рождением Нормана Силверстона, Верховный Союз позволил нам поговорить с тобой и твоими друзьями.

Она говорила по-английски, хотя понимать ее было нелегко из-за несвойственных этому языку интонаций.

Буш все-таки не удержался от еще одного вопроса:

— Почему же вы допустили убийство Силверстона? Ведь вы должны были знать об убийце?

— Мы смотрим на это по-другому, друг мой. Кроме человеческих намерений есть еще и судьба.

— Но ведь его жизнь была так нужна всему человечеству…

— Остались еще вы четверо — носители его идей. Рассказать вам о том, что произошло в вашем «будущем» (от которого вы, боюсь, еще не совсем отвыкли)? Вы возвратитесь в две тысячи девяносто третий, опять же по-вашему счету, ведь у нас другой календарь, — в ваш две тысячи девяносто третий год и провозгласите рождение Силверстона. Все будут в шоке. Вы поможете бежать Уинлоку, захватите радиотрансляционную станцию и объявите об истине на весь мир. Разразится революция…

Разъяренный Хауэс оборвал ее на полуслове:

— И вы рассказываете все это после того, когда Гризли, можно сказать, с вашего молчаливого согласия…

Он не договорил. На лице его вдруг явилось выражение замешательства, когда Вигелия протянула к нему руку и произнесла несколько непонятных слов.

— Что это было? — осведомился Буш.

— Всего лишь заклинание, как назовут его через несколько веков после вас. Под его воздействием взбудораженный мозг Дэвида Хауэса несколько минут побудет в покое, хотя ему эти минуты покажутся коротким мгновением.

Она с дружеской улыбкой обернулась к Борроу и Энн. А между тем обстановка вокруг менялась: Странники из прошлого окружили их со всех сторон, готовясь, видимо, к рождению Силверстона.

Буш отошел немного в сторону: он чувствовал, что ему необходимо подумать наедине с самим собой.

Вскоре его окликнула Энн, и он снова присоединился к группе. Энн и Борроу смотрели уже веселее — видно, беседа с Вигелией подбодрила их. Даже успевший прийти в себя Хауэс больше не хмурился.

— Вигелия — просто прелесть! — сказала вполголоса Энн Бушу. — Представляешь, она специально несколько лет училась разговаривать задом наперед, чтобы мы ее поняли! Уж теперь-то я верю каждому слову профессора!

Буш еще раньше заметил, что толпа теней из прошлого растворилась в сумерках. А вот теперь четверо из них материализовались, неся похоронные носилки с телом Силверстона. Они застыли, ожидая приказаний Вигелии.

— Вы совершите еще одно Странствие после возвращения в две тысячи девяносто третий год, — сказала она Бушу. — Ох, нет, простите, не так — мне еще сложно подстраиваться под ваше видение вещей. Итак, вам осталось последнее Странствие, прежде чем вы вернетесь в свой две тысячи девяносто третий год. Потому что рождение и смерть значат для вас не то же, что для нас. Мы бы хотели, чтобы вы вместе с нами понаблюдали за рождением тела профессора Силверстона. У вас это называется похоронами, — для нас же это торжественное и радостное событие. И заодно я постараюсь разрешить оставшиеся у вас сомнения.

— Мы с радостью присоединимся к вам, — ответил за всю компанию Буш.

— Вы хотите забрать нас в свой мир, в прошлое? — спросил Борроу.

Она покачала головой:

— Боюсь, это невозможно. Но мы выбрали гораздо более подходящее место для рождения Силверстона, чем этот унылый мир.

Странники достали свои ампулы, но Вигелия знаком показала, что в этом нет необходимости. Видимо, в ее время Теория Уинлока уступила место другой, более эффективной.

Вигелия повела ладонью перед их глазами, снова произнесла некую загадочную фразу. И они привычно отправились в Странствие, ведомые ее волей, направляясь к точке, которую они недавно еще считали началом мира.

Более того, теперь они могли переговариваться — если не словами, то мысленно. Нет, они и Странствовали в обличье мыслей, обретая форму того, о чем думали в данное мгновение.

— Сознания всех людей сообщаются между собой, — донеслась до них мысль Вигелии, словно расцветающий розовый куст. — Некогда все представители человеческого рода общались между собою именно так, как мы с вами сейчас. Но к началу наших дней — то есть в мое время, которое всего на несколько десятилетий отстоит от вашего, — человечество миновало пору расцвета и теперь клонится к закату.

Мысли Энн ворвались бойкой дробью каблуков по зеркальному полу танцевального зала:

— Вигелия, ты — часть истины, которую Силверстон успел обрисовать нам лишь в общих чертах! — Но за каблучками оставались следы: сквозь восхищение младшей подругой просвечивала тайная зависть: — И меня даже не сердит твое особое отношение к Эдди.

Ей ответила мысль Вигелии — хоровод буйных искрящихся снежинок:

— У тебя и не должно быть повода для ревности, ведь я, говоря вашими словами, правнучка от твоего союза с Эдди!

Необычность этого Странствия усиливалась еще и тем, что Борроу периодически выплескивал свои абстрактные мысли в многомерное пространство и таким образом превращался на время в целые произведения искусства. Хауэс же вел бессловесные диспуты с Вигелией, пытаясь выяснить, где же все-таки конец их пути. Ее ответ уподобился затейливому росчерку пера:

— Мы идем к моменту Распада, где существуют только химические соединения, и ничего больше. Там вы увидите, что рождение Силверстона придется на закатную пору существования мира.

Прежде чем они успели осознать, что наконец остановились, все схватились руками за горло: сквозь фильтры больше не проникало ни единой струйки кислорода. Да и неоткуда здесь было взяться кислороду.

— Вам ничего не угрожает, — успокоила их Вигелия, указав на четверых своих помощников. Те уже вытащили из ранцев полые трубки и держали их вертикально, как факелы. Подобно факелам трубки дымили и искрились.

— Мы изобрели способ подачи кислорода специально для таких случаев.

Не успела Вигелия произнести эти слова, как Странники уже вздохнули свободнее и смогли оглядеться.

Доживающая свои последние тысячелетия Земля превратилась в сгусток полурасплавленных металлов. Температура за энтропическим барьером исчислялась многими тысячами градусов. Странников окружали моря пепла, кое-где мерцали всполохи пламени. Под тонким слоем пепла что-то вздыхало, клокотало и тревожно шевелилось.

Они стояли вокруг тела Силверстона, на корке шлака — этот «пол» почти совпадал с поверхностью грунта. Но и последнее напоминание о тверди должно было вскоре слиться с магмой, подобно растворившемуся в лаве айсбергу.

Буш смотрел на все окружающее невидящим взглядом, почему-то не испытывая ни ужаса, ни священного трепета. Он даже не успел понять слова Вигелии о том, что вскоре он женится — вернее, женился — на Энн. Волей странных вывертов его сознания он мог думать в тот момент только о юной Джоан Буш и ее безрадостном браке. Мелькнуло и воспоминание о том, как она, сидя у отца на коленях, ласково обвила руками его шею, — вероятно, эта картинка была вызвана открывшейся ему родственной связью.

Он внезапно обратился к Вигелии, бесцеремонно вклинившись в ее беседу с Энн:

— Ты была моей тенью долгое время — значит, тебе известна история в шахтерском поселке. Теперь я понимаю, что события во Всхолмье кажутся тебе не такими трагичными, как мне.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты видела конец Герберта, его жены и Джоан — ведь постылое замужество заведомо принесло бы ей только горе. Но теперь дадим этим событиям правильный ход. Итак, Джоан освобождается от нежеланного брака без любви и остается в родительском доме. Там она находит отца, лежащего среди капустных грядок, труп, которому только предстоит родиться. Ее мать точно так же только еще войдет в жизнь, ее беременность со временем исчезнет. Затем прибудет посыльный торговой фирмы и вернет ей магазинчик. Все они день ото дня будут становиться моложе, снова завертится колесо шахты, всем будет хватать работы и хлеба. Постепенно семья начнет уменьшаться, а вместе с этим одна за одной исчезнут проблемы и появятся новые надежды. Джоан вступит в счастливую пору детства и в конце концов закончит жизнь во чреве матери, которая, в свою очередь, вновь обретет молодость и красоту. Вот это жизнь — вечное движение от худшего к лучшему!

Теперь только я осознал, что значили для меня дни, проведенные во Всхолмье. Я убедился в том, что большинство человеческих проступков случается из-за неопределенности. Именно неопределенность побуждает нас совершать самые постыдные промахи в жизни. Но теперь, порвав путы сознания, вы не будете больше страдать от этого недуга, ведь вам наперед известно будущее. История Джоан — это пример-предостережение: такая судьба неизбежна, когда над человеком довлеет сознание.

А теперь объясни нам, кто и зачем закрыл наши глаза искажающей линзой, стоящей между подсознанием и миром?

— Вы заслужили ответ, и я постараюсь вам его дать.

Но сначала Вигелия взглянула в спокойное лицо Нормана Силверстона, как бы собираясь с силами.

— До сих пор вы оставались в неведении относительно прошлого человечества — того, которое вас учили считать будущим. Прошлое это было неизмеримо долгим — думаю, можно сравнить его с длительностью криптозойской эры, удлиненной двенадцатикратно. Сознание зародилось, окрепло и взяло верх всего на протяжении жизни двух-трех последних поколений.

Отправной точкой появления сознания явилась неизвестная ранее душевная болезнь — до этого никто не знал ни о чем подобном. Болезнь возникла из-за внезапного осознания того, что конец цивилизации недалек и приближается с каждым днем. Вы не представляете, каким могуществом могли похвалиться наши предки. Нет необходимости подробно описывать их жизнь — многому вы просто не сможете поверить. Мы были почти совершенной цивилизацией (или, как сказали бы вы, «еще будем»).

А теперь представьте себе всю горечь осознания того, что вскоре такой совершенный мир должен погибнуть, не оставив следа, — и с ним вместе исчезнет огромная система, часть которой он собой представлял! В отличие от вас мы не были обременены бесчисленными горестями и проблемами — они вообще не были нам известны. Никто не смог вынести такого удара, и страшная эпидемия крутого отклонения подсознания от истинного курса времени охватила все человечество.

И вот теперь мы убедились в том, что ваше перевернутое видение мира — величайший дар милосердия, потому что…

— Подожди! — изумленно перебил Буш. Как можешь ты называть его милосердием, когда видишь: если бы жители Всхолмья воспринимали мир верно, насколько счастливее была бы их жизнь!

Она решительно ответила:

— Я называю его милосердием потому, что ваши невзгоды — ничто по сравнению с величайшим ужасом, которого вы не знаете… Благодаря тому, что сознание защищает вас от него.

— Как ты можешь так говорить! Вспомни Герберта Буша, падающего с перерезанным горлом на траву! Какое же страдание хуже этого?

— Осознание того, что мощь и величие человечества исчезают во времени, растрачиваются поколение за поколением. Осознание того, что инженеры год от года конструируют все более простые машины, строители разрушают удобные дома, возводя вместо них менее совершенные; осознание того, что ученые-химики вырождаются в безумцев, охотящихся за «философским камнем», а хирурги забывают сложные инструменты, чтобы взять в руки пилы и ножи. Смог бы ты, Буш, вынести бремя этого знания? Ведь это неизбежно случится всего через несколько поколений после того, как вы вернетесь во чрево своих матерей. Но ужаснее всего осознавать, что мысль, светящаяся в глазах человека разумного, вскоре уступит место тупому безразличному взгляду, когда разум покинет его.

Теперь вы понимаете, какую службу сослужило вам искаженное сознание? При всем вашем цинизме неверное видение мира давало вам надежду на будущее процветание, развитие, толкало вас к постижению неизведанного.

Теперь вы видите все в правильном свете — и я сочувствую вам. Потому что процесс всеобщего вырождения необратим, при всем желании никто не в силах остановить его или повернуть вспять. И неизбежен тот момент, когда человечество, растительный и животный мир станут пеплом, на котором мы сейчас стоим. Спасения нет, надежды на спасение — тоже. Но сознание пощадило человечество, сделав его конец почти безболезненным, оградив от осознания его упадка.

IX. Всегалактический Бог

Они предали земле тело Силверстона — или, как им следовало бы это видеть, приняли от Природы его тело.

Некий сгусток энергии по мановению руки Вигелии охватил носилки с телом профессора; полупрозрачная радужная оболочка напоминала только что выдутый стеклодувом шар. Шар со своим драгоценным содержимым поплыл над кипящим океаном, потом коснулся его — и в разреженный воздух взметнулся столб пламени. Когда пламя всосалось обратно в бурлящие глубины, шар бесследно исчез.

Хауэс тихо проговорил:

— Эх, сюда бы хоть армейский рожок! Сыграть бы похоронный марш, а то как-то не по-людски…

Больше никто ничего не сказал. Все в молчании взирали на фантасмагорическую сцену. Скоро здесь все охватит огонь, и их островок — последнее напоминание о земле обетованной — исчезнет.

Ветер разорвал плотные облака, но светлее не стало.

— Ну, теперь пора домой, — нарушил молчание Хауэс. — Только вот что… я все хотел спросить тебя, Вигелия: дома нам придется туго, я знаю так скажи, если можно, как я встречу свою… нет, свое рождение?

— Вы встретите его геройски, капитан, сослужив при этом службу другим. Большего вам лучше не знать. Но теперь-то вы верите?..

— А разве у меня есть выбор? Но в чем я точно уверен, так это в своей стратегии. Вот что я сделаю по возвращении: сдамся Действующим властям, меня доставят к Глисону, и тут уж я выложу ему все… Ну, про искажающее сознание.

— Вы и вправду надеетесь его переубедить?

— Честно? Не знаю. Вообще-то звучит впечатляюще… Но если ничего не выйдет, просто пристрелю при первом удобном случае.

— Ладно, нам тоже пора действовать, — вмешалась Энн. — Только я все никак не решу, с чего мне следует начать.

— А я как раз нашел доказательство, о котором все забыли, — хвастливо заговорил Буш, торопясь оказаться в центре внимания. — Оно — и из жизни Всхолмья, и из моей собственной жизни. Помнишь, Энн, мы как-то говорили о кровосмешении? Здесь связь между сознанием и подсознанием как раз минимальная: ведь это область, где перемешиваются жизнь и смерть, рождение и смерть. Я имею в виду скорее табу, наложенное на кровосмешение человеком, ведь в среде животных нет подобного запрета. Он был изобретен для того, чтобы запретить нам оглядываться на родителей, потому что подсознанию известно — такой путь ведет к смерти, а не к жизни. Держу пари, у вас, в прошлом, кровосмешение не считается грехом, Вигелия?

— Нет. Но и самого понятия «кровосмешение» у нас как бы нет, ведь все мы все равно рано или поздно возвращаемся к своим родителям.

Хауэс вздохнул:

— Так. Похоже, мне все-таки легче будет объяснять людям все это с помощью пистолета.

— А я хоть сейчас готов начать свою святую миссию, — заявил Борроу. — У меня уже есть наметки группажей, в которых я изложу то, что не в силах выразить слова. Вот только заберу Вер из «Амниотического Яйца» и…

— А ты отправишься с нами в две тысячи девяносто третий? — спросил Буш у Вигелии.

Она отрицательно качнула головой:

— Я выполнила все предписания Верховного Союза. Моя миссия завершена, и больше мне ничего не разрешено сделать. Я еще увижу тебя и Энн, когда стану ребенком. Но мы — я и мои люди — все же проводим вас до две тысячи девяносто третьего.

И опять они окунулись в поток Времени, уносясь все дальше от той точки, которую привыкли считать началом мира.

Буш и Энн одновременно сформулировали вопрос к Вигелии. Реплика Буша напоминала пирамиду из концентрических колец:

— Если в прошлом человечество было таким совершенным, почему же оно осталось на гибнущей планете? Почему не принялись искать спасения в других мирах?

Пирамиду увенчали тонкие колечки — вопрос Энн:

— Дай нам хотя бы намек на это великое прошлое!

Вигелия предупредила, что ответит на оба вопроса сразу. И их глазам явился величественный белый замок. Он придвинулся, открывая взглядам людей свое внутреннее убранство. Там было несчетное множество комнат, стены которых скрещивались, проникая друг сквозь друга.

То был макет всей истории Вселенной, которому придали наиболее удобную для понимания форму. Совершеннейшее произведение искусства. Буш и Борроу до конца дней своих будут пробовать его воспроизвести, но так и не смогут нашарить путеводную нить. И все же они сумеют запечатлеть отблески великой истины для своих последователей — Пикассо, Тёрнера и других художников.

Проплывая лабиринтами загадочного здания, они пытались постичь заложенную в нем суть.

В неизмеримо далеком прошлом человечество зародилось в мириадах разных точек одновременно. Это был интеллект — вездесущий, всемогущий и вечный. Бог, создатель Вселенной.

Путем неизвестных ионных комбинаций Творец создал сам себя, и наконец осел на множестве разных планет. Мало-помалу разрозненные точки начали сближаться, а централизация уже означала потерю многого. Когда жизнь на одних планетах стала невозможной, люди галактиками начали переселяться на другие. Но галактики постепенно сближались, устремляясь к общему центру, и столкновение было неизбежно.

Процесс этот занял невообразимо долгое время. В конце концов все, что осталось от великого могущественного человечества, укрылось на планете Земля. Таким был финал великой Симфонии Творения.

— Подумать только — во многих религиях есть догадки об истине! — мысленно воскликнул Буш.

— Не догадки, а воспоминания, — поправила Вигелия.

Но им следовало возвращаться домой. Вигелия снова повела их извилистыми лабиринтами, и, вынырнув на поверхность, они оказались в две тысячи девяносто третьем году.

Место это оказалось хорошо знакомо Хауэсу — он с ходу начал прикидывать, куда броситься в первую очередь и что для начала предпринять. Вигелия молча исчезла.

Буш и Энн с улыбкой обменялись взглядами.

— Ну и что ты теперь собираешься делать? — поинтересовалась она.

— Прежде всего — разыскать Уинлока и передать ему все, что узнал.

— Вот это дело, — согласился Хауэс. — Я же рвану в ставку повстанческой организации. Пойдемте со мной, там вам скажут, в какой из психиатрических больниц его держат.

Они молча последовали за ним по руинам своей трансгималайской эпохи.

Джеймс Буш внезапно проснулся, резким движением вскинув голову. Взглянув на часы, он охнул: оказывается, он прождал в этом металлическом кресле сорок минут.

Из глубины коридора показалась сиделка.

— Главный врач все еще занят, мистер Буш. Его заместитель, мистер Франкленд, согласен вас принять. Следуйте за мной.

Они поднялись по лестнице на пару этажей вверх и подошли к двери с надписью: «Альберт Франкленд».

Грузный взъерошенный человек за столом, казалось, занимал половину пространства кабинета. Его очки сползли на кончик носа, и он торопливо поправил их, чтобы разглядеть посетителя.

— Я мистер Франкленд, заместитель главного врача Карфильдской психиатрической больницы, — он жестом предложил Джеймсу стул. — Почту за честь знакомство с вами; если потребуется наша помощь, вам стоит только попросить.

Эти слова пробили брешь в плотине, перегораживающей душу Джеймса, и наружу хлынули переполнявшие его боль и отчаяние.

— Я хочу видеть сына! Это все, о чем я прошу! Ведь это так просто — и, однако, я прихожу сюда уже четвертый раз за две недели, только за тем, чтобы меня без объяснений выставили за порог! А добираться сюда, знаете ли, небольшое удовольствие. Вы же знаете, что сейчас творится с транспортом.

Франкленд рассеянно кивал, барабаня пальцем по столу.

— Не стоит так отзываться об общественном транспорте, мистер Буш, — тем самым вы задеваете Партию.

Буш отшатнулся от собеседника, как от паука. Но слова Франкленда немного отрезвили его, и он произнес уже спокойнее:

— Я прошу позволения увидеться с моим сыном Тедом, только и всего.

Франкленд перегнулся через стол, конфиденциально прищурив глаза и понизив голос почти до шепота:

— А вам известно, что у вашего сына — опасное галлюцинативное помешательство?

— Мне ничего об этом не известно. Да и не интересует. Почему я даже не могу увидеться с ним?

Франкленд принялся с преувеличенным интересом разглядывать обкусанные ногти.

— По правде говоря, сейчас ему дают сильные успокоительные препараты. Поэтому его пока нельзя видеть. В последний ваш приход сюда он вырвался из своей палаты и носился по коридорам, круша все вокруг, чуть не убил сиделку и санитара. Он воображал, будто находится в Букингемском дворце. Как вам это нравится? Вот типичное следствие всех этих Странствий Духа. Ваш сын почему-то решил, что может Странствовать в населенные эпохи — но ведь общеизвестно…

— Послушайте, мистер Франкленд, меня не интересуют все эти теории, да и практика Странствий — тоже. Я хочу только знать, что с Тедом. Во всем виноваты Странствия, утверждаете вы? Но ведь он был в полном порядке, когда вернулся после двухгодового отсутствия…

— Ну, мы не всегда можем верно судить о психическом здоровье близких. А ваш сын уже тогда страдал от аномии в скрытой форме. Этой форме психического расстройства подвержены в той или иной мере все Странники. Такие больные, как правило, бессознательно абстрагируются от остальных людей; они порывают с обществом и со всеми его моральными устоями. Странствуя, они не могут участвовать в событиях настоящего или повлиять на ход вещей в прошлом, потому-то сама жизнь для них теряет смысл. Такие люди — мы совсем недавно это выяснили — обращаются к собственному прошлому, как бы поворачивают вспять стрелки часов и постепенно мысленно деградируют до внутриутробного состояния…

— Только давайте без вашей научной зауми, мистер Франкленд, договорились? Я совершенно уверен, что с Тедом тогда был полный порядок!

— … И события внешнего мира, в свою очередь, толкнули вашего сына на этот путь, — невозмутимо продолжал Франкленд, только снисходительным кивком отреагировав на эмоциональный выкрик Джеймса Буша. — Главным толчком, несомненно, была смерть матери. Нам известна его склонность к кровосмешению; поэтому, когда предмет его подсознательных желаний ушел в небытие, у него появился пунктик на почве возвращения назад, во чрево.

— Совсем на него не похоже!

Франкленд поднялся:

— Если вы упорно не хотите верить мне на слово, вот вам доказательство.

Он вставил кассету в портативный магнитофон и нажал на клавишу перемотки.

— Мы записали многое из того, что говорил ваш сын во время галлюцинаций. Я продемонстрирую фрагмент самой первой записи, которую мы сделали, когда только его доставили сюда. Вы же знаете, он потерял сознание, ожидая в Институте приема у мистера Хауэлса, своего босса. По непонятным пока для нас причинам он вообразил, будто наш великий Глава государства — генерал Перегрин Болт — ввел пагубный для страны режим. Затем генерал Болт сменился в его сознании адмиралом Глисоном — человеком, по отношению к которому его неприязнь хотя бы отчасти понятна. Но в момент записи наш пациент находился в более или менее удовлетворительном состоянии. Правда, подавая отчет в Институт, он почему-то был уверен, что его патрон Хауэлс — некий человек по имени Франклин. Кстати, это попросту искажение моей фамилии — Франкленд… Пациента первым делом доставили ко мне. Имя Хауэлса тоже часто мелькало в его бессвязных речах, и опять-таки в слегка искаженной форме. Его якобы носил некий капитан — видимо, образ из его казарменных галлюцинаций. Да что там, слушайте сами.

Франкленд нажал кнопку, и раздался неясный шум и голоса:

— Он все равно не понимает ни слова из того, что ты говоришь.

— Он думает, будто находится совсем в другом месте… Может, даже в другом времени.

— Ну разве он не законченный тип кровосмесителя?

Раздался слегка приглушенный голос Буша:

— Ну и где же, по-вашему, я нахожусь?

— Тсс!

— Тише, не то разбудите всю палату!

— У вас — аномия и галлюцинации, как у многих других ваших сотоварищей по Странствиям.

— Но ведь окно раскрыто, — отозвался Буш — как будто эта фраза все объясняла. — Так где же мы, в конце концов?

— В Карфильдской психиатрической больнице.

— Мы давно за вами наблюдаем.

— Ведь у вас — такой типичный случай… просто клад для нашей практики!

— Ну вы даете! — послышался снова голос Буша, и Франкленд выключил магнитофон.

— Печально, очень печально, мистер Буш. В тот момент ваш сын воображал, что находится в армейском бараке; но это было только начало. Он с каждым днем все больше отдаляется от реальности, а временами становится просто опасен. На днях чуть не прикончил моего ассистента с металлическим костылем. Пришлось на время поместить его в изолятор…

И тут Джеймс заорал во весь голос, прервав постную тираду Франкленда:

— Тед — все, что у меня осталось! Он не святой, конечно, но он всегда был порядочным человеком и уж точно не способен на насилие! Он бы никогда…

— Сочувствую, очень сочувствую. Конечно, мы делаем все возможное…

— Бедный Тед! Дайте мне взглянуть на него хоть одним глазком!

— Вряд ли это пойдет ему на пользу, — ведь он думает, что вы умерли.

— Как?!

— А так. Он вообразил, что связался с военными и те взялись поставлять вам виски под странным названием «Черный Тушкан», которым вы и упились до смерти. То есть, он косвенно убил вас (так он считает), а вину свалил на других.

Джеймс схватился за голову.

— Аномия… и слово-то какое чудное. Я ничего, совсем ничего не понимаю! Такой милый мальчик, замечательный художник…

— Да, такое часто случается с людьми подобного сорта. — Франкленд демонстративно посмотрел на часы. — По правде говоря, мы надеемся, что терапия с помощью искусства должна ему помочь. Искусство постоянно фигурирует в его галлюцинациях. Вы сказали, что ваш сын — не святой, но он, мягко говоря, религиозен. Постоянные поиски совершенства, порывы избавить человечество от горестей… А уже находясь в изоляции, он пытался создать модель идеальной семьи, в которой смог бы наконец обрести мир и покой. У нас есть записи того периода. В своей гипотетической семье ваш сын играет роль отца — тем самым узурпировав ваше право. Отец этот, по-видимому, представляется ему безработным шахтером. А санитаров и сиделок он одарил остальными ролями.

— И что же произошло?

— Ему не удалось долго поддерживать иллюзию мира в своей искусственной семье. Больной воспаленный мозг требовал крайностей: быть либо охотником, либо добычей, а то — убийцей или его жертвой. Семейная гармония была разрушена первым же яростным приступом ненависти к самому себе: он символически покончил с собой. А следствием мнимого самоубийства была идея возвращения во чрево матери — обычная для всех потенциальных кровосмесителей. Теперь он никого не хочет видеть… Вы сами напросились на эти объяснения, мистер Буш.

— О Господи. Никого не хочет видеть… Но это так не похоже на моего мальчика! Конечно, он был сам не свой до женщин…

Франкленд прыснул в кулак:

— «Сам не свой до женщин»! Да ваш сын знает одну только женщину — свою мать, и все представительницы прекрасного пола у него невольно ассоциируются с ней. Он так ветрен только потому, что боится, как бы женщина не взяла над ним верх.

Джеймс Буш беспомощно скользил взглядом по ненавистной комнате. Холодные, колючие слова, которым он не вполне верил, да и не совсем мог их понять, заставили его уйти в себя, забиться в укромный уголок своего «я». Желание бежать отсюда без оглядки почти пересиливало стремление видеть Теда. А Франкленд все скрипел, как заезженная пластинка:

— Во время его последнего Странствия по девону он встретил женщину по имени Энн. Уже тогда он был изрядно болен, и этой женщине тоже нашлось место в его галлюцинациях. Он считает, что она бродит где-то поблизости и вскоре вместе с сообщниками предпримет попытку его отсюда вызволить. Весьма существенно: он уверен, что сначала убивает ее, а потом, чуть погодя, воскрешает. Шекспировская трагедия, по-другому и не назовешь. У вашего сына исключительно развито воображение… Но не буду вас больше задерживать, мистер Буш.

Он поднялся, склонив голову набок.

— Вы были весьма любезны, мистер Франкленд, — с горечью проговорил Джеймс. — Но позвольте мне хоть в щелку взглянуть на сына! Ведь у меня в жизни больше никого не осталось!

— Да-да, конечно, — Франкленд сочувственно поднял брови — и тут же перегнулся через стол, доверительно подмигнув Джеймсу: — Как я понимаю, у вас намечалось кое-что с некой миссис Эннивэйл…

— Да, я… Да, миссис Эннивэйл — моя соседка.

— Странно. Странные штуки проделывает сознание с именами. Энн, Эннивэйл, аномия… Вы случайно не знаете, что такое амнион?

— Нет. Ну, вы дадите мне наконец разрешение его увидеть?

— Боюсь, ваше появление огорчит его. Я же говорил: он убежден, что вы умерли.

— Но я могу и не показываться ему!

— Сейчас он работает над новым группажем — мы поставляем ему материалы для работы и даже поощряем подобные занятия: они его успокаивают. Пока он работает, он спокоен… Но вдруг он обернется и увидит вас?

— Вы ведь упоминали сильные наркотики…

— Нет-нет, то было вчера. Я говорил про вчера. А сейчас — право же, мистер Буш, я не хочу…

Джеймс понял, что надежды нет, и все ж таки сделал последнюю отчаянную попытку:

— Пожалуйста, разрешите мне забрать его домой! Я буду заботиться о нем, выполнять все предписания. А как он может выздороветь в вашей белокаменной тюрьме?

Вмиг помрачнев, Франкленд ткнул пальцем в пуговицу плаща собеседника:

— Вы, неспециалисты, всегда недооцениваете серьезность психических расстройств. Ваш сын убежден, что время потекло вспять! Он больше не верит в нашу Вселенную; вот почему его необходимо изолировать от общества. Чтобы он не сеял смятение в других нестойких душах. По правде говоря, в таких случаях на излечение надеяться нечего. А сейчас я провожу вас, если позволите.

Он подтолкнул Джеймса к выходу и распахнул дверь.

В коридоре шла потасовка: тщедушный человек в серой пижаме вырывался из рук двух сиделок и громко орал, требуя позвать главного врача.

— Доктор Уинлок, немедленно вернитесь в постель! — беспомощно твердила женщина в белом халате.

— Прошу извинить! — бросил на ходу Франкленд, ринувшись к сеятелю раздора.

Но не успел он добежать до буяна, как служитель в белом выскочил из палаты с маской хлороформа, прижал ее к лицу взбунтовавшегося пациента и бесцеремонно уволок того в комнату.

Дверь захлопнулась.

Пунцовый Франкленд обратился к Джеймсу:

— К сожалению, такие инциденты время от времени случаются, мистер Буш. У меня сейчас очень много работы. Не сомневаюсь, что вы найдете выход сами.

А что еще оставалось делать старому дантисту?

Карфильдскую больницу окружала высокая глухая стена. Автобусная остановка находилась у самых главных ворот. Всего две пересадки — и Джеймс оказался бы дома. Но автобусы теперь почти не ходили.

Вот уже второй день без передышки сеял промозглый дождь.

Джеймс забыл дома шляпу, поэтому поплотнее замотал голову шарфом, поднял воротник и зашагал к воротам.

Франкленд, несомненно, разбил его в пух и прах. В следующий раз нужно потребовать дать ему взглянуть на последний группаж Теда.

Боже, как ему тоскливо и грустно!

Никого не хочется видеть… Нет, они с Тедом не потеряли и не потеряют друг с другом духовную связь. Если кого и винить в некотором отчуждении между отцом и сыном, то только Лавинию.

Нет, несправедливо ругать покойницу: все дело в треклятом времени, в которое им выпало жить.

Он брел долго. Ботинки промокли насквозь, отяжелевшие брючины липли к ногам. Придется принять дома горчичную ванну, не то сляжешь с простудой недели на две… Какой смысл рождаться и жить в такой эпохе, как эта… Господи, в безграничном милосердии своем обрати на нас, грешных, взоры!

Лязгнул замок ворот далеко за его спиной. Джеймс, понурив голову, побрел по улице к остановке. Он не смотрел по сторонам, потому не заметил хрупкую девушку, прижавшуюся к дереву; капли дождя стекали с ее распущенных желтых волос. Она могла бы дотронуться до него рукой, когда он проходил мимо, но не сделала этого.

Господи, в безграничном милосердии своем…

Энн склонилась над ними и принялась осторожно менять повязку маленькому Артуру. С минуту муж разглядывал ее лицо, руки и ребенка, серьезно смотревшего ей в глаза. Потом повернул голову и положил одну руку на свою винтовку, а другую поднес козырьком ко лбу, делая вид, будто изучает далекие холмы на горизонте.

Брайан Олдисс

Седая Борода

(перевод Е. Смирнова)

Глава первая

Река Спарот

Тростники едва колыхались: сквозь их заросли пробирались звери. Первым шел самец, за ним следовала самка, и от нее не отставали пятеро детенышей, жаждавшие принять участие в охоте.

Холодные струи тихо журчали меж тростников. Горностаи вошли в воду и поплыли. Достигнув другого берега ручья, они оказались на территории Спаркота. Затем, прижимаясь к земле, они стали подниматься на пригорок; самец то и дело вытягивал шею и осматривался по сторонам. Детеныши старались подражать своему отцу и таращили розовые глазки. Впереди на поляне резвились кролики.

Когда-то этот край изобиловал пашнями, здесь собирали хорошие урожаи пшеницы. Но в эпоху запустения плевела задушили злаки. Позднее огонь истребил чертополох, петрушку и гигантские травы, которыми поросли пшеничные поля. Вскоре сквозь золу и пепел пробились новые ростки. Невысокая и сочная зелень пришлась по вкусу кроликам, и они расплодились на бывших нивах.

Побеги, не тронутые длинноухими зверьками, оказались в весьма благоприятных условиях. Многие из них теперь превратились в настоящие деревья. Численность кроликов сократилась; они разбрелись по округе в поисках других пустошей. Травы снова поднялись и начали привлекать внимание оленей. Однако теперь кроны буков смыкались над зеленым ковром, и он уже поредел. Немногочисленные тощие кролики скакали среди пней, в постоянном страхе перед хищниками.

Вожак заметил движение в траве. Он поскакал в укрытие и остальные тотчас же последовали его примеру. Взрослые горностаи уже начали погоню; промелькнув буроватыми змейками на открытом пространстве, они скрылись в норах, вслед за кроликами.

Всего в нескольких ярдах от этой драмы часть буков была срублена. О деятельности человека здесь свидетельствовали свежие пни, россыпи опилок и топор, торчавший из бревна.

Через пустошь к деревьям проходила широкая тропа. Сама пустошь еще хранила следы тех времен, когда человек был хозяином. Но эти следы с каждым годом утрачивали отчетливость и постепенно исчезали, подобно рисунку на оставленном под открытым небом покрывале. Старые деревья, кое-где сохранившие последние темные листья, стояли, словно стражи вдоль древних изгородей. Ветхие столбы, — часть из которых вбили в землю при англосаксах, когда все вещи старались делать долговечными, — ныне окружали не пашни, а густые заросли: на бывших полях разрослись увитые хмелем кусты куманики, шиповника и бузины, а также молодые деревца.

Тропа-просека пролегала вдоль старой живой изгороди, которая сдерживала наступление дикой растительности. Участок за этим грубым частоколом занимал площадь в несколько сотен акров и своей длинной стороной примыкал к реке. Расчищенные площадки в пределах участка засевались ранним овсом.

Теперь вдоль этого частокола проходил обходчик — старик в грубой пестрой рубашке. Вертикальные красные и оранжевые полосы его одеяния резко выделялись на фоне бесцветного зимнего пейзажа. Ткань рубашки некогда служила сиденьем и спинкой складного стула.

Низкорослую чащу за оградой пересекали несколько троп. Все они сходились к полуразвалившемуся строению, которое в лучшие времена служило хлевом. Теперь оно использовалось в качестве отхожего места. Под останками крыши люди прорыли канавы и накрыли их досками. Перегородки из мешковины разделяли помещение на отсеки. Это было санитарное учреждение поселка Спаркот.

Само селение также выглядело необычайно. Оно располагалось вдоль реки, и изгородь хоть как-то защищала его от вторжения леса. За века своего существования оно приобрело очертание буквы «Н»: горизонтальную перекладину представлял каменный мост через реку, а двум вертикальным линиям соответствовали улицы, параллельные берегу.

Ближайшая к реке улица с самого начала принадлежала только поселку. Она начиналась от церкви и заканчивалась у старой водяной мельницы, где жил Джим Большой Крот, староста Спаркота. Вторая улица некогда представляла собой часть местной автострады; по ней проезжали автомобили и другие, давно забытые средства передвижения. После того как дома опустели, оба ее конца поглотила непроходимая чаща, где сельчане с другого берега реки обычно собирали дрова. Запустение бросалось в глаза повсюду в Спаркоте. Некоторые дома разрушались. Иные уже превратились в необитаемые руины. Не осталось ни одной стены, на которую не посягали бы плющ и лишайник. Здесь жили сто пятьдесят мужчин и женщин. Никто из них не родился в Спаркоте. Это было место изгнания.

Там, где пересекались дороги, ведущие к мосту и к мельнице, стояло довольно нелепое громоздкое здание. В прежние эпохи в нем размещались почтовое отделение и универсальный магазин. Из окон верхней комнаты хорошо просматривались окрестности: мост и противоположный берег с одной стороны, возделываемые земли и заросли с другой. Эта комната служила караульным помещением. Поэтому здесь были созданы кое-какие удобства, и топилась печь; так как Джим Крот требовал круглосуточной охраны, в комнате всегда кто-то присутствовал.

В данный момент там находились три человека. Возле печи сидела старуха, которой давно уже перевалило за семьдесят; она напевала что-то себе под нос и кивала. Свои худые руки она словно с мольбой протянула к плите, где стояла кастрюля с тушившимся мясом. Хотя в помещении было довольно тепло, старуха не расставалась с темной накидкой.

Неподалеку на полу лежал чрезвычайно дряхлый на вид человек. Он растянулся на соломенном тюфяке, равнодушно созерцая трещины в потолке и сырые пятна на стенах. Заостренные черты лица под коротко остриженными волосами придавали старику сходство с горностаем. Похоже, мурлыканье пожилой женщины действовало ему на нервы.

Лишь третий обитатель караульного помещения обнаруживал некоторую бодрость. Это был хорошо сложенный человек лет пятидесяти пяти, без брюшка, но не столь тощий, как остальные. Он сидел на шатком стуле у окна в обнимку с винтовкой и сквозь мутное стекло наблюдал за обходчиком в пестрой рубашке, который приближался со стороны отхожего места.

— Сэм идет, — сообщил наблюдатель. Его звали Олджи Тимберлейн. Он носил густую седоватую бороду прямоугольной формы, доходившую почти до пояса. Обычно его звали «Седой Бородой», хотя он жил среди седобородых. Благодаря его большой лысой голове борода особенно выделялась; кроме того, в ней причудливо чередовались черные и белые пряди. Такая полосатая масть, конечно, бросалась в глаза в мире, где люди уже не могли похвастать более яркими внешними чертами.

После слов Олджи женщина перестала напевать, но не проявила больше никакого интереса. Старик на тюфяке сел и протянул руку к лежавшей рядом дубине. Он поморщился и взглянул на часы, которые шумно тикали на полке, потом покосился на свой хронометр. Этот старинный и видавший виды прибор был для Товина Томаса самой ценной вещью, хотя и давно перестал работать.

— Рановато Сэм вернулся, — проворчал Товин. — На двадцать минут раньше. Небось, нагулял там аппетит. А ты, Бетти, получше смотрела бы за мясом — от твоей стряпни того и гляди брюхо разболится.

Бетти покачала головой. Это можно было считать и нервным тиком, и ответом на все, что сказал человек с дубиной. Старуха, не оглянувшись, продолжала держать руки над плитой.

Товин Томас с трудом поднялся, опираясь на стол и свою дубину. Он подошел к Седой Бороде, заглянул в окно и попытался протереть грязное стекло рукавом.

— Точно — Сэм Балстоу. Такой рубахи больше ни у кого нет.

Сэм Балстоу шел по грязной улице. Булыжники, битая черепица и прочий мусор усеивали мостовую; из трещин торчали побеги щавеля и укропа, которым не позволил разрастись зимний холод. Сэм Балстоу шагал посередине дороги; в последние годы она служила только пешеходам. Поравнявшись со зданием почтамта, он свернул, и вскоре его шаги послышались внизу. Не испытывая особых чувств, люди в караульном помещении слушали, как Сэм поднимался по лестнице: как стонали дощатые ступени под его ногами, жалобно скрипели перила, в которые упиралась мозолистая рука, и каждый шаг сопровождался тяжелым свистящим вздохом.

Наконец Сэм показался в дверях. Яркие краски его рубашки передавали какую-то часть своего цвета белой щетине на его лице. С минуту он отдыхал, прислонившись к дверному косяку.

— Обедать еще рано, — заявила Бетти, не потрудившись повернуть голову. Никто не обратил внимания на слова старухи, и она неодобрительно покачала головой и что-то пробормотала себе под нос.

Сэм все еще тяжело дышал открытым ртом, показывал свои желтые и коричневые зубы.

— Шотландцы приближаются, — сообщил он. Бетти с видимым усилием повернулась и посмотрела на Седую Бороду. Товин Томас оперся подбородком на дубину и, глядя на Сэма, лукаво прищурился.

— Может, они по твою душу, а, Сэм? — ухмыльнулся он.

— От кого ты это узнал, Сэм? — спросил Седая Борода.

Сэм медленно прошел в комнату, по пути бросив взгляд на часы, и налил себе воды в кружку из стоявшего в углу бидона. Напившись, он опустился на деревянный табурет и протянул жилистые руки к огню. По своему обыкновению, Сэм не торопился с ответом.

— Сейчас только встретил разносчика у северной ограды. В Фарингтон идет. Говорит, шотландцы уже в Бэнбери.

— Где этот разносчик? — Седая Борода слегка повысил голос и снова взглянул в окно.

— Дальше пошел. Говорит: в Фарингтон иду.

— Мимо Спаркота? И не зашел сюда поторговать? Что-то не верится.

— Что слыхал, то и говорю. Я за него не ответчик. Большой Крот велел доложить, когда придут шотландцы, вот я и докладываю. И все. — Речь Сэма перешла в раздраженное брюзжание, довольно обычное для всех этих людей.

Бетти снова повернулась к плите и забормотала:

— Все сюда какие-то слухи приносят. То про диких зверей, то про шотландцев. Слухи, слухи… Так и в последнюю войну было — все говорили: вот-вот вторжение начнется. И знаешь ведь, болтают просто так, лишь бы напугать — а все равно страшно…

— Слухи или не слухи, а человек так сказал, — прервал ее Сэм. — Стало быть, мое дело пойти и доложить. Так или нет?

— Откуда этот человек пришел? — поинтересовался Седая Борода.

— Ниоткуда он не пришел, просто идет в Фарингтон. — Сэм хитро оскалился, очевидно, довольный своей шуткой, и заметил усмешку Товина.

— Он сказал, откуда он? — терпеливо продолжал расспрашивать Седая Борода.

— Да вроде с верховьев реки. Говорит, горностаев сюда много идет.

— Слыхали уж мы и этот слух, — кивая, проворчала Бетти.

— Сиди, помалкивай, старая корова, — цыкнул на нее Смит, вполне беззлобно.

Седая Борода взял свою винтовку за ствол, вышел на середину комнаты и остановился, глядя на Сэма.

— Это все твои сведения, Сэм?

— Шотландцы, горностаи — куда уж больше за один-то обход? Слонов не видал, если интересуешься. — Он опять оскалился и оглянулся, ища одобрения у Товина Томаса.

— Да ты, небось, и не приметишь слона-то, старая ты развалина, — осклабился Товин.

Не обращая внимания на их насмешки, Седая Борода сказал:

— Хорошо, Сэм, а теперь возвращайся. Твой обход заканчивается через двадцать минут.

— Что? Тащиться обратно из-за вшивых двадцати минут? Ей-богу, ты рехнулся, Седая Борода! Я сегодня свое отходил, теперь буду сидеть тут на этом стуле. И плевать на двадцать минут. Ничего не случится с нашим поселком, чтобы там ни думал Джим Крот.

— Ты не хуже меня знаешь, что опасность есть.

— А какой с меня толк, когда спина болит. Сам знаешь. Не могу часто ходить на эти чертовы обходы.

Бетти и Товин молчали. Последний взглянул на свои сломанные наручные часы. И ему, и Бетти — как всем жителям поселка — приходилось довольно часто нести караульную службу; они прекрасно знали, каких усилий стоит лишний раз спуститься по лестнице и обойти территорию по периметру.

Сэм почувствовал себя увереннее и, смело глядя на Седую Бороду, заявил:

— Почему бы тебе самому не прогуляться двадцать минут, если уж ты так беспокоишься о безопасности этой паршивой дыры? Ты ведь парень молодой — тебе полезно размяться.

Седая Борода надел винтовку на левое плечо и повернулся к Товину, который перестал грызть конец своей дубины и поднял голову.

— Ударь в гонг, если я срочно понадоблюсь, но только в крайнем случае. Напомни Бетти, что это не обеденный гонг.

Седая Борода двинулся к двери, застегивая на ходу свою мешковатую куртку. Старуха хихикнула.

— Мясо уж почти готово, Олджи. Остался бы да перекусил.

Седая Борода, не ответив, захлопнул за собой дверь. Остальные прислушались к его тяжелым шагам на лестнице.

— Как думаете, он не обиделся? — с беспокойством спросил Сэм. — Он не пожалуется на меня старику Кроту?

Бетти и Товин лишь промямлили что-то невразумительное: им не хотелось ввязываться в неприятную историю.

* * *

Седая Борода медленно брел по улице, обходя глубокие лужи, оставшиеся после ливня, который прошел два дня назад. Водосточная система Спаркота сильно засорилась и почти не действовала, но вода не уходила главным образом из-за болотистой местности. Где-то выше по течению образовалась запруда, и река вышла из берегов. Следовало бы потолковать об этом с Кротом и сходить на разведку, чтобы, по крайней мере, выяснить обстановку. Но у Крота в последнее время все больше портился характер, к тому же он был против всяких вылазок за пределы поселка.

Седая Борода решил пройти немного берегом, а потом вернуться к изгороди. Пробираясь через заросли давно облетевшей бузины, он ощутил печально-сладковатый запах реки и того, что обращалось в прах на ее берегах.

Несколько домов, чьи дворы примыкали к реке, сгорели до того, как тут поселились Седая Борода и его спутники. Останки зданий уже заросли кустами изнутри и снаружи. В высокой траве валялась дверь одной калитки с полустертой надписью, которая, вероятно, означала название бывшей усадьбы: «Темсайд».

Дальше по берегу стояли дома, не поврежденные пожаром и обитаемые. Среди них было и жилище Седой Бороды. Он посмотрел на окна, но не заметил свою жену Марту; наверно, она тихонько сидела у огня, кутаясь в одеяло и уставившись на решетку камина — что же она там видела? Внезапно Олджи охватило мучительное раздражение. Эти дома — старые жалкие лачуги — сгрудились здесь, словно стая ворон с перебитыми крыльями. У большинства из них не было ни труб, ни водосточных желобов; кровельные брусья с каждым годом все сильнее прогибались. Люди в основном свыкались с таким положением дел, но Седая Борода не мог — и не хотел, чтобы свыклась его Марта.

Олджи сразу же обуздал свои мысли. Какой толк от злости? Он уже научился не злиться. Но он томился по свободе вне Спаркота с его унылым покоем.

Кроме жилых домов тут были еще лавка Тоби — более новое здание в несколько лучшем состоянии — и безобразные, сколоченные кое-как хлева. За хлевами лежали поля. Их вскопали перед зимними морозами; в бороздах блестела вода. К полям подступали густые заросли, которые очерчивали восточную оконечность Спаркота. А за Спаркотом простирался обширный и таинственный край — долина Темзы.

Уже вне пределов поселка над рекой угрожающе нависал полуразрушенный кирпичный мост; он напоминал сросшиеся рога старого барана. Седая Борода постоял немного, глядя на мост и на плотину, которая виднелась за ним, — там начиналось то, что в эти дни называлось свободой, — и направился обратно к ограде.

двадцати минут отдыха. Слух о шотландцах казался слишком нелепым. Впрочем, путешественники, посещавшие Спаркот, рассказывали и другие, не более правдоподобные истории: о походе китайской армии на Лондон, о пляшущих в лесу гномах, эльфах и людях с барсучьими мордами вместо лиц.

Заблуждения и суеверия росли и множились год от года. Неплохо было бы знать, что происходит на самом деле.

В сравнении с легендой о нашествии шотландцев рассказ Сэма о странном разносчике звучал более убедительно. Как ни густы были заросли, их все же пронизывали многочисленные тропы, и по этим тропам бродили разные люди, иногда посещая и уединенный Спаркот; видели они немного — в основном то, что кое-как двигалось вверх и вниз по течению Темзы.

Да, наблюдение было необходимо даже в эти мирные дни. «Равнодушие приносит совершенный мир», — подумал Олджи, уже не помня, из какого источника почерпнул такую цитату, — даже теперь лишенная охраны деревня могла подвергнуться нападению бандитов — охотников за продовольствием — или каких-нибудь сумасшедших.

Он приблизился к пасущимся коровам, которые щипали траву каждая вокруг своего колышка. Они принадлежали к новой породе: мелкие, но крепкие, упитанные — и молодые! Нежные создания спокойно взирали на Олджи большими влажными глазами. Эти создания принадлежали человеку, но не разделяли его злую участь, и они не позволяли травам разрастаться на выгоне.

Но одно животное возле колючих зарослей куманики сильно натянуло свою привязь. Корова мотала головой, вращала глазами и мычала. Седая Борода ускорил шаги.

Судя по всему, корову мог встревожить только лежавший около куста мертвый кролик. Седая Борода подошел ближе, чтобы рассмотреть зверька. Его убили совсем недавно. Но хотя и явно мертвый, он, похоже, все-таки шевелился. Что-то тут было не так — Олджи ощутил неприятный холодок в спине.

Несомненно, кролик был мертв, и смерть его наступила от небольшой на вид ранки пониже затылка. Из шеи и заднего прохода вытекло немного крови; пурпурные глаза остекленели.

Тем не менее он шевелился. Один бок у него поднимался.

Чувство, весьма близкое к суеверному ужасу, охватило Олджи. Он невольно отступил на шаг и перевел в боевое положение винтовку. В этот момент кролик опять пошевелился, и его убийца оказался на виду.

Из-под останков кролика проворно выбрался горностай. Его буроватая шкурка была перемазана кроличьей кровью, острая мордочка, тоже окровавленная, обратилась к человеку. Седая Борода выстрелил, прежде чем маленький хищник успел двинуться с места.

Коровы испуганно отшатнулись. Фигуры, склонившиеся над грядками с брюссельской капустой, разом выпрямились, словно заводные игрушки. Птицы снялись с крыш. В караульном помещении ударили в гонг — в соответствии с указанием Седой Бороды. У хлевов собралась небольшая толпа; люди сгрудились, словно надеялись таким образом увидеть больше.

— Слепоыыры, еще панику поднимут, — проворчал Седая Борода. Но он понимал, что сам совершил ошибку: горностая можно было убить и прикладом. Звук выстрела всегда вызывает тревогу.

Группа наиболее бодрых шестидесятилетних сельчан с дубинками разнообразных ферм уже направлялась к нему. Несмотря на раздражение, Седая Борода не мог не признать хорошей боевой готовности этих людей; у них сохранилось еще немало сил.

— Все в порядке! — закричал он, махая руками над головой, и пошел навстречу людям. — Все в порядке! На меня напал один горностай, только и всего. Можете расходиться.

Среди сельчан оказался Чарли Сэмюелс, крупный человек с желтоватым лицом. Он вел на поводке своего ручного лиса, Айзека. Чарли жил по соседству с Тимберлейнами и в последнее время все больше зависел от них, потому что прошлой весной у него умерла жена.

Он выступил из толпы и поравнялся с Седой Бородой.

— Весной мы соберем еще лисят, и приучим их, — сказал Чарли. — Они нам помогут управляться с горностаями. Да и крыс больше стало, в старых домах гнездятся. Похоже, горностаи их гонят, вот они и полезли к людям. А лисы — они и с крысами разберутся. Не так ли, Айзек?

Все еще злясь на себя, Седая Борода двинулся дальше вдоль изгороди. Чарли увязался за ним, сочувственно храня молчание. Лис грациозно шествовал между ними, опустив пушистый хвост.

Остальные еще немного потоптались в нерешительности на поле. Потом одни стали успокаивать коров и рассматривать убитого горностая; другие разошлись по своим дворам обсуждать происшествие с соседями. Темные фигурки с белыми макушками виднелись на фоне потрескавшихся кирпичных стен.

— Им будто уже и досадно, что ничего не стряслось, — нарушил молчание Чарли. Упругий вихор рос у него надо лбом. Когда-то этот чуб имел соломенный оттенок, но он побелел так давно, что белизна уже казалась его естественным и первоначальным цветом, а соломенный оттенок приобрела кожа.

Волосы у Чарли никогда не падали на глаза, хотя постоянно выглядели так, будто он только что энергично встряхнул головой. Но энергичное встряхивание претило его натуре, которая обладала, скорее, качествами камня, а не огня. В прошлом на долю Чарли выпало немало трудных испытаний, что заметно сказывалось в его поведении. Такая же особенность была у Седой Бороды. Это и сближало двух пожилых людей, внешне совершенно несхожих.

— Люди не любят беспокойств, но без развлечений им скучно, — продолжал Чарли. — Странно: после твоего выстрела у меня десны заболели.

— А у меня уши заложило, — признался Седая Борода. — Как думаешь, на мельнице старики переполошились?

Он заметил, что Чарли смотрит в сторону мельницы, очевидно пытаясь разглядеть там Крота и его приспешника, «майора» Траутера.

Поймав взгляд Седой Бороды, Чарли глуповато усмехнулся и сообщил:

— А вот и Джеф Пит пришел узнать, что тут за шум.

Они вышли к извилистому ручью, пересекавшему просеку. На его берегах белели свежие пни срубленных буков. Навстречу шагал косматый старик Пит. На плече он нес палку, с которой свешивалась тушка какого-то животного. Хотя некоторые сельчане иногда отваживались немного удалиться от своих домов, только Пит бродил по диким зарослям в одиночку. Спаркот не был для него тюрьмой. Этот угрюмый одинокий человек ни с кем не водил дружбы и даже здесь, среди полупомешанных людей, считался сумасшедшим. Лицо его, изборожденное морщинами, словно кора ивы, производило весьма странное впечатление; маленькие глазки не знали покоя, как будто две рыбки метались под черепной коробкой.

— Кто-то стрелял? — осведомился он. Когда Седая Борода рассказал ему о происшествии, Пит недоверчиво хмыкнул. — Из-за этой вашей пальбы сюда заявятся гномы и дикие звери, — заявил он.

— Если они появятся, я ими займусь.

— Гномы, значит, появятся, а? — пробормотал Пит; смысл последних слов Седой Бороды едва ли дошел до него. Он обернулся на холодный голый лес. — Они скоро будут тут: придут вместо детей — попомните мое слово.

— Да нет тут гномов, Джеф, иначе они давно бы тебя поймали, — заметил Чарли. — Что это у тебя на палке?

Внимательно следя за выражением лица Чарли, Пит снял с плеча свою палку и показал висевшую на ней выдру, фута в два длиной.

— Красавица, а? Сейчас они часто попадаются. Зимой их вроде легче заметить. А может, расплодились в наших краях.

— Все, что еще может размножаться, размножается, — сухо сказал Седая Борода.

— Следующую тебе принесу, Седая Борода. Я не забыл, что тогда случилось — до того, как мы в Спаркот пришли. Как поймаю следующую, — сразу тебе. Ловушки у меня уж под берегом стоят.

— Ах ты, старый браконьер, — усмехнулся Чарли. — Ты один из нас всех не сменил работу.

— Что ты там болтаешь? Это я-то не сменил работу? Ты рехнулся, Чарли Сэмюелс! Да я почти всю жизнь проработал на вонючей фабрике — пока вся эта каша не заварилась. Не скажу, что мне природа не нравилась. Но чтобы жить с ней бок о бок, как сейчас, — такого у меня и в мыслях не было.

— Ну, теперь-то ты настоящий старик-лесовик.

— Думаете, я не знаю, что вы надо мной смеетесь. Я не дурак, Чарли, что бы ты там ни воображал. Но я знаю одно: мы все — городские жители, а нас превратили в неотесанных деревенщин, и это никуда не годится. Кому нужна такая жизнь, а? Мы стали грязными вшивыми оборванцами! Когда же все это кончится, я вас спрашиваю, а? Когда это кончится? — Он снова отвернулся и уставился на лес.

— Мы неплохо справляемся. — Седая Борода всегда отвечал так на подобные вопросы. У Чарли был свой неизменный ответ.

— Это Божий промысел, Джеф, и не тебе о нем судить. Откуда нам знать, что Он для нас уготовил?

— Удивляюсь я, Чарли, как ты с Ним еще ладишь после того, что Он с нами сотворил за эти пятьдесят лет.

— Все кончится согласно Его воле, — заверил его Чарли.

Пит еще больше сморщил морщинистое лицо, плюнул и побрел прочь со своей добычей.

«Разве может это кончиться чем-нибудь иным, кроме унижения и отчаяния?» — подумал Седая Борода, но промолчал. Ему нравился оптимизм Чарли, но его уже не удовлетворяли простые ответы, которые давала вера, питавшая этот оптимизм. Подобно старому Питу, Седая Борода потерял терпение.

Они пошли дальше. Чарли принялся обсуждать различные рассказы жителей Спаркота о гномах и «маленьких людях», которые будто бы встречались в лесах, забирались на крыши домов и сосали молоко у коров. Седая Борода отвечал рассеянно: его мысли занимал тщетный вопрос старика Пита. Чем же все кончится? Словно жесткий хрящ во рту был этот вопрос, и Седая Борода без конца пережевывал его, не в силах проглотить.

Завершив полный круг, Олджи и Чарли снова оказались на берегу Темзы, в том месте, где она пересекала западную границу поселка. Они остановились и стали смотреть на воду.

Она стачивала и уносила в море все бесчисленные препятствия, которые появлялись на ее пути, — и так было всегда! Но и это умиротворяющее зрелище не могло развеять беспокойные мысли Седой Бороды.

— Сколько тебе лет, Чарли? — спросил он.

— Да я уже перестал считать. Ты как будто приуныл. Что это на тебя нашло? Брось, ты же веселый парень, Седая Борода. Не задумывайся о будущем. Посмотри-ка на воду: течет себе куда ей надо и ни о чем не беспокоится.

— Не вижу в этом ничего утешительного, Чарли.

— Не видишь? Ну постарайся, ты должен увидеть. Вихрастый старик вдруг показался Седой Бороде скучным и жалким, но он ответил терпеливо:

— Послушай, Чарли, ты ведь разумный человек и не хуже меня видишь опасность. Как же нам не думать о будущем? Вся планета превращается в дом престарелых. Уже не осталось ни одного молодого человека. Таких, как мы, — и то мало остается. Скоро некому будет поддерживать жизнь даже на нынешнем уровне. И мы…

— И мы ничего не можем тут поделать… Усвой себе это, и сразу жить станет легче. Когда-то говорили, что человек может распоряжаться своей судьбой — очень старая теория… О чем это я? Ах да, устаревшая теория. Она совсем из другой эпохи… Мы ничего не можем сделать. Нас несет, как воду в этой реке.

— Ты, я вижу, многому научился у реки, — усмехнулся Седая Борода. Он поддел ногой камень и сбросил его в реку. Тотчас послышался шорох, и какое-то существо бесшумно погрузилось в воду; по-видимому, это была водяная крыса, в последнее время они тоже расплодились.

Наступила тишина. Чарли немного сгорбился. Потом снова заговорил, на сей раз стихами:

Гниют, гниют и рушатся деревья,

И облака слезами падают на землю,

И пахарь в борозде глубокой обретет покой…

Происходило нечто странно несообразное: прозаичный, даже скучный человек читал Теннисона на берегу реки, где деревья склонились к воде.

— Печальные стихи, — заметил Седая Борода. — Странно слышать их от такого жизнерадостного человека, как ты.

— Это отец меня научил. Я тебе рассказывал, у него была когда-то лавчонка… — Характерной особенностью эпохи стало то, что все разговоры сводились к воспоминаниям о далеком прошлом.

— Ладно, я пошел; продолжай свой обход, — сказал Чарли, но Седая Борода схватил его за руку. Выше по течению послышался звук, который отличался от шума реки.

Седая Борода спустился к самой воде. По реке плыл какой-то предмет, но ветви деревьев не позволяли его разглядеть. Седая Борода побежал к каменному мосту, Чарли быстрым шагом последовал за ним.

С высоты моста просматривалась значительная часть реки. Они сразу увидели тяжелое нескладное судно не более чем в восьмидесяти ярдах. Судя по всему, прежде оно было оснащено настоящим двигателем, но теперь его приводили в движение с помощью весел и шеста несколько седобородых людей, а на мачте вяло висел парус. Седая Борода достал из внутреннего кармана свисток и дважды длинно свистнул. Потом он кивнул Чарли и поспешил к водяной мельнице, где жил Джим Большой Крот.

Седая Борода только подошел к его жилищу, а Крот уже открывал дверь. Старость еще не лишила природной свирепости этого невысокого коренастого человека с широким грозным лицом и спутанными седыми волосами, которые не только покрывали череп, но и высовывались из ушей. Казалось, он изучал гостя как глазами, так и ноздрями.

— Что тут за шум, Седая Борода? — спросил он.

Седая Борода объяснил. Крот быстро вышел, застегивая свою древнюю армейскую шинель. За его спиной показался майор Траутер, он сильно хромал и опирался на палку. Едва показавшись, он сразу начал выкрикивать приказы высоким пронзительным голосом. Люди еще не разошлись после ложной тревоги. И теперь все, мужчины и женщины, расторопно, хотя и неуклюже, выстраивались в боевой порядок.

Население Спаркота, собранное вместе, имело вид диковинного существа. Люди мастерили себе одежду из самых разнообразных материалов. Ковры шли на пальто, занавески — на юбки. Некоторые мужчины носили нелепые жилеты из неумело выделанных лисьих шкур; женщины иногда облачались в рваные шинели. Несмотря на такую пестроту, толпа казалась бесцветной, и никто особенно не выделялся на фоне серого пейзажа. Впалые щеки и седые волосы всех обитателей подчеркивали унылое однообразие этого зрелища.

Многие зашлись от кашля, глотнув холодного зимнего воздуха. Многие не могли распрямить спину или хромали. В Спаркоте гнездились всевозможные болезни: артрит, радикулит, ревматизм, катаракта, пневмония, грипп, атеросклероз, гастрит. Постоянно слышались жалобы на легкие, печень, спину, голову, и по вечерам больше всего говорили о погоде и зубной боли. И тем не менее сельчане довольно живо отозвались на звук свистка.

Седая Борода заметил это с удовлетворением, хотя еще не знал, насколько оправданна тревога. Прежде он помогал Траутеру в устройстве обороны, но потом Крот и его помощник предпочли обходиться без помощи Седой Бороды.

Два длинных свистка означали угрозу со стороны реки. Путешественники теперь, как правило, были мирными (и платили пошлину, прежде чем миновать спаркотский мост). Однако пять или шесть лет назад — немногие из сельчан забыли тот день — на поселок напал речной пират, вооруженный огнеметом. Огнеметы стали большой редкостью; вместе с пулеметами, бензином и патронами они в основном остались в прошлом столетии — принадлежали другому миру. Но все, что прибывало по воде, вызывало опасения.

Странное судно не успело достичь моста, когда на берегу уже собрались основательно вооруженные жители Спаркота; у многих из них были даже самодельные луки и стрелы. Сельчане укрылись среди руин и приготовились защищаться или нападать; дряхлые сердца забились поживее.

Судно двигалось под углом к течению; команда состояла явно не из настоящих моряков. Похоже, гребцы не только заботились о продвижении вперед, но и старались не перевернуть свой корабль. И то и другое давалось им с трудом.

Конечно, нелегко было управлять с помощью весел ржавым прогулочным катером длиной в тридцать футов, тем более что на борту находилось больше десяти человек со своими вещами. Но задачу команды усложнял буйный северный олень на корме, которого с трудом удерживали четыре человека.

И хотя олень был комолым — как и все другие олени, ввезенные в страну по указу последнего авторитарного правительства лет двадцать назад, — однако обладал достаточной силой, чтобы сокрушить корабельную надстройку и покалечить людей. Северные олени ценились больше, чем люди, поскольку давали молоко и мясо там, где не хватало коров, и служили прекрасными вьючными животными; люди же могли только стареть.

Наконец один из членов команды, который стоял на носу корабля и вел наблюдение, заметил воинство Спаркота на берегу и известил остальных об опасности. Впередсмотрящим оказалась высокая смуглая женщина, худощавая и весьма суровая на вид; ее черные, очевидно, крашеные волосы были подвязаны шарфом. После ее оклика гребцы с видимым удовольствием оставили в покое свои весла. Кто-то извлек из-под груды тряпок на палубе белый флаг и протянул его женщине. Она помахала флагом и обратилась к людям на берегу.

— Что она кричит? — спросил Джон Меллер. Он был старым солдатом и когда-то служил своего рода ординарцем у Крота, пока не начал раздражать его своей старческой бестолковостью. Прожив на свете почти девять десятилетий, Меллер был тощ, как палка, и глух, как пень, хотя еще неплохо видел своим единственным глазом.

Голос женщины зазвучал снова. Она говорила уверенным тоном, хотя обращалась с просьбой.

— Пропустите нас. Мы не хотим причинить вам вред, и нам не нужно останавливаться. Пропустите нас, сельчане!

Седая Борода попытался передать ее слова Меллеру, крича ему в самое ухо. Старик покачал седыми космами и зловеще усмехнулся:

— Убивать мужчин и насиловать женщин! Я покажу этой чернявой шлюхе!

Крот и Траутер выступили вперед и принялись командовать. Очевидно, они решили, что этот корабль не представляет серьезной опасности.

— Мы должны их остановить и осмотреть, — говорил Крот. — Тащите столб. Двигайтесь, живее! Потолкуем с этой шайкой — надо выяснить, кто они такие и чего хотят. Наверняка у них найдется что-нибудь полезное для нас.

Тем временем Товин Томас подошел к Седой Бороде и Чарли Сэмюелсу. Силясь рассмотреть судно получше, он скорчил причудливую гримасу. Потом подтолкнул Седую Бороду локтем в бок.

— Эй, Седая Борода, а ведь олень-то этот — полезная тварь, — заметил он, задумчиво посасывая конец своей дубинки. — Мы бы и пахать на нем могли, как думаешь?

— Это их животное. Мы не имеем права его забирать.

— Почему не имеем права? Религия, что ли, запрещает? Похоже, ты наслушался проповедей Чарли.

— Меня не интересуют проповеди ни твои, ни Чарли, — возразил Седая Борода.

Несколько человек перегородили русло длинным столбом, который поддерживал телефонные провода в те времена, когда еще существовала телефонная связь; конец столба лег в углубление между двумя камнями на другом берегу. Здесь, перед самым мостом, река заметно сужалась. И сельчане в течение многих лет успешно использовали это обстоятельство; сбор пошлины на реке служил хорошим подспорьем в убогом хозяйстве Спаркота. Как ни странно, идея о таких поборах впервые пришла в голову Джиму Большому Кроту — тупому и деспотичному властителю. Теперь жители поселка с воинственным видом подступили к самому берегу; Крот впереди всех сверкал саблей и приказывал чужеземцам лечь в дрейф.

Высокая смуглая женщина на корабле закричала, гневно потрясая кулаками:

— Вы что, не видите белый флаг мира, подлые ублюдки? Пропустите нас! Мы бездомные люди, и нам нечем с вами делиться.

Но остальные члены команды оказались не столь отважными, они сложили на палубе свои весла и шесты, и судно вскоре остановилось у заграждения. Предвкушая легкую добычу, сельчане зацепили катер кошками и стали подтягивать его к ближайшему берегу. Северный олень закинул голову и вызывающе заревел. Смуглая женщина презрительно скривила губы.

— Эй, ты, с поросячьим рылом! — крикнула она, указывая на Крота. — Послушай меня. Мы же ваши соседи — Графтон-Лок знаешь? Так-то ты обходишься с соседями, старый бандит?

Ропот прошел в толпе на берегу. Джеф Пит первым узнал женщину. Она была известна как Цыганка Джоан, и о ней слышали даже сельчане, которые никогда не отваживались посещать ее владения.

Джим Крот и Траутер заорали, приказывая ей замолчать, но ее голос зазвучал только еще громче.

— Уберите ваши вонючие крючья! У нас на борту раненые!

— Придержи язык, женщина, и сходи на берег! Тебя никто не тронет, — пообещал Крот. Выставив вперед саблю, он в сопровождении майора направился к катеру.

Некоторые из сельчан уже полезли на корабль, не ожидая приказа. Отсутствие сопротивления и жажда наживы придавали им храбрости; возглавляли вылазку две женщины. У одного из гребцов, дряхлого старика в штормовке и с желтоватой бородой, не выдержали нервы, и он обрушил свое весло на голову ближайшей предводительницы. Женщина упала. Тут же началась потасовка, несмотря на окрики и увещевания с обеих сторон. Катер качнулся. Люди, державшие оленя, теперь больше думали о своей безопасности. Воспользовавшись суматохой, олень вырвался на свободу. Он взгромоздился на крышу кабины, постоял там несколько мгновений, потом бросился в Темзу и быстро поплыл вниз по течению. Это происшествие повергло в смятение всех на судне.

Два человека, которые присматривали за оленем, тоже прыгнули в воду и поплыли, призывая животное вернуться. Однако вскоре им пришлось позаботиться о себе самих; один из них кое-как добрался до берега, где люди протянули ему руки. Тем временем ниже по течению, у свай сломанного моста, олень тоже выбрался на сушу; его мокрая шкура натянулась на худых боках. Он стоял на другом берегу, фыркая и тряся головой — вероятно, вода налилась ему в уши. Затем повернулся и скрылся в ивовых зарослях.

Второй человек, прыгнувший в воду, оказался менее удачливым. Он не смог справиться с течением, поток подхватил его и понес мимо останков моста к плотине. Несчастный слабо вскрикнул; в воздухе среди брызг мелькнула его рука — и исчезла. Потом был слышен только шум зеленоватой воды.

Это происшествие положило конец драке, и Крот с Траутером получили возможность опросить команду и осмотреть судно. Как выяснилось, Цыганка Джоан не обманывала, когда говорила о раненых. В бывшем салоне на полу лежали девять мужчин и женщин не моложе девяноста лет, судя по иссохшей коже и впалым глазам. Их жалкие одежды были изорваны, лица и руки окровавлены. Одна женщина, у которой отсутствовала половина лица, похоже, умирала; и в помещении царило безмолвие более жуткое, чем какие-либо стоны и крики.

— Что с ними случилось? — с беспокойством спросил Крот.

— Горностаи, — коротко ответила Цыганка Джоан. Она и ее спутники благоразумно решили ничего не утаивать. Впрочем, их история оказалась достаточно простой. Джоан возглавляла малочисленную общину, но ее члены жили сравнительно неплохо благодаря обилию рыбы в разливе реки недалеко от Графтон-Лока. Они никогда не выставляли дозоров и почти не заботились об обороне. Накануне после захода солнца они подверглись нападению стаи — или нескольких стай, как уверяли некоторые, — горностаев. Люди в панике оставили свои жилища, погрузились на катер и пустились в плавание вниз по течению. Пострадавшие предсказывали, что горностаи, если их что-нибудь не задержит, скоро явятся и в Спаркот.

— С чего это они? — удивился Траутер.

— Жрать хотят, вот с чего, — пояснила Цыганка Джоан. — Они плодятся, как кролики, и всюду ищут, чем поживиться. Пожирают все, чертовы твари, — рыбу, мясо, падаль. Вам лучше тоже убраться отсюда подальше.

Крот тревожно оглянулся по сторонам и сказал:

— Нечего распространять тут всякие слухи. Мы сами о себе позаботимся, мы не сброд какой-нибудь, у нас все организовано. А вы плывите себе дальше. Мы вас отпускаем — раз уж у вас такие дела, только быстрее покиньте нашу территорию.

Джоан собиралась что-то возразить, но двое перепуганных помощников потянули ее за руку и уговорили подчиниться приказу.

— Сзади идет еще один наш корабль, — сказал один из этих людей. — Там у нас те, которые постарше. Не могли бы вы пропустить их без задержки?

Крот и Траутер отступили и замахали руками. Весть о горностаях произвела на обоих сильное впечатление.

— Убирайтесь! — кричали они и командовали своим: — Снимите столб, пусть быстрее убираются.

Столб сняли. Джоан и ее команда оттолкнулись от берега, и их древнее судне опасно закачалось. Однако новость, которую они принесли, уже распространилась на берегу. Слово «горностаи» передавалось из уст в уста, и многие сельчане поспешили к своим домам или к эллингу.

В отличие от своих врагов, крыс, горностаи процветали. В последнее десятилетие их численность — так же как и наглость — резко возросла. Весной на пастбище один зверек напал на престарелого Регги Фостера и перегрыз ему горло. Горностаи существенно изменили свои повадки и теперь нередко охотились стаями, как в Графтоне. В таких случаях они совсем не боялись людей.

Люди знали об этом, и вскоре уже все бежали по берегу, толкаясь и крича.

Джим Крот достал револьвер и прицелился в спину одного из бегущих.

— Не делай этого! — воскликнул Седая Борода, выступая вперед с поднятыми руками.

Крот нацелил револьвер на Седую Бороду.

— Ты не можешь стрелять в своих людей, — твердо заявил Седая Борода.

— Вот как? — Крот выпучил глаза, так что теперь они напоминали волдыри на его старой коже. Траутер что-то сказал ему, и Крот выстрелил в воздух. Сельчане испуганно оглянулись и остановились; потом почти все снова побежали.

— Пускай бегут, — усмехнулся Крот. — Сами сдохнут.

Седая Борода подошел ближе и снова обратился к Кроту:

— Прояви благоразумие. Они напуганы. Стрелять в них нет смысла. Поговори с ними.

— Благоразумие! Уйди с моей дороги, Седая Борода. Они сошли с ума! И они умрут. Мы все умрем.

— Ты хочешь отпустить их, Джим? — спросил Траутер.

— Ты не хуже меня знаешь, что такое горностаи. Если они нападут всей оравой, у нас не хватит патронов. И из лука никто толком стрелять не умеет.

В общем, нам остается одно: взять нашу посудину, перебраться на тот берег и оставаться там, пока эти твари не уйдут.

— Они умеют плавать, ты же знаешь, — заметил Траутер.

— Да, я знаю, что они умеют плавать. Ну и что? Они хотят жрать, а не драться. На другом берегу мы будем в безопасности. — Крот поежился. — Ты представляешь себе стаю голодных горностаев? Видел тех людей на корабле? Хочешь, чтобы с тобой то же было?

Он сильно побледнел и беспокойно озирался по сторонам, словно уже ожидал появления горностаев.

— Если они придут, мы можем укрыться в домах и сараях, — сказал Седая Борода. — Можно защититься и не покидая деревню. Здесь мы в большей безопасности.

Крот в бешенстве повернулся к нему и прорычал:

— Сколько у нас тут надежных домов? Когда горностаи по-настоящему проголодаются, они набросятся на коров, а потом доберутся и до нас. Кто здесь командует? Не ты, Седая Борода! Давай, Траутер, чего ты ждешь? Надо спускать на воду судно!

Казалось, Траутер хотел что-то возразить, но передумал. Он повернулся и начал выкрикивать приказы своим визгливым голосом. Они с Кротом побежали к эллингу, вопя во всю глотку:

— Успокойтесь, болваны паршивые, мы вас переправим на ту сторону!

Теперь поселок напоминал разворошенный муравейник. Седая Борода заметил, что Чарли исчез. Катер с беженцами из Графтона удалился от берега и благополучно достиг плотины. Седая Борода стоял у моста и наблюдал за этим хаосом; сзади подошла Марта.

Жена Олджи держалась с достоинством, хотя и немного ссутулилась, кутаясь в одеяло. Ее бледное, слегка угловатое лицо было покрыто морщинами; однако благодаря хорошему сложению она не выглядела старой, а длинные темные ресницы делали ее привлекательной.

Марта заметила его отсутствующий взгляд.

— Спать можно было бы и дома, — усмехнулась она. Он взял ее за руку.

— Я просто думал: что там дальше, где кончается река? Кажется, все бы отдал, лишь бы взглянуть на побережье. Может, там совсем другая жизнь. Посмотри только, на кого мы тут похожи! Жалкий сброд.

— Ты боишься горностаев, Олджи?

— Конечно, я боюсь горностаев. — Он посмотрел на нее и грустно улыбнулся. — И я устал бояться. Мы одиннадцать лет живем как арестанты в этом поселке и все заразились болезнью Крота.

Они повернулись и пошли к своему дому. В Спаркоте царило необычайное оживление. Люди торопливо уводили с пастбища и загоняли в укрытие немногочисленный скот. На случай подобных бедствий, а также наводнений хлева были снабжены сваями. Заперев коров, люди убирали мостки, и животные оставались в безопасности на значительной высоте над землей.

Когда Седая Борода и его жена проходили мимо дома Энни Хантер, из боковой двери показалась иссохшая фигура Вилли Толлриджа. Еще застегивая свою куртку и не обращая внимания на прохожих, он засеменил к реке с наибольшей скоростью, какую позволяли развить слабые ноги восьмидесятилетнего старца. В верхнем окне появилось лицо Энни, бодрое и, как обычно, нарумяненное. Она помахала им рукой.

— На нас могут напасть горностаи, Энни! — крикнул ей Седая Борода. — Людей будут перевозить на другой берег.

— Спасибо за предупреждение, дорогой, но я лучше тут укроюсь.

— Бери пример с Энни, вот отважная женщина, — сказал Седая Борода.

— Да, и я слышала, она раньше занималась спортом, — отозвалась Марта. — Сейчас ей лет на двадцать больше, чем мне. Бедная Энни: какой ужас быть самой старой спортсменкой!

Седая Борода приглядывался к траве, невольно ища глазами буроватых зверьков, однако улыбнулся шутке Марты. Она как будто на миг вернула ему старый мир — мир легкомысленных замечаний, которые отпускались на вечеринках, где все поглощали алкоголь и никотин. Олджи не зря любил свою жену: она всегда умела оставаться собой.

— Забавно, — заметил он. — Из всех обитателей Спаркота ты одна сохранила способность говорить ради самого разговора. А теперь будь хорошей девочкой: пойди домой и собери самое необходимое. Запрись там, а я вернусь минут через десять. Надо помочь людям загнать коров.

— Олджи, мне страшно. Мы тоже поплывем на тот берег? Что происходит?

Внезапно в его лице появилась твердая решимость.

— Сделай, как я прошу, Марта. Мы не поплывем на тот берег. Мы поплывем вниз по реке. В Спаркоте нам больше нечего делать.

Она не успела ничего ответить: Седая Борода быстро удалился. Она тоже повернулась и зашагала по унылой, словно старческое лицо, улице, вошла в маленький темный дом. Марта двигалась вполне уверенно. Дрожь, охватившая ее после последних слов мужа, скоро прошла; теперь, оглядев облезлые стены и грязный потолок, с которого обвалилась вся штукатурка, Марта прошептала:

— И слава Богу. Только бы он не передумал.

Но что значило для нее оставить Спаркот? Когда весь мир съежился и превратился в это маленькое селение…

Когда Седая Борода подошел к хлеву, на улице произошла потасовка. Столкнулись две тележки с пожитками людей, спешивших к реке; их охватила та немощная ярость, которая составляла характернейшую особенность жизни в поселке. Обычно подобные стычки приводили к переломам костей, пневмонии и появлению новых холмиков на ненасытном кладбище под елями, где была мягкая песчаная почва.

Седая Борода часто выступал миротворцем в таких ссорах. Однако теперь он отвернулся и занялся коровами — они представляли слишком большую ценность. Животные неохотно поднимались по мостику в сарай. Джордж Свинтон, однорукий старик, который убил двух человек во время Витминстерского Похода 2008 года, как безумный метался среди коров, колотил их палкой и ругал последними словами.

Его остановил неожиданный треск. Две сваи хлева раскололись до самого основания. Кто-то из присутствующих вскрикнул, и в этот момент все строение начало оседать. Ломались и падали балки. Хлев покосился и рухнул. Коровы стали выбираться из-под груды обломков; некоторые остались лежать под ними.

— Черт с ним! Пойдем лучше на корабль, — махнул рукой Джордж Свинтон и побрел к берегу. Остальным тоже было уже на все наплевать. Побросав свои палки, они последовали за Свинтоном. Седая Борода остался один; глядя на торопливо ковылявших стариков, он подумал: «Род людской порочен, как сам порок».

Он наклонился и освободил из-под рухнувшей балки молодую телку, и она сразу побежала на луг. Все-таки у нее был шанс пережить нашествие горностаев.

Когда Седая Борода повернулся к своему дому, где-то у каменного моста прогремел выстрел. За ним последовал еще один — похоже, Крот опять палил из своего револьвера. Скворцы снялись с крыш и полетели от греха подальше на другой берег. Седая Борода ускорил шаги, обогнул приусадебный участок своего дома и выглянул из-за угла.

У моста опять завязалось сражение. Над рекой уже начал сгущаться вечерний туман, и ветви деревьев отчасти скрывали берег, но сквозь пролом в садовой ограде Седая Борода достаточно ясно мог видеть происходящее. Именно в тот момент, когда жители Спаркота спустили на воду свое судно, появился второй катер из Графтона. На его борту собралась разношерстная толпа седых людей, почти все они теперь махали руками и издали напоминали кукол-марионеток. Спаркотское судно было переполнено наиболее агрессивными членами общины, которые требовали, чтобы их перевезли в первую очередь. Из-за неумения и глупости с обеих сторон корабли столкнулись.

Джим Крот стоял на мосту и целился в дерущихся. Трудно было определить, попал ли он в кого-нибудь первыми двумя выстрелами. Седая Борода пытался разглядеть подробности, рядом с ним появилась Марта.

— Крот — никудышный командир! — воскликнул Седая Борода. — Он жесток, но поддерживать дисциплину не умеет. Может, раньше и умел, но теперь совсем выжил из ума. От этой пальбы будет только хуже.

Чей-то хриплый голос призывал подвести судно к берегу. Но никто не слушал, и, забыв о всякой дисциплине, две команды отчаянно бились друг с другом. Старческая злоба опять всецело овладела людьми. Судно из Графтона — старый большой катер — опасно накренилось, когда на него хлынула толпа сельчан. Невообразимый шум усиливали жители Спаркота, которые бегали по берегу, выкрикивая советы или угрозы.

— Мы все помешанные, — сказала Марта. — А наши вещи уже упакованы.

Олджи нежно взглянул на нее.

Почти одновременно послышались три всплеска — трое престарелых жителей Графтона упали или были сброшены в воду, очевидно, кто-то рассчитывал использовать их корабль в качестве второго парома; однако оба судна сносило течением, и, наконец, катер перевернулся.

Белую поверхность воды усеяли белые головы. С берега донесся многоголосый вопль. Крот стрелял из револьвера во всех без разбора.

— Черт побери их всех! — проговорил Седая Борода. — Люди так легко теряют рассудок. Помнишь, тот разносчик на прошлой неделе рассказывал: в Стамфорде жители без всякой причины подожгли свои дома. А из Берфорда все внезапно ушли, потому что там будто бы поселились гномы! Гномы — старый Джеф Пит о них только и твердит! И еще сколько рассказов о массовых самоубийствах. Может, это и есть конец — всеобщее безумие. Может, мы присутствуем при конце света!

Мир быстро погружался во тьму. Средний возраст населения уже превышал семь десятилетий и с каждым годом увеличивался. Еще несколько лет… Странное ощущение, похожее на радостное возбуждение, переполняло Олджи: все-таки интересно стать свидетелем конца света. Нет, конца человечества. Свету ничего не грозило; человечество погибало, но земля по-прежнему рождала обильную жизнь.

Олджи и Марта зашли в дом. В прихожей стоял большой чемодан из свиной кожи — неплохо сохранившийся предмет другой эпохи.

Седая Борода медленно обвел взглядом комнату: мебель, которую вынесли из других домов, самодельный календарь Марты на 2029 год, ее папоротник в старом горшке. Одиннадцать лет назад они приехали сюда из Коули вместе с Питом, одиннадцать лет ходили вдоль ограды, охраняя уединенное селение.

— Пойдем, — сказал Седая Борода, потом, словно что-то вспомнив, добавил: — Тебе трудно уходить отсюда, Марта?

— Я просто понятия не имею, во что впутываюсь. Веди меня куда знаешь.

— Здесь, по крайней мере, была какая-то безопасность. Я сам не знаю, во что тебя впутываю.

— Выше голову, мистер Седая Борода. — Внезапно у нее возникла новая мысль. — Может, мне зайти за Чарли Сэмюелсом, если, конечно, он дома? Без нас ему будет тяжело. Пусть лучше пойдет с нами.

Седая Борода кивнул; он предпочел бы осуществить свой план без постороннего участия, но не хотел отказывать Марте. Она ушла. Олджи стоял посреди комнаты и ощущал тяжкий груз прошлого. Да, Чарли нужно было взять, и не только потому, что почти тридцать лет назад они сражались бок о бок. Воспоминания о той войне уже не пробуждали никаких чувств — она принадлежала другой эпохе. Молодой солдат, который участвовал в полузабытой войне, имел мало общего с человеком, стоявшим в этой безобразной комнате; он даже носил другое имя.

В камине еще тлело полено, но в прихожей и на лестнице, — которая поскрипывала долгими ночами, словно по ней ходили гномы, — уже пахло сыростью. Покинутое обитателями, это жилище скоро разложится, подобно человеческому телу, и обратится в прах.

Теперь Олджи понял, почему люди сжигали собственные дома. Огонь чист, и именно чистоты не хватало человеку. Со злорадным воодушевлением Седая Борода подумал, что скоро уйдет отсюда навсегда, но, как обычно, внешне не выразил своих чувств.

Он быстро шагнул к двери. Марта перешагивала кирпичи, которые отмечали границу между двумя соседними дворами. С ней рядом шел Чарли Сэмюелс в сером шерстяном кашне, которым он обмотал голову и шею, в туго подпоясанном пальто, с мешком за спиной и лисом Айзеком на поводке. Лицо Чарли приобрело цвет вареной курицы, но выражало твердую решимость. Он подошел к Седой Бороде и пожал ему руку. В глазах у Чарли стояли слезы.

Желая избежать сентиментальной сцены, Седая Борода сказал:

— Ты нам пригодишься, Чарли. Будешь молиться за нас.

Но Чарли только крепче сжал его руку.

— Мне нужно было только собраться. Я твой человек, Седая Борода. Я видел, как этот закоренелый грешник Крот застрелил бедную Бетти. Его день еще придет — придет его день. — Чарли говорил быстро, почти без передышки. — И в тот момент я поклялся, что не буду больше жить с нечестивыми.

Седая Борода вспомнил, как старуха Бетти совсем недавно кивала у огня в караульном помещении; теперь ее мясо, конечно, сгорело.

Лис нетерпеливо поскуливал и натягивал поводок.

— Похоже, Айзек с тобой согласен, — снова попытался пошутить Седая Борода. — Ну, тогда пошли, пока остальным не до нас.

— Мы уже не первый раз вместе, — сказал Чарли.

Седая Борода кивнул и вернулся в холл: ему не хотелось предаваться воспоминаниям.

Взяв упакованный женой чемодан, Седая Борода вышел и намеренно оставил дверь открытой. Марта закрыла ее. Затем они двинулись на восток: впереди Седая Борода, за ним Марта и Чарли с лисом. Миновав поля, они пошли вдоль берега реки в сторону старого сломанного моста.

Седая Борода задавал довольно быстрый темп, нарочно не давая поблажки Чарли, чтобы тот с самого начала осознал: этот побег не только освобождение, но и новое испытание. Внезапно Седая Борода остановился, заметив впереди две фигуры, которые направлялись к той прогалине между кустов, куда держал путь и он сам.

Две фигуры — мужчина и женщина — тоже остановились; мужчина сморщился, чтобы рассмотреть тех, кто шел за ним. Наконец две группы узнали друг друга.

— Куда это ты, Товин, собрался, старый мошенник? — осведомился Седая Борода, подходя ближе. Он оглядел невероятный наряд ветхого старика, состоящий из одеяла, звериной шкуры и частей полудюжины различных курток; Товин сжимал дубину, а рядом стояла его жена Беки. Беки Томас была лет на десять моложе своего мужа. Эта толстая, похожая на индюшку женщина держала в руках два небольших мешка, и одеяние ее тоже имело причудливый вид. Она, бесспорно, главенствовала в семье и теперь заговорила первая:

— Мы то же самое можем спросить у вас. Куда вы идете?

— Сдается мне, у нас с вами одна забота, — заметил Товин. — Убраться из этого вонючего концлагеря, пока еще ноги ходят.

— Потому мы и надели на себя все это, — добавила Беки. — Готовились-то давно уже. А сейчас — самое удобное время, пока Кроту с майором не до нас. Но не думали мы, что и ты, Седая Борода, удочки смотаешь. Ты ведь заодно с майором был — не то, что мы.

Седая Борода пропустил мимо ушей насмешку.

— Насчет «концлагеря» Товин, пожалуй, прав. Но куда вы надумали идти?

— Мы хотели найти старую дорогу, она вроде бы была где-то южнее. И по ней — к побережью, — ответила Беки.

— Присоединяйтесь к нам, — предложил Седая Борода. — Еще неизвестно, что нас ждет. У меня тут приготовлена лодка за плотиной. Пошли, возьмем ее.

За густыми кустами неподалеку от берега среди развалин старого коровника была спрятана шестнадцатифутовая шлюпка. Под руководством Седой Бороды ее спустили на воду. Потом, пока Чарли и Товин придерживали шлюпку, он грузил на нее вещи. В лодке оказался тент; когда его растянули, он покрыл почти всю палубу. Нашлись также три пары весел и руль, который Седая Борода быстро приладил.

Нельзя было терять времени. Поселок находился совсем близко; крики жителей доносились вполне отчетливо. Марте и Беки помогли занять места. Затем мужчины забрались в шлюпку; Седая Борода опустил киль. Беки поручили управляться с рулем, остальные взялись за весла. Гребли неумело; Товин, прежде чем взяться за работу, снял свои любимые часы и затем сопровождал каждый гребок проклятиями. Наконец шлюпку удалось вывести на середину реки.

У другого берега виднелось что-то пестрое. Между двумя обломками бывшего моста застряло тело человека. Голова утопленника скрывалась под водой, однако красные и оранжевые полосы рубашки не оставляли сомнений в том, что это был Сэм Балстоу.

Олджи еще не успел толком обдумать свой план, шлюпка была лишь его последней надеждой. Однако ответил без колебаний:

— Мы пройдем Темзу до устья. Потом смастерим мачту и поставим парус. Тогда можно будет осмотреть побережье.

— Неплохо было бы опять взглянуть на море, — сдержанно заметил Чарли.

— А я однажды отдыхал летом в этом — как бишь его? Там еще пирс был — в Саутенде, — оживился Товин, налегая на весла. — Сейчас там, небось, холодина — и летом-то не больно пригревало. Интересно, пирс тот еще стоит или нет? Красивый был.

— Размечтался, дуралей старый, — фыркнула его жена. — Разве ж он может столько лет простоять?

Лис встал передними лапами на борт шлюпки и нюхал запахи, приходившие с берегов. Похоже, он был готов ко всему.

Никто не упоминал о шотландцах, гномах и горностаях. Марта снова запела, и все старались быть оптимистами.

Через полчаса пришлось устроить передышку. Товин выбился из сил, да и все остальные устали от непривычной работы. Беки попыталась заменить Марту, но из-за недостатка умения и терпения не сумела справиться с веслами. Через некоторое время гребли уже только Седая Борода и Чарли. Большие весла шумно погружались в воду; по обеим сторонам виднелись лишь деревья и кусты, а впереди все скрывала пелена сгущавшегося тумана. Обе женщины сидели у румпеля.

— Я все-таки в душе горожанка, — сказала Марта. — Сельская местность меня манила только издали. Теперь, к сожалению, не остается уже ничего, кроме сельской местности. Где мы остановимся на ночлег, Олджи?

— Как заметим подходящее место, сразу пристанем. Нам нужно удалиться от Спаркота, но не стоит догонять команду Цыганки Джоан из Графтона. Держитесь бодрее. У меня тут в лодке есть кое-какой запас провизии — кроме того, что мы принесли с собой.

— Ты, конечно, тертый калач, — заметил Товин. — Тебе бы пристрелить Джима Крота да править в Спаркоте. Люди за тобой пошли бы.

Седая Борода промолчал.

Река неторопливо несла свои воды между поросших осокой берегов и, извиваясь, прокладывала себе путь на восток, к свободе. Когда впереди замаячил мост, гребцы подняли весла, и через некоторое время шлюпка уткнулась носом в берег. Мост представлял собой превосходное строение эпохи короля Георга с высокой аркой и парапетом.

— Здесь поблизости должно быть какое-то жилье. — Седая Борода взял свою винтовку. — Оставайтесь здесь, а я схожу на разведку.

— Я с тобой, — вызвался Чарли. — Айзек может остаться в лодке.

Он отдал поводок Марте, и она погладила заволновавшегося лиса, успокаивая его. Двое мужчин вышли из лодки и поднялись на высокий берег.

Сзади сквозь голые ветви деревьев показалось еле тлеющее зимнее солнце. Кроме него, все здесь было окрашено в серые тона. Над самой землей, словно поземка, стелился легкий туман. Впереди, по ту сторону дороги, которая проходила через мост, виднелось большое здание. Казалось, оно вырастало из тумана, не касаясь земли, — древнее, мрачное и безжизненное, под странной крышей с беспорядочным скоплением труб. Солнце отражалось в оконном стекле наверху, придавая ему вид мутного глаза. Решив, что никого поблизости нет — только грачи кружили над головой, — Седая Борода и Чарли перешли дорогу и оказались перед живой изгородью.

— Похоже на старую таверну, — вполголоса проговорил Чарли, изо рта у него выходил пар. — Никаких признаков жизни. По-моему, покинутое место.

В это время из-за ограды послышался кашель.

Они пригнулись и заглянули сквозь ветви боярышника. За оградой лежало поле, которое тянулось до самой реки. Отсутствие на нем травы и прочей растительности говорило о существовании здесь разумной жизни. Снова раздался кашель.

Седая Борода молча показал куда-то вправо. На ближайшем к дому краю поля стоял сарай, и возле него паслись четыре или пять овец.

— Я думал, овцы давно уже вымерли, — пробормотал Чарли.

— Значит, в доме кто-то есть.

— Лучше бы нам с ними не связываться. Давай поплывем дальше. До захода еще около часа.

— Нет, нужно осмотреть это место. Здесь люди живут уединенно; может, они нам обрадуются, если убедятся, что мы им не враги.

Обоих разведчиков вполне могли пристрелить из безмолвного здания — трудно было избавиться от этой мысли. Внимательно следя за пустыми окнами, они двинулись вперед. Возле дома стоял старый автомобиль в весьма плачевном состоянии, с совершенно спущенными шинами. Олджи и Чарли подбежали к машине и, укрывшись за ней, стали наблюдать за домом. По-прежнему никакого движения. Большинство окон были заколочены.

— Есть тут кто-нибудь?! — крикнул Седая Борода.

Ответа не последовало.

Догадка Чарли подтвердилась. В здании действительно когда-то помещалась таверна. Вывеска, которая прежде красовалась над передней дверью, проржавела и теперь валялась на разбитых ступенях. На одном из окон первого этажа сохранилась надпись «ЭЛЬ». Седая Борода снова окликнул обитателей здания — и опять не получил ответа.

— Попробуем с другой стороны, — предложил он, поднимаясь.

— А может, одну ночь мы и в лодке неплохо проведем?

— Потом будет холоднее. Давай попробуем еще. Они обошли здание и обнаружили, что от задней двери к полю, где паслись овцы, вела тропа. Седая Борода держал винтовку наготове; прижавшись к сырой кирпичной стене, они еще раз обратились к невидимым жильцам. Никто не ответил. Седая Борода нагнулся и заглянул в ближайшее окно. Внутри сидел человек и смотрел на него.

У Олджи бешено заколотилось сердце. Отшатнувшись от окна, он наткнулся на Чарли. Несколько секунд ему понадобилось, чтобы совладать с нервами. Затем он постучал стволом своего оружия в оконное стекло.

— Мы ваши друзья! — крикнул Олджи. Тишина.

— Мы твои друзья, ублюдок! — На этот раз он разбил окно. Посыпались осколки, и снова тишина. Олджи и Чарли переглянулись. У обоих странно исказились лица.

— Наверно, он болен или умер, — предположил Чарли. Он пригнулся и, миновав окно, приблизился к задней двери, потом прижался к ней плечом, повернул ручку и вошел внутрь. Седая Борода последовал за ним.

Лицо сидящего человека имело тот же серый цвет, что и унылый сумеречный свет, на который он неподвижно смотрел. Губы у него посинели и растрескались, как от сильного яда. Он сидел прямо в старом кресле, лицом к раковине. На коленях у него лежала еще не совсем пустая банка из-под пестицида.

Чарли перекрестился.

— Упокой, Господи, его душу. Теперь многие подумывают о самоубийстве — соблазн большой.

Седая Борода взял банку с пестицидом и зашвырнул в кусты.

— Почему он покончил с собой? По крайней мере, не из-за угрозы голода — ведь у него были овцы. Надо осмотреть дом, Чарли. Здесь может быть кто-то еще.

На втором этаже, в комнате, куда еще заглядывало умирающее солнце, они обнаружили женщину. Она лежала под одеялами и была необычайно истощена. На ящике возле ее постели стояла тарелка с засохшими остатками какой-то пищи.

Несомненно, женщина умерла от болезни, и смерть наступила раньше, чем человек внизу принял яд, поскольку в комнате уже распространился тлетворный ДУХ.

— Наверно, рак, — предположил Седая Борода. — И ее муж не захотел жить дальше, когда она умерла. — Он сказал это, чтобы прервать тягостное молчание, хотя в комнате было трудно дышать. Затем, собравшись с мыслями, добавил:

— Давай вынесем обоих и спрячем в кустах. Тогда можно будет тут переночевать.

— Мы должны похоронить их, Олджи.

— Это отнимет слишком много сил. Давай устроимся здесь и будем довольны, что так легко нашли безопасное место.

— Может быть, Всемогущий привел нас сюда для того, чтобы достойно похоронить этих несчастных.

Седая Борода покосился на разлагавшееся тело в кровати.

— Почему Всемогущий пожелал, чтобы это произошло, Чарли?

— Ты мог бы также спросить, почему Он пожелал, чтобы мы оказались здесь.

— Ей-Богу, Чарли, я часто задаюсь этим вопросом. Но не будем спорить; давай спрячем трупы, чтобы женщины не увидели, а утром, если получится, займемся погребением.

Стараясь сдержать свои чувства, Чарли принял участие в этом мрачном деле. Лучшим местом, где можно было спрятать тела, оказался сарай в поле. Седая Борода и Чарли напоили также овец, которых оказалось шесть, открыли окна, чтобы проветрить дом, и отправились за остальными. Шлюпку надежно закрепили; после этого все пошли в бывшую таверну.

Внизу в погребе, где прежде стояли бочки с пивом, они обнаружили окорок, висевший на крючке вне досягаемости крыс, которых здесь по-видимому было немало. В одной из комнат стояла лампа с овечьим жиром; она распространяла отвратительное зловоние, но светила хорошо. А Товин нашел в холодном камине клеть с пятью бутылками джина.

— Как раз то, что нужно для моего ревматизма! — объявил он, открывая бутылку. Он поднес ее к носу и с наслаждением понюхал, а потом сделал хороший глоток.

Женщины сложили дрова на кухне и приготовили обед, приправив сомнительного вкуса баранину специями, найденными в кладовой. Все отогрелись и чувствовали себя словно на своего рода вечеринке. После еды они в хорошем настроении устроились на ночлег.

Марта и Седая Борода легли в маленькой гостиной на первом этаже. Судя по всему, прежние обитатели таверны не подвергались нападениям извне, и Олджи решил не выставлять ночной караул; эта предосторожность в Спаркоте превратилась в навязчивую идею. В конце концов, в последние годы люди представляли друг для друга меньшую опасность; и старая таверна находилась как будто довольно далеко от других поселений…

И все же Седая Борода испытывал беспокойство. Произошел странный случай, о котором он ничего не сказал остальным. Под настилом в лодке у него хранились два штыка, и он хотел вооружить ими Товина и Чарли. Прежде чем покинуть лодку, Олджи просунул руку в свой тайник, но штыков там не оказалось; исчезли также и кое-какие другие вещи. Это исчезновение означало только одно: кто-то посторонний знал о местонахождении шлюпки.

Когда Марта уснула, Седая Борода поднялся. Лампа еще горела, хотя он заслонил ее со стороны окна. На минуту он позволил мыслям блуждать, где им вздумается; слушал тишину и чувствовал, что за окном начинает подмораживать. Лампа стояла на комоде. Олджи выдвинул наугад один из ящиков и осмотрел его содержимое. В ящике были всевозможные безделушки, сломанные часы, несколько огрызков карандашей, пустой пузырек из-под чернил. Испытывая угрызения совести, он сунул себе в карман два самых длинных карандаша и открыл другой ящик. Там хранился старинный семейный альбом; на нем лежала фотография ребенка в рамке.

Со снимка смотрел мальчик лет шести в длинных клетчатых штанах; он держал в руках игрушечный паровоз и весело улыбался, показывая пробел в зубах. Снимок уже немного выцвел. Вероятно, на нем был запечатлен тот человек, который теперь валялся в овечьем хлеву.

Внезапно слезы навернулись на глаза Седой Бороды. В таких гниющих ящиках по всему миру лежало все, что осталось от детства; сама память о нем невозвратно стиралась. После того злосчастного события — несчастного случая, преступления, бедствия — в прошлом веке дети перестали рождаться. Не было больше детей — таких мальчиков, как этот. И не было также подростков, юношей и девушек; не осталось даже людей среднего возраста. Из семи возрастов человека сохранился в основном последний.

«Пятидесятилетние как будто еще довольно молоды», — подумал Седая Борода, обхватив руками плечи. И, несмотря на все пережитые ужасы и лишения, многие шестидесятилетние тоже не утратили бодрости. А еще через несколько лет… Но как бы там ни было, он оказался одним из самых молодых людей на Земле.

Впрочем, это не совсем так. Ходили слухи, будто у какой-то одной пары еще рождаются дети; и в прошлом случалось… Когда поселенцы только обосновывались в Спаркоте, женщина по имени Ив родила девочку от майора Траутера и затем исчезла. Через месяц люди, собиравшие хворост в лесу, нашли трупы ее и ребенка… Но помимо тех редких случаев, никто уже не видел детей. Трагедия была повсеместной. Планета осталась одним старикам.

Смертная плоть теперь принимала лишь безобразные формы старости. Смерть витала над землей, нетерпеливо поджидая свои последние немногочисленные жертвы.

«…И все это доставляет мне странное жуткое удовольствие, — подумал Седая Борода, не в силах оторвать взгляд от улыбающегося ребенка на фотографии. — Но пусть меня рвут на части, я не сознаюсь, что во мне живет какое-то существо, похожее на горностая, которое торжествует, взирая на всеобщее бедствие. Быть может, все дело в моей глупой привычке ценить всякий новый опыт. Или тут сыграло роль самодовольное сознание того, что тебе не грозит «отстать от жизни»; даже дожив до ста лет, ты будешь принадлежать младшему поколению».

Он постарался выкинуть из головы эту безумную мысль, которая посещала его уже не в первый раз. Но она продолжала тлеть. Жизнь Седой Бороды оказалась удачной, удивительно удачной, благодаря несчастью всего человечества.

Пострадало не только человечество. Беда постигла многих млекопитающих. Собаки перестали щениться. Лисы едва не вымерли; возродиться, в конце концов, им удалось потому, что они выращивали свое потомство под землей, а также благодаря обилию пищи. Домашние свиньи вымерли еще раньше собак — их в самом начале стали повсеместно резать и есть.

Домашняя кошка и лошадь оказались столь же стерильными, как человек; только большое количество детенышей в помете позволило кошкам сохраниться. По слухам, они теперь снова размножались в некоторых районах; странники, посещавшие Спаркот, рассказывали об ужасных нашествиях диких кошек.

Более крупные представители кошачьего семейства пострадали сильнее. Во всем мире в восьмидесятые — девяностые годы наблюдалась одна и та же картина: животные утратили способность к воспроизведению. Такая апокалиптическая природа катастрофы побуждала даже агностиков говорить о ней библейским языком: твари земные перестали плодиться и размножаться. Лишь более мелкие существа, привыкшие укрываться в земных недрах, благополучно пережили тот период, когда человек пал жертвой собственных изобретений. Но теперь все это осталось в давнем прошлом; почти пятьдесят лет разделяло щербатую улыбку, запечатленную на фотографии, и гнилой оскал трупа в холодном сарае.

Седая Борода резко задвинул ящик.

Что-то обеспокоило овец. Они испуганно заблеяли.

На миг он представил себе, как мертвец бродит по сараю, но сразу унял свое воображение. Скорее всего, овцы почуяли какого-то хищного зверя. Седая Борода прошел на кухню и выглянул в окно. Небо было светлее, чем он ожидал. Сиял месяц, придавая ближайшим деревьям причудливый вид. Приложив ухо к пробоине в оконном стекле. Седая Борода услышал, как овцы топчутся в загоне. Он снова посмотрел на двор — на тонких листиках осоки поблескивал иней. В это время послышался отчетливый шум шагов по траве. Седая Борода поднял винтовку; он знал, что ему не удастся выйти через заднюю дверь бесшумно.

Шаги приблизились; какой-то человек тенью проскользнул мимо окна.

— Стой, или буду стрелять! — крикнул Седая Борода. Человек уже скрылся из виду, однако внезапный окрик, очевидно, заставил его остановиться.

— Седая Борода, это ты? — спросил глухой голос снаружи. — Эго ты, Седая Борода, а? Смотри там, не пальни ненароком.

Он уже узнал этот голос, когда подошла Марта, кутаясь в свое пальто. Олджи отдал ей винтовку.

— Держи, прикроешь меня, — прошептал он. Потом громко произнес, обращаясь к человеку в темноте: — Встань перед окном и подними руки.

Тотчас показался силуэт человека; он растопырил пальцы, словно хотел огрести небо, и усмехнулся. Марта взяла его на прицел. Седая Борода распахнул дверь, выскочил из дома и вернулся вместе с пришельцем, пропустив его вперед. Старый леший Джеф Пит вошел в кухню и опустил руки.

— Ты еще хочешь купить ту ондатру, Седая Борода? — осведомился он, оскалившись по-собачьи.

Седая Борода забрал свою винтовку и обнял Марту за плечи. Закрыв дверь пинком, он без улыбки оглядел Пита.

— Вот, значит, кто украл продукты из моей лодки. Как ты нагнал нас? У тебя есть своя лодка?

— Да уж не вплавь — сам знаешь! — ответил Пит, беспокойно озирая комнату. — Я свою лодчонку припрятал получше, чем ты! Видал я, как ты свою снаряжаешь, не одну неделю уже. Я все вижу, что в Спаркоте делается. Ну а сегодня, как вы дали деру, я и думаю: навещу-ка гномов да погляжу, как вы тут перебиваетесь.

— Как видишь, мы живы-здоровы, а ты чуть не получил пулю. Ладно, что ты теперь собираешься делать, Джеф?

Старик подышал на пальцы и подошел к плите, где еще сохранилось немного тепла. По своему обыкновению, он не смотрел ни на кого из присутствующих.

— Да я думал: можно бы махнуть с тобой до Ридинга, если ты туда дойдешь. И если эта добрая леди, твоя супруга, не возражает.

— Если хочешь путешествовать с нами, ты должен отдать все свое оружие моему мужу, — строго сказала Марта.

Искоса поглядывая — очевидно, чтобы оценить произведенное впечатление, — Пит достал из кармана пальто револьвер. Ловким движением он опустошил барабан и протянул оружие Седой Бороде.

— Раз уж вам по душе моя компания, поделюсь с вами кое-какой мыслишкой, — сказал Пит. — Пока мы не легли баиньки, давайте-ка пригоним сюда овец от греха подальше. Вы, небось, и не знаете, какая вам удача подвалила. Эти овцы стоят целое состояние. Ниже по реке — да хоть бы в том же Ридинге — мы с таким богатством будем как короли — если, конечно, нас не укокошат.

Седая Борода сунул револьвер к себе в карман и внимательно посмотрел на морщинистое лицо старика. Пит заговорщицки кивнул и ухмыльнулся.

— Иди спать, дорогая, — сказал Седая Борода Марте. — А мы пока пригоним овец. Джеф подал хорошую идею.

Она видела, как нелегко Олджи было признать ценность идеи, которая не пришла в голову ему самому. Марта кивнула ему, прикрыв глаза, и вернулась в другую комнату, а мужчины вышли на улицу. Бараний жир шипел в лампе. Марта снова легла на импровизированное ложе — была, возможно, уже полночь — и ей привиделось лицо Джефа Пита. Лицо странно видоизменилось и представляло уже не конкретного человека, но саму старость; годы стирали индивидуальные черты, и в конце концов оно стало некой обобщенной физиономией — со сморщенными щеками и гнилыми зубами, — напоминавшей лица Товина Томаса и многих других людей, которые пережили одни и те же бедствия. Эти люди, лишенные медицинской помощи, приобрели сходство с иными формами жизни: с волками, обезьянами или даже деревьями.

«Они как будто постепенно сливаются с местностью, которую населяют», — подумала Марта.

Трудно было припомнить прежнего, более опрятного Джефа Пита, которого она знала раньше. В те дни, когда жизнь в Спаркоте только начиналась и происходило много неожиданных событий, Пит не вел себя так нахально, как теперь. Тогда у него еще оставались целые зубы и он носил военную форму. Он был вооруженным охранником — хотя и не очень надежным, — но не лешим. Как же изменился этот человек с тех пор!

Впрочем, наверное, они все изменились. Прошло одиннадцать лет, и мир стал совсем другим.

Глава вторая

Коули

Им еще повезло, что они попали в Спаркот. Последние несколько дней в Коули, промышленном предместье Оксфорда, Марта почти утратила надежду на спасение, потому что в тот необычайно сухой 2018 год ко всем прочим бедствиям добавилась холера.

Марта и Седая Борода — тогда еще просто сорокатрехлетний Олджернон Тимберлейн — были принудительно поселены в одном из домов Коули и жили там почти как узники.

Они приехали в Оксфорд из Лондона после смерти матери Олджи. Их машину остановили на границе Оксфордшира. Как выяснилось, в тех краях действовал закон о военном положении, и вся власть принадлежала генералу Краучеру, чья штаб-квартира находилась в Коули. Военная полиция препроводила Олджи и Марту в пустующую квартиру; и хотя их лишили свободы перемещения, в остальном условия оказались удовлетворительными.

В стране и в мире творились ужасные дела, но Марта больше всего страдала от скуки. Она без конца складывала картинки-головоломки — цветущие сады, трапперы в Канаде, пляжи в Акапулько, — слушала легкую музыку по радио и не могла дождаться, когда вернется Олджи.

Под окнами по Иффлийской дороге проезжали немногочисленные машины. Иногда какая-нибудь из них подавала сигнал, который казался Марте знакомым. Тогда она сразу вскакивала и потом долго стояла у окна, уже осознав свою ошибку.

Марта смотрела на незнакомый город. Она улыбнулась, вспомнив, как они с Олджи были воодушевлены и ждали приключений, когда покидали Лондон; как смеялись, чувствуя себя молодыми и готовыми ко всему — хотя ей уже тогда опостылели картинки-загадки, а Олджи пристрастился к алкоголю.

Когда они жили в Америке, он тоже пил много, но там, с таким собутыльником, как Джек Пилбим, пьянство казалось веселой игрой. В последующие несколько месяцев в Лондоне было не до веселья. Правительство ввело строжайший комендантский час. Отец Марты исчез однажды ночью — по-видимому, его арестовали. Патриция, легкомысленная пожилая мать Олджи, покинутая своим третьим мужем, пала одной из первых жертв эпидемии холеры.

Марта провела пальцами по подоконнику и взглянула на них — пальцы изрядно запачкались.

Она усмехнулась своим мыслям и возвратилась к столу. Сделав над собой усилие, она вновь принялась складывать залитый солнцем пляж Акапулько.

Магазины в Коули открывались только после полудня. Все же они доставляли кое-какое развлечение. Выходя из дома, Марта старалась придать себе возможно менее привлекательный вид: она носила старую шляпку, несмотря на жару, натягивала на свои стройные ноги грубые чулки, потому что солдаты не церемонились с женщинами.

В тот день она видела на улице меньше людей в униформе. По слухам, несколько батальонов перебросили на восток, поскольку грозило нападение со стороны Лондона. Говорили и другое: будто солдаты сидят в казармах и мрут как мухи.

Стоя в очереди у рыбной лавки на Коули-роуд, Марта почувствовала, что этот последний слух вполне согласуется с ее собственными тайными опасениями. В перегретом воздухе пахло смертью. Как большинство женщин, Марта повязывала рот и нос носовым платком. Слухи о бедствиях убеждают сильнее, когда процеживаются сквозь грязные квадратные лоскуты.

— Говорила я мужу, нечего туда соваться, — рассказывала стоявшая за Мартой женщина. — Но Билла ведь бесполезно уговаривать — и слушать ничего не желает. Раньше он в гараже работал. Потом видит: работы почти нет, рано или поздно уволят. Вот и решил идти в армию. Я ему прямо сказала: ты, говорю, может, еще и не навоевался, а с меня уже хватит этой войны. А он говорит: это не война, это совсем другое, тут каждый сам за себя. Не знаешь, правда, что и лучше.

Слова женщины продолжали звучать у Марты в ушах, когда она плелась домой с пайком неведомой сушеной рыбы.

Дома Марта села за стол и опустила голову на руки. В этом положении она предавалась бессвязным размышлениям, ожидая, когда шум грузовика возвестит о возвращении Тимберлейна.

Наконец драгоценный грузовик приехал, и она пошла встречать Олджи. Когда он открыл дверь, Марта припала к нему, но он ее оттолкнул.

— Я грязный, я очень грязный, Марта, не прикасайся ко мне. Я должен сначала снять эту куртку и вымыться.

— Что такое? Что случилось?

Он заметил в ее голосе необычную нервозность.

— Понимаешь, они умирают. Люди. Везде.

— Я знаю, что они умирают.

— Сейчас все гораздо хуже. Зараза идет из Лондона. Люди умирают на улицах, и трупы не убирают. Армия делает все возможное, но войска тоже подвержены инфекции.

— Армия! Ты имеешь в виду шайку Краучера?

— Он не самый худший командир. По крайней мере, старается поддерживать порядок в центральных графствах. Он понимает, что нужна какая-то санитарная служба. Никто не смог бы сделать большего.

— Ты же знаешь, он убийца. Олджи, как ты можешь хвалить его?

Они поднялись наверх. Тимберлейн швырнул свою куртку в угол.

Взяв бутылку джина и стакан, он сел. Разбавил джин водой и начал пить маленькими глотками, не отрываясь. Лицо его было мрачно, и казалось, он о чем-то мучительно размышлял. На полысевшей голове выступили капли пота.

— Я не хочу об этом говорить, — сказал он устало и раздраженно; Марта чувствовала, что и сама говорит таким же тоном. В убогой комнате стало еще более тесно и душно. Муха упорно билась в оконное стекло.

— А о чем ты хочешь говорить?

— Ради Бога, Марта, оставь, я не хочу говорить ни о чем. Эта чертова работа для ДВСИ(А) — весь день носился с магнитофоном. Повсюду только смерть и страх. Сейчас я хочу напиться до бесчувствия — больше ничего.

Марта хотя и сочувствовала ему, но старалась не показать этого.

— Олджи, мне было не легче, чем тебе. Я весь день просидела за этими головоломками — от такого занятия можно свихнуться. Я разговаривала только с одной женщиной в рыбной лавке. Все остальное время дверь была заперта, как ты велел. И теперь я должна молчать и смотреть, как ты напиваешься?

— Я на это и не рассчитывал. Тебе вряд ли удастся удержать язык за зубами.

Марта подошла к окну. Она подумала: «Я не больна; у меня достаточно сил, я еще могу дать мужчине то, что он хочет; я — Марта Тимберлейн, урожденная Марта Броутон, мне сорок три года». Она услышала, как его стакан разбился в дальнем углу.

— Марта, извини. У меня все перемешалось: убийства, пьянство, смерть, жизнь…

Марта не ответила. Она взяла старый журнал и прихлопнула муху, жужжавшую у окна. Потом закрыла глаза и почувствовала, как горячи у нее веки. Тимберлейн за столом продолжал говорить:

— Это все пройдет, но… как вспомню свою бедную непутевую мать, ей так хотелось пожить еще… и я так любил ее в детстве… Да что там говорить… Принеси мне другой стакан, дорогая, — принеси два! Давай покончим с этим джином. И пусть все летит к чертям! Долго еще люди смогут выносить это?

— Что выносить? — спросила она, не оборачиваясь.

— То, что нет детей. Это бесплодие, которое парализует весь мир. Что же еще?

— Извини, у меня болит голова. — Марта ждала от него сочувствия, а не речей. Но она видела, что Олджи пережил сильное потрясение; похоже, он что-то хотел сказать, и джин мог ему в этом помочь. Марта принесла другой стакан.

— Я вот о чем, Марта: до людей наконец дошло, что им больше не видать детей. Те крошечные горластые существа, которых мы обычно видели в колясках у магазинов, пропали безвозвратно. Маленькие девочки, которые играли с куклами и пустыми целлофановыми пакетами, остались в прошлом. Подростки не будут уже собираться кучками по углам и гонять на мотоциклах. Они ушли и никогда не вернутся. И мимо нас не пройдет хорошенькая двадцатилетняя девушка с длинными ногами и круглой попкой. И где теперь молодые спортсмены? Ты помнишь крикетные команды, Марта? Футболистов? А как насчет романтичных героев кино? Их больше нет! Где популярные певцы прошлых лет? Конечно, сейчас еще играют в футбол. Пятидесятилетние молодцы ковыляют за мячом…

— Перестань, Олджи. Я не хуже тебя знаю, что мы бесплодны. Мы знали это, когда поженились, семнадцать лет назад. Я не хочу больше это слушать.

Когда Тимберлейн заговорил снова, голос его совершенно изменился; Марта обернулась и посмотрела на него.

— Не думай, что мне это приятно слушать. Но ты же видишь, страшная правда предстает перед нами повсюду, и каждый день приносит новые ужасы. Теперь нам за сорок, и едва ли есть кто-нибудь моложе нас. Достаточно пройтись по Оксфорду, и сразу видно, каким старым и пыльным становится мир. И только теперь, когда молодежи уже нет, чувствуешь, что значит «отсутствие воспроизводства», чувствуешь мозгом костей.

Марта дала ему еще одну бутылку и поставила на стол стакан для себя. Олджи взглянул на нее и, устало улыбнувшись, налил ей джина.

— Возможно, все дело в смерти моей матери, потому я так и говорю. Извини, Марта, ведь мы не знаем, что стало с твоим отцом. Все-таки я жил своей жизнью, а мать — своей. Ты знаешь, какая у нее была жизнь! Она любила трех непутевых людей: моего отца, Кейта Баррета и этого ирландца, несчастная женщина! Иногда я думаю, что мы могли бы больше сделать для нее.

— Ты же знаешь: она по-своему радовалась жизни. Мы уже говорили обо всем этом.

Он вытер лоб и макушку носовым платком и усмехнулся более непринужденно.

— Может быть, так и должно происходить, когда главная пружина мира срывается: все обречены говорить и думать то же самое, что говорили и думали вчера.

— Мы не должны отчаиваться, Олджи. Ведь мы пережили войну, период пуританства период промискуитета. Наконец, уехали из Лондона — ведь там теперь настоящий кошмар, после падения последнего авторитарного правительства. Конечно, Коули — не ложе из роз, но Краучер — только временное явление. Если мы сумеем пережить его, дела пойдут лучше, все уляжется. Тогда мы сможем поселиться где-нибудь постоянно.

— Знаю, любовь моя. Сейчас, похоже, у нас какой-то переходный период. Беда в том, что мы уже прожили несколько переходных периодов, и нас ждут новые. Я не представляю, каким образом может восстановиться нормальная жизнь. Мы просто катимся по наклонной плоскости.

— Нам не нужно ввязываться в политику. ДВСИ(А) не требует от тебя никакой политики: ты только собираешь сведения. Мы ведь сможем подыскать какое-нибудь спокойное и более-менее безопасное место, правда?

Тимберлейн рассмеялся. Слова Марты действительно развеселили его. Он встал, пригладил свои редкие волосы с перемежающимися седыми и темными прядями и придвинул стул ближе.

— Марта, я по-прежнему без ума от тебя! Наша национальная черта — думать о политике как о чем-то происходящем в парламенте. Это ошибка; политика происходит в нас самих. Ты же знаешь, любовь моя, Правительство Объединенных Наций рухнуло, и слава Богу. Но благодаря его военному закону что-то еще действовало, колесики крутились. Теперь закона нет, и миллионы людей говорят: «Мне не нужно зарабатывать, у меня нет ни сыновей, ни дочерей. Зачем я буду работать?» И они прекращают работу. Другие еще, может быть, хотят трудиться, но промышленность — это ведь целый организм. Выведи из строя одну часть, и все развалится. Фабрики Британии стоят пустые. Мы ничего не производим на экспорт. Думаешь, Америка, Содружество или другие страны будут кормить нас даром? Конечно, нет. Тем более у них самих дела едва ли лучше! Сейчас уже ощущается нехватка продуктов, но в будущем году, поверь мне, начнется настоящий голод. Твое безопасное место перестанет существовать. На самом деле здесь может быть только одно безопасное место.

— За границей?

— Я имею в виду работу на Краучера.

Она нахмурилась и отвернулась, не желая больше говорить о своем отвращении к местному диктатору.

— У меня голова разболелась, Олджи. Мне не стоит больше пить. Пойду-ка лучше лягу.

Он взял ее за руку.

— Послушай, Марта. Я знаю, со мной теперь нелегко жить вместе, и я знаю, что ты не хочешь больше спать со мной, но если ты перестанешь меня слушать, между нами порвется последняя нить. Может быть, мы последнее поколение, но жизнь еще не потеряла ценности. Я не хочу, чтобы мы умерли от голода. У меня на завтра назначена встреча с генералом Краучером. Я предлагаю ему сотрудничество.

— Что?

— Почему бы и нет?

— Почему бы и нет? А скольких людей он убил в центре Оксфорда на прошлой неделе? Больше шести десятков, не так ли? Трупы оставались лежать там целые сутки, и прохожие могли их пересчитать. А ты…

— Краучер представляет закон и порядок, Марта.

— Безумие и беспорядок!

— Нет, генерал представляет тот закон и порядок, на который мы имеем право рассчитывать, ведь мы совершили ужасное преступление против самих себя. Сейчас есть военное правительство в Лондоне, оно управляет несколькими центральными графствами, и наибольшей частью Девона, кто-то из местных деятелей организовал нечто вроде патриархальной общины. Краучер контролирует южную часть центральных графств и южное побережье. А на остальной территории царит анархия. Ты представляешь себе, что будет дальше в центральных графствах, на севере, в промышленных районах? Что, по-твоему, там произойдет?

— У них скоро сыщутся собственные маленькие Краучеры.

— Правильно! И что эти маленькие Краучеры сделают? Постараются как можно скорее начать поход на юг.

— И не побоятся холеры?

— Может, только холера их и остановит! Честно говоря, Марта, я надеюсь, что эта эпидемия истребит большую часть населения. Если она не остановит северян, тогда нам останется уповать только на Краучера — кроме него, нас уже никто не спасет. Выпей еще. За доблестного принца Краучера! Мы должны создать оборонительную линию от Челтнема до Бакингема через Котсуолдс. Если завтра начать работы, у солдат Краучера появится занятие, и они не будут разносить инфекцию в населенных районах. У него слишком много солдат; люди вступали в его армию, бросая работу на автомобильных заводах, — пусть теперь строят оборонительные сооружения, И как можно скорее. Я буду говорить об этом с Краучером…

Марта нетвердой походкой отошла от стола и ополоснула лицо холодной водой из-под крана. Не вытираясь, она стояла у открытого окна и смотрела на вечернее солнце, замершее над унылой пригородной улицей.

— Краучер больше думает, как защититься от лондонских хулиганов; он вряд ли станет охранять нас с севера, — сказала Марта. Она не знала, о чем они оба говорят. Нынешний мир перестал походить на тот, в котором она родилась, на тот, в котором они с Олджи — тогда еще такие молодые и невинные! — поженились. Их бракосочетание происходило не только в иную эпоху, но к тому же довольно далеко отсюда — в Вашингтоне; они идеализировали его, потому что сами были идеалистами и много говорили о верности, стойкости… Нет, они были сумасшедшими. Олджи верно сказал: они совершили ужасное преступление против самих себя. Глядя на улицу, Марта задумалась над этим выражением. Она уже не слушала очередную длинную речь мужа.

Не в первый раз ей пришло в голову, что умные люди привыкли произносить бессвязные монологи; подобную склонность приобрел и ее отец в последние годы. Причину этого она смутно угадывала: все испытывали сомнения, все чувствовали себя виноватыми. В ее сознании почти беспрерывно продолжался такой же монолог, но она старалась следить за своими словами. Люди без конца говорили, обращаясь к воображаемым слушателям. Быть может, они все были одним воображаемым слушателем.

На самом деле вина лежала, главным образом, на предыдущем поколении, на людях, живших в 60-е 70-е годы, когда Марта только родилась. Они знали все о войне и связанных с ней бедствиях, о ядерном оружии, радиоактивности и смерти; подобные знания глубоко укоренились в них, но они не отвергли войну. Они вели себя как дикари в ожидании какого-то ужасного обряда посвящения. Да, это был обряд посвящения; и, пройдя его, они надеялись стать храбрыми и мудрыми взрослыми людьми. Но с ритуалом вышло что-то неладное. Жрецы переусердствовали в своем исступлении! Вместо того чтобы сделать простое обрезание, отхватили целый орган. Потом были слезы и раскаяние, но преступление уже совершилось. И людям оставалось только жить дальше со своим увечьем, попеременно похваляясь им и проклиная его.

Горестные мысли, сопровождавшиеся головной болью, не помешали Марте заметить, как из-за угла дома показался ветролет с желтым краучеровским знаком «X» на боку. Ветролеты представляли собой разновидность автомобилей на воздушной подушке; они производились в Коули и широко использовались армией. Машина проплывала по улице, и человек в униформе, высунув голову из кабины, рассматривал номера домов. Поравнявшись с жилищем Тимберлейнов, ветролет остановился и опустился на землю.

Замирая от страха, Марта подозвала Тимберлейна к окну. В машине находились двое, у каждого был желтый крест на кителе. Один из них вышел из кабины и направился к дому.

— Нам нечего бояться, — заверил Тимберлейн. Он нащупал у себя в кармане маленький пистолет калибра 7,7, полученный в ДВСИ(А). — Закройся на кухне, дорогая, — так, на всякий случай. И сиди тихонько.

— Чего им надо, как ты думаешь?

В дверь громко постучали.

— Вот, возьми и джин с собой. — Тимберлейн постарался улыбнуться, передавая ей бутылку. Больше времени уже ни на что не оставалось. Стук в дверь повторился. Олджи подтолкнул Марту к кухне и пошел открывать.

За дверью стоял капрал в чистой и выглаженной униформе; его спутник высунулся из кабины ветролета и насвистывал, приложив к губам ствол своей винтовки.

— Тимберлейн? Олджернон Тимберлейн? Вас требуют в штаб.

Капрал, низкорослый, с остроконечным подбородком и родимыми пятнами под обоими глазами, выглядел по тем временам довольно молодо — лет на пятьдесят с небольшим. Одну руку он держал на кобуре, из которой выглядывала рукоятка револьвера.

— Кто меня требует? Я только собирался поужинать.

— Вас требует генерал Краучер, если вы Тимберлейн. Вам нужно сесть в наш ветролет. — У капрала был большой нос, который он украдкой потирал, пристально изучая Тимберлейна.

— Я должен встречаться с генералом завтра.

— Ты встретишься с ним сегодня, парень. Я не собираюсь с тобой пререкаться.

Очевидно, спорить не имело смысла. Когда Тимберлейн повернулся, чтобы закрыть за собой дверь, появилась Марта. Она обратилась прямо к охраннику:

— Я миссис Тимберлейн. Вы не возьмете меня с собой?

Она была привлекательной женщиной и благодаря большим лучистым глазам выглядела моложе своих лет. Капрал одобрительно оглядел ее.

— Немного теперь таких, как вы, леди. Можете сопровождать вашего мужа.

Тимберлейн хотел остановить ее, но Марта опередила и быстро зашагала к ветролету. Она отвергла помощь капрала и сама забралась в кабину, проигнорировав его быстрый инстинктивный взгляд на ее обнажившиеся ноги.

До штаб-квартиры Краучера, которая размещалась в похожем на дворец викторианском доме, они добирались излишне длинным путем. По дороге Марту преследовали мучительные мысли. «Неужели это та самая, типичная ситуация прошлого столетия — ведь двадцатое столетие и есть прошлое: неожиданный властный стук в дверь, люди в униформе, с предписанием доставить вас неизвестно куда и неизвестно зачем? Кто изобрел такую ситуацию? Почему она повторяется так часто? Быть может, это тоже результат всеобщего преступления — кто не в силах породить новую жизнь, тот обречен на самоповторение». Ей хотелось высказать некоторые свои мысли вслух; она рассуждала абстрактно, как когда-то ее отец, а абстрактные рассуждения приносят наибольшее облегчение, если произносятся вслух. Однако, взглянув на лицо Олджи, Марта не решилась нарушить молчание. Она видела, что он необычайно взволнован. Его лицо было одновременно лицом пожилого человека и мальчишки.

«Ох уж эти мужчины! — подумала Марта. — Вот где источник недуга: эти ситуации изобрели мужчины. Они жаждали их — и палачи, и жертвы. Друзья и враги объединялись ради общей безумной цели; и женщина тут уже ничего не сможет поделать».

Когда раздался зловещий стук в дверь, безобразная тесная квартира вдруг превратилась в уютный уголок, протекавший кухонный кран и щербатая раковина стали символами домашнего очага, а беспорядочные фрагменты картинки-головоломки — атрибутами интеллектуальной свободы. Торопливо спускаясь по ступенькам вслед за мужем, Марта шепотом молилась о благополучном возвращении к разноцветным кусочкам «Пляжа в Акапулько».

Теперь они двигались над землей на высоте трех футов, и Марта чувствовала все возраставшее нервное напряжение.

Жарким сентябрьским вечером больной город спал. Но сон его был неспокоен. В сточных желобах валялись картонные коробки и газеты. В разбитой витрине магазина застрял электрический автомобиль. За открытыми окнами праздно сидели люди и поглядывали на большое тяжелое солнце. Судя по запаху больного, у него произошло заражение крови.

Как и ожидала Марта, по пути встретились трупы. На измятой траве у дороги, которая вела в Сент-Клемент, лежали в различных позах мужчина и женщина. Вокруг них суетилась стайка скворцов.

Тимберлейн положил руку Марте на плечо и прошептал на ухо, как в те годы, когда она была совсем молодой:

— Будет еще хуже, а потом все обернется к лучшему.

Носатый капрал, не обращаясь ни к кому в отдельности, проговорил:

— Что будет с миром — никто не знает. — Ветролет поднимал облака пыли, которая оседала на дома.

Потом машина влетела в ворота резиденции Краучера и опустилась. Капрал повел Олджи и Марту через необычайно жаркий центральный двор под арку и в какую-то дверь. Внутри оказалось прохладнее. Они прошли длинный коридор. Капрал переговорил с другим человеком, и тот пригласил их в небольшой зал. Там на скамейках сидели усталые люди, ожидая приема; у некоторых были противохолерные маски.

Олджи и Марта просидели полтора часа, прежде чем их вызвали. Наконец их привели в просторную комнату, в которой, судя по обстановке, прежде находилась офицерская столовая. Половину комнаты занимали четыре стола. За тремя из них сидели люди, как будто ничем определенным не занятые; перед ними лежали карты и различные бумаги. Четвертый стол, из красного дерева, предназначался только одному человеку. Казалось, лишь он делал какое-то дело, хотя не пользовался ничем, кроме блокнота. Этот человек и был генералом Питером Краучером.

Толстый и грузный, с крупным некрасивым лицом, он все же, не производил впечатление тупицы или изверга. Свои редкие седые волосы он зачесывал назад, носил довольно опрятный костюм и имел вид делового человека. Генералу было пятьдесят три — пятьдесят четыре года. Он взглянул на Тимберлейна устало, но внимательно.

О Краучере шла дурная слава. Олджи и Марта слышали о нем еще до того, как покинули Лондон, спасаясь от неслыханного роста насилия. В Оксфорде производились главным образом обычные автомобили и машины на воздушной подушке, в частности воздухолеты. Краучер прежде занимал пост главного управляющего на самом крупном предприятии. Правительство Национального Единства назначило его помощником главы округа. После падения правительства глава округа погиб при загадочных обстоятельствах; Краучер занял его место и завел свои порядки.

— Вас сюда никто не приглашал, миссис Тимберлейн, — проговорил он, не пошевелившись.

— Я везде сопровождаю мужа, генерал.

— Я сказал — нет. Охранник!

— Сэр? — Капрал выступил вперед, не очень умело изображая армейскую выправку.

— Вам не следовало доставлять сюда эту женщину, капрал Пит. Позаботьтесь, чтобы она немедленно удалилась. Она может подождать снаружи.

Марта стала возражать, но Тимберлейн сжал ее руку, и Марта позволила увести себя. Краучер встал и вышел из-за стола.

— Тимберлейн, на территории, которую я контролирую, вы единственный сотрудник ДВСИ(А). Не думайте, что я настроен к вам враждебно. Все как раз наоборот. Я хочу, чтобы вы были на моей стороне.

— Я готов встать на вашу сторону, если с моей женой будут обращаться должным образом.

Краучер небрежно отмахнулся от этого замечания и продолжал:

— Что бы вы могли предложить мне? — Этот сравнительно любезный тон показался Тимберлейну зловещим.

— Я располагаю кое-какими сведениями, генерал. Судя по всему, вам нужно защищать Оксфордшир и Глосчестершир от сил северных и центральных графств. Если вы дадите мне карту…

Краучер поднял руку.

— Мне придется прервать вас, друг мой. Запомните, мне не нужны сырые идеи доморощенных мудрецов вроде вас. Видите тех людей за столами? Они выполняют для меня интеллектуальную работу и благодаря этому пользуются ценнейшим преимуществом: у них есть твердая почва под ногами, и не где-нибудь, а в таком университетском центре, как Оксфорд. Старая война между городом и университетом кончена, мистер Тимберлейн, и вы давно могли узнать об этом, если бы не просидели так долго в Лондоне. Победа досталась мне. Я управляю Оксфордом на благо всех и каждого. Эти типы — цвет колледжей, самые блестящие интеллектуалы. Видите вон того чудака с трясущимися руками и в разбитых очках? Это профессор из Колледжа стратегических исследований, Харолд Биггс. Рядом с ним сэр Морис Ригт, говорят, когда-то он был крупнейшим историком. Одним словом, меня не интересуют ваши советы. Лучше будьте любезны ответить на мои вопросы о ДВСИ(А).

— Неужели ваши интеллектуалы не могут рассказать вам о ДВСИ(А)?

— Представьте, не могут. И именно поэтому мне пришлось вас побеспокоить. Видите ли, я знаю о ДВСИ(А) только то, что это некая разведывательная организация со штабом в Лондоне. По известным причинам лондонские организации внушают мне подозрение. Если вы не хотите, чтобы вас приняли за шпиона — со всеми вытекающими последствиями, — лучше расскажите, чем вы тут занимаетесь.

— Очевидно, вы не поняли моих намерений, сэр. Я как раз собирался сообщить вам о деятельности ДВСИ(А); я не шпион. Хотя меня доставили сюда как пленника, я записался к вам на прием на завтра, чтобы предложить свои услуги.

— Я вам не зубной врач. Ко мне не записываются на прием — у меня просят аудиенции. — Генерал постучал костяшками пальцев по столу. — Мне не нравится ваша дерзкая манера! Вы плохо представляете себе ситуацию — я могу расстрелять вас, если мы не придем к взаимопониманию.

Тимберлейн промолчал, и Краучер продолжал более спокойным тоном:

— Итак, что же такое ДВСИ(А) и чем она занимается?

— Это просто академическая организация, сэр, хотя и более могущественная, чем другие подобные учреждения. Мы не могли бы поговорить наедине? Работа организации носит конфиденциальный характер.

Краучер удивленно вскинул брови, потом окинул взглядом угрюмых людей за столами и двух охранников.

— Я не против смены декораций. Мы тут сидим не первый час.

Они перешли в соседнюю комнату. Охранники последовали за ними. Хотя комната была маленькой и душной, Тимберлейн почувствовал некоторое облегчение, избавившись от праздных свидетелей. Краучер сделал жест одному из охранников, и тот открыл окно.

— Так что же это за конфиденциальная работа? — осведомился генерал.

— Сбор сведений, документация всех основных событий. Как вам известно, в 1981 году, после Катастрофы, произошла стерилизация людей и большинства высокоорганизованных животных. Американцы первые поняли, к чему это приведет. В девяностые годы благодаря содействию различных фондов в Вашингтоне возникла организация ДВСИ. Учредители решили, что столь беспрецедентная обстановка в мире требует создания специальных исследовательских групп. Эти группы должны были просуществовать семьдесят пять лет, независимо от того, сумеет ли человечество возродиться или вымрет. По всему миру собрали сотрудников. Они прошли определенную подготовку, и их основная задача — с максимальной объективностью вести летопись событий в своей стране.

Группа получила название «Документация Всеобщей Современной Истории». «А» в скобках означает, что я принадлежу к английскому отделению. Я вступил в организацию в самом начале, и меня обучали в Вашингтоне в отделе 01. В то время организация старалась приготовиться к худшему. Благодаря такому реалистичному подходу мы можем действовать поодиночке даже после разрыва всех международных контактов.

— Они уже разорвались. Шайка заговорщиков устранила президента. Соединенные Штаты в состоянии анархии. Вам это известно?

— Британия тоже.

— Тут вы заблуждаетесь. У нас здесь нет никакой анархии. Я умею поддерживать порядок — можете не сомневаться. Даже несмотря на эпидемию, у нас нет беспорядков, и правосудие вершится должным образом.

— Холера продолжает наступать, генерал Краучер. И массовые казни нельзя назвать проявлением порядка.

— Проявлением порядка? — раздраженно повторил Краучер. — Черт возьми! Завтра будет расстрелян весь Черчхиллский госпиталь. Конечно, вы будете кричать и об этом. Но вы ничего не понимаете. У вас ошибочные представления — пора уже от них избавляться. Я вовсе не стремлюсь убивать. Мне нужно одно: поддерживать порядок.

— Вы сами знаете, как это неубедительно звучит, — наверно, изучали историю.

— Верно! Хаос и гражданская война мне совершенно отвратительны! Послушайте, все, что вы сообщили о ДВСИ(А), не противоречит моим сведениям. Вы мне не солгали. Итак…

— Зачем мне вам лгать? Если вы такой благодетель, как утверждаете, мне нечего вас бояться.

— Будь я тем маньяком, за которого вы меня приняли, моя главная цель была бы уничтожать всех объективных наблюдателей. Но все как раз наоборот: моя работа — поддержание порядка, и только. Именно поэтому я могу воспользоваться услугами вашей организации. Вы мне поможете. Ваше свидетельство оправдает меня и те меры, которые я вынужден предпринимать.

— Оправдает перед кем? Перед потомками? Но их не будет. Вы забыли об этом?

Оба взмокли от пота. Охранники, стоявшие у двери, устало переминались с ноги на ногу. Краучер достал из кармана коробочку с мятными таблетками и сунул одну в рот.

— Как долго вы собираетесь работать на ДВСИ(А), мистер Тимберлейн?

— Пока не умру.

— Вы записываете на магнитофон?

— Да, и снимаю киноаппаратом.

— Для потомства?

Тимберлейн ответил после короткой паузы:

— Ладно, мы оба просто выполняем свой долг. Но я не понимаю, зачем убивать этих несчастных в Черчхиллском госпитале.

Краучер разгрыз свою мятную таблетку и, уставившись в пол, заговорил:

— Вот кое-какие сведения для вашего архива. Последние десять лет все исследования в Черчхилле были посвящены одной-единственной проблеме. Там много хороших биохимиков, и они пытаются продлевать жизнь. Это не просто изучение старости — как ее там… гериатрия, они ищут какое-то лекарство или гормон — мне все равно, я не разбираюсь в медицине. В общем, они хотят, чтобы люди, вроде меня или вас, могли жить до двухсот или двух тысяч лет. Вздор и галиматья! Напрасная трата средств! Я не могу допустить, чтобы этот госпиталь служил призрачным целям. Я хочу использовать его более разумно.

— Правительство оказывало госпиталю материальную поддержку?

— Да. Продажные политики в Вестминстере надеялись получить этот эликсир жизни и использовать его в своих личных целях. Нечего возиться с этой чепухой. Жизнь слишком коротка.

Они пристально посмотрели друг на друга.

— Я приму ваше предложение, — сказал Тимберлейн. — Хотя не вижу, как это вам поможет. Я опишу все, что вы сделаете в Черчхилле. Но мне нужно документальное подтверждение ваших слов об этом проекте долголетия.

— Документы! Вы говорите, как один из тех умников в соседней комнате. Я уважаю ученость, но не педантичность, запомните это. Мне нужно освободить госпиталь от шайки проходимцев — от них и от их безумных идей; я не верю в прошлое — я верю в будущее.

Для Тимберлейна это утверждение было равносильно признанию в безумии.

— Будущего нет, вы забыли? Мы угробили его в прошлом.

Краучер извлек из коробочки еще одну таблетку и просунул ее между своими толстыми губами.

— Приходите завтра, и я вам покажу будущее. Как вам известно, бесплодие постигло не всех. Дети еще рождались — и продолжают рождаться до сих пор — в разных уголках света, даже в Британии. Конечно, большинство этих детей уроды, чудовища, какие вам и не снились.

— Я знаю, о чем вы говорите. Помните Педиатрический Корпус во время войны? Это британский аналог американского Проекта Поиска Детей. Я знаю все об уродах: видел их своими глазами. Мне кажется, большинство их следовало бы уничтожить сразу после рождения.

— И все-таки некоторых не уничтожили — материнская любовь… — Краучер резко обернулся к двум охранникам, которые шептались за его спиной, и раздраженно приказал им замолчать. — Я собираю всех этих уродов, — продолжал он. — Как бы они ни выглядели. У некоторых из них нет конечностей. Другие — совершенные идиоты. Иногда они рождаются вывернутыми наизнанку и потом постепенно умирают — но один мальчик у нас выжил, хотя у него вся пищеварительная система — желудок, кишки — привешена снаружи в каком-то мешке. Зрелище отвратительное. Да, и есть еще гибриды — полулюди. Их поместят в Черчхилл для обследования. Вот будущее. — Тимберлейн не произнес ни слова, и генерал продолжил: — Согласен, жуткое будущее, но другого нет. Когда эти создания достигнут зрелого возраста, они могут зачать нормальных детей — в этом наша единственная надежда. Мы должны сохранить их и получить от них потомство. Все-таки мир, населенный уродами, лучше, чем мертвый мир.

Краучер взглянул на Тимберлейна с вызовом, словно ожидая возражений. Однако Тимберлейн сказал:

— Я приду к вам завтра. Вы не приставите ко мне цензора?

— С вами будет охранник, который обеспечит вашу безопасность. Кстати, вы уже с ним знакомы: это капрал Пит. И он знает свое дело. Я не хочу, чтобы ваши отчеты попали в чужие руки.

— Это все?

— Нет. Ваши руки для меня тоже чужие. Пока вы не докажете свою лояльность, ваша жена будет находиться у нас, как залог вашей доброй воли. Вас тоже поселят здесь. По крайней мере, вы получите более удобные апартаменты, чем ваша прежняя квартира. Ваши вещи уже перевозят сюда.

— Так, значит, вы просто диктатор, каких уже было много!

— Будьте осторожны — я не люблю упрямцев! Вы должны стать моей совестью. Уясните это себе как следует. Вы видели, я окружил себя интеллигенцией; к сожалению, они делают только то, что я им говорю, — по крайней мере, открыто. Мне на них уже смотреть тошно! От вас мне нужно другое: ваша задача — делать то, чему вас обучили. Черт возьми, мне вообще некогда возиться с вами, и без того дел хватает. Вы будете делать то, что я скажу.

— Чтобы быть объективным, я должен сохранять независимость.

— Не умничайте! Вы должны делать то, что я скажу. Если я прошу вас переночевать здесь, это означает приказ. Подумайте о нашем разговоре, поговорите с женой. Она неглупа, я сразу заметил. И помните: я предлагаю вам безопасность, Тимберлейн.

— В этих антисанитарных казармах?

— За вами придут утром. Охрана, уведите этого человека. О нем позаботится капрал Пит.

Когда охранники с деловым видом шагнули к Тимберлейну, Краучер кашлянул в носовой платок, отер лоб рукой и сказал:

— И последнее, Тимберлейн. Я надеюсь, мы сможем подружиться, насколько это возможно. Но если вы помышляете о побеге, должен вас предупредить: с завтрашнего дня на всей моей территории вступает в силу новый закон. Я должен предотвратить распространение эпидемии любыми способами. Так вот: впредь всякий, кто попытается покинуть Оксфорд, будет расстрелян без суда и следствия. На рассвете весь город обнесут оградой. А теперь уведите его. И пришлите мне сюда секретаря, да, пусть принесет чаю.

ми одеял и постельного белья. Вещи с прежней квартиры прибывали партиями, и это очень утомляло: то и дело подъезжали грузовики и слышался стук солдатских ботинок.

У двери на стуле сидел престарелый охранник. Он держал в руках легкий автомат и с холодным любопытством поглядывал на супругов.

Марта с влажным полотенцем на лбу лежала на кровати. Тимберлейн подробно пересказал ей свой разговор с Краучером. Потом они долго молчали. Олджи сидел на своей кровати, подперев голову рукой и погрузившись в странное оцепенение.

— Все-таки мы получили то, что хотели, — неожиданно сказала Марта. — Мы работаем на Краучера. Как ты думаешь, ему можно доверять?

— По-моему, об этом нет смысла спрашивать. Ему можно доверять, пока позволяют обстоятельства. Он, похоже, воспринимал не все мои слова — как будто постоянно размышлял над какой-то своей проблемой. Кажется, я понял, что это за проблема, когда он упомянул о мире, населенном чудовищами. Быть может, ему необходимо кем-то управлять — пусть даже сборищем уродов.

Марта вернулась к теме более раннего разговора:

— Все только и думают о Катастрофе, хотя делают вид, будто заняты другим. Мы все чувствуем себя виноватыми. Может быть, и Краучера это мучает, и он видит себя правителем в мрачном мире калек и уродов.

— Но он при этом крепко держится за свою власть.

— Кто теперь может крепко держаться за власть?

— Конечно, это все достаточно зыбко, тем более холера наступает. И все же…

— Наше общество, наша планета, болеет уже сорок лет. Как могут отдельные люди оставаться здоровыми? Наверно, мы давно сошли с ума, только не знаем об этом.

Обеспокоенный ее тоном, Тимберлейн подсел к ней на край кровати и заговорил более решительно:

— Во всяком случае, теперь наша основная забота — Краучер. Сотрудничество с ним отвечает интересам ДВСИ(А), значит, мы этим и займемся. Я только никак не пойму, почему он решил связаться со мной в такой момент.

— Одну причину я, кажется, знаю. Ему нужен не ты. Ему нужна твоя машина. Возможно, он рассчитывает воспользоваться твоими сведениями.

Олджи сжал ее руку.

— Не исключено. Возможно, он думает: раз я из Лондона, значит, у меня есть полезная для него информация. Может быть, и на самом деле есть. Лондон теперь для него наиболее организованный противник. Интересно, долго ли еще машина останется на своем месте?

Машина ДВСИ(А) представляла собой большую ценность. Когда национальные правительства пали — как и предсказывал вашингтонский центр, — машины стали своего рода миниатюрными штабами ДВСИ. Они содержали записывающую аппаратуру, запасы продовольствия и множество разнообразных приспособлений; имели бронированные стенки. За час такую машину можно было переоборудовать в вагонетку. Движение обеспечивала самая совершенная система электрических батарей; кроме того, имелся аварийный двигатель, который работал на бензине или любом его заменителе. Это чудо техники, принадлежавшее Тимберлейну, осталось в гараже под его домом на Иффли-роуд.

— Ключи еще у меня, — сказал Тимберлейн. — И машина заперта. Они не спрашивали у меня ключей.

Марта закрыла глаза. Она слышала Олджи, но от усталости не могла ответить.

— Мы вполне могли бы наблюдать здесь за современной историей, — продолжал он. — Но ДВСИ не предусмотрела, что машины будут привлекать творцов истории. В любом случае мы не должны упустить машину.

После недолгого молчания он добавил:

— О машине надо позаботиться в первую очередь. Марта неожиданно села на постели.

— К черту проклятую машину! — заявила она. — Что будет со мной?

* * *

В ту душную ночь в казармах она плохо спала. Тишину то и дело нарушали шаги на плацу, крики, комариный писк и гудение подлетавшего ветролета. Кровать, когда она поворачивалась на ней, издавала звуки, напоминавшие урчание пустого желудка.

Ночь представлялась ей чем-то вроде подушечки для булавок. Марта как будто держала ее в руке, теплую, влажную, и в подушечку, словно бесчисленные булавки, впивались звуки, издаваемые воинственным человечеством, но каждая булавка колола и саму Марту. Под утро стало тише, но двор не опустел.

Потом издали донесся приглушенный вой сирены. Где-то прокричал петух. Городские часы — в часовне Святой Магдалины? — пробили пять. Птицы устроили перепалку под крышей. И снова усилился армейский шум. На кухне, судя по бренчанию ведер и железной посуды, начали готовить завтрак. Безысходная печаль поглотила все чувства Марты, и она заснула.

На сей раз, сон ее был глубоким и здоровым.

Проснувшись, она сразу увидела Тимберлейна: седой и небритый, он сидел на краю своей кровати. Вошел охранник с завтраком, поставил поднос на стол и удалился.

— Как ты себя чувствуешь, любовь моя?

— Сегодня лучше, Олджи. Но почему ночью было так шумно?

— Похоже, носили больных. — Тимберлейн выглянул в окно. — Здесь один из очагов эпидемии. Я готов дать Краучеру всякие гарантии, лишь бы он позволил нам жить подальше отсюда.

Марта подошла к нему, обхватила ладонями его небритый подбородок.

— Значит, ты принял решение?

— Я принял его еще вчера. Мы работаем для ДВСИ(А), и нас интересует история. А история творится здесь. Я думаю, мы должны доверять Краучеру — значит, мы остаемся в Коули и будем сотрудничать с ним.

— Ты знаешь, я никогда не оспариваю твоих решений, Олджи. Но можем ли мы доверять человеку в его положении?

— У человека в его положении, по крайней мере, нет никаких причин расстрелять нас, — заметил он.

— Наверно, я просто как женщина смотрю на это иначе, но давай не будем ставить цели ДВСИ(А) выше нашей безопасности.

— Постарайся понять меня. Марта. В Вашингтоне мы не брали на себя обязательств, просто наше существование приобрело какой-то смысл в таких условиях, когда от человечества осталась жалкая тень. Возможно, именно потому мы и остались в Лондоне вместе, в то время, как большинство других семей распалось. У нас есть цель, и мы должны ей служить — тогда и она послужит нам.

— Звучит красиво. Но давай лучше не будем углубляться в абстрактные идеи, хорошо?

Они занялись завтраком. Он напоминал солдатский паек. Поскольку чай стал редкостью, его заменяло легкое пиво. В меню также входили витаминные пилюли, которые стали неизменной частью питания по всей стране после истребления домашних животных, зерновой хлеб и филе неведомой буроватой рыбы. Киты и тюлени почти исчезли в морях, зато радиация способствовала бурному росту планктона, и рыба быстро расплодилась. Многие фермеры, жившие в прибрежных районах, были вынуждены выходить на промысел в море, поэтому люди по всему миру еще не лишились рыбных блюд. За завтраком Марта сказала:

— Этот капрал Пит, наш тюремщик и охранник, — по-моему, неплохой человек. Если необходимо, чтобы нас постоянно караулили, лучше пусть этим занимается он. Попроси Краучера.

Они запивали витамины остатками пива, когда вошел Пит вместе с другим охранником. У Пита на плечах были капитанские погоны.

— Похоже, вас можно поздравить с приличным повышением, — заметила Марта.

— Нечего смеяться, — строго сказал Пит. — Тут часто людей не хватает.

— Я вовсе не смеюсь, мистер Пит, и, судя по количеству носилок, людей становится все меньше.

— Над бедствием шутить не подобает.

— Моя жена просто пытается быть любезной, — вмешался Тимберлейн. — Отвечайте ей осторожнее, чтобы не было жалоб.

— Со всеми жалобами обращайтесь ко мне, — заявил Пит.

Супруги переглянулись. Куда девался вчерашний скромный капрал? Теперь этот человек говорил резким голосом, и во всем его поведении появилась напряженность. Марта уселась перед своим зеркалом. Щеки опять впалые! Сегодня она чувствовала себя бодрее, но мысль о предстоящих испытаниях и жаре не давала ей покоя. Во время менструации она ощущала тупую боль, словно бесплодное лоно возмущалось против собственного бесплодия. С помощью множества тюбиков и флакончиков Марта с большим трудом придала своему лицу свежесть и теплоту — к сожалению, лишь искусственные.

Занимаясь своим делом, она поглядывала в зеркало на Пита. Отчего он так нервничал? Из-за внезапного повышения или тут была какая-то другая причина?

— Я должен увести вас и миссис Тимберлейн через десять минут, — сообщил он Тимберлейну. — Собирайтесь. Мы поедем к вашему прежнему дому на Иффли-роуд. Заберем вашу машину с записывающей аппаратурой — и сразу в Черчхиллский госпиталь.

— Зачем? У меня назначена встреча с генералом Краучером. Вчера он больше ничего мне не говорил.

— А мне говорил. Вам нужно было документальное подтверждение насчет того, что делается в госпитале. Вот мы и получим это подтверждение.

— Я понимаю. Но у меня назначена встреча…

— Послушайте, не спорьте со мной. У меня есть приказ, и я его выполню. Никаких встреч. Генерал занят.

— Но он сказал мне…

Для убедительности капитан Пит похлопал по кобуре своего нового револьвера.

— Через десять минут выходим. Я зайду за вами. И вы оба поедете со мной собирать вашу машину. — Он повернулся на каблуках и покинул комнату, громко топая. Другой охранник, крупный, с отвислой челюстью, демонстративно занял место у двери.

— Что это значит? — спросила Марта, подходя к своему мужу. Он обнял ее за талию и нахмурился.

— Похоже, у Краучера изменились планы. Но может быть, еще все в порядке. Я сам просил, чтобы мне показали материалы о госпитале. Вероятно, генерал хочет показать, что готов сотрудничать с нами.

— Но Пит тоже так переменился. Вчера он мне рассказывал про свою жену, и как его заставили участвовать в этой бойне в центре Оксфорда…

— Возможно, повышение вскружило ему голову…

— О, все так неопределенно, Олджи, — никакой ясности, никто не знает, что произойдет завтра… Может быть, им нужна только машина.

Она прижалась головой к его груди, и они молча стояли посреди комнаты, пока не вернулся Пит. Он кивнул им, и все вместе спустились во двор; новоиспеченный капитан шагал первым, охранник с отвислой челюстью замыкал шествие.

Они устроились в кабине ветролета. Пит завел мотор, и ветролет проплыл над плацем, задержался немного у ворот, где стоял часовой, и покинул территорию казарм.

Новый день не принес видимых улучшений в Оксфорде. На Холлоу-вей горели несколько домов подряд, но пламя было вялое, казалось, его мог затушить порыв ветра. Дым от пожара распространился над всем районом. Возле машиностроительного завода бестолково суетились люди в униформе. Где-то поблизости прогремел выстрел. На Коули-роуд, длинной торговой улице, которая тянулась к древним шпилям Оксфорда, фасады многих домов в той или иной степени подверглись разрушению. На мостовой лежали груды мусора. Кое-где перед магазинами виднелись очереди. Там стояли угрюмые пожилые женщины, все в шарфах, несмотря на жару. Пыль от ветролета осела на их стоптанные туфли, но женщины игнорировали ее с тем подобием достоинства, какое рождается из унижения.

Во время всего путешествия лицо Пита оставалось непроницаемым. Его нос, похожий на клюв коршуна, был обращен только вперед. Никто не произнес ни слова. Когда они приблизились к дому, Пит посадил ветролет посреди дороги. Марта с удовольствием покинула кабину — там пахло потом и мочой.

За последние двадцать четыре часа этот дом стал совсем чужим. Марта уже забыла, как бедно и безобразно он выглядел снаружи. У окна их бывшей гостиной сидел солдат, охраняя подход к гаражу. Высунувшись из окна, он что-то крикнул волосатому старику в шортах и плаще. Старик стоял на тротуаре и держал в руках кипу газет.

— «Оксфорд Мейл»! — прохрипел он.

Тимберлейн решил купить газету. Пит, как будто, хотел остановить его, но потом пробормотал: «А почему бы и нет?» — и отвернулся. Это заметила только Марта.

Газета состояла из одного листка. Известный общественный деятель выражал свою радость в связи с возобновлением публикации — теперь, когда наконец восстановились закон и порядок. В другом месте сообщалось, что отныне каждый, кто попытается покинуть город без разрешения, будет расстрелян. Было объявление об открытии «Супер кино» где будут показывать по одному фильму в день. Всем мужчинам в возрасте до шестидесяти пяти лет предписывалось в течение сорока восьми часов явиться в одну из пятнадцати школ, превращенных в военные посты. Несомненно, газета попала под контроль генерала.

— Пойдем, у нас не так много времени, — сказал капитан Пит.

Тимберлейн засунул газету в карман брюк и направился к гаражу. Он отпер дверь и вошел внутрь. Пит стоял рядом и смотрел, как Тимберлейн опускал защитные шторки машины ДВСИ(А) и набирал числовую комбинацию на замке, чтобы открыть кабину. Марта наблюдала за лицом капитана; тот поминутно облизывал засохшие губы.

Оба мужчины сели в кабину. Тимберлейн разблокировал руль и медленно вывел машину на дорогу. Пит окликнул солдата в окне и велел ему запереть дом и отогнать ветролет обратно в казармы. Потом капитан приказал Марте и второму охраннику занять места в машине. Они устроились на задних сиденьях. Пит и его подчиненный держали на коленях револьверы.

— Поезжайте к Черчхиллу, — сказал Пит. — И помедленнее. Торопиться некуда. — Он нервозно кашлянул, прочищая горло. На лбу у него выступили капли пота. Большим пальцем левой руки он беспрестанно потирал ствол своего револьвера.

Тимберлейн внимательно посмотрел на Пита и сказал:

— Послушайте, вы больны. Вам нужно вернуться в казармы и показаться врачу.

Револьвер дрогнул в руке капитана.

— Занимайтесь своим делом. Не разговаривайте со мной. — Он опять кашлянул и провел рукой по лицу. Одно из век у него начало подергиваться, и он оглянулся на Марту.

— В самом деле, может быть…

— Молчать, женщина!

Тимберлейн свернул в маленький переулок. Двое святых отцов в черных сутанах несли женщину, согнувшись под тяжестью своей ноши; рука покойницы волочилась по асфальту. Когда машина поравнялась с ними, монахи застыли и не шелохнулись, пока она не проехала. Марте показалось, будто остекленевшие глаза женщины смотрят на нее. Пит шумно сглотнул.

Словно придя к какому-то решению, он поднял револьвер и навел его на Тимберлейна. Марта вскрикнула. Ее муж нажал на тормоз. Всех тряхнуло вперед и назад, и машина остановилась.

Прежде чем Тимберлейн успел повернуться, Пит выронил револьвер и закрыл лицо руками. Он зарыдал, бормоча что-то невнятное.

— Успокойтесь! Успокойтесь! — испуганно заговорил второй охранник. — Нас же могут расстрелять!

Тимберлейн забрал пистолет и, взяв капитана за руки, с усилием оторвал их от его лица. Увидев, что его оружие оказалось в чужих руках, Пит немного отрезвел.

— Стреляй в меня — мне наплевать! Давай покончим с этим. Все равно Краучер меня расстреляет за то, что я вас упустил. Пристрели нас обоих, и дело с концом!

— Я не сделал никому ничего плохого, — сказал охранник с отвислой челюстью. — Я раньше был почтальоном. Позвольте мне уйти! Не убивайте меня. — Он еще держал свой револьвер на коленях, но после истерики капитана, похоже, совершенно растерялся.

— Зачем мне убивать вас? — резко перебил его Тимберлейн. — И зачем вам убивать меня? Что вам было приказано, Пит?

— Я спас вам жизнь. Вы можете спасти мою. Вы джентльмен! Уберите оружие. Отдайте его мне. Поставьте на предохранитель. — Он уже почти пришел в себя, и в его глазах появилось наглое и вороватое выражение. Тимберлейн по-прежнему держал его под прицелом.

— Я задал вопрос.

— Это приказ Краучера. Сегодня утром он меня вызвал ко мне, то есть к себе. И сказал, что я должен доставить ему вашу машину. Этот Тимберлейн, говорит, слишком умничает, а может, он и вовсе шпион из Лондона. В общем, когда вы завели машину, я должен был убить вас и вашу леди-супругу. А потом мы со Стадли — вот с этим — пригнали бы машину к Краучеру. Но я не мог это сделать, я не из такого теста. У меня была жена и семья — хватит с меня убийств. Если бы моя старушка Ви…

— Перестаньте валять дурака, мистер Пит, давайте лучше подумаем, как быть, — сказала Марта. — Выходит, нам все-таки нельзя было доверять Краучеру.

— Он тоже не мог нам доверять. Люди в его положении, даже самые великодушные, вынуждены избавляться от случайных элементов.

— Ты позаимствовал эту фразу у моего отца. Ладно, Олджи, значит, мы опять случайные элементы, но что же нам теперь делать?

К ее изумлению, Тимберлейн повернулся и поцеловал ее. Ему вдруг стало весело, он чувствовал себя хозяином положения. Прежде всего, он забрал у Стадли револьвер и сунул к себе в бардачок. Охранник не пытался возражать.

— Дела обстоят так, что у нас нет особого выбора. Нам нужно покинуть Оксфорд. Поедем на запад, к Девону, — думаю, это лучше всего. Пит и Стадли — вы к нам присоединяетесь?

— Вам не выехать из Оксфорда и Коули, — ответил Пит. — Кругом баррикады. Сегодня ночью перегородили все дороги из города.

— Если вы хотите разделить нашу судьбу, командовать буду я. Так как — едете с нами? Да или нет?

— Но я же говорю: кругом баррикады. Вам не выбраться из города, будь вы хоть сам Краучер, — заявил Пит.

— У вас должен быть какой-то пропуск — вам же позволяют разъезжать по улицам. Что вы показали часовому у ворот?

Пит достал из кармана кителя листок бумаги и протянул его Тимберлейну.

— Китель я тоже заберу. Отныне, капитан Пит, вы разжалованы в штатские. Извини, дружище, но ведь ты не заслужил свое повышение, не так ли?

— Не знаю, что вы имеете в виду, но я не убийца. — Теперь Пит заметно успокоился. — Говорю вам, нас всех убьют, если мы попытаемся проехать через баррикады. Везде наставлены бетонные блоки — ни одна машина не пройдет, даже ветролет опрокинется.

— Снимай китель, потом поговорим.

Святые отцы тем временем догнали машину. Они заглянули в кабину и поплелись со своей ношей дальше, направляясь к пабу.

Тимберлейн передал свою куртку Марте, облачился в форменный китель, едва не порвав его по швам, и сказал:

— Продукты должны как-то поступать в город, так? Продукты, сырье, боеприпасы — Бог знает что еще. Уж об этом-то Краучер позаботился, он не дурак. Скорее всего, он просто грабит соседние графства.

Неожиданно Стадли наклонился вперед и похлопал Тимберлейна по плечу.

— Так и есть, сэр, сегодня как раз должен прибыть рыбный конвой из Саутгемптона — я сам слышал, как сержант Такер говорил, когда нас послали на ветролет.

— Превосходно! Заграждения разберут, чтобы пропустить конвой, — тут мы и проедем. Конвой сюда, мы отсюда. По какой дороге он прибудет?

* * *

Они катили к югу под палящим солнцем, когда послышался взрыв. Проехав еще немного вперед, они увидели облако дыма и догадались, что взлетел на воздух Доннингтонский мост. Оборвалась единственная нить, связывавшая город с остальным миром. Все четверо молчали. Уныние на улицах было заразно, как холера.

На Роузхилл дома стояли безжизненные, как утесы. На некогда шумной центральной улице появилась лишь машина скорой помощи с завешенными окнами и голубой мигалкой — заехала на обочину, потом пересекла дорогу всего в нескольких ярдах перед машиной ДВСИ(А) и, вздрогнув, остановилась на противоположной обочине. Водитель упал лицом на руль…

Дальше шли частные дома, и здесь смерть оставила меньше следов. Кое-где пожилые мужчины и женщины жгли костры на лужайках перед своими жилищами. Марта подумала, что они совершали какой-то суеверный обряд.

У одного перекрестка из караульного помещения навстречу вышли несколько солдат с винтовками за плечами. Тимберлейн, не останавливаясь, высунулся из окна и показал пропуск. Солдаты отдали ему честь.

— Далеко еще? — спросил Тимберлейн.

— Почти приехали. На Литтлморском мосту будет застава — она-то нам и нужна. Железная дорога там проходит, — ответил Пит.

— Краучеру приходится защищать длинную границу.

— Поэтому ему и нужно много людей. Это он ловко придумал — заблокировать дороги. И чужие не заявятся, и мы не разбежимся. Дезертиров он особо опасается — могут ведь потом против него повернуть, а? Вот тут дорога поворачивает направо к мосту, и еще будет ответвление вправо. Да, и паб там есть, «Мальборо», на углу!

— Так, а теперь делайте все, как я сказал. Последуем примеру той скорой помощи. Как ты, Марта, все в порядке? Отлично!

После поворота Тимберлейн навалился на руль и высунул правую руку из окна; Пит также подался вперед, остальные откинулись назад. Тимберлейн повел машину причудливыми зигзагами к пабу, о котором упоминал Пит, заехал на тротуар, затем резко повернул руль и отпустил сцепление, не выключая скорость. Машина сильно содрогнулась и остановилась. Литтлморский железнодорожный мост находился всего в двухстах ярдах.

— Хорошо, оставайтесь на местах, — приказал Тимберлейн. — Будем надеяться, что конвой из Саутгемптона придет вовремя. Сколько там машин, Стадли?

— Трудно сказать. Четыре-пять, может, шесть. По-разному бывает.

— Тогда постараемся проскочить после второго грузовика.

Тимберлейн внимательно рассматривал дорогу впереди. Рельсы он не видел — они лежали в выемке. Автострада разделялась на две более узкие полосы, и за мостом ее скрывала небольшая возвышенность, однако, к счастью, застава находилась перед мостом и потому была видна. Она состояла из нескольких бетонных глыб, двух старых грузовиков и деревянных столбов.

По-видимому, охрана располагалась в небольшом деревянном строении; там, похоже, стоял пулемет. Тимберлейн заметил только одного солдата: он прислонился к двери строения и, заслонив глаза от солнца, смотрел на машину ДВСИ(А). Возле заставы стоял строительный грузовик. Один человек сбрасывал кирпичи другому. По-видимому, они укрепляли заграждения, но, судя по неловким движениям, они не привыкли к такой работе.

Прошло несколько минут. Странное зрелище представляло собой это унылое место, не похожее ни на город, ни на деревню. Жаркое солнце лишило его всех красок, и едва ли кто-нибудь прежде присматривался к нему так внимательно, как теперь Тимберлейн. Ленивые движения двух строителей казались сонными. В машину ДВСИ(А) проникли мухи и занудно жужжали. Эти звуки напоминали Марте о долгих летних днях ее детства, когда ее счастливую жизнь омрачили странные события; словно темное проклятие нависло над ней, ее родителями, друзьями — над всеми людьми. Оно росло и ширилось, подобно песчаной буре в пустыне. Марта смотрела широко раскрытыми глазами на сгорбленную спину мужа и погружалась в жуткую фантазию, будто он умер — по-настоящему умер от холеры. В конце концов она не на шутку испугалась.

— Олджи…

— Едут! Теперь смотрите! Марта, прижмись к сиденью; они будут стрелять, когда мы поедем.

Он снова выкатил машину на дорогу. По узкому мосту в клубах пыли прогромыхал первый грузовик, большой мебельный фургон. Наблюдать за ним вышел один солдат; он отодвинул часть деревянного заграждения, чтобы пропустить грузовик. Миновав узкий проезд, тяжелая машина двинулась по дороге в направлении автомобиля ДВСИ(А); тем временем второй грузовик, на сей раз армейский, с рваным тентом — появился на мосту.

Время нужно было рассчитать очень точно, чтобы автомобиль ДВСИ(А) проехал мимо второго грузовика как можно ближе к мосту. Тимберлейн сильнее надавил ногой на педаль. Придорожные вязы, серые от пыли, рассеивали солнечные лучи в поле зрения. Первый грузовик остался позади, его водитель что-то кричал. Автомобиль ДВСИ(А) мчался навстречу армейскому грузовику, который миновал бетонные блоки. Водитель стал делать Тимберлейну знаки, увеличил скорость и прижал грузовик к обочине. Часовой выбежал навстречу, размахивая винтовкой. Его рот раскрывался, но слова потонули в шуме двигателей. Тимберлейн вел машину прямо на него.

Они миновали армейский грузовик, не задев его, при этом все четверо непроизвольно вскрикнули. Боковая фара задела солдата — он выронил винтовку и, словно мешок цемента, рухнул на бетонную глыбу. Когда они проезжали ограждения, послышался скрежет стали о камень. Впереди показался третий грузовик конвоя.

Машина ДВСИ(А) достигла моста, когда сзади, из деревянного караульного помещения, ударил пулемет. Пули стучали по бронированному кузову, и он звучал, словно стальной барабан. У ехавшего впереди грузовика разлетелись ветровые стекла, в старом тенте появились новые дыры. Заскрипели тормоза, и грузовик завернул на обочину. Водитель распахнул дверцу, но тотчас упал в кабину; машина с лязгом и грохотом, пробив дорожные ограждения, скатилась под откос к железнодорожным рельсам.

Тимберлейн резко повернул руль. Лишь благодаря счастливой случайности удалось избежать столкновения с грузовиком. Наконец путь был свободен. Пулемет еще стрелял, но уже остался за пригорком.

Если бы Стадли тогда не заболел, и им бы не пришлось остановиться в покинутом селении под названием Спаркот, где собрались другие беженцы, автомобиль ДВСИ(А) мог бы благополучно прибыть в Девон. Но Стадли заболел холерой, и параноик Крот превратил село в сторожевую заставу, а через неделю пошли сильные дожди, и возможностей для отъезда становилось все меньше. В конце концов остановка в Спаркоте затянулась на одиннадцать лет.

ли; кончины других беженцев; появление Джима Большого Крота и ссоры при распределении домов в Спаркоте; бесконечная борьба, драки из-за женщин; прощание с надеждой, старыми привычками и губной помадой — все это теперь напоминало Марте рисунки на огромном, но уже совсем выцветшем ковре.

Только одно событие тех дней она помнила отчетливо (хотя, конечно, отсутствие детей оставалось тогда самой глубокой раной в ее сердце), поскольку знала, что оно до сих пор мучает Тимберлейна. Во время второй зимы в Спаркоте, когда у них уже мутился разум от голода, они отдали машину ДВСИ(А) одноглазому бродячему торговцу в обмен на воз почти тухлой рыбы, пастернака и витаминных пилюль. Марта и Олджи весь день торговались с ним, а потом уже в сумерках смотрели, как он уезжает на их машине. Та зима была самой тяжелой.

Несколько человек — среди них наиболее толковые — застрелились. Тогда же молодая женщина по имени Ив, любовница Траутера, родила нормального ребенка. Она сошла с ума и убежала. Через месяц в лесу нашли трупы ее и младенца.

В ту гнусную зиму Марта и Седая Борода, несмотря на недовольство Крота, устроили лекции. Они рассказывали об истории, географии, политике и об уроках, которые преподает сама жизнь. Однако все эти предметы удалось извлечь из небытия лишь на очень короткое время; затея провалилась. К голоду и лишениям добавилось нечто более зловещее: ощущение того, что на Земле больше нет места разуму.

Кто-то придумал для такого чувства специальное выражение: «занавес разума». Несомненно, в ту зиму этот занавес опустился особенно низко.

В январе со своими трескучими песнями в Спаркот из Норвегии прилетели дрозды. В феврале задули холодные ветры, и каждый день шел снег. В марте воробьи праздновали свадьбы на грязном подтаявшем снегу. Только в апреле наконец потеплело.

Тогда Чарли Сэмюелс женился на Ирис Райд. Много лет назад во время войны Чарли и Тимберлейн сражались вместе, в Педиатрическом Корпусе. Появление Чарли было радостным событием. Женившись, он поселился по соседству с Мартой и Олджи. Через шесть лет Ирис умерла от рака — еще одного, помимо бесплодия, бедствия, связанного с Катастрофой.

Это было нездоровое время. Крот постоянно нагнетал атмосферу страха, и все подчинялись ему, едва сознавая обман. Побег стал чем-то вроде выздоровления: люди оглянулись на прошлое и впервые поняли, какую тяжелую болезнь перенесли. Марта вспомнила, как рьяно они помогали дикой природе разрушать дороги и изолировать поселок от внешнего мира; как усердно стерегли Спаркот, ожидая нашествия войск Краучера.

Краучер не пришел завоевывать Спаркот. Он умер от холеры, которая убила его многочисленных приспешников и превратила его оплот в морг. К тому времени, когда эпидемия миновала, крупные сообщества людей разделили судьбу крупных животных; выросли живые изгороди, молодые побеги дали начало лесам; реки разлились и превратились в болота; и млекопитающие с большим мозгом кое-как доживали свой век малочисленными группами.

Глава третья

Река. Свиффордская ярмарка

В лодках, плывших вниз по течению, кашляли и люди, и овцы. От первоначального энтузиазма беглецов не осталось и следа. Все они были уже слишком стары и повидали слишком много зла, чтобы долго испытывать радостные чувства. К тому же людей угнетали холод и окружающий пейзаж: по обоим берегам реки без конца тянулись покрытые инеем деревья и кусты, словно неведомые древние духи.

На морозном воздухе дыхание превращалось в пар. Впереди шла шлюпка, за ней маленькая лодочка Джефа Пита, в которой за спиной у гребца под сетью лежали две овцы. Продвигались очень медленно; Пит совершенно неоправданно гордился своим умением грести.

В шлюпке веслами работали обычно Чарли и Седая Борода, а Марта, лицом к ним, управляла рулем; Беки и Товин Томас угрюмо нахохлились в стороне; Беки предлагала остаться в таверне, пока не кончатся спиртное и зима, но Седая Борода отверг ее предложение. Остальные овцы лежали на дне шлюпки.

Однажды Беки надоело видеть перед собой бездельничающего мужа, и она послала Товина помочь Джефу Питу грести. Но эксперимент не удался — лодка едва не перевернулась; Пит ругался беспрерывно. Теперь Пит греб один, погрузившись в свои мысли.

На шестьдесят пятом году жизни Джефа Пита лицо его приобрело странную заостренную форму. Хотя нос по-прежнему выступал птичьим клювом, из-за потери зубов выдался вперед и подбородок.

После прибытия в Спаркот бывший капитан охраны Краучера с радостью покинул Седую Бороду и стал вести уединенную жизнь. Несомненно, Пита возмущало существование, к Которому его принудили; хотя он никогда не делился своими чувствами, в выражении его лица запечатлелась затаенная обида, и он более успешно, чем кто-либо другой, справлялся с ролью дикого охотника.

Теперь Пит присоединился к остальным, однако сохранил свою нелюдимую повадку; он сидел спиной к шлюпке и с подозрением поглядывал на безмолвный зимний лес. Пит следовал за остальными, но всем своим видом давал понять, что необязательно на их стороне.

Постоянно слышался хруст — под носами лодок ломался тонкий лед. На второй день после того, как путники покинули таверну, они почувствовали запах дыма и впереди над рекой показались сизые клубы. Вскоре лодки достигли места, где лед был разломан, а на берегу тлел костер. Седая Борода потянулся за винтовкой. Чарли достал свой нож, Марта застыла, пристально вглядываясь в берег; Товин и Беки скрылись из вида, забравшись под палубный настил. Пит встал и указал рукой на костер.

— Ей-богу, это гномы! — воскликнул он. — Один-то уж точно!

На берегу возле костра, сгибая руки и ноги, пританцовывала маленькая белая фигурка. Неведомое существо напевало что-то странным скрипучим голосом. Завидев лодки, оно остановилось, потом приблизилось к краю воды и, прикрыв руками промежность, обратилось к путникам с какой-то речью. Они не могли разобрать слов, но, словно завороженные, принялись грести к берегу.

К тому времени, когда они причалили, существо уже облачилось в кое-какие одежды и стало больше походить на человека. За ним, почти скрытый молодой порослью ясеня, виднелся просмоленный сарай. Незнакомец приплясывал и быстро бормотал, указывая на сарай.

Судя по всему, это был еще довольно бодрый старец лет восьмидесяти. Весьма причудливый вид ему придавала сеть красных и фиолетовых жилок, покрывавших щеки и нос. Выкрашенные в огненнооранжевый цвет волосы со всех сторон окаймляли лицо старца и были перевязаны под подбородком и на макушке. Продолжая приплясывать, худой, как скелет, он приближался к пришельцам.

— Вы один? Нам можно сюда? — крикнул Седая Борода.

— Не нравится он мне, от таких лучше держаться подальше, — заявил Джеф Пит, отталкивая веслами тонкие пластины льда. — Кто знает, что у него на уме?

Пляшущий скелет произнес нечто нечленораздельное, и когда Седая Борода поднялся на берег, старец отскочил назад. Он схватился рукой за ожерелье из красных и зеленых бусин, которое висело у него на шее.

— Хадашо изгубадза, — сообщил он.

— А, хорошо искупаться! — догадался Седая Борода. — Вы купались? Не холодновато? Не боитесь порезаться о льдину?

— Ждо говорите? Зрезадь лозину?

— Похоже, он понимает меня не лучше, чем я его, — заметил Седая Борода. Однако, в конце концов, ему удалось объясниться с тощим старцем. Выяснилось, что того звали Норсгрей, он был странником и в настоящий момент жил вместе со своей женой Литой в сарае за ясенями. Старец, по-видимому, обрадовался гостям.

Как и ручной лис Чарли, все овцы были на поводках. Их вывели на берег, и они тотчас начали жевать жесткую траву. Вытащив лодки на берег и закрепив их, путники некоторое время потягивались, разминая затекшие и озябшие конечности. Затем все направились к сараю. К причудливому выговору старца они вскоре привыкли, однако смысл его слов казался более чем странным.

Норсгрей был одержим барсуками.

Он верил в магическую силу барсуков. По словам Норсгрея, его почти шестидесятилетняя дочь однажды убежала в лес («когда он вытянул щупальца и задушил людские города») и стала женой барсука. Теперь в лесу жили мужчины-барсуки, ее сыновья, и женщины-барсуки, ее дочери; лица у них черные с белым, необычайно красивые.

— А здесь есть горностаи? — спросила Марта, перебив старца, поскольку его речь грозила затянуться. Норсгрей указал на нижние ветви одного дерева.

— Вон там, миссис леди, один сейчас смотрит на нас. Сидит в своем гнездышке — хитрый, как черт. Только нас он не тронет; знает, что я породнился с барсуками.

Все посмотрели, куда показывал Норсгрей, но не увидели ничего, кроме седых от инея веток ясеня.

В полумраке сарая вырисовывалась фигура старого северного оленя; он лежал на боку, сложив вместе все четыре широких копыта. Беки удивленно вскрикнула, когда он повернул к вошедшим унылую морду. Курицы закудахтали и разбежались.

— Шум тут не подымайте, а то Лита проснется, — (предостерег Норсгрей. — Я вас прогоню, если вы ее разбудите. Но если будете вести себя тихо и дадите мне еды — тогда чего ж, оставайтесь. Тут тепло, удобно — и всех голодных горностаев можно не бояться.

— А что с женой-то? — осведомился Товин. — Я тут не останусь, если какая-нибудь болезнь…

— Не оскорбляйте мою жену, она в жизни никогда не болела. Сидите себе спокойно.

— Пойду принесу вещи из лодки, — сказал Седая Борода.

Чарли и его лис составили ему компанию. Когда они подошли к берегу, Чарли заговорил, не очень уверенно и глядя не на Седую Бороду, а на холодный седой лес.

— Товин и Беки были не прочь остаться в том доме. Они не хотели двигаться дальше, но мы их уговорили. Так ведь, Седая Борода?

— Ты сам знаешь, что так.

— Да. Но я вот что хочу у тебя спросить: как долго мы еще будем путешествовать? Какие у тебя планы? Седая Борода посмотрел на реку.

— Ты ведь религиозный человек, Чарли. Неужели ты не веришь, что Господь кое-что приберег для нас?

Чарли усмехнулся:

— Это звучало бы убедительнее, если бы ты сам верил в Бога. А если я, допустим, считаю, что Ему угодно оставить нас здесь, что ты на это скажешь? Я не понимаю, какая у тебя цель.

— Нам нельзя останавливаться. Мы еще недалеко от Спаркота. Они могут организовать погоню и поймать нас.

— Ты сам понимаешь, что это чушь. На самом деле тебе самому неизвестно, куда мы направляемся и зачем, ведь так?

Седая Борода взглянул на серьезное и строгое лицо человека, которого знал много лет.

— Моя уверенность растет с каждым днем. Я хочу добраться до устья реки, выйти к морю.

Чарли покачал головой, собрал свои вещи и побрел к сараю; Айзек трусил впереди. Седая Борода хотел что-то добавить, но передумал. Никакие объяснения тут не имели смысла. Для Товина и Беки это путешествие означало лишь очередную вереницу невзгод и лишений; для него оно было самоцелью. В самих невзгодах заключалось удовольствие. Вся жизнь состояла из удовольствий. Он припоминал пережитые события: многие из них окутала пелена тумана — как противоположный берег Темзы; многие несли лишь боль, страх и хаос, но впоследствии — и даже теперь — появлялась радость более сильная, чем боль, страх и хаос. На ум ему пришла фраза из иной эпохи: «Cogito ergo sum». Для Седой Бороды истина выражалась иначе: sentio ergo sum. Я чувствую, следовательно, существую. Он радовался этой страшной, болезненной и хаотичной жизни, и не только потому, что она имела больше смысла, чем небытие. Он никогда не мог объяснить свои чувства другим; и ему не нужно было объяснять это Марте — она сама испытывала такие же чувства.

Где-то зазвучала музыка.

Седая Борода вздрогнул и с беспокойством огляделся по сторонам, сразу припомнив рассказы Пита и других о гномах и «маленьких людях», поскольку музыка была необычайно тихой. Но потом сообразил, что она просто доносилась издалека. Неужели это — Олджи уже забыл название инструмента — аккордеон?

В задумчивости он вернулся в сарай и спросил про музыку Норсгрея. Старик, лежавший рядом со своим оленем, хитро прищурился.

— Это Свиффордская ярмарка. Я сам нынче там побывал — поторговал маленько. Вот курочки как раз оттуда. — Понять его речь по-прежнему было нелегко.

— И далеко эта ярмарка?

— По дороге будет ближе, чем по реке. Вороне лететь милю, по дороге выйдет две мили, по реке все пять. Продайте лодку, я вам хорошо заплачу.

На это они не согласились, но поделились со стариком своей провизией. Зарезав овцу, они приготовили рагу, воспользовавшись приправами, которые принес Норсгрей. Обычно все теперь ели тушеное мясо, поскольку в таком виде оно было более доступно для зубов и десен.

— Почему ваша жена не идет обедать с нами? — осведомился Товин. — Чужих, что ли, боится?

— Спит она — я уже говорил. За тем синим занавесом. Оставьте ее в покое, и она вас не обидит.

Синий занавес отгораживал один угол сарая и тянулся от тележки до гвоздя в стене. В сарае стало очень тесно, поскольку с наступлением сумерек туда завели овец. Они оказались беспокойными сожителями — так же, как куры и старый северный олень. Свет ламп едва достигал потолка, балки которого перестали быть живыми стволами два с половиной века назад. Теперь в них нашла убежище другая жизнь: жуки, личинки, пауки, куколки, прилепившиеся к бревнам шелковистыми нитями, блохи в ласточкиных гнездах, ожидавшие возвращения их обитателей весной. Здесь сменилось множество поколений этих мелких существ с тех пор, как человек изобрел средства для самоистребления.

— Как думаете, сколько мне лет? — спросил Норсгрей, заглядывая в лицо Марте.

— Не знаю, — мягко ответила она.

— Небось, думаете: лет семьдесят?

— Я ничего не думаю. Мне вообще неприятно думать о возрасте.

— Ну, подумайте о моем. Лет семьдесят с небольшим дадите?

— Пожалуй.

Норсгрей издал торжествующий возглас и с опаской оглянулся на синий занавес.

— Так позвольте же вам сказать, миссис-леди: вы ошибаетесь. Да, и очень сильно ошибаетесь. Сказать вам, сколько мне на самом деле? Сказать? Вы не поверите.

— А сколько? — заинтересовался Товин. — Я бы дал восемьдесят пять. Бьюсь об заклад, ты меня старше. А я с сорок пятого — это как раз когда первую атомную бомбу сбросили. Бьюсь об заклад, ты родился раньше сорок пятого.

— Все эти номера годов уже ничего не значат, — с презрением заявил Норсгрей и снова обратился к Марте. — Вы не поверите, миссис леди, но мне скоро стукнет двести, очень скоро. На самом деле, у меня, можно сказать, двухсотый день рождения на следующей неделе.

Марта насмешливо подняла брови.

— Вы неплохо выглядите для своих лет.

— Вранье это, — проворчал Товин. — Нет тебе двухсот лет.

— Нет, есть. Мне двести лет, и я еще буду бродить по свету, когда все типы вроде тебя передохнут и сгниют.

Товин подался вперед и со злостью пнул Норсгрея по ноге. Тот, не долго думая, схватил палку и треснул Товина по голени. Товин взвыл и, привстав на колени, замахнулся на противника своей дубиной. Но тут вмешался Чарли и разнял драчунов.

— Перестаньте, — строго сказал он. — Товин, оставь несчастному старику его иллюзии.

— Это не иллюзии, — раздраженно возразил Норсгрей. — Можете спросить мою жену, когда она встанет.

В продолжение всего разговора, как и во время еды, Пит едва обмолвился одним словом; как обычно, он сидел погруженный в свои мысли. Теперь он довольно мягко заговорил:

— Лучше бы послушали меня, да остались на реке. Дернула же нелегкая ночевать в этом сумасшедшем доме. Нечего сказать — выбрали местечко!

— Не нравится — и уходите отсюда. Грубые вы и глупые люди. Хорошо, что скоро все помрете! И ничего-то вам неведомо о мире. Просидели вы все в своей дурацкой деревне — как бишь ее? — и не слыхали, какие теперь вещи на свете появились.

— А какие, например? — Поинтересовался Чарли.

— Видите у меня на шее ожерелье из красных и зеленых бусин? Это я получил в Моквиглсе. Немногие там побывали — а мне вот довелось. За ожерелье я отдал двух молодых олених; и то, можно сказать, за пол цены досталось. Только надо каждые сто лет за новым приходить. Иначе в один прекрасный день откроешь глаза и — фук! — в пыль рассыпешься, одни глаза останутся.

— А с ними что? — спросила Беки, стараясь разглядеть его лицо в тусклом сиянии лампы.

Норсгрей усмехнулся.

— Глаза никогда не умирают. А вы и не знали, миссис Тэфи? Они никогда не умирают. Я видал, как они смотрят из кустов по ночам. Подмигивают и напоминают: вот что случится, если забудешь сходить в Моквиглс.

— А где этот Моквиглс? — спросил Седая Борода.

— Это я не могу сказать. Глаза-то везде так и смотрят, может, и тут есть. В общем, есть такое место, только оно секретное, понятно? И находится в самой чаще. Дворец там — даже, скорее, небоскреб. Только они не живут на нижних двадцати этажах, там пусто. Чтобы их найти, значит, нужно прямо на самый верх подняться.

— Их? Но кто они?

— Ну, люди, обычные люди. Только у одного вторая голова из шеи растет, без рта правда. А живут они вечно, потому что бессмертные. И я тоже, как они, никогда не умру; надо только раз в сто лет туда наведываться. Как раз недавно я там был, когда на юг шел.

— Значит, вы туда ходили уже второй раз?

— Третий. Самый первый раз мне подлечиться надо было, а потом уже — ожерелье менять. — Он провел пальцами по своей оранжевой бороде и обвел глазами собеседников. Они молчали.

— Не мог ты столько прожить, — пробормотал Товин. — Разве так давно все развалилось, и дети перестали рождаться?

— Вы все просто не знаете, что такое время. И в головах у вас одна путаница. Учтите, я вам ничего рассказывать не стану. Скажу одно: я там недавно побывал. Больно много везде шляется бродяг, вроде вас. Когда в следующий раз туда пойду — это уж через сто лет — будет лучше. Бродяги помрут. Все лягут в землю, и поганки на них вырастут. Весь мир достанется мне — только мне и Лите. Да еще тем тварям, которые всюду шуршат-верещат, как бы я хотел, чтобы они перестали. Осточертело уж мне их шуршанье-верещанье, а что-то через тысячи лет будет? — Он вдруг закрыл лицо руками; плечи затряслись от рыданий, по пальцам потекли обильные старческие слезы. — Ох, как одиноко мне, миленькие!

Седая Борода положил руку старику на плечо и хотел отвести его в постель. Норегрей встрепенулся и решительно отказался от посторонней помощи. Продолжая всхлипывать, он направился к темному углу, разогнал кур и скрылся за синим занавесом. Остальные переглянулись.

— Выжил из ума, черт старый, — проворчала Беки.

— Похоже, он кое-что знает, — заметил Товин. — Утром надо бы его спросить насчет твоего ребенка.

Беки сердито повернулась к нему.

— Болван ты этакий, все готов разболтать! Сколько раз я тебе говорила: молчи об этом, пока люди не заметят. А тебе лишь бы языком трепать! Как старая баба…

— Беки, это правда? — спросил Седая Борода. — Ты действительно беременна?

— Как крольчиха, — заверил Товин. — И, похоже, у нее там целая двойня.

Марта взглянула на толстую низкорослую старуху. Обитательницы Спаркота нередко воображали себя беременными, и Марта не сомневалась, что тут такой же случай. Но людям свойственно выдавать желаемое за действительное. Чарли сложил ладони и серьезно сказал:

— Если это правда, возблагодарим Господа! Это чудо, знамение Небес!

— Нечего молоть чепуху, — сердито возразил Товин. — Это моя работа и больше ничья.

— Всемогущий действует посредством низших из нас, Товин Томас, — возвестил Чарли. — Если Беки беременна, это значит, что Господь все-таки явится в одиннадцатом часу и вновь наполнит Землю людьми. Давайте же помолимся все вместе — Марта, Олджи, Беки…

— Еще чего выдумал! — возмутился Товир. — Никто не будет молиться за мое потомство. Мы не должны и медного гроша твоему Богу, Чарли. Если он такой могущественный, тогда все эти безобразия — его рук дело. Сдается мне, Норсгрей прав: мы сами не знаем, как давно это все произошло. Думаете, мы в Спаркоте просидели только одиннадцать лет? Как бы не так! По-моему, так не одну сотню лет. Может, нам всем за тыщу, и…

— Беки, можно потрогать твой живот? — спросила Марта.

— Дай всем пощупать, Бек, — ухмыльнулся Пит, снова заинтересовавшись происходящим.

— Держи свои руки при себе, — огрызнулась на него Беки. Но она позволила Марте засунуть руки под ее многочисленные одежды и ощупать ее тело.

— У тебя действительно раздутый живот, — сообщила Марта.

— Ага! Я же говорил! — воскликнул Товин. — Это у нее уже четыре года, то есть, четыре месяца. Вот почему мы хотели остаться в том доме, где были овцы. У нас бы был отличный маленький домик, но Мистер Умник потащил нас к своей любимой реке! — Он кивнул на Седую Бороду, оскалив гнилые клыки.

— Мы завтра сходим на Свиффордскую ярмарку, — пообещал Седая Борода. — Там должен быть доктор; он осмотрит Беки и что-нибудь посоветует. А пока последуем примеру хозяина и ляжем спать.

— Смотри, как бы этот олень не сожрал Айзека ночью, — предупредила Чарли жена Товина. — Про зверей-то я кое-что знаю. Олени эти — хитрые бестии.

— Лиса он не съест, — возразил Чарли.

— Один у нас кота съел. Помнишь, Тови? Тови торговал северными оленями, когда их только в страну завезли, вот Седая Борода должен знать.

— Сейчас прикину. Война кончилась в 2005-м, когда свергли правительство. Через год образовалась Коалиция — насколько я помню, они и завезли к нам северных оленей.

И снова ожили потускневшие как старые газетные снимки воспоминания. Как выяснили шведские исследователи, северный олень — в отличие от всех остальных крупных жвачных — сохранил способность нормально размножаться. Лишайники, которыми питались эти животные, содержали большое количество радиоактивных загрязнений; очевидно поэтому олени приобрели некоторую устойчивость к облучению.

В шестидесятые годы, до рождения Седой Бороды, загрязнение оленьих костей достигало 100–200 стронциевых единиц, что в шесть-двенадцать раз превышало предельно допустимую концентрацию для человека.

Поскольку северные олени служили вьючными животными, а также давали хорошее мясо и молоко, спрос на них возрос по всей Европе. В Канаде столь же популярными стали карибу. Шведских и лапландских оленей ввозили в Британию неоднократно.

— Точно, в 6-м году и было, — подтвердил Товин. — У меня тогда брат умер, Эван. Сидел себе, пил пиво. Вдруг раз, и нет его.

— Так вот, про того оленя, — продолжала Беки. — Мы на нем немного зарабатывали, пришлось даже лицензию получать. — Дэффидом[1] мы его звали. Давали напрокат для работы.

Сарайчик у нас стоял за лавкой. Там мы Дэффида и держали. Хлопот, конечно, много было — с сеном, да со всем прочим. И еще у нас жил кот старый, Билли. Умный — на удивление. Но, конечно, тогда котов держать запрещали. После войны с этим строго было — помните, наверное. Только мы своего не отдали. Чтобы нашего Билли на мясо — ни за что!

Иногда полиция наведывалась. Без стука заявлялись, весь дом перерывали, что творилось! Безбожное время мы пережили.

Вот один раз Тови прибегает — из пивной, конечно — и говорит: полиция идет, сейчас обыск делать будут.

— Так оно и было, — вставил Товин.

— Так и так, говорит, полиция, — повторила Беки. — Ну, мы скорее прятать бедного котика, иначе и нам не сдобровать. Я бегу в сарай, где Дэффид лежит — точь в точь, как вот эта бестия — и прячу Билли в сене.

Возвращаюсь в дом — никакой полиции. Товин сразу спать завалился, потом и я вздремнула. В полночь просыпаюсь: никого нет. Ну, ясное дело — померещилось старому дуралею.

— Они мимо прошли! — заявил Товин.

— Я опять в сарай. Вижу, Дэффид стоит, жует, а Билли и след простыл. Я Тови растолкала, стали вместе искать — нет Билли. Потом смотрим: у Дэффида из пасти хвост кошачий торчит.

— А то еще перчатку мою сожрал, — добавил Товин.

Когда Седая Борода улегся возле лампы, прежде чем закрыть глаза он еще раз взглянул на угрюмую морду северного оленя. На этих животных человек охотился еще в палеолите; теперь им осталось недолго ждать того дня, когда исчезнут все охотники.

В сновидении Седой Бороды происходило нечто что-то неестественное; они ели изысканные кушанья и пользовались причудливыми приборами. Все присутствовавшие были глубокими стариками — лет по сто, — но казались необычайно бодрыми, временами даже напоминали детей. Одна женщина рассказала о своем замечательном открытии: оказывается, как взрослые вырастают из детей, так и дети, в конце концов, должны вырасти из взрослых, если подождать достаточно долго.

И потом все смеялись, удивляясь, как такое простое решение проблемы никому до сих пор не приходило в голову. Седая Борода стал объяснять им, что они словно актеры, которые играют свои роли перед свинцовым занавесом, и занавес то и дело падает и отсекает каждую прошедшую секунду. Однако из сострадания к своим собеседникам Седая Борода не открыл им всю страшную правду: на самом деле занавес отрезал их и от будущего. Тут же резвились маленькие дети (странно напоминавшие взрослых), они танцевали и кидались друг в друга какой-то липкой субстанцией.

Пытаясь поймать комок этого вещества, Седая Борода проснулся. В лучах древнего рассвета Норсгрей запрягал своего оленя. Животное опустило голову и тяжело дышало холодным воздухом. Спящие спутники Седой Бороды, закутанные во все свои теплые вещи, мало походили на живых людей.

Завернувшись в одеяло, Седая Борода встал, потянулся и подошел к старику. Из-за сквозняка все конечности задеревенели, и было трудно двигаться.

— Рано вы взялись за дела, Норсгрей.

— Я всегда рано встаю. Литу нужно отвезти.

— Она сегодня хорошо себя чувствует?

— Не беспокойся о ней. Под навесом она спряталась. С утра не будет разговаривать с посторонними.

— Мы ее не увидим?

— Нет. — Над телегой был натянут буроватый брезент, так, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. Из-под нее подал голос молодой петушок. Норсгрей уже собрал своих кур. Седая Борода невольно подумал о своих вещах: не пропало ли что-нибудь. Старик явно умел действовать бесшумно.

— Я открою вам дверь, — предложил Седая Борода. Ржавые петли заскрипели, когда он толкнул створку. Почесывая бороду, он окинул взглядом неподвижные и покрытые инеем деревья и кусты. Чарли начал подавать признаки жизни, очевидно почувствовав свежий холодный воздух. Айзек уже сидел и облизывал острую мордочку. Товин поднес к глазам свои сломанные часы. Северный олень шагнул вперед и вывел телегу из сарая.

— Я совсем закоченел. Пройдусь немного, провожу вас, — сказал Седая Борода, плотнее кутаясь в свое одеяло.

— Как хочешь, мне все равно, лишь бы разговоров поменьше. Я люблю пораньше выходить, пока твари сидят тихо. Днем иногда такой шум поднимают — подумаешь, не иначе ограда занялась.

— Вы еще находите дороги?

— О, дорог еще много. В последнее время вообще движения больше: люди беспокойные стали. Сидели бы себе да помирали спокойно, так нет, им бродить надо.

— А это место, про которое вы вчера говорили…

— Я ничего вчера не говорил. Пьяный я был.

— Вы сказали, оно называется Моквиглс. Как вас там лечили?

Маленькие глазки Норсгрея почти скрылись за розовато-лиловыми складками век. Он показал большим пальцем на заросли кустов, между которыми проходила тропа.

— Тут они, поджидают уж тебя, приятель. Слышишь, как шуршат-верещат? Они встают раньше нас, а ложатся позже, и в конце концов вы все им достанетесь.

— А вы нет?

— А я нет. Потому что мне будут делать инъекции и давать новое ожерелье каждые сто лет…

— Вот как… Значит, вы получаете инъекции и ожерелье. А вы знаете, что такое ваши бусины? Это витаминные пилюли.

Я ничего не скажу. Я не знаю, о чем ты тут толкуешь. Во всяком случае, вам, смертным, лучше держать язык за зубами. Вот и дорога — стало быть, расходятся наши пути.

Они вышли к своего рода перекрестку, где заросшая тропа пересекала дорогу, чья изрытая колеями поверхность еще сохраняла остатки асфальта. Здесь Норсгрей стал погонять оленя палкой и ускорил шаги.

Однако он все же обернулся к Седой Бороде:

— Скажу тебе одну вещь: если пойдешь на Свиффордскую ярмарку, спроси там Кролика Джингаданджелоу.

— Кто это? — спросил Седая Борода.

— Я же говорю: человек, которого ты должен спросить на Свиффордской ярмарке. Запомни имя: Кролик Джингаданджелоу.

Седая Борода стоял на дороге и смотрел вслед удалявшейся повозке. В какой-то момент ему показалось, что брезент сзади зашевелился и из-под него высунулась рука, но, скорее всего, это был лишь плод воображения. Седая Борода стоял там, пока Норсгрей со своей телегой не скрылся за поворотом.

На обратном пути Олджи заметил в кустах прибитый к столбу труп. Он ухмылялся с той дерзостью, какая свойственна лишь давно умершим. На черепе остались еще лоскуты плоти, словно мертвые листья. Они были тоньше, чем ветхая одежда трупа, и между ними, подобно прослойкам соли в трещинах сухой пустынной почвы, проглядывала бледная кость.

— Мертвецы на перекрестках — знак предостережения грешникам… как в средние века… Старые забытые средние века… — пробормотал Седая Борода. Темные глазницы смотрели прямо на него. Но он испытывал не столько отвращение и страх, сколько тоску; он думал о машине ДВСИ(А), с которой расстался несколько лет назад. Все-таки люди недооценивали значение техники! Ему ужасно хотелось снова заняться записями — кто-то ведь должен описать историю заката человечества, хотя бы для археологов из других миров. Он зашагал по тропе обратно к сараю, повторяя про себя: Кролик Джингаданджелоу, Кролик Джингаданджелоу…

В тот день музыка зазвучала с наступлением вечерних сумерек, и вскоре на берегу показались огни Свиффорда. Путники оказались в той части Темзы, где она некогда вышла из берегов и широко разлилась, превратив местную растительность в водоросли. Вокруг стали появляться другие лодки. Сидевшие в них люди приветствовали Седую Бороду и его спутников, но говорили с таким же сильным акцентом, как Норсгрей.

— Почему они не изъясняются на нормальном английском языке? — возмутился Чарли. — Даже понять толком невозможно.

— Может, не только время пошло чудить, — предположил Товин. — Может, уж и расстояния все перепутались. Может, это Франция или Китай, а, Чарли? Я бы, ей-богу, не удивился.

— Болтун старый, — проворчала Беки. Они направились туда, где была сооружена дамба или набережная; за ней виднелись разнообразные постройки — хижины, сараи — в основном, похоже, временные. Здесь же высился впечатляющий каменный мост с остатками каменных перил. За ним качались огоньки фонарей; два человека вывели на водопой небольшое стадо северных оленей.

— Нам нужно стеречь лодки и овец, — сказала Марта, когда шлюпка первой пристала к мосту. — Мы не знаем, что тут за люди и можно ли им доверять. Джеф Пит, останься со мной.

— Что ж, пожалуй, останусь, — согласился Пит. — По крайней мере, здесь не влипнешь в историю. Мы бы и закусить могли холодной бараниной, пока остальные там бродят.

Седая Борода коснулся руки своей жены.

— Я разузнаю там, сколько стоят наши овцы, — сказал он.

Они обменялись улыбками, и Седая Борода вышел из лодки; Чарли, Товин и Беки последовали за ним. Под ногами у них хлюпала грязь; над землей стелился дым от небольших костров, которые горели повсюду. Запах готовившейся пищи вселял бодрость и надежду. Почти у каждого костра топталась кучка людей, и какой-нибудь торговец бойко расхваливал свои товары: орехи, фрукты… Один долговязый старик предлагал плоды, чье название Седая Борода припомнил лишь с большим трудом: персики, а также наручные часы, чайники и омолаживающие снадобья. Покупатели протягивали торговцам монеты. В Спаркоте деньги почти исчезли; для столь малочисленной общины достаточно было простого обмена товарами.

— Ого, да тут настоящая цивилизация! — оживился Товин, проводя ладонью по ягодицам своей жены. — Как вам это нравится, миссис? Лучше, чем в реке бултыхаться? Гляньте-ка, у них даже паб есть! Пошли, хлебнем маленько, согреем нутро!

Он достал штык, показал его двум дельцам, подождал, пока они назовут наибольшую цену, и получил взамен горсть серебряных монет. Довольный своей сделкой, Товин дал часть денег Чарли и Седой Бороде.

— Это только в долг, учтите. Завтра продадим овцу, и вы со мной расплатитесь. И пять процентов в мою пользу, ребята.

Они зашли в одну из хижин с деревянным полем. Кривые буквы над входом уведомляли, что это «Таверна Потслака». Внутри было много разного люда; за стойкой два причудливых великана, похожих на корявые дубы, управлялись с бутылками. Глотнув медового зелья, Седая Борода начал прислушиваться к разговорам вокруг и почувствовал, как у него поднимается настроение. Он никогда не думал, что звяканье монет у себя в кармане может быть так приятно.

В голове роились многочисленные образы и мысли. Казалось, бегство из Спаркота действительно равносильно побегу из концентрационного лагеря. Здесь шла та жизнь, которую не удалось устроить в Спаркоте. Конечно, человечество получило смертельную рану, и через полвека его ждал окончательный крах. Но пока у людей оставались дела, которые можно делать, отношения, которые можно поддерживать, личные качества, которые можно проявлять. Когда тепло разлилось по его телу, Седая Борода радостно подумал, что человечество хотя и наказано за свое безумие неведомыми богами, однако еще не выродилось окончательно. Неподалеку сидела пожилая пара; у обоих были искусственные челюсти, вставленные столь неудачно, словно этой работой занимался ближайший кузнец. Седая Борода стал свидетелем оживленной беседы супругов. Они праздновали свою свадьбу. У мужчины прежняя жена умерла месяц назад от воспаления легких. Его игривое ухаживание за новой подругой чем-то напоминало Пляску Смерти, и все же, несомненно, было заряжено живым оптимизмом.

— Вы, случайно, не из города? — поинтересовался у Седой Бороды один из барменов. Он говорил с таким же странным акцентом, как и все здесь.

— Я не знаю, какой город вы имеете в виду, — ответил Седая Борода.

— Ну, Эншем или Эйншем, в миле отсюда по дороге. Вы, похоже, не из здешних. Мы раньше устраивали ярмарку в городе, там удобно, сухо. Но нынче нас туда не пускают — говорят, в прошлом году мы занесли грипп. Так что пришлось расположиться тут, на болоте, ревматизм зарабатываем. А эти, в городе, еще угрожали нам. Только народ там — сплошь древние старики, лень им до нас добраться, хотя идти-то не больше мили. Но, в общем, дела невеселые.

Бармен выглядел как старый больной дуб, однако оказался весьма любезным человеком. Он назвался Питером Потслаком и разговаривал с Седой Бородой в свободное время.

Седая Борода начал рассказывать ему с Спаркоте. Беки, Товину и Чарли, державшему Айзека на руках, эта тема скоро наскучила, они пересели за другой стол и завязали беседу с новобрачными. Потслак сказал, что слыхал о многих общинах вроде Спаркота, затерянных в лесной глуши.

— Как наступит холодная зима — не такая, как нынче или в прошлом году, — многие из них исчезнут совсем. Хотя в конце концов всех нас это ждет.

— Где-нибудь еще идут бои? Вы слышали что-нибудь о вторжении из Шотландии?

— Говорят, у шотландцев дела идут хорошо, по крайней мере в горных краях. Там всегда было народу мало. Это у нас пошли эпидемии, голод — людей как косой косило. А шотландцы, похоже, легко отделались — только какое им дело до нас? Мы все уже дряхлые старики — куда нам воевать?

— Кое-кто тут на ярмарке слишком боек. Потслак усмехнулся:

— Есть такие. Я их называю престарелыми правонарушителями. Забавная вещь: малолетних нет, так престарелые взялись за их трюки, стараются как могут.

— А что стало с людьми вроде Краучера?

— Краучер? Ах да, вы говорили — тот тип из Коули. Всем диктаторам пришел конец, и слава Богу. Нет, время сильной власти прошло. То есть в городах еще есть какие-то законы, а больше нигде.

— Но, по-моему, закон и сила не одно и то же.

— А разве можно иметь закон без силы? Конечно, слишком много силы это плохо; но когда ее так мало, как у нас сейчас, она становится истинным благом.

— Возможно, вы правы.

— Я думал, вам это известно. Вы похожи на тех, кто представляет закон: у вас мощные кулаки, большая борода.

Седая Борода улыбнулся.

— Не знаю. В наши странные времена трудно определить характер человека по внешнему виду.

— А вы не решили что-нибудь сделать с собой? Может быть, из-за этого вы так молодо выглядите?

Седая Борода сменил тему разговора и заодно поменял напиток: заказал себе большой стакан крепленого вина из пастернака. Он также угостил Потслака. Сзади новобрачные затянули некогда популярную песню прошлого века, которая обладала необычайной способностью привязываться. «И надоедать», — подумал Седая Борода.

Будь ты единственной девушкой на свете, а я — единственным парнем…

— Может, до того и дойдет, — усмехнувшись, сказал он Потслаку. — А вы видели тут детей? Я имею в виду: рождается еще кто-нибудь в этих краях?

— Есть тут шоу с уродами. Можете сходить посмотреть, — ответил Потслак. Внезапно он помрачнел и, отвернувшись, занялся бутылками. Через некоторое время, словно устыдившись своей невежливости, он снова повернулся к Седой Бороде и заговорил о другом: — Я раньше был парикмахером, до Катастрофы. А потом при Коалиции мой салон закрыли. Кажется, так недавно — хотя на самом деле уже много лет прошло. Этому ремеслу меня обучил отец, он до меня владел парикмахерской. Уже когда про радиацию везде стали говорить, я все повторял: пока есть вокруг люди, им нужно стричься — конечно, если волосы сами не выпадут. И сейчас я иногда подстригаю путешественников. Еще есть люди, которые заботятся о своей внешности, и это меня радует.

Седая Борода молча слушал воспоминания бармена. У Потслака отчасти даже изменилась манера речи — в ней появились «благородные» выражения вроде: «люди, которые заботятся о своей внешности». По-видимому, старый парикмахер глубоко погрузился в исчезнувший полвека назад мир всевозможных туалетных принадлежностей; кремов для волос, лосьонов до и после бритья, одеколонов и дезодорантов.

— Помню, один раз мне довелось работать в частном доме. Я тогда был еще совсем молод. Конечно, от того дома уже ничего не осталось, но он у меня и сейчас перед глазами стоит. Лестница темная — меня по ней провела юная леди. Да, и я ходил туда вечером, когда парикмахерская уже закрылась. Отец меня послал. И было мне тогда лет семнадцать, а то и меньше.

А наверху в спальне лежал покойный джентльмен в гробу. Спокойно так, чинно лежал. В свое время хороший был клиент. Вдова пожелала, чтобы его подстригли перед погребением. Потому что, говорит, он всегда отличался аккуратностью — это она мне так сказала. Мы с ней после разговаривали внизу. Тонкая такая леди, в серьгах. Дала мне пять шиллингов. Или десять? Нет, не помню. Во всяком случае, сэр, тогда это была весьма приличная сумма.

Ну и стал я подстригать покойника. Вы знаете, у людей после смерти растут и волосы, и ногти; в общем, он немного зарос. На самом-то деле можно было только чуть-чуть подровнять, но я уж старался как мог. В те дни я ведь и в церковь еще ходил, можете поверить? И та юная леди, которая меня наверх провожала, тоже там была. Она держала голову покойника, пока я ножницами орудовал. А потом она вдруг хихикнула и даже уронила покойника. Почему бы, говорит, вам меня не поцеловать? А я совсем растерялся, ведь тот джентльмен был ее отец… Не знаю, зачем все это вам рассказываю. Память — забавная штука, сэр. Будь я тогда потолковее — живо управился бы с девчонкой. Но я еще слишком мало знал жизнь — не говоря уж о смерти! Выпьете еще за мой счет?

— Спасибо, лучше зайду позже, — ответил Седая Борода. — Я бы хотел еще посмотреть ярмарку. Кстати, вы не знаете человека по имени Кролик Джингаданджелоу?

— Джингаданджелоу? Да, знаю. Хотите его повидать? Идите через мост, а потом по дороге в сторону Эншема — там и будет его палатка. Увидите наверху вывеску: «Вечная жизнь». Не ошибетесь.

Оглянувшись на поющих, Седая Борода встретился глазами с Чарли. Чарли поднялся, и они оба вышли из таверны, оставив Товина и Беки распевать старые песни вместе с новобрачными.

— Этот человек, который недавно женился, разводит северных оленей, — сказал Чарли. — Похоже, они единственные из крупных животных не пострадали от радиации. Помнишь вначале, когда их только завели, люди говорили: не приживутся они, у нас слишком сыро?

— Для меня тут тоже сыровато, Чарли, пальто промокает… Сейчас уже нет мороза, и, по-моему, опять собирается дождь. Где бы нам укрыться на ночь?

— Одна женщина в баре сказала, что можно переночевать в городе. Посмотрим. Сейчас еще рано.

Они шагали по дороге, время от времени присоединяясь к кучкам людей, окружавших торговцев.

Айзек повизгивал и принюхивался, когда они проходили мимо клеток с лисами и ласками. Там продавались также куры, а одна женщина в причудливом меховом одеянии предлагала порошок из рогов северного оленя как средство от импотенции и различных болезней. Два конкурирующих знахаря продавали слабительное и средства для прочищения желудка, а также целебные зелья от ревматизма и старческих судорог. Несколько зевак слушали обоих знахарей недоверчиво. Вечером торговля шла вяло: людей теперь больше интересовали развлечения, чем дела, и довольно много зрителей привлек фокусник. Большим успехом пользовался и предсказатель будущего, хотя его искусство утратило прежний блеск.

Какой-то пьяный старик мастурбировал в канаве и проклинал свое семя. Седая Борода и Чарли подошли к следующей палатке. Она состояла главным образом из деревянного помоста, над ним трепетало полотнище с надписью «Вечная жизнь».

— Это, наверно, заведение Джингаданджелоу, — сказал Седая Борода.

Здесь тоже собрались люди: некоторые слушали речь человека, стоявшего на помосте; другие теснились вокруг неподвижного тела, прислоненного к краю моста; две древние старухи плакали и причитали. Рассмотреть происходящее было трудно при неверном свете факелов, но слова оратора на помосте отчасти проясняли картину.

Речь держал высокий, худой и лохматый человек с лицом, которое было бы совершенно белым, если бы не синеватые мешки под глазами. Он говорил необычайно страстно — несмотря на очевидно слабое здоровье — и при этом размахивал своими тонкими руками.

— Вот здесь перед нами вы видите наглядное подтверждение моих слов, друзья мои. На ваших глазах один из наших братьев расстался с жизнью. Его душа вырвалась из обветшалой оболочки и покинула нас. Взглянем же на самих себя — взглянем на самих себя, возлюбленные братья мои, все мы заключены в обветшалые оболочки в эту холодную несчастную ночь в одном из уголков необъятной вселенной. Может ли кто-нибудь из вас сказать в сердце своем, что остаться здесь лучше, чем последовать за нашим другом?

— Черта с два! — выкрикнул какой-то человек с бутылкой в руке. Оратор тотчас обратил на него указующий перст.

— Для вас это может быть и лучше. Да, друг мой, ибо в противном случае вы предстали бы перед Господом в нетрезвом виде. Господь слишком долго терпел наши мерзости и безумства, братья; это теперь нам ясно. Чаша Его терпения переполнилась. Он покончил с нами — но не с нашими душами. Господь оскопил нас, и мы вызовем Его гнев, если будем до могилы предаваться тем порокам, от которых нам следовало бы отказаться в юности.

— А как же еще нам согреваться в эту дерьмовую зимнюю ночь? — спросил другой подвыпивший весельчак, и вокруг послышался одобрительный гул. Чарли похлопал этого человека по плечу и сказал: — Не могли бы вы помолчать, пока говорит этот джентльмен?

Весельчак резко обернулся. Годы сморщили его, как чернослив однако он сохранил огромный, от уха до уха, и красный, словно намалеванный рот. Заметив, что Чарли выглядит крепче его, старик закрыл рот и погрузился в молчание. Проповедник, как ни в чем не бывало, продолжал свою речь.

— Мы должны склониться перед Его волей, друзья мои, только это нас спасет. Скоро мы все опустимся на колени и помолимся. Нам подобает всем вместе предстать перед Ним, ибо мы — последнее поколение Его людей и должны вести себя соответственно. Спросите себя: чего мне бояться, если я отрекусь от своих грехов? Однажды Он уже очистил Землю с помощью великого потопа. На сей раз, он лишил нас способности продолжать род. Вы, может быть, скажете, что это более суровое наказание, чем потоп, но не забывайте: грехи нашего столетия, двадцать первого века, превосходят все прежние грехи. Господь может все разрушать и начинать заново столько раз, сколько Ему будет угодно.

Не будем же оплакивать Землю, которую нам предстоит покинуть. Мы созданы, чтобы исчезнуть, как исчезли некогда служившие нам животные. И Земля снова станет чистой и сможет принять Его новые творения, прежде чем мы преклоним колени в молитве, позвольте мне, братья, напомнить вам слова Писания о нашем времени.

Он сложил ладони и, глядя в темноту ночи, возгласил: — «Потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества пред скотом, потому что все — суета! Все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится в прах. Кто знает: дух сынов человеческих выходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю? Итак увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими; потому что это — доля его, ибо кто приведет его посмотреть на то, что будет после него?»[2]

— После меня старушка моя останется, — ухмыльнулся весельчак. — Спокойной ночи, святой отец. — И он пошатываясь побрел прочь в обнимку с каким-то приятелем Седая Борода потянул Чарли за рукав и сказал: — Этот человек — не Кролик Джингаданджелоу, хоть и рекламирует вечную жизнь, пойдем дальше.

— Нет, давай еще послушаем, Седая Борода. Тут человек говорит истину, сколько лет уже я не слышал ничего подобного!

— Тогда оставайся, а я пойду.

— Останься и послушай, Олджи — это тебе будет полезно.

Но Седая Борода уже шагал по дороге. Священник опять использовал мертвеца возле помоста в качестве наглядного пособия. Быть может, одна из самых больших ошибок человечества — а они, конечно, были, это вынуждены признать даже убежденные атеисты — состояла в том, что людей никогда не удовлетворяла вещь сама по себе; они превращали все вещи в символы других вещей. Радуга оказалась не просто радугой; буря превратилась в знамение гнева небес, и даже тяжелая непроницаемая земля стала обителью темных хтонических божеств. Что все это означало? Верования агностика и верования худощавого пастора хотя и противоречили друг другу, однако представляли собой равноценные системы взглядов, потому что в какой-то период своей истории человек приобрел привычку мыслить символами и в результате получил слишком много альтернативных систем. Животные не увлекались игрой воображения — они спаривались и ели; но для христианина хлеб был символом жизни, как фаллос для язычника, сами животные использовались в качестве символов — и не только в средневековых бестиариях[3].

Такая привычка не сулила ничего хорошего, но человек похоже не мог мыслить без нее, быть может, тут и коренилась роковая ошибка первых людей, которую впоследствии никто не мог ясно определить (ибо древние люди, опять, таки как символы, считались либо грубыми дикарями, либо смиренными простецами). Быть может, первый костер, первое орудие, первое колесо, первый рисунок на стене пещеры имели уже символическое, а не практическое значение, служили иллюзиям, а не реальности. Какое-то безумие заставило человека покинуть скромные жилища на лесных опушках и строить города и села, создавать произведения искусства и вести войны, устраивать крестовые походы, добровольно принимать мучения и заниматься проституцией, предаваться чревоугодию и поститься, любить и ненавидеть, и в конце концов зайти в тупик; все это явилось следствием погони за символами. Вначале был символ, и тьма скрывала лик Земли.

Оставив эти мысли, Седая Борода приблизился к следующей палатке, стоявшей у дороги, и увидел еще одно полотнище с надписью «Вечная жизнь».

Полотнище висело перед гаражом, который стоял возле старого ветхого дома. Оторванные двери дома служили своего рода ширмой и отгораживали заднюю часть гаража. За этой ширмой горел огонь, и на потолке шевелились тени двух человек. Перед ширмой на ящике сидела беззубая старуха с фонарем в озябших руках. Увидев Седую Бороду, она принялась выкрикивать очевидно заученные фразы: — Если вы хотите Вечной жизни, вы найдете ее здесь, не слушайте пастора! Он Запрашивает слишком высокую цену. Здесь вам не надо ничего отдавать, не надо ни с чем расставаться. У нас вечная жизнь — из шприца, и вы можете приобрести ее, не беспокоясь о своей душе. Заходите, если хотите жить вечно!

— Укол в руку или выстрел в спину — неизвестно, что лучше. Я верю вам не больше, чем пастору.

— Заходи и возродись, мешок с костями!

Недовольный таким обращением, Седая Борода резко сказал — Я хочу поговорить с Кроликом Джингаданджелоу. Он здесь?

Старая ведьма кашлянула и сплюнула зеленоватую мокроту на пол.

— Доктора Джингаданджелоу здесь нет. Он тебе не мальчик на побегушках. Чего ты хочешь?

— Вы можете сказать, где он? Я хочу с ним поговорить.

— Если хочешь пройти курс омоложения или бессмертия, я тебя запишу на прием. Но тут его нет, говорю тебе.

— А кто за ширмой?

— Мой муж с клиентом.

Только тебе-то что за дело? И вообще, кто ты такой? Я тебя раньше не видела.

Одна из теней на потолке заколыхалась более энергично, и высокий голос произнес:

— Что там случилось?

В следующий момент из-за ширмы появился юноша. Олджи словно окатили холодной водой. За долгие годы он привык считать, что детство — это всего лишь идея, застрявшая в головах стариков, и что юная плоть существовала лишь в прошлые эпохи. Если не считать таинственных уродов, он, Седая Борода, как будто представлял самое молодое поколение людей. Но теперь перед ним стоял юноша в своеобразной тунике, которая оставляла открытыми тонкие белые руки и ноги, и с ожерельем из красных и зеленых бусин, как у Норсгрея. Юноша смотрел на посетителя широко открытыми невинными глазами…

— О Господи, — пробормотал Седая Борода. — Значит, они еще рождаются.

Юноша заговорил визгливым голосом:

— Перед вами, сэр, наглядный результат разработанного доктором Джингаданджелоу комбинированного курса Омолаживания и Бессмертия; этот курс широко известен и признан от Глосчера до Оксфорда и от Бэнбери до Беркса. Запишитесь и вы на него, сэр, пока еще не поздно. Вы сможете стать таким, как я, после нескольких инъекций.

— Я верю тебе не больше, чем пастору, — заявил Седая Борода, еще не вполне оправившись от потрясения. — Сколько тебе лет, парень? Шестнадцать, двадцать, тридцать? Я уже забыл, как выглядят молодые.

Вторая тень пронеслась по потолку, и перед Седой Бородой предстал безобразный старик с целым лесом бородавок на подбородке и лбу. Старик был так скрючен, что едва мог видеть посетителя сквозь заросли своих бровей.

— Вы желаете исцелиться, сэр? Хотите снова стать молодым и красивым, как этот юноша?

— Ваш вид — не очень хорошая реклама для такого заведения, — заметил Седая Борода и снова повернулся к юноше. При более тщательном рассмотрении выяснилось, что у этого типа дряблая кожа и одутловатое лицо.

— Доктор Джингаданджелоу разработал свой чудесный метод слишком поздно, — пояснил горбун. — Я к тому времени был уже в весьма плачевном состоянии. Но вам он мог бы помочь, как помог нашему юному другу. На самом деле этому молодому человеку сто девяносто пять лет, сэр, хотя в это трудно поверить. Взгляните только: ведь он во цвете юности — и вы можете стать таким же, сэр.

— Никогда в жизни я не чувствовал себя лучше, — заявил юноша своим странным высоким голосом. — Я действительно во цвете юности.

Внезапно Седая Борода схватил его за руку и повернул так, чтобы свет старухиного фонаря падал ему прямо на лицо. Юноша ойкнул от боли. Его невинный взгляд оказался просто тупым. Густой слой пудры покрывал его кожу, но когда он открыл рот, за передними, выкрашенными белой краской зубами показались черные клыки. Он вывернулся, лягнув Седую Бороду, и злобно выругался.

— Негодяй, подлый мошенник, тебе девяносто лет — ты кастрат! — Седая Борода в ярости повернулся к старому горбуну. — Ты не имеешь права заниматься такими вещами!

— Почему это? Он мой сын. — Старик съежился и отступил назад, прикрывая лицо обеими руками. Его кривой, усеянный бородавками подбородок затрясся. «Юноша» вскрикнул. Когда Седая Борода обернулся к нему, он завопил:

— Не трогайте моего отца! Это мы с Кроликом все придумали. Я только зарабатываю, чтобы достойно жить. Почему я должен быть нищим и голодным? Помогите, убивают! Грабят! Пожар! Помогите, люди, помогите!

— Заткнись… — Седая Борода не успел больше ничего сказать. Старуха подскочила к нему и попыталась ударить его по лицу своими фонарем. Олджи увернулся, но в это время старик нанес ему удар толстой палкой по шее, и он повалился на бетонный пол.

сидели на столах и развлекали древних стариков с физиономиями, напоминавшими мятую парусину. У девиц были красные губы, розовые щеки и темные блестящие глаза. Ближайшая к Олджи носила чулки в сетку, которые вверху доходили до того места, где начинались красные сатиновые трусики с оборочками в виде лепестков, как бы скрывавших более пышную розу. Короткая туника того же цвета с маленькими медными кнопочками лишь слегка прикрывала роскошную грудь.

Но это зрелище отчасти заслоняли несколько ног; среди них Седая Борода узнал ноги Марты. Последнее открытие привело его к мысли, что он не спит, но еще не вполне пришел в сознание. Седая Борода застонал, и к нему склонилось нежное лицо Марты; она положила руку ему на лоб и поцеловала его. — Миленький мой, потерпи, сейчас тебе станет лучше.

— Марта, где мы?

— Тебя избили за то, что ты поднял руку на того кастрата в гараже. Чарли услышал шум и сбегал за мной и Питом. Вот и все. Мы переночуем здесь, а утром с тобой будет все в порядке.

Благодаря этому разъяснению он теперь узнал две другие пары ног, перепачканных болотной грязью: одна принадлежала Чарли, другая — Джефу Питу. Он снова спросил, более твердо:

— Где мы?

— Радуйся, что цел остался, — проворчал Пит.

— Мы в одном доме — рядом с тем гаражом, где на тебя напали, — ответила Марта. — У этого дома — если судить по его популярности — неплохая репутация.

Седая Борода заметил мимолетную улыбку на ее лице. Он нежно пожал руку своей жены, в очередной раз восхищаясь ее способностью обращать даже неприятное в шутку. Он почувствовал прилив сил и попросил:

— Помогите мне встать.

Пит и Чарли взяли Седую Бороду под руки. Не сдвинулась с места лишь пара ног, которую он не узнал. Поднимаясь, он сначала увидел своеобразное одеяние незнакомца. Оно было сшито из кроличьих шкур с целыми головами; сохранились уши, зубы, усы; глаза заменяли черные пуговицы. Кое-где шкуры от неправильного хранения подпортились, и — вероятно, благодаря теплу помещения — от них уже попахивало. Но в целом наряд выглядел несомненно величаво. Встретившись глазами с его владельцем, Седая Борода сказал:

— Вы — Кролик Джингаданджелоу, не так ли?

— Доктор Кролик Джингаданджелоу к вашим услугам, мистер Тимберлейн, — ответил тот и слегка нагнул корпус, изображая поклон. — Я рад, что мои меры возымели столь быстрое и благоприятное действие, но о моем гонораре мы поговорим позднее. Сначала, полагаю, вам нужно пройтись по комнате, чтобы восстановить кровообращение. Позвольте, я помогу вам.

Он завладел рукой Седой Бороды и повел его между столами. Седая Борода не оказывал сопротивления и пока лишь рассматривал человека в кроличьей шубе. Джингаданджелоу выглядел ненамного старше Седой Бороды — может быть, лет на пять-шесть — и потому также мог считаться теперь молодым человеком. Он носил закрученные кверху усы и баки, но его округлый подбородок отличался редкой в эти нелегкие времена гладкостью. Лицо его не выражало ничего, кроме мягкой учтивости, и казалось, ни один физиономист не сумел бы угадать истинные свойства его характера.

— Насколько мне известно, — сказал он, — прежде чем напасть на одного из моих клиентов, вы искали меня, чтобы просить помощи и совета.

— Я не нападал на вашего клиента, — возразил Седая Борода и высвободился из объятий доктора. — Но я сожалею, что в минуту гнева грубо обошелся с одним из ваших сообщников.

— Вздор, юный Тротти — реклама, а не сообщник. Имя доктора Джингаданджелоу известно во всех центральных графствах — меня знают как великого гуманиста и филантропа. Я бы дал вам свою карточку — к сожалению, с собой нет. Прежде чем затевать драку, вам бы следовало уяснить себе, что я — один из самых знаменитых людей — э… что у нас сейчас? — двадцатых годов двадцать первого столетия.

— Возможно, вы широко известны. Тут я не буду спорить. Но я встречал одного сумасшедшего. Его зовут Норсгрей, и он, и его жена лечились у вас…

— Подождите, пожалуйста, — Норсгрей, Норсгрей… Как будто такого у меня в книгах нет… — Он поднял голову и уткнул указательный палец в лоб. — Ах да, ну да, конечно. Вы сказали про жену, и это меня сбило с толку. Между нами… — Джингаданджелоу отвел Седую Бороду в угол и доверительным тоном продолжал: — Вы понимаете, врачебная тайна священника, но, видите ли, у бедняги Норсгрея на самом деле нет никакой жены; это барсучиха, и он ее любит. — Джингаданджелоу снова приложил палец ко лбу. — А почему бы и нет? Старому человеку нужно немного тепла в эти холодные ночи. Бедняга совершенно безумен…

— У вас широкие взгляды.

— Я прощаю людям безрассудства и заблуждения, сэр. В этом, в частности, мое призвание. Мы должны всеми способами облегчить жизнь людей в сей юдоли слез. Такое сострадание — один из секретов моей чудесной целительной силы.

— Иными словами, вы высасываете последние соки из сумасшедших стариков, вроде Норсгрея. Он убежден, что вы сделали его бессмертным.

Во время этой беседы Джингаданджелоу сел и кивком головы подозвал какую-то женщину; она подошла прихрамывая и поставила на стол два стакана и бутылку. Доктор кивнул и пошевелил пухлыми пальцами в знак благодарности, а затем снова обратился к Седой Бороде:

— Как странно слышать этические рассуждения после всего, что произошло, — ваши упреки просто захватили меня врасплох… Должно быть, вы вели уединенную жизнь. Видите ли, старик Норсгрей умирает; он уже постоянно слышит шорохи — это водянка В последней стадии. И он принимает надежду, которую я ему дал, за обещание бессмертия. Утешительная иллюзия, не правда ли?

Сам я — если позволите говорить начистоту — лишен такой надежды. И выходит, что Норсгрей — и многие подобные ему — в духовном смысле счастливее меня. Мне остается лишь утешаться жалкими мирскими благами.

Седая Борода поставил свой стакан и огляделся по сторонам. У него еще болела шея, но настроение заметно улучшилось.

— Не возражаете, если моя жена и мои друзья присоединятся к нам?

— О, пожалуйста, пожалуйста, если мое общество вам еще не наскучило. Небольшая беседа о том о сем могла бы послужить предисловием к нашей совместной деятельности. Мне показалось, что мы с вами родственные души.

— Почему вам так показалось?

— Интуиция — этим даром я наделен богато. Вас ничто не связывает. Вы не страдаете, от всеобщего краха, как другие; хотя жизнь горестна, вы наслаждаетесь ею, не так ли?

— Откуда вы это знаете? Да, да, вы правы, но ведь мы только познакомились…

— Ответ прост, но не слишком приятен для нашего эго. Хотя каждый человек в каком-то смысле уникален, все люди, в конечном счете, одинаковы. В вашей природе есть некоторая двойственность; многие люди двойственны. Мне достаточно поговорить с ними минуту, чтобы выявить эту особенность. Теперь вы понимаете?

— И в чем же состоит моя двойственность?

— Я не читаю мысли, но позвольте немного подумать. — Он надул щеки, поднял брови, заглянул в свой стакан и придал своему лицу весьма глубокомысленное выражение. — Нам нужны эти бедствия. Мы с вами пережили крушение цивилизации. Мы как бы спаслись после кораблекрушения. Но для нас обоих это не только спасение, но и нечто большее — победа! Прежде чем катастрофа разразилась, мы желали ее, и потому она для нас успех, триумф неистовой воли. Не смотрите на меня так удивленно! Вы, конечно, не из тех, кто считает потаенные уголки души обителями чистоты и покоя. Вы когда-нибудь задумывались, во что превратился бы наш мир, если бы злосчастный эксперимент с радиацией не вышел из-под контроля? Разве не стал бы он слишком сложным, слишком безличным для таких, как мы с вами? Какая роль нам досталась бы в нем?

— Вы думаете за меня, — заметил Седая Борода.

— Думать за других — призвание мудреца, так же как и слушать других. — Джингаданджелоу выпил залпом и склонился над пустым стаканом. — Это рваное и вшивое настоящее все же лучше того автоматизированного, упорядоченного, пропахшего дезодорантами настоящего, в котором мы могли бы оказаться, — ведь теперь мы, по крайней мере, живем среди соизмеримых с нами вещей. А в том, ином, мире царила безумная мегаломания. Разве она не душила простую и одновременно богатую жизнь отдельного человека?

— Да, двадцатый век имел много пороков.

— В нем было порочно все.

— Нет, вы преувеличиваете. Некоторые вещи…

— Если порочен сам дух эпохи, значит, в ней порочно все, разве не так? Не стоит предаваться ностальгии. И нечего во всем винить наркотики и образование. Откуда взялась тяга к наркотикам, и почему образование оказалось столь убогим? Разве не видели мы, что Век Машин достиг своего чудовищного оргазма? Не потому ли были Монс 1, Батаан 2, Сталинград, Хиросима и тому подобное? Хорошо ли мы поступили, оставив окольный путь?

— Вы только задаете вопросы.

— Ответы напрашиваются сами собой.

— Это двусмысленный разговор. Вся ваша речь двусмысленна. Нет, подождите — я не прочь поговорить с вами еще. И заплатить вам могу. Это важный разговор… Но позвольте мне привести сюда жену и моих друзей.

Седая Борода поднялся. У него болела голова. Вино оказалось крепким, в комнате было шумно и жарко, и беседа произвела на него слишком сильное впечатление. До сих пор окружающие редко говорили о чем-нибудь, кроме зубной боли и погоды. Он оглянулся, ища глазами Марту, но не смог ее найти.

Он прошел по комнате и заметил лестницу, которая вела на второй этаж. И еще он увидел, что накрашенные женщины не отличались столь роскошными формами, как представлялось ему вначале. Они были пухлыми, но их кожу покрывали морщины и другие следы неумолимого времени, глаза слезились. Странно улыбаясь, женщины тянули к нему руки. Когда он проталкивался через их толпу, они кашляли, смеялись и дрожали; казалось, будто комнату наполняла беспокойная и шумная стая галок.

Женщины звали его — не они ли являлись ему когда-то в сновидениях? — но Седая Борода не обращал внимания. Марта исчезла. Чарли и старый Пит тоже. Должно быть, они убедились, что с ним все в порядке, и возвратились охранять лодки. А Товин и Беки — нет, они сюда и не заходили… Он вспомнил, зачем искал Кролика Джингаданджелоу, и, повернувшись, снова направился в тот дальний угол, где его ждала еще одна порция спиртного и доктор сидел с восьмидесятилетней шлюхой на коленях. Эта красотка одной рукой обнимала Джингаданджелоу за шею, а другой гладила кроличьи головы на его шубе.

— Послушайте, доктор, я искал вас не ради себя, — сказал Седая Борода, наклонившись над столом. — Тут среди моих спутников есть одна женщина, Беки; она говорит, что беременна, хотя ей уже семьдесят. Я хочу, чтобы вы ее осмотрели.

— Садитесь, дружище, обсудим случай этой леди из вашей компании. И пейте, прошу вас, — я вижу, вы платежеспособны. Да, иллюзии пожилых дам — весьма характерная черта нашего темного времени, не так ли, Джин? Конечно, никто из вас не помнит то замечательное стихотворение — как же там? «Увядшие черты в стекле зеркальном…» М-м… да:

Глумится время надо мной,

То тянется, то ускользает,

И жалкий час вечерний мой

Полночным боем сотрясает.

Трогательно, не правда ли? Я думаю, у вашей дамы остались лишь немногие вечерние часы. Но я, разумеется, приду и осмотрю ее. Таков мой долг. Конечно, я уверю ее, что она ждет прибавления семейства, если ей хочется это услышать. — Он соединил свои мясистые ладони и нахмурился.

— А не может так случиться, что у нее на самом деле будет ребенок?

— Мой дорогой Тимберлейн — извините, я не употребляю вашего несколько странного прозвища, — надежда рождается постоянно как в сердце человека, так и в его утробе. Но меня удивляет, что вы, кажется, сами разделяете надежду этой леди.

— Да, пожалуй, разделяю. Вы сами говорили, что надежда это ценность.

— Не ценность — необходимость. Но только своя надежда. Когда мы разделяем чужие надежды, нас ждет неизбежное разочарование. Наши мечты властвуют лишь над нами. Насколько я вас теперь знаю, вы явились ко мне ради вашей собственной мечты, и я рад, очень рад. Друг мой, вы любите жизнь, вы любите эту жизнь со всеми ее недостатками, со всеми ее радостями — вам тоже нужен мой эликсир бессмертия, не так ли?

Подперев голову рукой и чувствуя, как кровь стучит у него в висках, Седая Борода отпил еще из своего стакана и сказал:

— Много лет назад я жил в Оксфорде — точнее, в Коули — и слышал про одно лекарство, будто оно может продлевать жизнь на сотни лет. То есть его пытались создать там в госпитале. Возможно это или нет? Я не поверю, пока не получу научное доказательство.

— Конечно, именно так, я ничего другого от вас и не ожидал! — воскликнул Джингаданджелоу, кивая столь энергично, что женщина, сидевшая у него на коленях, едва не свалилась на пол. — Лучшее научное доказательство — эксперимент. Вы получите экспериментальное доказательство. Пройдете полный курс лечения — я уверен, вы можете это себе позволить — и сами во всем убедитесь, когда перестанете стареть.

Седая Борода хитро прищурился:

— И мне нужно будет идти в Моквиглс?

— Ага, он умный человек, не так ли, Рути? Он кое-что разузнал заранее. С такими людьми приятно иметь дело. Я…

— Где же находится Моквиглс? — перебил Седая Борода.

— Это, можно сказать, мой исследовательский центр. Я живу там, когда не путешествую.

— Да, да. Я уже знаю кое-какие ваши секреты, доктор Джингаданджелоу. Двадцать девять этажей — здание, больше похожее на дворец, чем на небоскреб…

— Вероятно, ваш осведомитель слегка преувеличил, Тимберлейн, но в целом вы нарисовали довольно точную картину — вот Джоан может подтвердить. Верно, моя киска? Но сначала нам нужно кое-что уточнить. Вы хотите, чтобы ваша любимая жена также прошла курс лечения?

— Конечно, хочу, что за глупый вопрос? И я, между прочим, тоже могу цитировать поэзию: сотруднику ДВСИ(А) полагается быть образованным. Как там?.. «Дай одолеть мне все препоны соединенью двух сердец…» Шекспир, доктор, Шекспир. Слышали о нем? Превосходный ученый… О, вот и моя жена! Марта!

Он встал, пошатнулся и опрокинул свой стакан. Марта устремилась к Седой Бороде, она была встревожена. За ней следовал Чарли Сэмюелс с Айзеком на руках.

— О, Олджи, пойдем скорее. Нас ограбили!

— Что ты говоришь? Как ограбили? — Он тупо смотрел на нее, не желая расставаться со своими прерванными мыслями.

— Пока мы относили тебя сюда, воры забрались в наши лодки и утащили все, что могли.

— И овец?

— Да, и все наши припасы.

Седая Борода повернулся к Джингаданджелоу и развел руками.

— Извините, доктор. Мне надо идти… тут какое-то воровское логово… нас ограбили.

— Мне всегда больно смотреть, как страдает образованный человек, мистер Тимберлейн, — сказал Джингаданджелоу, он кивнул Марте своей массивной головой, но не предпринял больше никаких действий.

Торопливо покидая этот дом вместе с Мартой и Чарли, Седая Борода отрывисто спросил:

— Почему вы оставили лодки без присмотра?

— Ты же сам знаешь! Нам пришлось уйти, потому что мы узнали, что ты попал в беду. Тебя чуть не убили. Пропало все, кроме самих лодок.

— И моя винтовка?

— К счастью, Джеф Пит захватил ее с собой. Чарли опустил лиса на землю, и тот сразу устремился вперед, натягивая поводок… Они шли в темноте по неровной дороге. Горели лишь немногие огни. Только теперь Седая Борода понял, что уже очень поздно, — до этого он не осознавал времени. Единственное окно в таверне Потс лака было закрыто ставнями. От костров остались лишь тлеющие холмики золы. Кто-то запирал свою палатку, но больше ничто не нарушало тишину. Высоко в небе сиял тонкий серп месяца, освещая воды, которые затопили темную землю. На свежем воздухе у Седой Бороды уже не болела голова.

— Все это устроил Джингаданджелоу, — мрачно пробормотал Чарли. — Он тут, похоже, заправляет целой шайкой бродяг. Это шарлатан. Тебе не следовало связываться с ним, Седая Борода.

— У шарлатанов тоже не простая натура. — Седая Борода сразу почувствовал нелепость своего замечания и поспешно добавил: — А где Беки и Товин?

— На берегу, вместе с Джефом. Мы сначала не могли их найти, а потом они вдруг появились. Говорят, все праздновали.

Они свернули с дороги и побрели по болотной жиже. Трое их спутников с фонарями ждали на берегу возле шлюпки. Некоторое время все стояли молча. Праздник кончился. Айзек уныло топтался в грязи; в конце концов Чарли пожалел его и взял снова на руки.

— Лучше будет, если мы сразу отчалим, — сказал Седая Борода, когда выяснилось, что лодки в полном порядке, хотя в них не осталось ни одной вещи. — Это неподходящее место для нас, и мне стыдно за свое сегодняшнее поведение.

— Послушались бы моего совета: не надо было вообще выходить из лодок, — проворчал Пит. — Тут все одни мошенники. Больше всего овец жалко.

— Ты мог бы и остаться в лодке, как тебе сказали, — сердито заметил Седая Борода и повернулся к остальным. — Я думаю, нам надо плыть дальше. Ночь хорошая, и мне надо окончательно протрезветь. Завтра мы доберемся до Оксфорда, и можно будет найти работу и жилье. Мы с Мартой были в Оксфорде много лет назад, но с тех пор там все сильно переменилось… Все согласны покинуть это воровское логово?

Товин кашлянул и взял фонарь в другую руку.

— По правде говоря, мы с супругой вроде думали остаться. У нас тут есть теперь хорошие друзья, Лиз и Боб их зовут — и мы бы объединились с ними, если вы не возражаете. Не по душе нам это — по реке плавать — вы уж знаете. — Он переминался с ноги на ногу, и его улыбка в лунном свете походила на оскал раненой собаки.

— В моем состоянии нужен покой, — заявила Беки. Она держалась более уверенно, чем ее муж, и смело смотрела в глаза остальным. — Довольно с меня этой сырой лодки. Нам лучше будет с нашими новыми друзьями.

— Я уверена, что ты ошибаешься, Беки, — сказала Марта.

— Почему я в таком состоянии должна мерзнуть в лодке? Тови со мной согласен.

— Он всегда согласен, — ухмыльнулся Пит. Они стояли молча друг против друга — две группы людей в сумраке ночи. Многое и соединяло, и разделяло их: привязанность и обида, симпатия и отвращение — смутные и невыразимые, но оттого не менее сильные чувства.

— Ладно, — вздохнул Седая Борода. — Раз вы решили, мы поплывем без вас. Одно вам скажу: следите за своими вещами.

— Нам жаль с тобой расставаться, Седая Борода, — сказал Товин. — И вы с Чарли можете не возвращать мне долг.

— Вы сделали свой выбор.

— Вот и я говорю, — кивнула Бети. — И по-моему, мы достаточно взрослые, можем и сами о себе позаботиться.

Когда они на прощание пожали друг другу руки, Чарли вдруг начал браниться и подпрыгивать на месте.

— Этот лис собрал всех блох в христианском мире. Айзек, негодяй этакий, ты напустил их на меня.

Опустив лиса на землю, он велел ему идти в воду. Лис сразу сообразил, что от него требовалось. Он стал медленно пятиться к воде, сначала погрузил в нее хвост, потом рыжеватое туловище и, наконец, голову. Пит поднял фонарь, чтобы лучше видеть эту процедуру.

— Что он делает? — с беспокойством спросила Марта. — Он собирается утопиться?

— Нет, Марта, — ответил Чарли. — Только люди сами лишают себя жизни. У животных больше веры. Айзек знает, что блохи не переносят холодную воду. Вот так можно от них избавиться. Они поднимаются по его телу до кончика носа. Смотрите теперь.

Только часть головы лиса выступала из воды. Он погрузился еще глубже, так что наружу торчал один нос — внезапно и он скрылся. На поверхности остался лишь кружок крошечных копошившихся блох. Айзек показался из воды в ярде от них, выбрался на берег и немного побегал кругами, прежде чем вернуться к своему хозяину.

— Такого я еще не видал, — пробормотал Товин, качая головой и обращаясь к Беки, в то время как остальные садились в лодки. — Вот и с нами со всеми вроде того будет: стряхнут с кончика носа — и до свидания.

— А тебе бы все чепуху молоть, старый дуралей, — отозвалась Беки.

Они стояли и махали вслед медленно удалявшимся лодкам, Товин следил за ними, прищурившись, пока их очертания не растаяли во мгле.

— Вот они и ушли, — сказал Чарли, налегая на весло. — У нее, конечно, злой язык, но мне жаль, что они остались среди воров.

Чарли греб вместе с Джефом Питом в его лодке.

— Это еще неизвестно, кто воры. Может, наши вещички прихватили люди Джингаданджелоу. А с другой стороны, может, тут старик Товин руку приложил. Я ему никогда не доверял, старому мошеннику.

— Как бы там ни было, Господь позаботился о нас, — сказал Чарли. Он наклонился и погрузил весло в черную воду.

Глава четвертая

Вашингтон

В первые мрачные дни пребывания в Спаркоте, когда из собравшейся там толпы складывалась община и чумное лето сменялось дождливой осенью, Чарли Сэмюелс не догадывался, что ему знаком высокий человек с большой лысиной и пышной бородой. В то время люди больше думали о врагах, чем о друзьях.

Чарли прибыл в Спаркот на несколько дней позже Тимберлейна и в подавленном настроении.

Отец Чарли владел небольшой книжной лавкой в одном городке на южном побережье. Эмброз Сэмюелс был довольно мрачным человеком. Когда у него немного улучшалось настроение, он читал вслух миссис Сэмюелс, маленькому Чарли и двум его сестрам, Рут и Рэчел. Читал он старые книги по теологии, которыми был завален третий этаж дома, или произведения старых и унылых поэтов, пользовавшихся столь же низким спросом, как и теология.

Многое из этого мертвого хлама в конце концов прочно засело в голове у Чарли. Даже спустя много лет он мог цитировать отрывки из этих книг, не зная их авторов и помня лишь, как их называл отец: «с золотым образом, ин-кварто“» или «на телячьей коже, ин-октаво“».

Все люди думают, что смертны лишь другие — не они;

И лишь когда удар судьбы коварной

Сердца их ранит — тут они трепещут.

Но сердце исцеляется так быстро,

И не найти уже следа от раны.

Как от крыла следов не остается в небе,

А в море борозды от корабля,

Так умирает в сердце нашем мысль о смерти,

И вместе со слезой, оплакивая близких,

В могилу мы ее роняем.

Чарли знал, что это неправда. Когда ему было одиннадцать лет, коварный удар судьбы навсегда заронил в его душу мысль о смерти. В тот год человечество поразила лучевая болезнь — в результате намеренного действия, которое люди назвали несчастным случаем. Отец Чарли умер через год от рака.

Магазин продали. Миссис Сэмюелс с детьми переехала в свой родной город, где получила место секретарши. Чарли начал работать с пятнадцати лет. Его мать умерла три года спустя.

Чарли брался за разного рода неквалифицированную работу, стараясь заменить своим сестрам отца. Этот период — конец восьмидесятых — начало девяностых годов — по сравнению с последующим можно назвать и морально, и экономически стабильным. Но с работой Чарли не везло. Его сестры уже поступили на службу и неплохо зарабатывали, а он оставался безработным.

Начало войны стало решающим моментом в жизни Чарли. Ему тогда исполнилось двадцать девять лет. Безумная агония человечества, кровавая борьба наций за немногих оставшихся в живых детей убедили его в одном: есть нечто более высокое, чем человек, если все мироздание не насмешка. Чарли принял крещение в Методистской церкви; его отца такой поступок привел бы в бешенство.

Чтобы избежать призыва в армию, Чарли вступил в Педиатрический Корпус, отделение Проекта Поиска Детей, чьей задачей было спасать жизнь, а не отнимать ее. Он расстался с Рэчел и Рут и оказался в гуще мировой схватки. Тогда же он познакомился с Олджи Тимберлейном.

После революции и выхода Британии из войны в 2005 году Чарли вернулся и разыскал своих сестер.

К своему ужасу, он узнал, что Рут и Рэчел стали проститутками и вполне преуспевали. При этом днем они продолжали работать в каком-то магазине. Чарли закрыл глаза на некоторые вещи, поселился вместе с сестрами и стал защищать их, где и как мог.

Он неплохо справлялся с ролью вышибалы. Между тем при Коалиции наступили тяжелые времена, и позднее, при Правительстве Национального Единства, ситуация не улучшилась. Мир ветшал и погружался в хаос. Заработок сестер был необходим. Дела у них шли хорошо, пока в Англии не распространилась холера.

Чарли забрал сестер из охваченного эпидемией города и повез в сельскую местность. Рэчел и Рут не сопротивлялись: они успели повидать немало ужасов. Последняя страшная сцена — смерть клиента на лестнице — заставила их поспешить к маленькому автомобилю, который Чарли приобрел на свои сбережения.

За чертой города машина сломалась. Оказалось, что в двигателе застрял нейлоновый чулок. Дальше они двигались пешком с мешками за плечами по дороге, которая вела — хотя они этого не знали — в Спаркот. Многие беженцы шли тем путем.

Это исход был поистине ужасен. Среди путников попадались настоящие бандиты; они нападали на своих ближних, перерезали им глотки и завладевали их имуществом. И иного рода разбойник брел по той дороге; он проникал в кровь, разжигал пламя лихорадки и желал только одного: убивать. На Рут он напал в первую ночь, на Рэйчел — в третью; и обе женщины остались лежать в земле под крестами, которые Чарли смастерил из кольев пыльных оград.

Добравшись кое-как до столь сомнительного убежища, как Спаркот и оказав помощь женщине по имени Айрис, которую через восемнадцать месяцев взял в жены, Чарли совершенно замкнулся в себе. Внешний мир перестал его интересовать. В раненом сердце окончательно обосновалась страшная мысль.

Чарли и Тимберлейн изменились очень сильно; неудивительно, что они узнали друг друга не сразу. Шел 2029-й год, и они не виделись больше четверти века — с 2001-го года, когда еще бушевала война и оба служили в Педиатрическом корпусе. Тогда они были в далеких краях — прочесывали опустошенные долины Ассама[4].

Из их патрульной команды в живых остались только два человека. Эти двое по привычке шли «в колонну по одному». Позади шагал капрал Сэмюелс, который нес нэттерджек^2 — легкое ядерное орудие — вещевые мешки с провизией и канистру с водой. Он двигался, словно сомнамбула, и постоянно спотыкался.

Прямо перед ним покачивалась детская голова и смотрела на капрала невидящими глазами. Левая рука ребенка свисала вдоль бедра человека, на широкой спине которого он лежал. Этот ребенок, худенький мальчик лет девяти с бритой головой, принадлежал племени Нага. Он был без сознания; мухи, роившиеся над его глазами и раной на боку, не причиняли ему беспокойства.

Мальчика нес сержант Тимберлейн, двадцатишестилетний юноша с бронзовым от загара лицом. Тимберлейн был также обвешан различными предметами снаряжения и опирался на длинную палку, спускаясь по лесистому склону в долину.

В Ассаме давно начался засушливый сезон. Деревья, высотой не более девяти футов, стояли словно мертвые, с увядшими листьями. Река на дне долины пересохла, и ее русло превратилось в песчаный чаунг, по которому могли двигаться автомобили и машины на воздушной подушке. Белая пыль, поднятая машинами, оседала на деревьях по обе стороны чаунга, и деревья походили на заброшенные декорации. Сам чаунг ослепительно сиял на солнце.

Когда лес кончился, Тимберлейн остановился и поправил свою ношу на плече. Капрал наткнулся на него.

— В чем дело, Олджи? — устало спросил Чарли, очнувшись от полудремотного состояния и разглядывая бритую голову ребенка. Между короткими щетинками уже отросших волос, словно вши, ползали мелкие мухи. Глаза мальчика, мутные и лишенные выражения, напоминали студень. Перевернутое лицо казалось нечеловеческим.

— У нас гости. — Голос Тимберлейна мгновенно заставил Чарли взбодриться. Перед тем как уйти в горы, они оставили свой транспорт — машину на воздушной подушке — под маскировочной сеткой у подножия небольшого утеса. Теперь возле утеса появилась машина скорой помощи американского производства. Около нее стояли двое, а третий осматривал замаскированный воздухолет.

Сонную тишину этой сцены внезапно нарушила пулеметная очередь. Не задумываясь, Тимберлейн и Чарли упали ничком на землю. Мальчик из племени Нага застонал; Тимберлейн отодвинул его в сторону, поднес к глазам бинокль и стал изучать склон холма слева, откуда доносились выстрелы. В поле зрения попали припавшие к земле фигуры в костюмах цвета хаки; Тимберлейн поймал их в фокус, и они четко обрисовались на фоне белой пыли, которая покрывала кусты.

— Вон они! — прошептал Тимберлейн. — Похоже, те же самые ублюдки. Точно, на них мы и нарвались там за горой. Готовь нэттерджек, Чарли, пора с ними разобраться.

Чарли уже собирал орудие. Внизу в долине один из трех американцев был ранен первой пулеметной очередью и теперь пытался подползти к машине скорой помощи. Двое его спутников скрылись в кустах. Внезапно один из них выскочил из укрытия и побежал в сторону машины. Неприятельский пулемет снова застрочил. Бегущего окутала пыль. Он метнулся в сторону, упал кувырком и исчез в густых зарослях.

— Сейчас! — пробормотал Чарли. Пыль на его лице смешалась с потом и превратилась в грязь. Сморщившись, он установил в нужное положение ствол нэттерджека, потом стиснул зубы и нажал на спуск. Ядерный снаряд просвистел над невысоким склоном.

— Еще давай, скорее! — Тимберлейн, стоя на коленях, заряжал установку. Чарли переключил ее на автоматическую стрельбу и взялся за спусковой крючок. Снаряды, пища, словно летучие мыши, устремились к цели. Маленькие темные фигурки на холме пустились наутек. Тимберлейн достал револьвер и прицелился, но расстояние было слишком велико.

Они лежали и смотрели, как по склону плыло облако дыма. Оттуда донесся чей-то крик. Похоже, только двум врагам удалось уйти и скрыться за гребнем холма.

— Будем спускаться? — спросил Чарли.

— Да, я думаю, они свое получили — больше сюда не сунутся.

Они разобрали установку, забрали ребенка и продолжили свой путь. Когда они приблизились к машинам, оставшийся в живых американец вышел им навстречу. Стройный человек лет тридцати, с темными бровями, которые почти соединялись на переносице, и светлыми волосами, протянул Чарли и Тимберлейну пачку сигарет.

— Ребята, вы очень удачно подошли. Приняли эту делегацию как полагается.

— Очень приятно. — Тимберлейн пожал протянутую руку и взял сигарету.

— Мы с этой шайкой уже познакомились на том склоне, у Мокачандпура — они убили наших товарищей. Так что у нас личные счеты. С удовольствием кинули в них еще пару снарядов.

— Вы, я вижу, англичане. А я американец, Джек Пилбим, Специальный Отряд пятого корпуса. Мы тут проездом. Увидели вашу машину, решили посмотреть, все ли в порядке.

После того как они представились друг другу, Тимберлейн положил раненого мальчика в тень. Пилбим отряхнулся от пыли и пошел вместе с Чарли осматривать своих спутников.

Тимберлейн присел на корточки возле ребенка, приложил лист к его ране, отер пыль и слезы с его лица, смахнул мух. Он оглядел смуглое худенькое тельце, пощупал пульс, и лицо его странно исказилось. Казалось, он пытался проникнуть взором сквозь трепетавшую грудную клетку, сквозь землю, в сердце самой жизни. Но истины он там не нашел — только эгоистичную ложь, рожденную в его собственном сердце: «Никто не любил детей так, как я!»

Вслух Тимберлейн произнес, главным образом обращаясь к самому себе:

— Их было трое на холме. Он и еще две девочки, сестры. Прелестные дети, дикие, как горные козы, и без малейшего изъяна. Девочек убило снарядом — разорвало на части у нас на глазах.

— Гибнет всегда больше. — Пилбим склонился над неподвижно лежавшей фигурой в тени медицинского фургона. — Мои приятели оба готовы. Вообще-то мы не были приятелями. С шофером познакомились сегодня, а Билл только из Штатов, как и я. Но все равно жалко ребят. Поганая война, какого черта мы тут деремся? Ведь люди и так уже скоро все вымрут! Поможете мне перетащить трупы в фургон?

— Мы сделаем не только это, — пообещал Тимберлейн. — Вы ведь, наверно, возвращаетесь в Вокху? Тогда мы можем послужить друг другу эскортом. Мало ли где еще нас поджидают эти ублюдки.

— Отлично. Меня ваша компания вполне устраивает. Не знаю, чем бы все кончилось без вас. Я до сих пор дрожу как лист. Приходите сегодня вечером в лавочку, выпьем за жизнь. Идет, сержант?

Когда они погрузили в фургон еще теплые тела, Пилбим закурил новую сигарету и взглянул Тимберлейну в глаза.

— Одно утешение: эта война положит конец всем войнам. Больше уже некому будет воевать.

лицо его сияло. Он с одобрением взглянул на эмблему Педиатрического Корпуса, украшавшую мундир Чарли.

— Что будете пить… Чарли, не так ли? Я, как видите, опередил вас.

— Я не пью. — Чарли давно уже научился произносить эту фразу уверенным тоном; теперь он добавил с невеселой улыбкой: — Я убиваю людей, но спиртное не пью.

Быть может, оттого, что Джек Пилбим был американцем и Чарли испытывал меньше затруднений при общении с американцем, чем со своими соотечественниками, он добавил в качестве своего рода извинения:

— Мне было одиннадцать, когда Америка и Англия взорвали в космосе эти адские бомбы. А через восемь лет у меня умерла мать, и я — наверное, чтобы как-то возместить потерю — обручился с одной девушкой, Пегги Лин. Она болела, у нее выпали все волосы, но я любил ее… Мы собирались пожениться. Конечно, прошли осмотр, и врачи сказали, что мы бесплодны, как и все остальные… и это все разрушило между нами.

— Я понимаю.

— Может, это и к лучшему. У меня ведь есть еще две сестры, о них нужно было позаботиться. Но с тех пор мне уже ничего не хотелось…

— И вы обратились к религии?

— Да. Хотя тут, наверно, больше самоотречения. Светлые и ясные глаза Пилбима казались более привлекательными, чем его обычно плотно сжатые губы. — Значит, в ближайшие десятилетия с вами будет все в порядке — похоже, самоотречение понадобится всем. А что стало с Пегги?

Чарли посмотрел на свои руки.

— Мы перестали встречаться. И однажды весной она умерла от лейкемии. Я узнал об этом позднее. Пилбим сделал большой глоток и сказал:

— Такова жизнь, как обычно говорят о смерти… — Эта фраза прозвучала совсем не как шутка.

Чарли перевел взгляд на свои ботинки.

— Я был тогда еще ребенком, — сказал он. — Но эта… Катастрофа, кажется, свела меня с ума. У тысяч, миллионов людей началось скрытое помешательство. У некоторых, конечно, и не скрытое. И оно так и не кончилось, хотя прошло уже двадцать лет. До сих пор люди не могут прийти в себя. Потому и война идет — все просто сумасшедшие… Я этого никак не пойму: нам нужно как зеницу ока беречь каждую юную жизнь, а повсюду идет война… Безумие!

С мрачным видом Пилбим наблюдал, как Чарли достал сигарету и закурил. Сигарета была без никотина, и Чарли затянулся с такой силой, что она хрустнула.

— Я смотрю на войну иначе, — сказал Пилбим, заказав еще один «Кентукки Бурбон». — Я вижу здесь экономическую войну. Наверно, это из-за моего воспитания и образования. Мой отец — теперь его уже нет — он был коммерческим директором в «Джэгьюар Рекордс инк», и одним из моих первых слов после «мама» было «оценка кредитоспособности». Экономики всех основных держав постоянно изменяются, и только в одном направлении. Они страдают от весьма серьезной болезни под названием «смерть», и лекарства пока нет, хотя его пытаются изобрести. Промышленные фирмы разоряются одна за другой, даже там, где еще есть охота заниматься производством. А в один прекрасный день пропадет и охота.

— Сожалею, но мне все это не очень понятно, — признался Чарли. — Экономика для меня — темный лес. Я просто…

— Я объясню. О Господи! Я же тоже могу кое-что рассказать. Мой отец умер месяц назад. Вернее, не умер — покончил с собой. Выпрыгнул из окна своего офиса в Лос-Анджелесе с пятьдесят второго этажа. — У Пилбима заблестели глаза; он свел густые брови и медленно положил перед собой на стол сжатый кулак. — Мой старик… Он стал частью «Джэгъюар Рекордс». Фирма держалась благодаря ему, и он держался благодаря фирме. Наверно, он был типичный американец — жил ради семьи и работы, имел разные деловые связи… К черту это! Я хочу сказать другое: ему же не было и пятидесяти… Господи, сорок девять лет — и нет человека.

Фирма обанкротилась, хуже того — устарела. Внезапно состарилась и умерла. А почему? Потому что пропал рынок — они продавали записи Элвиса, Донни, Винса и других поп-звезд. Покупателями были в основном дети, подростки. И вдруг: нет больше детей, нет подростков. Компания предвидела конец; она как будто катилась к обрыву. Год за годом продажа снижалась, издержки росли… И что делать? Разве остается какой-нибудь другой выход, кроме как послать все к черту?

Многие фирмы в таком же состоянии. Мой дядя работает в «Парк Лейн Конфекшнери». Они могут продержаться еще года два-три, но дела идут все хуже. Почему? Потому что основными потребителями их конфет были опять-таки дети и подростки. Теперь рынок мертв — просто не родился. А ведь промышленность — это целая сеть тонко уравновешенных сил. Если выйдет из строя одна часть, все остальное тоже начнет рушиться. И что в таком случае остается? Только одно — держаться, пока можешь, а потом сигануть с пятьдесят второго этажа, как мой старик.

— Вы говорили еще, что у людей пропадает охота, — вежливо напомнил Чарли. Он завидовал Пилбиму, который уже немного опьянел от своего «Бурбона»

— Ну да… Мой отец и его ребята — они боролись, пока оставался малейший шанс. Пытались сберечь хоть что-нибудь для своих сыновей. Мы другое дело, у нас нет сыновей. Что получится, если проклятому бесплодию не придет конец? Нам не захочется работать, если некому будет…

— Унаследовать плоды наших трудов? Я уже думал об этом. Наверно, все об этом думали. Но гены должны скоро восстановиться, после Катастрофы прошло двадцать лет.

— Вроде должны. В Штатах нам говорят, что стерильность пройдет лет через пять-десять.

— То же самое твердили, когда была жива Пегги… Обычная манера британских политиков: им главное — успокоить избирателей.

— Для американских производителей главное, чтобы избиратели покупали товары. И все равно промышленность вылетает в… прошу прощения, черт знает что в голову лезет. Но мне сегодня нужно напиться, Чарли, и вы должны меня простить. Да, система вылетает в трубу. Для того и война — чтобы сдержать падение производства, объяснить нехватку разных вещей, скрыть инфляцию, избавиться от критики, завинтить гайки… Мы живем в адском мире, Чарли! Посмотрите на этих парней — они все покупают смерть в кредит и прекрасно понимают, что делают…

Чарли огляделся по сторонам: пестрое помещение, бар и группы улыбавшихся солдат производили не такое уж мрачное впечатление. И все-таки, похоже, каждый из присутствующих в глубине души знал о существовании ненасытного чудовища, которое уже вылезло из своего логова и пожрало следующее поколение. И по странной иронии судьбы этим бесплодным солдатам не грозила ядерная война. Большие бомбы утратили свое значение через полвека после их изобретения; после Катастрофы 1981 года биосфера стала настолько радиоактивной, что никто уже не мог повысить в ней уровень радиации. Конечно, самые большие армии сохраняли свое стратегическое ядерное оружие, в связи с чем нейтральные страны постоянно выражали протесты. Но воевать чем-то надо было, и поскольку легкое ядерное оружие еще производилось, оно и пошло в ход. Что значит исчезновение еще нескольких видов животных в сравнении с продвижением на сотню миль в глубь территории противника и новой медалью на генеральском мундире?

Чарли отбросил эти мысли, устыдившись их циничности. О Господи, хотя я умираю, позволь мне жить!

Он уже перестал понимать Пилбима и обрадовался, увидев Олджи Тимберлейна.

— Извините, что опоздал, — сказал Тимберлейн, с благодарностью принимая виски с имбирем и льдом. — Я ходил в больницу взглянуть на того ребенка из Мокачандпура. У него сильная лихорадка, и он без сознания. Полковник Хадсон накачал его мицетинином; говорит, все будет ясно к утру. У малыша тяжелое ранение, возможно, придется ампутировать ногу.

— А в остальном он как? — спросил Пилбим. — Я имею в виду: не мутант?

— Вполне нормальный. Тем более жаль, если умрет. А ведь мы ради него потеряли Фрэнка, Алана и Фрогги. Так обидно, что тех двух девочек разорвало снарядом.

— Может, у них еще было не все в порядке с наследственностью, — заметил Пилбим. Он предложил своим собеседникам манильские сигары, но когда оба англичанина отказались, закурил сам. С появлением Тимберлейна Пилбим немного взбодрился и лучше стал следить за своей речью.

— Из всех детей, которых мы находим, девяносто шесть и четыре десятых процента — с разными аномалиями, внешними и внутренними. До вашего прихода мы тут с Чарли мусолили старую тему: безумие нашего мира. Самый яркий пример — два последних десятилетия. Первые пятнадцать лет в Западном мире уничтожались все маленькие уродцы, которые еще рождались у нестерилизованных женщин. Потом наши «великие мыслители» сочли, что уродцы все-таки способны давать потомство и через одно поколение может восстановиться нормальное человечество. И вот теперь мы, как гангстеры, охотимся за детьми по всему миру.

— Нет, нет, так нельзя говорить, — возразил Чарли. — Я согласен, что узаконенное убийство этих… ну даже если их назвать уродцами…

— А как их еще называть? Без рук, без ног, без глаз, с какими-то корявыми конечностями — прямо как на картинах Сальвадора Дали.

— Но они принадлежали к роду людскому, их души бессмертны так же, как и наши. Их убийство — хуже, чем безумие. Но потом мы все же одумались и стали устраивать клиники для детей отсталых народов. Теперь несчастные крошки получают медицинскую помощь, о них заботятся…

Пилбим рассмеялся.

— Извините, Чарли, но вы мне рассказываете о том, чем я сам занимался. Похоже, вы хорошо усвоили официальную пропаганду. Но эти так называемые отсталые народы просто не совершали узаконенных убийств. Они любили своих чудовищ и оставили их в живых. И тогда мы решили воспользоваться их чудовищами, чтобы обеспечить свое собственное будущее. Я уже говорил: это экономическая война. Демократические страны — так же, как и наши приятели-коммунисты, — пытаются любыми средствами создать новое поколение, чтобы кто-то работал на их конвейерах и потреблял их товары… Вот и вся причина этой вонючей войны — мы просто деремся из-за остатков! Черт возьми, безумный мир, господа! Выпьем, сержант! За будущее поколение потребителей — сколько бы у них ни было голов и задниц!

Тимберлейн и Пилбим засмеялись. Чарли встал.

— Мне пора. Завтра мне в караул в восемь утра. Надо еще почистить мундир. Доброй ночи, джентльмены.

Когда он ушел, остальные двое наполнили стаканы и придвинулись ближе друг к другу.

— Похоже, он вроде плачущего Иисуса, — заметил Пилбим.

— Он спокойный парень. В трудную минуту на него можно рассчитывать — я уже сегодня убедился. Вообще, сколько я ни встречал религиозных людей они все твердо знают одну вещь: если они на стороне Бога, значит, их враги на стороне дьявола, и их можно преспокойно к нему отправить.

Пилбим осклабился и взглянул на Тимберлейна сквозь облако табачного дыма.

— А вы не такой.

— Кое в чем да. Я стараюсь забыть, что наших ребят завтра будут отпевать, а Чарли старается это помнить.

— У нас будут хоронить моего напарника и шофера. Мне придется задержаться с отъездом.

Уезжаете?

— Возвращаюсь в Штаты. Доберусь на машине до Кохимы, а там сяду в самолет — и домой, в Вашингтон. Тут моя работа закончена.

— Что у вас за работа, Джек, если не секрет?

— Сейчас я в специальном подразделении Поиска Детей, набираю людей для нового международного проекта. — Он умолк и более пристально посмотрел на Тимберлейна. — Олджи, что, если мы выйдем и подышим свежим воздухом Ассама?

— Я не против.

Снаружи температура резко упала: гарнизон находился на высоте почти десять тысяч футов над уровнем моря. Они инстинктивно ускорили шаг. Пилбим выбросил окурок манильской сигары и втоптал его в землю. Луна висела низко на брюхе неба, словно неопустившееся яичко. Голос единственной ночной птицы подчеркивал безмолвие остальной части мироздания.

— Жаль, из-за этой Катастрофы теперь и в космос почти невозможно полететь, — сказал Пилбим. — Наверно, где-нибудь среди звезд есть лекарство от нашего земного безумия. Мой старик очень надеялся на космос, интересовался всякой литературой. По натуре он оптимист был, поэтому так тяжело воспринял крах. Я рассказывал вашему другу Чарли: мой отец покончил с собой месяц назад. Мне все никак к этому не привыкнуть.

— Смерть отца всегда трудно пережить. Будто теряешь часть самого себя. И так обидно, когда это близкий человек и он еще полон сил.

— Похоже, вы кое-что об этом знаете.

— Да, кое-что. Мой отец тоже совершил самоубийство — как тысячи других людей. Я был тогда ребенком. Не знаю, лучше это или хуже… Вы были в хороших отношениях с отцом?

— Нет. Может, оттого мне так скверно. Я мог сблизиться с ним, но не захотел… Ладно, к черту все это!

Ветер, дувший с более высоких горных склонов, нарастал. Англичанин и американец шагали засунув руки в карманы.

Пилбим молча вспоминал, как отец поощрял его идеализм.

— «Не связывайся с аудиобизнесом, сынок, — говорил он. — Я обойдусь и без тебя. Вступай в Поиск Детей, если хочешь».

Пилбим вступил в эту организацию в шестнадцать лет, когда она только начинала разворачиваться. Самым большим достижением Поиска Детей было устройство трех Детских Центров, в окрестностях Вашингтона, Карачи и Сингапура. Туда с согласия родителей доставляли всех детей, родившихся после Катастрофы, чтобы научить их жить со своими аномалиями и в пораженном кризисом обществе.

Эксперимент проходил не очень удачно. Детей не хватало — одно время на каждого ребенка приходилось по три психиатра. Но все-таки люди прилагали силы и надеялись улучшить ситуацию. Пилбим работал в Карачи и был почти счастлив. Потом дети стали предметом международного спора. В конце концов разразилась война. Когда она достигла самого напряженного момента, Центры в Сингапуре и в Карачи были уничтожены бомбами с орбитальных автоматических станций. Пилбим спасся, получив лишь легкое ранение в ногу, и вернулся в Вашингтон — там он узнал о смерти отца.

После минутного молчания Пилбим сказал:

— Я позвал вас сюда не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Я хочу вам кое-что предложить. Есть одна работа. Настоящая работа, на всю жизнь. Если вы согласитесь, я берусь уладить все дела с вашим командиром.

— Эй, не так быстро! — запротестовал Тимберлейн, разводя руки. — Мне не нужна работа. Я и так работаю — разыскиваю и спасаю детей в этих горах.

— Это настоящая работа — не то, что быть нянькой с пулеметом. Самое ответственное дело, какое только можно вообразить. У меня неплохая интуиция, и я уверен, вы подойдете. Можно устроить так, что завтра вы полетите со мной в Штаты.

— О нет, у меня в Англии осталась одна девушка, и через две недели я должен туда вернуться. Так что не выйдет, спасибо, конечно, за предложение.

Пилбим остановился и повернулся к Тимберлейну.

— Мы доставим вашу девушку в Вашингтон. Деньги — не проблема, можете мне поверить. Послушайте, по крайней мере, в чем суть. Видите ли, с точки зрения социологии и экономики мы живем в очень интересное время, если отнестись к нему беспристрастно. Поэтому одна исследовательская группа заручилась поддержкой корпораций и правительства и взялась изучать и регистрировать все происходящее. Вы вряд ли слышали об этой группе, она образовалась недавно и неизвестна даже прессе. Называется: «Документация Всеобщей Современной Истории — ДВСИ». Нам нужны люди во всех странах. Зайдите к нам и познакомьтесь с Биллом Дайсоном — он руководит проектом в Юго-Восточной Азии, — а потом мы сообщим вам подробности.

— Это же сумасшествие. Я не могу. Вы что, доставите ко мне Марту из Англии?

— А почему бы и нет? Вы знаете, к чему идет Англия с этим новым правительством и военными законами. Вам обоим лучше будет пожить немного в Америке, и вы тем временем пройдете там подготовку. Это серьезный довод, не так ли? — Заметив выражение лица Тимберлейна, он добавил: — Необязательно принимать решение сию секунду.

— Я не могу… А сколько времени мне можно подумать?

Пилбим взглянул на свои часы и почесал в затылке.

— Скажем, до тех пор, пока мы не пропустим еще по одному стаканчику.

Тимберлейн в смущении поднялся по трапу и обернулся, чтобы помахать рукой. Они в последний раз взглянули друг на друга, и Олджи скрылся в салоне самолета.

* * *

Реактивная машина оторвалась от взлетной полосы лиловато-синим вечером и по гигантской параболе устремилась к противоположному концу Земли. Западный край планеты заливали солнечные лучи, а далеко внизу тьма смешалась с сиянием множества огней.

Джек Пилбим, Олджи Тимберлейн и Билл Дайсон сидели рядом и говорили сначала очень мало. Дайсон, плотный, коренастый и плешивый, с неизменной добродушной улыбкой, казался полной противоположностью высокому худощавому Пилбиму. Один держался легко и расслабленно, другой пребывал в постоянном напряжении. Дайсон, хотя был от силы лет на десять старше Тимберлейна, производил впечатление зрелого, едва ли не пожилого человека.

— Наша задача, мистер Тимберлейн, быть профессиональными пессимистами, — говорил он. — Думая о будущем, мы не можем позволить себе никаких эмоций. Вам, по-видимому, придется столкнуться с суровыми фактами: если в генетической системе человека повреждены важнейшие элементы, остальная часть системы не сможет их восстановить. И в таком случае молодые люди, вроде вас и этого разгильдяя Пилбима, окажутся последним поколением. Вот почему вы нам нужны: вы опишете предсмертные судороги рода людского.

— Вам как будто нужны журналисты.

— Нет, сэр, нам нужны честные люди. Это не погоня за сенсациями, это образ жизни.

— Скорее, образ смерти, Билл, — заметил Пилбим.

— И того и другого понемногу. Ибо среди жизни мы встречаем смерть, как говорит Вечная Книга.

— Я все еще не понимаю цель проекта. Если люди вымрут, кому он будет нужен? — спросил Тимберлейн.

— Хороший вопрос. Ответ на него есть, и надеюсь, тоже хороший. Наш проект поможет людям двух групп — правда, обе они чисто гипотетические. Одна небольшая группа, вероятно, появится, скажем, в Америке лет через тридцать-сорок, когда в стране воцарится хаос; допустим, они создадут небольшое поселение и обнаружат у себя способность к деторождению. Их дети будут, конечно, почти дикарями; они окажутся оторванными от цивилизации, к которой по праву принадлежат. Записи ДВСИ помогут им связать прошлое и будущее, дадут шанс построить новое разумное общество.

— А вторая группа?

— Похоже, вы не склонны к теоретическим рассуждениям, мистер Тимберлейн. Вам никогда не приходило в голову, что мы не одиноки во вселенной?

Я имею в виду не Творца, после Адама с Евой он едва ли сотворит кого-нибудь еще. Я говорю об обитателях других миров. В один прекрасный день они могут посетить Землю, как мы посещали Луну и Марс. Они станут искать причины «гибели цивилизации» — ведь мы тоже размышляли о погибшей цивилизации марсиан, когда экспедиция Лезерби нашла ее следы. ДВСИ даст пришельцам ответ. И если они извлекут из него полезный урок, тем лучше.

— Есть еще третья гипотетическая группа, — добавил Пилбим, наклоняясь вперед. — Как подумаю о ней, мурашки по спине бегут. Может, конечно, я начитался в раннем возрасте фантастики из отцовской библиотеки. Но если экологическая ниша человека освободится, как бы его место не заняла другая тварь. Сейчас она где-то притаилась, а лет этак через двести возьмет и завоюет планету. — Пилбим рассмеялся.

— Не исключено, Джек, — спокойно кивнул Дайсон. — Есть любопытные данные о воздействии Большой Катастрофы на крупных приматов и других животных. Возможно, гризли или гориллы уже начали ускоренно развиваться.

Тимберлейн молчал. Он не знал, что сказать по этому поводу. Все дело по-прежнему представлялось ему нереальным. Прощаясь с Чарли Сэмюелсом, он был потрясен отчаянием своего друга не меньше, чем внезапной сговорчивостью командира. Тимберлейн выглянул в окно. Кучевые облака скрыли Землю, он находился в Заоблачном Мире Грез…

Там внизу, в темном мире, заканчивалась древняя сомнительная династия: царствующий дом принес самого себя в жертву. Тимберлейн еще не знал, какие чувства может вызвать у него та агония, которую ему предстояло наблюдать.

* * *

В аэропорту Боллинг Филд их встретили мягкие лучи осеннего солнца и военный эскорт. Около получаса — к чрезвычайному раздражению Пилбима — заняли медицинский осмотр и проверка документов. Затем электромобиль доставил всех троих вместе с вещами к небольшому серому автобусу с буквами «ДВСИ», который ожидал снаружи.

— Выглядит неплохо, — заявил Тимберлейн. — Я только теперь могу поверить, что все это не какая-то хитроумная ловушка.

— Вы думали, очутитесь где-нибудь в Пекине? — усмехнулся Дайсон.

— И никогда не садитесь в автобус с надписью «ВИКО» или «ОУПД», — предупредил военный охранник, помогая Тимберлейну переносить вещи. — Первое — это что-то вроде «Восточная Интеграция и Культурный Обмен», а ОУПД — несусветная организация под крылом «Вашингтон Пост». Означает «Отдел Унифицированной Помощи Детям». Они развили бурную деятельность, хотя помогать уж некому — детей почти не осталось. В Вашингтоне теперь на каждом углу организация и дезорганизация. Живем тут как в каше из букв. Полезайте, ребята, полюбуемся на дорожные пробки.

Однако, к некоторому разочарованию Тимберлейна, они поехали вдоль восточного берега реки — она была хорошо видна при посадке самолета — и оказались в районе, который, по словам Пилбима, назывался «Анакостиа». Автобус свернул на довольно опрятную улицу и остановился возле одного из новых белых домов, где, судя по звукам, шли отделочные работы.

— Новое помещение, — пояснил Пилбим. — Еще месяц назад тут был дом для малолетних преступников с психическими расстройствами. Но пресловутая Катастрофа полностью устранила эту проблему. Мы избавились от правонарушителей! Теперь здесь будет наша резиденция. Когда увидите плавательный бассейн, сразу поймете, почему в Америке правонарушение было почти профессией! — Он открыл дверь просторного помещения. — Ваша спальня и туалет — за той дверью. Душевая у вас общая с парнем из соседней комнаты, то есть со мной. В конце коридора должен быть бар — и если там еще не полный порядок, ей-богу, будет скандал. Неплохо бы отметить наше прибытие. Встретимся минут через десять, идет?

* * *

Курс специальной подготовки сотрудников ДВСИ был рассчитан на шесть недель. В организации поддерживался определенный порядок, однако и на ней сказывался общий хаос.

Во всех крупных городах резко обострились проблемы физического труда; призыв забастовщиков в армию лишь способствовал распространению смуты. Война была непопулярна, и не только из-за недостатка молодого энтузиазма.

С другой стороны, города подвергались бомбардировке. Так называемый «Толстяк Чой» стал излюбленным оружием противника: ускользнувшие от локаторов противовоздушной обороны ракеты распадались над землей и разбрасывали «чемоданы» со взрывчатыми или зажигательными веществами. Впервые население Соединенных Штатов узнало, что такое воздушный налет. Многие горожане эвакуировались в пригороды, но вскоре потянулись назад, предпочитая риск бомбардировки тяготам непривычной жизни; в то же время сельские жители переселялись в города в поисках более высоких заработков. Промышленность находилась в плачевном состоянии, но сильнее всего пострадало сельское хозяйство, и конгрессмены разрабатывали законы, которые позволили бы вернуть людей к земле.

Единственной отрадной вестью в этот период было то, что экономика противника оказалась в гораздо более тяжелом положении, чем американская. За последние шесть месяцев число «Толстяков Чоев» заметно сократилось. В результате оживилась ночная жизнь столицы.

Тимберлейн мог всесторонне ознакомиться с этой ночной жизнью. Официальные лица ДВСИ имели хорошие связи. В течение дня он получил все документы, необходимые для жизни в здешнем бедламе: паспорт с печатью, визу, пропуск на период комендантского часа, разрешение на приобретение обмундирования, разрешение на передвижение в пределах округа Колумбия, а также карточки на витамины, мясо, овощи, хлеб, рыбу и сласти. Во всех отношениях — за исключением свободы передвижения — приезжим как будто отдавалось предпочтение перед местными жителями.

Тимберлейн редко предавался самоанализу. Поэтому он никогда не спрашивал себя, в какой степени на его решение вступить в ДВСИ повлияло обещание доставить к нему любимую девушку. Во всяком случае, ему не пришлось по этому поводу оказывать давление на Дайсона.

Через четыре дня Марта Броутон, покинув маленький осажденный остров неподалеку от Европейского континента, прилетела в Вашингтон.

Марте Броутон было двадцать шесть лет. Как и Тимберлейну. Она повсюду привлекала к себе внимание, и не только потому, что принадлежала к числу самых молодых женщин мира, но еще и благодаря непринужденной манере держаться. Тогда Марта с гордостью носила густые, рассыпавшиеся по плечам волосы пепельного цвета. Лишь самые близкие знакомые могли заметить, что ее брови нарисованы — у нее не было своих бровей.

Когда произошла Большая Катастрофа, Марта — тогда еще шестилетняя девочка — заболела лучевой болезнью, но, в отличие от многих своих ровесников, выжила. Однако волос она лишилась и оставалась лысой все школьные годы; необходимость долгое время защищаться от насмешек развила в ней остроумие. На двадцать первом году жизни у нее на голове появился пушок; вскоре ее красоту было уже невозможно не заметить. Тимберлейн, один из немногих, знал, какие глубокие шрамы остались у Марты после той болезни.

Пилбим и Тимберлейн проводили ее в женское общежитие через два квартала от резиденции ДВСИ.

— Вы уже подействовали на Олджи, — сказала Марта Пилбиму. — Он почти перестал произносить длинное «а» и с таксистом говорил совсем как американец. Что дальше будет?

— Возможно, пропадет английская щепетильность в отношении поцелуев на публике, — предположил Тимберлейн.

— Ей-богу, если вы называете публикой меня, то я могу и удалиться, — усмехнулся Пилбим. — Я понимаю тонкие намеки не хуже любого другого. Если захотите найти меня, спускайтесь в бар.

— Мы недолго, Джек.

— Мы не очень долго, Джек, — поправила Марта. Когда дверь закрылась, они прильнули друг к другу губами и всем телом. Так они стояли некоторое время, разговаривая в промежутках между поцелуями. Потом Тимберлейн отошел в другой конец комнаты, принял задумчивую позу, взявшись рукой за подбородок, и стал расхваливать ее ноги.

— Какие великолепные, геометрически правильные очертания! — восклицал он.

— Кто бы мог подумать, что мы встретимся за океаном, — сказала Марта. — Олджи, это удивительно. Какая невероятная вещь случилась! Разве это не чудесно? Отец пришел в ярость, когда узнал, — прочитал мне целую проповедь о легкомыслии молодых женщин своим самым строгим голосом…

— Но конечно же его восхитила твоя решимость! Впрочем, его проповедь была справедлива, если он подозревал, что тебя тут ждет какой-то американский парень.

Марта открыла сумку и принялась расставлять на туалетном столике всевозможные пузырьки и коробочки, постоянно поглядывая на Тимберлейна. Потом она занялась своим лицом.

— Все-таки любая судьба лучше, чем смерть! Но что тут происходит? И что это за ДВСИ, почему ты туда вступил? И чем я могу помочь?

— Я тут прохожу шестинедельную подготовку. Самые разные курсы — вообще, эти ребята умеют работать! Современная история, социология, экономика, геополитика, еще какая-то новая наука — они ее называют «экзистенциология», функциональная психология — и так далее. Кое-какие практические предметы, например, управление разными машинами. И два раза в неделю ездим в Рок-крик-парк; там специалист по дзюдо дает нам уроки самообороны. Трудновато, но мне нравится. По крайней мере, чувствуешь, что все это очень важно. К тому же не надо воевать — значит, в жизни опять появляется какой-то смысл.

— Ты, похоже, с головой ушел в эти дела, дорогой. А на мне будешь отрабатывать приемы самообороны?

— На тебе — нет, может быть, какие-нибудь другие виды борьбы. Но я подозреваю, ты тоже здесь не случайно. Об этом надо расспросить Джека Пилбима. Пойдем к нему — кстати, отличный парень, он тебе понравится.

— Уже понравился.

Пилбим сидел за условленным столиком в баре общежития и беседовал с рыжеволосым существом. Увидев Марту и Тимберлейна, он неохотно оторвался от своего занятия, снял свой плащ со спинки стула и подошел к ним.

— Имейте в виду, только работа превращает Джека в тупицу, — заявил он. — Куда мы поведем теперь леди — нельзя ли взять туда же мою рыжеволосую приятельницу?

— Я уже привела себя в порядок, так что теперь предаю себя в ваши руки.

— Не в буквальном смысле, разумеется, — добавил Тимберлейн.

Пилбим кивнул:

— У меня есть инструкция, полномочия и желание, пока вы здесь, водить вас по Вашингтону, поить и кормить.

— Будь осторожна, дорогая, здесь развлекаются так же интенсивно, как работают. ДВСИ будет из кожи вон лезть, чтобы ублажить своих сотрудников, прежде чем бросить их на изучение конца света.

— Тебе пора уже выпить, старый ворчун, — немного натянуто улыбнулся Пилбим. — Позвольте вам представить мою приятельницу, а потом поедем. Пожалуй, для начала мы могли бы посетить шоу Дасти Дайка. Дайк — это Нелепый Комик.

Рыжеволосая девица охотно присоединилась к компании, и они выехали в город. Светомаскировка, характерная для прежних войн, теперь не применялась. Никакое затмение не мешало вражеским ракетам находить цели. Улицы Вашингтона заливало неоновое сияние, поскольку рекламный бизнес процветал. Разноцветные огни мелькали на отмеченных следами болезни лицах мужчин и женщин, которые устремлялись к дверям кабаре и кафе. Черный рынок продуктов и напитков поражал изобилием; не хватало как будто только мест для стоянки. Эти лихорадочные вечера неизменно завершали напряженные рабочие дни сотрудников ДВСИ. Только на третий вечер после своего прибытия в Вашингтон, кабаре Трог», где выступал Дасти Дайк, — тогда Пилбиму впервые удалось достать билеты на представление этого комика — Марта решилась задать волновавший ее вопрос.

— Джек, благодаря тебе мы прекрасно проводим время, а мне даже как будто нечем отплатить. Могу я что-нибудь сделать? По правде говоря, мне неясно, почему меня сюда пригласили.

Не переставая гладить руку своей очередной приятельницы, темноволосой зеленоглазой красотки, Пилбим ответил:

— Тебя пригласили, чтобы составить компанию некоему Олджи Тимберлейну, хоть он и не заслуживает такой благодати. И ты уже присутствовала на некоторых его занятиях. Разве этого недостаточно? Забудь про все и развлекайся. Выпей еще. Усиленное потребление патриотично.

— Я развлекаюсь, но мне хочется знать, не могу ли я что-нибудь сделать.

Пилбим подмигнул своей зеленоглазой подружке:

— Это тебе лучше узнать у Олджи, детка.

— Я очень упряма, Джек. Я хочу получить ответ.

— Пойди и спроси Билла Доусона. Это его забота. А я просто плейбой в ДВСИ — меня называют Теплым Душем. И в следующую среду мне, может, опять придется лететь в далекие края.

— Но, дорогой, ты же говорил… — возмутилась зеленоглазая красотка. Пилбим приложил палец к ее блестящим губам.

— Тс-с, моя крошка, твой Дядюшка Сэм должен быть прежде твоего Дядюшки Джека. Но сегодня, поверь мне, первым будет Дядюшка Джек — в переносном смысле, конечно.

В зале померкли огни, послышалась барабанная дробь. Затем наступила тишина, и Дасти Дайк, проплыв по воздуху на огромной долларовой банкноте, приземлился на сцене. Это был почти устрашающе обыкновенный человек невысокого роста, в помятом костюме. Он заговорил монотонным хрипловатым голосом:

— Как видите, я оставил свой старый трюк, который состоял в том, чтобы не пользоваться никакими трюками. Не в первый уже раз экономика этой страны сыграла со мной — а я с ней — злую шутку. Добрый вечер, леди и джентльмены, и это так, а не иначе, потому что он может оказаться для вас последним. В Нью-Йорке — а я прибыл оттуда, и налоги там столь высоки, что мне пришлось воспользоваться парашютом, — так вот, в Нью-Йорке очень любят партии, в чьих программах значится Конец Света. Потрите друг о друга два моральных принципа — получится черт знает что. Потрите черт знает что черт знает чем — получится то, о чем ему тоже известно. Но догадывается ли он, что стало с сенатором Малгрейвом? — Последняя реплика вызвала жидкие аплодисменты. — О, я вижу, некоторые из вас слышали о сенаторах? Когда я прибыл сюда, друзья мне сказали — а друзья это люди, которые могут поставить вам одну выпивку и выдержать вас в течение одного вечера, — так они сказали мне, будто в Вашингтоне население политически неграмотно. Точнее говоря, они выразились иначе: никто, мол, больше не ходит фотографировать статуи в Белом Доме. Но может быть, состояние политики не так важно, как состояние граждан? По крайней мере, они не беднее, чем пайщики фирмы, торгующей контрацептивами.

— Я не слышу, что он говорит, или ничего не понимаю, — прошептала Марта.

— Мне тоже кажется, это не очень остроумно, — согласился Тимберлейн.

Положив руку на плечо своей приятельницы, Пилбим пояснил:

— Тут и нет ничего остроумного. Только нелепость — так это называют. — Тем не менее сам он расплывался в улыбке, подобно многим другим зрителям. Заметив это, Дасти Дайк предостерегающе покачал пальцем — до сих пор он не сделал ни одного жеста.

— Улыбаться нет смысла, — продолжал он. — Мне доподлинно известно: все вы сидите тут голые под своими одеждами, но вам меня не смутить — я хожу в церковь и каждое воскресенье слушаю проповедь. Мы — порочная и беспутная нация; я говорю это с не меньшим удовольствием, чем священник. И я не могу сказать ничего плохого о моральных принципах, кроме того что они устарели.

Жизнь ухудшается с каждым днем. В Калифорнии Верховный суд перестал осуждать преступников на смерть — теперь их осуждают на жизнь. Как сказал один человек: невинности уже нет, есть лишь нераскрытое преступление. За последний месяц только в штате Иллинойс совершено столько тяжелых сексуальных преступлений, что мы уже можем считать себя потенциальными жертвами.

Будущее человека беспросветно черно — не подумайте, будто это просто излюбленная краска моего воображения. Однажды два сексуальных преступника обсуждали свои делишки в Чикаго. Один из них, Бач, говорит: «Слушай, Сэмми, что тебе больше по душе — убивать женщину или думать об убийстве?» — «Сам не знаю, Бич, а тебе?» — «Все время думать о том, как я убиваю женщину!» — «А почему?» — «Тогда попадаются более романтичные женщины».

Еще несколько минут человек с детским лицом и в сомнительном костюме отпускал свои сомнительные шутки. Потом он скрылся — в зале зажегся свет, и раздались аплодисменты.

— Выпьем еще, — предложил Пилбим.

— Это же ужасно! — возмутилась Марта. — Просто пошлость какая-то!

— Его надо послушать хотя бы раз пять, чтобы оценить, — сказал Пилбим. — Он — голос нашей эпохи; вот в чем секрет его успеха.

— Он вам понравился? — спросила Марта зеленоглазую девушку, — Ну, я думаю, да. То есть с ним как-то уютнее становится.

Но смотри, не ошибись. Я хочу сказать, что ты теперь достаточно взрослый и должен знать, какую большую ошибку я совершила, когда вышла за твоего отчима. У Кейта есть положительные стороны, но он ужасно ненадежный человек; иногда я просто жалею, что не умерла. Не хочу вдаваться в подробности.

Он все сваливает на нынешние времена, но это слишком простое объяснение. И еще он говорит, что здесь будет революция. Страшно даже подумать. Как будто мало нам Катастрофы и этой ужасной войны, теперь еще грозит революция. Ведь у нас никогда их не было — не то что в других странах. Поистине живешь, как на вулкане».

Последняя фраза напомнила Тимберлейну его собственные мысли. В Вашингтоне тоже день и ночь действовал незримый вулкан, который в соответствии с мрачными предсказаниями ДВСИ должен был уничтожить все и всех. Действие этой жуткой стихии проявлялось не только в постоянном разрушении экономики, очередях за супом в центре города и лихорадочных распродажах после крушения некогда могучих финансовых империй, но также и в волне убийств и сексуальных преступлений, с которыми не могли справиться власти. Эта волна грозила поглотить и Марту с Тимберлейном.

В тот день, когда пришло письмо Патриции Тимберлейн, Олджи и Марта отправились на вечеринку, устроенную летчиком, приятелем Билла Дайсона. Вечеринка была буйная, и они вернулись глубокой ночью.

Утром Марта рано появилась в комнате Тимберлейна. Он стоял в пижаме и брился. На полу в беспорядке валялась одежда. Марта подошла к окну, отдернула занавески и, повернувшись к Тимберлейну, сказала, что ей в общежитие кто-то принес цветы.

Он покосился на нее и спросил:

— И вчера утром, кажется, было то же самое?

— Да, целая корзина орхидей, и вчера и сегодня. Они, наверно, стоят сотни тысяч.

Он выключил бритву и мрачно посмотрел на Марту. Лицо его было бледно.

— Довольно странно, а? Я их тебе не присылал.

— Я знаю, Олджи. Ты не можешь себе такое позволить. Я видела цены на цветы в магазинах — они и так высокие, плюс государственный налог, входной налог, налог на продажу, потом то, что в общежитии называют ОНР, Общий Налог на Разочарование, и Бог знает, какие еще. Поэтому вчерашние я уничтожила — я ведь знала, они, не от тебя. Просто сожгла их и постараюсь больше об этом не думать.

— Ты их сожгла? Каким образом? Я тут нигде еще не видел открытого пламени — разве только в зажигалке.

— Не будь таким тупым, дорогой. Я их спустила в мусоропровод, а все, что туда попадает, сжигается в подвале общежития. А сегодня утром опять такая же корзина, и опять без записки.

— Может быть, это она и есть — с любовью от парня из подвала.

Они все свели к шутке. Однако на следующее утро еще одна корзина с цветами была доставлена в общежитие для мисс Марты Броутон. Тимберлейн, Пилбим и заведующая хозяйством общежития пришли посмотреть на подношение.

— Орхидеи, розы, фиалки, летние крокусы — кто бы он ни был, у него неплохие возможности для выражения чувств, — заметил Пилбим. — Во всяком случае, уверяю тебя, Олджи, это не моя работа. Жалованья в ДВСИ на орхидеи не хватит.

— Это меня очень беспокоит, мисс Броутон, — заявила заведующая хозяйством. — Вы должны быть осторожны, дорогая моя, тем более что вы иностранка. Помните, теперь нет девушек моложе двадцати — обычно за такими прежде охотились пожилые люди. Сейчас нужно беречься всем, кому меньше сорока. Эти богатые старцы привыкли, так сказать, собирать урожай, пока светит солнце. Теперь солнце идет к закату, и они только и думают, как бы не опоздать к последней жатве. Вы меня понимаете?

— Сам Дасти Дайк не выразился бы яснее. Спасибо за предупреждение, мэм. Я буду предельно осторожна.

— А я пока позвоню торговцу цветами, — сказал Пилбим. — Почему бы нам не разжиться кругленькой суммой за счет этого любвеобильного болвана?

Пилбим должен был покинуть Вашингтон на следующий день. Дайсон передал ему приказ: Пилбима направляли на другой участок боевых действий, на сей раз в центральный Саравак. Во второй половине дня он подготавливал снаряжение и делал необходимые прививки в центре города, когда раздался сигнал воздушной тревоги. Пилбим позвонил по телефону Тимберлейну, который в это время слушал лекцию о пропаганде и массовых иллюзиях.

— Слушай, Олджи, я, наверно, задержусь из-за этого налета. Вы с Мартой езжайте прямо в «Тезаурус» и приступайте без меня, а я уж потом к вам присоединюсь. Там же можно будет и перекусить, хотя Бейб Линкольн кормит лучше — это в том же здании, внизу.

— Мне уже пора следить за количеством калорий, — усмехнулся Тимберлейн, похлопывая себя по животу.

— Кстати, я тут познакомился с одной особой — это нечто сногсшибательное. Пластичная, как воск, и зовут ее Кориандр. Интересно, какие у тебя будут глаза, когда ты ее увидишь.

— Сгораю от нетерпения. А она замужем или одна?

— С ее энергией и талантом она способна и на то, и на другое.

Они перемигнулись и закончили разговор.

С наступлением темноты Тимберлейн и Марта взяли такси и поехали в город. Как выяснилось, противник выпустил две ракеты — одна из них взорвалась над почти заброшенной сортировочной станцией железной дороги, другая вызвала большие разрушения в густонаселенном пригородном районе Кливленд-парк. На тротуарах теперь встречалось больше полицейских, чем военных. «Толстяк Чойм» многих заставил остаться дома, и потому улицы были не столь многолюдны, как обычно. Возле «Тезауруса» Тимберлейн вышел из машины и стал рассматривать фасад клуба. Его украшали аллегорические барельефные фигуры: Немногие Избранные, Расцвет Сил, Славная Компания, Сливки Общества, Элита, Соль Земли, Великолепные, Созвездие Знаменитостей, Лучшие Люди. Улыбнувшись, Тимберлейн повернулся, чтобы заплатить таксисту.

— Эй ты! — закричал он.

Такси, в котором осталась Марта, выкатилось на дорогу, обогнало какой-то частный автомобиль и свернуло в боковую улочку. Тимберлейн выбежал на проезжую часть. Завизжали тормоза. Большой лимузин остановился в нескольких дюймах от Тимберлейна, из кабины высунулся красный от бешенства водитель и обрушился на него с проклятиями. Сзади послышался треск; водитель лимузина оглянулся и разразился еще более яростной бранью. Когда подошел полисмен, Тимберлейн схватил его за руку.

— У меня похитили девушку. Какой-то тип только что увез ее.

— Таких случаев сколько угодно. Смотреть, конечно, за ними надо.

— Ее увезли насильно!

— Пойди и расскажи сержанту, парень. Думаешь, у меня тут мало забот? Надо вот сдвинуть теперь этот дворец на колесах. — Он поднял большой палец, останавливая патрульную машину. Тимберлейн направился к ней, закусив губу.

В тот вечер в одиннадцать часов Дайсон говорил:

— Послушай, Олджи, нам тут больше нечего делать. Полиция нам сообщит, как только появятся сведения. Пойдем перекусим где-нибудь, а то у меня желудок разорвется.

— Это наверняка тот самый подонок, который присылал ей цветы, — в очередной раз повторил Тимберлейн. — Цветочный магазин должен вывести полицию на след.

— Они ничего не узнали от менеджера магазина. Если бы ты запомнил номер такси.

— Я помню только, что оно было желто-розовое. И надпись спереди: «Такси Антилопа». Черт возьми, ты прав, Билл, — давай пойдем и перекусим.

Когда они покидали полицейский участок, старший офицер сказал с сочувствием:

— Не беспокойтесь, мистер Тимберлейн, мы разыщем вашу невесту к утру.

— Почему этот человек говорит так уверенно? — раздраженно спросил Тимберлейн, садясь в машину Дайсона. Хотя и Дайсон, и Джек Пилбим, который побывал в участке раньше, сделали все, что могли, Тимберлейн почему-то сердился и на них. Он ощущал себя слишком уязвимым в этой хотя и симпатичной ему, но чужой стране. Стараясь справиться со своими эмоциями, он хранил молчание, пока они с Дайсоном не подъехали к ближайшей круглосуточной закусочной. Там они заказали гамбургеры с острым красным перцем и горчицей. Гамбургеры были из синтетики, но вкусные.

— Слава Богу, что есть перец, — осклабился Дайсон. — Хоть немного огня появляется в этих опилках. Я вот думаю: ученые там, в своих лабораториях, все пытаются найти средство от бесплодия, бешеные деньги расходуют — а может, выяснится, что перец и есть то самое чудодейственное средство?

— Вероятно, — согласился Тимберлейн. — Но, держу пари, раньше они изобретут синтетический перец.

После последней порции спиртного он лег и сразу уснул. Проснувшись на следующее утро, он первым делом позвонил в полицейский участок, но ничего нового не узнал. В мрачном настроении он умылся, оделся и спустился в холл, чтобы забрать свою почту.

В ящике лежал доставленный частным образом конверт. Вскрыв его, Тимберлейн обнаружил записку следующего содержания:

«Если хочешь получить обратно свою девочку, загляни в издательство «Терпение Господне». Приходи один и не вздумай сообщать полиции».

Тимберлейн, забыв про завтрак, сломя голову помчался к ближайшей телефонной будке и принялся листать телефонный справочник. Действительно, такое издательство существовало, в книге был указан адрес и старинный — без видео — номер. Позвонить туда сначала или сразу ехать? Проклиная охватившую его нерешительность, Тимберлейн набрал номер, но не получил ответа.

Поспешно вернувшись в свою комнату, он написал записку Пилбиму с адресом издательства и оставил ее на подушке своей незаправленной кровати; потом сунул в карман револьвер.

Он прошел до конца улицы, поймал такси и велел водителю ехать как можно быстрее. В одном месте, на мосту Анакостиа, движение оказалось весьма оживленным: в столице начинался деловой день. Даже несмотря на войну и кризис, Вашингтон сохранял свою красоту. Капитолий, вокруг которого на лужайке появились многочисленные аварийные пункты, и белокаменные здания на Пенсильвания-авеню заблистали под ясным утренним небом. Эти основательные и гармоничные архитектурные формы придали Тимберлейну немного уверенности.

Потом они направились к северу, и величественный благородный образ разрушился. Здесь уже явно проявились свойственные эпохе беспорядок и ненадежность. Повсюду снимали старые вывески и вешали новые. Собственность быстро меняла хозяев. Фирменные фургоны и военные грузовики увозили и привозили мебель. Некоторые здания пустовали по той или иной причине. Кое-где встречались даже покинутые улицы, словно их обитатели бежали от какой-то заразы. На одной из таких улиц Тимберлейн заметил офисы дальних авиалиний и туристических бюро Дании, Финляндии, Турции; окна там были закрыты шторами. Частные путешествия давно прекратились; крупные авиалинии перешли под управление Объединенных Наций и использовались для доставки медикаментов жертвам войны.

Некоторые районы заметно пострадали от бомбардировок, хотя следы разрушений обычно прикрывали большие рекламные щиты. Как и все крупные города мира, Вашингтон за своей улыбкой таил гнилые пустоты, которые некому было заполнить.

— Вот твой адрес, приятель, только не похоже, чтобы кто-нибудь был дома, — заметил водитель такси. — Мне подождать тут?

— Нет, спасибо. — Тимберлейн расплатился с водителем, и тот уехал.

* * *

Издательство «Терпение Господне» помещалось в унылом и претенциозном здании начала прошлого столетия. На окнах были налеплены объявления: «Продается». Дверь главного входа виднелась за раздвижными железными воротами с тяжелой цепью и висячим замком. О характере деятельности издательства свидетельствовали таблички у входа. Здесь издавалась в основном религиозная литература для детей: такие журналы, как «Путеводная звезда для мальчиков», «Наставление для девочек», «Детский воскресный журнал», более популярные серии типа «Библейские приключения», «Евангельские приключения», «Истории из Священного Писания», а также учебное издание «Хрестоматия Терпения». Какая-то оторванная афиша скользнула по ступеням крыльца и обернулась вокруг ноги Тимберлейна. На противоположной стороне улицы высился большой многоквартирный дом. Тимберлейн оглядел окна, пытаясь выяснить, не наблюдает ли за ним кто-нибудь. Пока он там стоял, несколько человек поспешно прошли мимо, не глядя на него.

Тимберлейн прошел вдоль фасада и свернул на маленькую дорожку вдоль высокой стены, усеянную мусором. Он сунул руку в карман и взялся за рукоятку своего револьвера — с удовольствием ощутил в себе первобытную дикую ярость: ужасно хотелось расквасить кому-нибудь физиономию. Дорожка вела к мусорному баку на заднем дворе. В узком проходе между стен пожилой негр запускал воздушного змея и, запрокинув голову, смотрел, как он реет над крышами.

Не доходя до мусорного бака, Тимберлейн заметил еще один вход в здание издательства. Дверь была сломана и приоткрыта; в верхней ее части остались обломки двух прямоугольных стекол. Тимберлейн задержался, прислонившись к стене и вспоминая уроки уличного боя, затем пинком распахнул дверь и ворвался внутрь.

Оказавшись в сумрачном помещении, он внимательно огляделся по сторонам. Ни малейшего движения, ни малейшего шороха. Тишина. Большая Катастрофа резко снизила численность крыс. Почти столь же тяжелый урон понесло кошачье племя, остатки которого истребляли люди, жаждавшие мясной пищи; если бы крысы снова расплодились, бороться с ними было бы труднее. Однако в этом мрачном здании кошки явно остались бы без дела.

Тимберлейн находился в заброшенном магазине. Даже старый плащ на вешалке свидетельствовал о запустении. Толстый слой пыли покрывал кипы детской религиозной литературы; ее покупатели либо погибли, либо не имели возможности появиться на свет. Новыми тут были лишь отпечатки ног на полу.

Следуя этим отпечаткам, Тимберлейн пересек комнату и по коридору прошел в главный холл, слыша лишь звук своих шагов. Над грязной дверью, за которой смутно виднелись прохожие на улице, был водружен бюст с надписью на мраморе: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне».

— Пустили уже, — мрачно пробормотал Тимберлейн. Он принялся обследовать холл, двигаясь все более свободно. Затхлый дух царил здесь, словно проклятие. Под незрячим взглядом мраморного основателя Тимберлейн осматривал лестницу.

— Я тут, ублюдки! Где вы? — крикнул он. — Что вы сделали с Мартой? — Звук собственного голоса испугал его. Он застыл, прислушиваясь к раскатам эха в шахте лифта, потом достал оружие и стал подниматься по ступеням.

На верхней площадке он остановился. По-прежнему тишина. Он прошел по еще одному коридору до какой-то двери и распахнул ее, уронив старую школьную доску и пюпитр. Судя по всему, здесь было нечто вроде учебного класса. Тимберлейн выглянул в окно на задний двор с мусорным баком и попытался отыскать старого негра с воздушным змеем, вспомнив о нем почти так, как вспоминают о друге. Но старик исчез; по крайней мере, его не было видно. Никого не было видно — ни человека, ни собаки.

«Боже, вот что значит остаться одному на всем свете», — подумал Тимберлейн. И следом явилась другая мысль: «Пора уже привыкать к этому, парень: в один прекрасный день ты действительно можешь остаться один».

Он никогда не был особенно склонен к фантазиям; хотя на протяжении почти всей его жизни различные события напоминали ему о вероятной гибели человечества, молодой оптимизм избавлял Тимберлейна от тягостных дум. Он верил, что ситуация исправится естественным путем (ведь природа уже восстанавливалась после стольких катастроф) или упорная работа ученых завершится открытием какого-нибудь спасительного средства (не зря же в ведущих странах на такие программы затрачиваются миллиарды долларов). Трезвый пессимизм проекта ДВСИ положил конец подобным упованиям Тимберлейна.

Теперь он ясно видел, что подобные ему существа начали вымирать. С каждым годом число живых сокращается, и, значит, вокруг множатся пустые комнаты — словно соты гигантского улья, который не посещают пчелы. Придет день, когда он останется единственным чудовищем в лабиринте этих бесчисленных комнат, и только его глухие шаги будут там слышны.

В облике комнаты, словно на лице инквизитора, Тимберлейн прочел свою судьбу. Он открыл рот, чтобы крикнуть или глотнуть воздуха, словно утопающий. Только одно существо могло разделить с ним эту судьбу и сделать будущее сносным.

Он побежал по коридору, опять слыша гулкое эхо своих шагов.

— Это я — Тимберлейн! Есть здесь кто-нибудь, Бога ради?

И, совсем рядом послышался голос:

— Олджи, о, Олджи!

* * *

Она лежала в наборном зале среди обломков полиграфических матриц. Здесь, как и в остальных помещениях здания, были все признаки давнего запустения. Ее привязали к опорам тяжелой металлической скамьи, на которой в беспорядке валялись свинцовые гранки, и Марта не могла освободиться. Как выяснилось, она пролежала там всю ночь.

— Как ты? С тобой все в порядке? — без конца спрашивал Тимберлейн, выдернув пластиковые ремни, которыми она была привязана, и растирая ее затекшие руки и ноги.

— Я в полном порядке, — сказала Марта и всхлипнула. — Это был просто джентльмен, он не изнасиловал меня! Наверно, мне повезло. Он не изнасиловал меня.

Тимберлейн обнял ее. Несколько минут они неподвижно сидели на замусоренном полу, радостно ощущая живую теплоту тел друг друга.

Потом Марта нашла в себе силы рассказать, что с ней произошло. Таксист, похитивший ее у клуба «Тезаурус», проехал всего несколько домов и остановился у частного гаража. Вероятно, она могла бы узнать то место, во всяком случае, хорошо запомнила моторную лодку на крыше. Марта была очень напугана и, когда таксист попытался вытащить ее из машины, стала сопротивляться. Потом появился другой человек; лицо его скрывала белая повязка, и он держал тряпку с хлороформом. Общими усилиями двое мужчин прижали эту тряпку к лицу Марты, и она потеряла сознание.

Очнулась она в другой, довольно большой машине. По-видимому, они ехали по пригородному району: за окнами виднелись деревья и маленькие домики. Рядом неподвижно лежала другая девушка. Но тут человек на переднем сиденье заметил, что Марта приходит в себя, и снова усыпил ее хлороформом.

В следующий раз Марта пришла в себя в спальне. Она лежала в кровати рядом с той самой девушкой, которую видела в машине. В комнате, где они находились, отсутствовали окна — очевидно, она представляла собой часть большого помещения, разделенного перегородкой на две половины. Пришла смуглая женщина и отвела Марту в другую комнату. Там она увидела человека в маске и с его разрешения села на стул. Этот человек сказал, что ей очень повезло и вовсе нечего бояться. Его босс влюблен в свою пленницу и будет хорошо с ней обращаться, если она пожелает жить с ним; цветы же он прислал, дабы подчеркнуть честность своих намерений. Несмотря на негодование и страх. Марта держалась спокойно.

Потом ее привели в третью комнату, где сидел человек в причудливом длинном плаще с капюшоном. У него было худое лицо с укороченным подбородком, который казался серым на ярком свету. Когда Марта вошла, «босс» поднялся и заговорил мягким хрипловатым голосом о том, что он богат и одинок и ему нужно не только ее тело, но и ее общество. Она спросила, сколько девушек ему требуется, чтобы избавиться от одиночества; он раздраженно ответил, что вторая девушка — спутница его друга. Они с другом — очень застенчивые люди и вынуждены прибегать к такому способу знакомства; он не какой-нибудь преступник, и не хотел причинять ей зло.

— Очень хорошо, — сказала Марта, — тогда отпустите меня. Я помолвлена и скоро должна выйти замуж.

Он сел во вращающееся кресло за столом. Кресло и стол стояли на возвышении. Человек в маскарадном костюме двигался очень мало. Он долго молча смотрел на Марту, и ей стало очень противно и страшно. Больше всего ее пугало то, что этот человек как будто сам ее боялся и был готов на многое, чтобы изменить это положение вещей.

— Вы не должны выходить замуж, — заявил он наконец. — У вас не может быть детей. Женщины уже не рожают детей. Нынче из-за лучевой болезни эта мода прошла. Тех безобразных, вечно орущих маленьких ублюдков мужчины всегда ненавидели, и теперь их тайные мечты осуществились. Женщин можно использовать для более приятных вещей. Мы с вами можем заняться более приятным делом. Вы так хороши: ноги, грудь, глаза — все прекрасно. Но вы только плоть и кровь — так же, как и я. Такая маленькая штучка, как скальпель, могла бы лишить вас возможности заниматься приятными вещами. Я всегда говорил своим друзьям: «Даже самая хорошенькая девушка не устоит перед маленьким скальпелем». Ведь вам больше по душе приятные вещи, не правда ли?

Марта с дрожью в голосе повторила, что собирается выйти замуж.

Он снова умолк и сидел неподвижно, а через некоторое время заговорил уже другим тоном.

Он сказал, что ему нравится ее иностранный акцент. У него есть большое бомбоубежище под землей с запасом продовольствия на два года и, кроме того, собственный самолет. Если бы она подписала одно соглашение, они могли бы провести зиму во Флориде и заняться приятными вещами.

Марта заявила, что у него безобразные пальцы и ей противно иметь дело с человеком, у которого такие пальцы.

Он позвонил в колокольчик. Вбежали два типа и схватили Марту. Они держали ее, а человек в плаще спустился со своего возвышения, стал целовать ее и засунул руки ей под платье. Марта пыталась вырваться и ударила его ногой по лодыжке. У него затряслись губы. Марта назвала его трусом. Он приказал ее увести. Два типа потащили ее в спальню и уложили на кровать, где плакала другая девушка. Марта закричала, как могла громко; тогда ее снова усыпили хлороформом.

Холодный ночной воздух привел ее в чувство. Она была привязана к скамье в заброшенном здании издательства «Терпение Господне».

Всю ночь Марта тряслась от холода и страха. Услышав внизу шаги, она не решилась звать на помощь, пока Тимберлейн не произнес свое имя, поскольку боялась возвращения похитителей.

— Подлая грязная тварь! Попадись он мне только… Дорогая, он больше ничего тебе не сделал, ты уверена?

— Да — то есть, наверно, он получил что хотел — мне кажется, ему нужен был мой страх или что-то в этом роде, не знаю.

— В общем, конечно, маньяк. — Тимберлейн снова прижал Марту к себе и провел рукой по ее волосам. — Слава Богу, он спятил так, а не иначе и не причинил тебе настоящего вреда. О дорогая, просто чудо, что я тебя снова нашел. Больше никогда не оставлю тебя одну.

— Все равно, дорогой, нам не стоит держаться слишком близко, пока я не приму ванну, — усмехнулась Марта. Рассказав свою историю, она почувствовала облегчение; к ней уже возвращалось обычное самообладание. — Бедненький, представляю, в каком ты был состоянии, когда увидел, как меня увозят в этом такси.

— Дайсон с Джеком мне здорово помогли. Я оставил Джеку записку на всякий случай — написал адрес издательства. Полиция разыскивает этого гнусного извращенца. Твоих сведений будет достаточно.

— Ты так думаешь? Конечно, я могла бы его опознать из тысячи — достаточно было бы взглянуть на пальцы. Я все думаю — целую ночь почти только об этом и думала, — что стало с той другой девушкой? Что бывает с теми, кто соглашается на его предложения, я просто не могу себе представить.

Внезапно она заплакала и обвила руками талию Тимберлейна. Он помог ей подняться с пола, и они сели рядом среди обломков свинцовых, вывернутых наизнанку фраз. Он обнял Марту и стал вытирать ей лицо платком. Нарисованные брови размазались по лбу, и Тимберлейн, послюнив платок, стер остатки краски.

Теперь, когда она снова была так близко, он почувствовал, что должен многое ей сказать.

— Послушай, Марта, вчера вечером мы болтались в полиции с Биллом Дайсоном, и я задал ему твой вопрос — ну ты помнишь, насчет того, зачем они взялись доставить тебя сюда из Англии. Сначала он валял дурака; мы, говорит, с Джеком просто сентиментальные люди. Но я решил добиться от него ответа, и в конце концов он все выложил. Оказывается, в ДВСИ есть специальная инструкция. После подготовки меня пошлют обратно в Англию, и если дело пойдет так, как они предлагают, я буду отрезан от них, и мне придется действовать самостоятельно.

Сейчас они предсказывают, что военные действия скоро прекратятся, а в Британии и в Америке установятся авторитарные режимы. Тогда связи между разными странами прервутся. Наступят тяжелые времена, и дальше будет все тяжелее — Билл в этом нисколько не сомневался. Поэтому ДВСИ нужно, чтобы я — так же как японские, немецкие и израильские сотрудники, — женился на «туземке» — так они это называют — на девушке, которая выросла в той стране и очень хорошо ее знает. Дайсон говорит: «Знакомство с местным образом жизни — важный фактор выживания».

Тут есть еще кое-какие тонкости, но главное — тебя привезли сюда, чтобы ты была все время со мной и я не увлекся какой-нибудь здешней девушкой, потому что тогда я не смог бы участвовать в проекте. Если бы я женился на американке, меня бы выкинули, как подгоревший картофель.

— Мы знали, какие они предусмотрительные.

— Конечно. Я вот слушал Билла и пытался представить себе будущее. Марта, ты когда-нибудь думала об этом по-настоящему? Я никогда. Может быть, просто не хватало храбрости. То же самое мне мать рассказывала про их поколение: они слышали про ядерное оружие, но старались не задумываться о последствиях. А эти американцы смотрят в будущее. Они уже знают, как трудно будет выжить. У них все уже вычислено, и для Британии результаты расчетов очень скверные. Если нынешние тенденции сохранятся, лет через пятнадцать-двадцать там останется не больше 50 процентов населения. Британия особенно уязвима, потому что у нас гораздо меньше внутренних ресурсов, чем в Штатах. И весь смысл моей подготовки в том, чтобы я со специальной машиной ДВСИ оказался среди этой «счастливой» половины. Американцы поняли одну истину — по-своему, прагматично, но ее признал и мой религиозный приятель в Ассаме, Чарльз Сэмюелс: страшное будущее может быть сносным, только если правильно выбрать себе спутника жизни. — Он внезапно умолк. Марта рассмеялась с легкой ноткой печали.

— Олджернон Тимберлейн, бедная заблудшая душа, хорошенькое местечко вы выбрали, чтобы сделать предложение девушке!

Он почувствовал себя неловко.

— Неужели я в самом деле такой болван?

— Мужчинам всегда надо подробно объяснять. Не расстраивайся, мне это как раз нравится. Ты напоминаешь мне отца, милый, только ты такой сексуальный. Но я не смеюсь над твоими словами, правда, не смеюсь. Я давно уже сама так думаю.

— Марта, я люблю тебя отчаянно, и ты нужна мне как воздух. Я хочу скорее жениться на тебе и никогда с тобой не расставаться, что бы ни случилось.

— Милый, я люблю тебя так же, и ты мне так же необходим. Иначе, зачем бы мне было прилетать в Америку? Я никогда тебя не покину, не бойся.

— Я все равно боюсь. Ужасно боюсь! Сейчас только что мне казалось, будто я один в этом морге, и я вдруг так ясно представил себе, что значит стареть, но давай, по крайней мере, делать это вместе — тогда не будет так страшно.

— Конечно, конечно, дорогой! Ты переволновался. Давай скорее уйдем отсюда. Наверно, я уже могу ходить. Только дай мне руку.

Он отстранился от нее, ухмыляясь, и спрятал руки за спину.

— Может быть, тебе сначала нужно хорошенько посмотреть на мои пальцы, прежде чем связывать себя обязательством?

— Это я оставлю на потом, как говорит Джек. Проведи меня сначала до окна — посмотрим, как у меня получится. О, мои ноги — я чуть не умерла, Олджи…

Когда она заковыляла по грязному полу, опираясь на руку Тимберлейна, по городу разнесся сигнал воздушной тревоги. Сирены звучали далеко, но со всех сторон. Мир снова напоминал о своем существовании. Вблизи послышались более низкие сирены полицейских машин. Марта и Олджи прильнули к окну, забранному решеткой. Тимберлейн раскрыл его и выглянул наружу, плотно прижавшись лицом к железным прутьям.

Как раз в это время внизу две полицейские машины свернули в переулок и остановились. Открылись двери, и из них высыпали люди в униформе. Из задней машины вышел Джек Пилбим. Тимберлейн закричал и замахал руками. Люди подняли головы.

— Джек! — во всю глотку орал Тимберлейн. — Ты не можешь отложить свою поездку на сутки? Ты нужен нам с Мартой!

Подняв над головой большой палец, Пилбим скрылся из вида. В следующую секунду послышались гулкие шаги на заброшенной лестнице.

Глава пятая

Река. Оксфорд

Чарли Сэмюелс поднялся в шлюпке и указал на юго-восток.

— Вот они! — объявил он — Шпили Оксфорда!

Марта, Тимберлейн и старик Джефф Пит тоже встали, вглядываясь в том направлении, куда показал Чарли. Лис Айзек беспокойно сновал взад-вперед по скамейке.

Они установили мачту с неким подобием паруса и воспользовались попутным легким ветром. Покинув Свиффордскую ярмарку, они продвигались медленно. Большая задержка произошла у старого сломанного шлюза: какое-то судно застряло там и закрыло проход — открыться он мог разве только с весенним паводком. Пришлось разгружать лодки и перетаскивать их по берегу.

Местность тут казалась особенно дикой и неприветливой. Пит уверял, будто из кустов выглядывали гномы. Все четверо видели на деревьях каких-то зверьков и сначала приняли их за горностаев, но в конце концов решили, что это куницы, хотя такие животные в этих краях не водились со времен средневековья. Вечером удалось подстрелить двух куниц из лука; мясо съели, а шкурки сохранили. На ночлег устроились на берегу, под деревьями, поскольку никакого жилья поблизости не оказалось. В дровах нехватки не было, и путники улеглись, прижавшись друг к другу между двух костров, но ту ночь все перенесли очень тяжело.

На следующий день они снова пустились в путь и повстречали коробейника, который удил рыбу на берегу.

Он купил у них лодку Пита и дал за нее денег и два паруса, из одного вечером соорудили палатку. Коробейник предлагал также консервированные абрикосы и персики, но запросил за них слишком высокую цену, к тому же этим фруктам было явно не меньше десяти лет. Словоохотливый от одиночества маленький старичок рассказал, что держит путь на Свиффордскую ярмарку и везет с собой кое-какие лекарства для доктора Кролика Джингаданджелоу.

Простившись с коробейником, они поплыли дальше и вскоре достигли обширного разлива с маленькими островками, поросшими тростником. Под тусклым небом водное пространство простиралось как будто до бесконечности, и было совершенно неясно, куда плыть. Это озеро стало раем для всевозможной живности: кулики, болотные курочки и бесчисленные утки летали над водой и скользили по поверхности; в прозрачных глубинах виднелись многочисленные стаи рыб.

Однако путникам было не до красот природы. Погода переменилась: подул сильный ветер, и хлынул дождь. Пришлось пристать к берегу и укрыться под запасным парусом. Но дождь все усиливался, и, когда ветер утих, Седая Борода и Чарли взялись за весла, чтобы добраться до ближайшего острова — там и устроили лагерь.

Под парусом было сухо, а погода смягчилась, но, глядя на бескрайние воды и непроницаемую облачность, путники не могли избавиться от гнетущего чувства. Седая Борода развел маленький костер, и все стали кашлять, потому что дым не рассеивался. Настроение улучшилось только после того, как явился Пит. Усталый, замерзший, сморщенный, он, однако, с торжествующим видом нес на спине двух превосходных бобров. Один из зверей оказался просто гигантом: четыре фута от усов до хвоста. Пит сообщил, что в сотне ярдов обитает целая колония бобров, и они, похоже, совсем не боятся людей.

— Поймаю еще парочку на завтрак, — пообещал он. — Раз уж жизнь пошла такая дикая, будем жить как дикари.

Хотя Пит ворчал не часто, эта жизнь его мало радовала. Правда, он получал удовлетворение, перехитрив и убив какого-нибудь зверя, но, несмотря на все свои охотничьи успехи, считал себя неудачником. С тех пор как много лет назад он не смог убить Седую Бороду, Пит начал отдаляться от людей и вести все более одинокую жизнь. Даже благодарность за милосердие Седой Бороды омрачалась досадой: Пит воображал, что если бы не проявил тогда слабость, то мог бы еще командовать собственным отрядом солдат — остатками краучеровской армии. Он тешил себя подобными мыслями, хотя знал, как далеки они от реальности. Из него не мог получиться настоящий солдат — в этом его убедили другие, более ранние события.

В детстве Джеф Пит жил в большом городе и часто посещал пустырь на окраине. Эта местность примыкала к вересковой пустоши, и мальчику там очень нравилось. С окрестных холмов, над которыми порой парили коршуны, можно было рассматривать диковинный лабиринт города: трубы, шиферные крыши фабрик и бесчисленные маленькие многоножки-дома. Джек приходил на пустырь вместе со своим другом Дики; в хорошую погоду они играли там каждый день после школьных занятий.

От одного из старших братьев Джеф унаследовал большой ржавый велосипед, а у Дики был большой белый пес по кличке Снежок. Снежку тоже очень нравился пустырь. Все это происходило в начале семидесятых годов, когда Джеф ходил в коротких штанишках и на земле царил мир.

Иногда Джеф и Дики играли в войну, используя палки вместо винтовок. Иногда ловили руками ящериц; эти маленькие буроватые существа обычно ускользали, и в руках у мальчиков оставались только извивающиеся окровавленные хвостики. Иногда они боролись.

Однажды, поглощенные борьбой, они скатились по склону холма в густые заросли крапивы. Оба сильно обожглись. Но Джеф, несмотря на боль, не стал плакать в присутствии своего приятеля. Дики ревел всю обратную дорогу и не смог полностью успокоиться даже на велосипеде Джефа.

Мальчики росли. Фабрика с большими трубами поглотила юного Джефа Пита, так же как и его братьев. Дики получил место в фирме по продаже недвижимости. Они обнаружили, что у них нет ничего общего, и перестали встречаться.

Началась война. Пита призвали в военно-воздушные силы. После неких загадочных событий на Ближнем Востоке он вместе со своими товарищами дезертировал. Это послужило примером для других боевых частей в том районе, где недовольство солдат достигло предела. Поднялся мятеж. Несколько мятежников захватили самолет на тегеранском аэродроме и улетели в Британию. На том самолете находился и Пит.

Тем временем в Британии разгоралась революция. Через несколько месяцев правительство пало, и наспех созданное новое правительство заключило мир с противником. Пит добрался до своего дома и присоединился к местным бунтовщикам. В одну лунную ночь проправительственная группировка напала на их опорный пункт, расположенный в большом викторианском особняке в предместье. Пит, укрывшись за бетонной плитой и чувствуя, как бешено колотится сердце в груди, стрелял в неприятеля.

Один из защитников особняка направил луч прожектора на атакующих. В их числе был Дики, в мундире с правительственной эмблемой, и он бежал прямо на Пита. Пит выстрелил в него.

Он пожалел об этом выстреле даже раньше, чем увидел, как Дики падает с простреленной грудью. Пит подполз к нему, но выстрел оказался точным — Дики умер почти мгновенно.

С тех пор у Пита уже никогда не хватало духу убить кого-нибудь крупнее бобра.

В эту ночь путники, устроившись в палатке, хорошо поели и выспались и весь следующий день плыли.

Люди больше не попадались. Человек здесь исчез, и другие существа уже заполнили брешь, которая осталась после него. Никто не знал точно, в каком направлении нужно двигаться. Они провели еще две ночи на островах посреди огромного озера, но погода держалась сравнительно хорошая, пищи хватало, и жалоб было мало. Только одна горькая мысль неотвязно преследовала всех четверых: несмотря на свои лохмотья и морщины, они еще считали себя современными людьми, а современный человек имел право на нечто большее, чем блуждания в доисторической глуши.

Среди этой глуши кое-где встречались предметы, напоминавшие о прошлом; некоторые из них выглядели весьма странно среди столь дикого пейзажа и потому навевали особенно мрачные мысли. Шлюпка подошла к небольшой железнодорожной станции — Ярнтон, как гласила сохранившаяся вывеска. Две платформы возвышались над водой; а сигнальная будка торчала пугалом среди зарослей травы на берегу.

В полуразрушенном зале ожидания они нашли северного оленя и теленка. В будке жил уродливый старый отшельник. Разговаривая с пришельцами, он угрожающе держал над головой самодельную гранату. Он сказал, что озеро образовалось в результате слияния разлившихся рек, в том числе Оксфордского канала и Ивнлоуда. Только чтобы избавиться от незваных гостей, безобразный старик показал нужное им направление, и они снова пустились в путь, воспользовавшись легким попутным ветром. Уже часа через два Чарли встал и, указывая вперед, радостно воскликнул:

— Вот они!

Остальные тоже поднялись и стали рассматривать выглядывавшие из-за деревьев шпили Оксфорда. Многие из этих шпилей высились здесь веками и напоминали о традициях учености и благочестия. Солнце выкатилось из-за тучи и осветило их. У каждого, кто сидел в лодке, от этого зрелища быстрее забилось сердце.

— Мы могли бы остаться тут, Олджи, — проговорила Марта. — По крайней мере, до конца зимы.

Тимберлейн был растроган, увидев у нее в глазах слезы.

— Нам не стоит предаваться иллюзиям, — сказал он. — Оксфорд сильно изменился. Возможно, мы найдем только безлюдные руины.

Марта молча покачала головой.

— А Краучер, небось, оставил ордер на наш арест, — заметил Пит. — Только сойдем на берег, тут нас и сцапают. Может, кто и хочет получить пулю, только не я.

— Краучер умер от холеры. А Коули скорее сначала превратился в поле боя, а потом в кладбище, сохранился только старый город, — возразил Седая Борода. — Будем надеяться, что нас тут встретят дружелюбно — если вообще есть кому встречать. Во всяком случае, крыша над головой нам сегодня не помешает.

Картина становилась все менее впечатляющей по мере того, как они приближались к городу. Бедные дома с провалившимися крышами рядами стояли частью на берегу, частью в воде, и солнечный свет лишь подчеркивал их унылый вид. Они напоминали останки гигантских ракообразных на первобытном пляже. Какое-то древнее существо в меховом одеянии, совсем маленькое на фоне этих строений, поило двух северных оленей. Потом от волн, вызванных шлюпкой, заколебались отражения пустых деревянных сараев.

Мрачную тишину нарушил скрип колес. Две старухи брели по пристани и тянули за собой телегу; стальные спицы рассеивали солнечные лучи. Пристань заканчивалась низким мостом.

— Я знаю это место, — вполголоса проговорил Седая Борода. — Мы можем тут причалить. Это Мост Глупости.

Когда они сошли на берег, две старушки приблизились к ним и предложили свою телегу напрокат. Как всегда при встрече с незнакомыми людьми, Седая Борода и его спутники с трудом понимали их речь.

— Нечего нам везти в телеге, — заявил старухам Пит, и старухи сказали, что устроиться на ночлег можно в Христовой Церкви, «там по дороге». Чарли с Айзеком остался охранять лодку, а Марта, Седая Борода и Пит двинулись по дороге, проходившей через мост.

Подобно могучей крепости на южном краю города высились древние стены колледжа Христовой Церкви. Несколько бородатых людей взирали со стен на пришельцев, идущих по дороге. Они двигались медленно, опасаясь столкновения со старожилами, но никто не вышел навстречу. Возле больших деревянных ворот колледжа они остановились. Оставленные на произвол судьбы стены храма науки разрушались. Некоторые окна были разбиты или заколочены, и груды каменных обломков — следы деятельности солнца, мороза и других стихий — лежали у основания стен. Седая Борода пожал плечами и вошел под высокую арку.

В сравнении с затопленными руинами внутренний двор был полон жизни: людская суета, пестрые ярмарочные палатки, запахи животных и еды. У всех троих поднялось настроение. Они находились на большой прямоугольной площади, где в былые времена разгуливали студенты. Здесь стояли деревянные латки, некоторые из них превратились в здания со стенами и крышей; и повсюду продавались разнообразные товары. Одна часть площади была отгорожена; там стояли северные олени и с обычным для них угрюмым видом наблюдали за происходящим.

Из будки возле ворот появился ветхий представитель рода человеческого, лысый, с необычайно тонким длинным носом, и поинтересовался у чужеземцев, что они хотят. Объясниться с ним было довольно трудно, но, в конце концов, он отвел их к толстяку с тремя подбородками и румяным лицом, который сказал, что за умеренную плату можно снять две подвальные комнаты в Киллканоне. Имена пришельцев записали в книгу, и они заплатили пошлину.

Киллканон представлял собой небольшой сквер на территории колледжа Христовой Церкви, а две комнаты оказались одним перегороженным помещением. Но длинноносый посредник сказал, что там можно топить камин и предложил дешевые дрова. Главным образом из-за усталости путники приняли это предположение. Посредник развел огонь, а Джеф Пит отправился за Чарли.

Когда пламя весело запылало в камине, посредник не спешил уходить; он присел на корточки у огня и потирал свой нос, прислушиваясь к разговору Марты и Тимберлейна. Седая Борода легонько подтолкнул его ногой.

— Слушай, Пузан, пока ты еще тут, расскажи-ка мне, учится еще кто-нибудь в этом колледже или нет?

— Так некого уж теперь учиться-то, — ответил старик. Он явно использовал глагол в своей фразе как переходный вопреки бесчисленным — ныне уже исчезнувшим учебникам грамматики. — Студенты тут, правда, живут они, вроде бы еще друг у друга помаленьку учатся. Вы их увидите — они все с книгами в карманах ходят. В маленьких колледжах их Аспирантами зовут, а у нас они — Студенты. За монету могу вас познакомить с кем-нибудь из них, если желаете.

— Посмотрим. Завтра будет еще время.

— Не откладывайте надолго, сэр. Люди говорят, будто Оксфорд постепенно опускается в реку, а как совсем скроется, приплывут голые люди — они сейчас под водой живут, вроде угрей — и будет их племя здесь жить вместо нас.

Седая Борода окинул взглядом эти живые мощи.

— Понятно. А ты сам-то, что думаешь про эту легенду?

— Что вы сказали, сэр?

— Сам-то веришь в это?

Старик захихикал и украдкой бросил взгляд на Марту.

— Не скажу, что верю, но и не скажу, что не верю. Как слышал, так и передаю. Говорят еще: если какая женщина у нас умрет, под водой сразу еще один голый человек рождается. Вот это уж я точно знаю, своими глазами видал. Когда же — в прошлый День Святого Майкла? Нет, раньше — в прошлый Михайлов день я квартирную плату просрочил. В общем, одна старуха тут умерла, в Грэндпонте. Девяносто девять лет ей было. А на следующий день под мостом какое-то существо плавало, маленькое, голое и с двумя головами.

— А что вы сами видели? — осведомилась Марта. — Смерть этой леди или двухголовое существо?

— Ну, я там часто бываю, — смущенно пробормотал посредник. — В основном-то я видал похороны и мост. Но про остальное многие говорили. Как же я могу людям не верить? Это вообще все знают.

Когда он ушел, Марта сказала:

— Странно, почему все верят в такие вещи.

— Они немного не в себе.

— Нет, я не думаю, что они сумасшедшие. Просто чужие верования всегда кажутся безумными, так же как и чувства. В прежние времена, до Катастрофы, люди старались держать свои верования при себе, говорили об этом разве только с психотерапевтами. Или верование распространялось слишком широко и оттого уже не казалось абсурдным. Помнишь, сколько людей верили в астрологию, хотя давным-давно было доказано, что это чепуха.

— Недостаток логики, мягкая форма безумия.

— Нет, мне кажется, тут, скорее, форма утешения. Этот старичок с носом как вязальная спица лелеет странную мечту: будто какие-то голые человечки поселятся в Оксфорде, и это, наверно, помогает ему пережить отсутствие детей. Религия Чарли — такое же утешение. А твой недавний собутыльник, Кролик Джингаданджелоу, просто погрузился в мир иллюзий.

Она устало опустилась на кровать, медленно сняла стоптанные ботинки, помассировала ноги и вытянулась на постели, положив руки под голову. Седая Борода продолжал сидеть у камина, и его лысина поблескивала в отсветах пламени.

— О чем задумался, дорогой?

— Может быть, весь мир теперь погружается — или уже погрузился — в какое-то безумие только оттого, что всем нам за пятьдесят. Может быть, вообще нельзя сохранить психическое здоровье без детей и молодежи?

— Не думаю. Мы ведь очень хорошо умеем приспосабливаться, гораздо лучше, чем нам кажется.

— Да, но если человек забывает все, что с ним произошло в первые пятьдесят лет жизни, если он совершенно отрезан от своих корней, от всех своих достижений — разве можно считать его нормальным?

— Это просто аналогия.

Он повернулся к ней и усмехнулся.

— Вы просто фанатичная спорщица, Марта Тимберлейн.

— И как нам удается столько лет терпеть друг друга? Это же просто невероятно!

Седая Борода подошел, сел на кровать рядом с Мартой и погладил ее по бедру.

— Наверное, в этом наше безумие или утешение — или Бог знает что еще. Марта, ты когда-нибудь думала… — Он умолк, сосредоточенно наморщил лоб и нахмурился. — Тебе не приходило в голову, что эта безобразная Катастрофа пятьдесят лет назад… что она оказалась благом для нас? Я знаю, это звучит кощунственно. Но разве наша жизнь могла бы стать более интересной в другой ситуации? Может, тогда бы нам не пришлось влачить бессмысленное однообразное существование и считать его жизнью? Теперь мы знаем, что ценности двадцатого столетия оказались несостоятельными, иначе они бы не привели мир к краху. Тебе не кажется, что Катастрофа научила нас ценить более важные вещи, такие, как сама жизнь, как наши отношения?

— Нет, — решительно возразила Марта. — Нет, мне так не кажется. Если бы не Катастрофа, у нас были бы дети и внуки, а это ничем нельзя заменить.

На следующее утро их разбудил шум, который производили животные: петушиные крики, топот копыт северных оленей, даже рев осла. Оставив Марту в теплой постели, Седая Борода встал и оделся. Было холодно. От сквозняка трепетал ковер на полу, и зола из очага за ночь разлетелась по комнате. Еще едва рассвело, и тяжелое хмурое небо окрасило двор в холодные тона. Но там горели факелы, двигались люди, и были слышны их голоса — веселые голоса, хотя их обладатели потеряли почти все зубы и сгибались под тяжестью лет. Главные ворота открылись, и из двора выходили животные, некоторые из них везли телеги. Седая Борода увидел не только осла, но и пару молодых и как будто даже породистых лошадей, запряженных в повозку. За последние четверть века Тимберлейну ни разу не встречались живые лошади. Очевидно, из-за разобщенности территории все районы различались теперь очень сильно. В целом люди были неплохо одеты, многие носили меховые куртки. Двое дозорных на стенах похлопывали себя по бокам, чтобы согреться, и наблюдали за суетой внизу.

Подойдя к будке, где горели свечи, Седая Борода не обнаружил там толстяка с тройным подбородком. Его место занимал круглолицый человек одних лет с Тимберлейном, как выяснилось сын старого толстяка. Он оказался весьма любезным, и Седая Борода спросил его, нельзя ли тут получить работу на зимний сезон. Они сидели у маленького очага, прижавшись друг к другу, так как с улицы через большие ворота веяло сыростью и холодом, и круглолицый под шум каравана, миновавшего будку, рассказывал об Оксфорде.

В течение нескольких лет город не имел центрального управляющего органа. Колледжи поделили между собой территорию и установили независимые порядки. Преступления карались сурово, и уже больше года не было перестрелок. Христова Церковь и несколько других колледжей теперь представляли собой некую смесь крепости, общежития и дворца. Они давали убежище и защиту всем нуждающимся, как и в прошлом. Крупные колледжи владели большей частью города. Они по-прежнему процветали и последние десять лет жили в мире друг с другом, возделывая землю и выращивая скот. Они рыли каналы, стараясь предохранить город от воды, которая каждую весну поднималась все выше. А в одном из колледжей, Баллиоле, на другом конце города, под присмотром Мастера[5] росли трое детей — их торжественно демонстрировали населению два раза в год.

— А сколько лет этим детям? — спросил Седая Борода. — Вы сами их видели?

— О, да, конечно видел. Все видели детей Баллиола, девочка так просто красавица. Ей лет десять, и ее родила одна помешанная в Кидлингтоне — это деревня где-то в лесах на севере. А мальчики я не знаю откуда они, но, говорят, одному прежде жилось плохо, его показывали в балагане в Ридинге.

— Это действительно нормальные дети?

— У одного мальчика сухая рука, маленькая, только до локтя, и всего с тремя пальцами, но это нельзя назвать настоящим уродством. А у девочки нет волос и что-то с ухом так, ничего серьезного; она очень мило машет людям ручкой.

— И вы в самом деле их видели?

— Да, они проходят как бы парадом. Мальчики — постарше, посерьезней, но у них свежие юные тела, это так приятно видеть.

— Вы уверены, что они настоящие? Не загримированные старики или что-нибудь в этом роде?

— О, нет, нет, что вы! Они маленькие, в точности как дети на старых фотографиях. И у них такая гладкая кожа — невозможно ошибиться.

— Ну, если у вас есть лошади, может, есть и дети.

Они переменили тему разговора, и сын привратника посоветовал Седой Бороде обратиться к одному из Студентов колледжа, мистеру Норману Мортону, который занимался наймом работников.

Приготовив скромный завтрак из холодного мяса бобра и краюхи хлеба, купленной накануне вечером в одной из палаток, Марта и Седая Борода сообщили своим спутникам, куда идут, и отправились к Норману Мортону.

В Пеке, самом дальнем прямоугольном дворе колледжа, стояло двухэтажное деревянное здание с помещениями для домашнего скота и повозок. Мортон жил напротив этой конюшни и занимал несколько комнат.

Он был высоким, широкоплечим и сутулым; у него постоянно покачивалась голова, и морщины в таком изобилии покрывали лицо, словно его составили из отдельных полосок. Седая Борода решил, что Мортону уже за восемьдесят, однако старик, как видно, пока не собирался отказываться от радостей жизни. Когда слуга проводил к нему Марту и Седую Бороду, мистер Норман Мортон в обществе двух своих приятелей попивал глинтвейн и закусывал чем-то вроде бараньей ноги.

— Вы получите вина, если будете рассказывать интересно, — заявил он покровительственным тоном, указывая на вошедших вилкой. — Мы с приятелями всегда рады развлечься рассказами путешественников, хотя они обычно врут. Если вы тоже собираетесь наврать, будьте любезны сделать это красиво.

— В дни моей юности, — сказала Марта, важно кивнув другим джентльменам, которые ответили на ее приветствие, не переставая работать челюстями, — было принято, чтобы хозяева занимали гостей беседой, а не наоборот. Но тогда в храмах науки царила учтивость, и не было скотов.

Мортон поднял кустистые брови и поставил свой стакан.

— Мадам, прошу меня простить. Если вы одеты, как жена пастуха, то вас, видите ли, легко принять за жену пастуха. Конечно, у каждого из нас есть странности. Позвольте налить вам немного глинтвейна, а потом побеседуем как равные, если, конечно, вы меня не разочаруете.

Вино оказалось довольно хорошим и отчасти сгладило впечатление от резких высказываний Мортона; Седая Борода похвалил глинтвейн.

— Пьется легко, — согласился один из приятелей Мортона по имени Гэвин; жирный и желтолицый, он постоянно вытирал свой лоснящийся лоб. — Но, к сожалению, это всего лишь домашнее вино. Погреба колледжа мы опустошили еще в день смещения декана.

При упоминании о декане трое сотрапезников с наигранным почтением склонили головы.

— Так что же все-таки с вами приключилось, странники? — спросил Мортон более непринужденным тоном.

Седая Борода вкратце рассказал об их с Мартой жизни в Лондоне, о столкновении с Краучером в Коули и о долгих годах уединения в Спаркоте. Отсутствие явной лжи несколько разочаровало Студентов, однако они проявили интерес к рассказу.

— Генерала Краучера я помню, — сказал Мортон. — Он не был негодяем, как большинство диктаторов. Сам необразованный, но питал глубокое почтение к науке. Университет удивительно уважал, может, потому, что его отец тут кем-то служил — по крайней мере, так говорили. Мы должны были всегда являться в колледж к семи утра, но это совсем нетяжело. Я помню, даже в то время режим Краучера считали исторической необходимостью. А вот после его смерти стало действительно скверно. Армия Краучера превратилась в банду грабителей. Это был самый тяжелый период за последние полвека.

— А что случилось с его солдатами?

— Как и следовало ожидать, перебили друг друга, а кто остался — те, слава Богу, от холеры умерли. И целый год город смахивал на кладбище. Колледжи закрылись, на улицах — ни души. Я тогда переехал в один загородный коттедж. В конце концов, люди начали возвращаться. А потом, — в ту же зиму или в следующую, — грипп нас одолел.

— В Спаркоте серьезной эпидемии не было, — заметил Седая Борода.

— Повезло вам, значит. Говорят, гриппа не было только в очень немногих местах. Нас он избавил от вооруженных банд голодных мародеров.

Затем заговорил Студент, которого звали Вивиан.

— Сельское хозяйство страны может обеспечить в лучшем случае половину населения. При неблагоприятных условиях — меньше одной шестой. До Катастрофы ежегодно умирало около шестисот тысяч человек. Точных цифр у нас, конечно, нет, но, думаю, в то время, о котором мы говорим — примерно двадцать второй год или несколько раньше, — численность населения сократилась с двадцати семи до двадцати миллионов. Простой расчет показывает, что через десять лет население должно сократиться до шести миллионов, если сохранится прежний уровень смертности. В следующее десятилетие…

— Спасибо, Вивиан, хватит статистики, — перебил Мортон. Обращаясь к своим гостям, он добавил: — После эпидемии гриппа в Оксфорде стало спокойно. С Баллиолом только была неприятность.

— Что же там случилось? — спросила Марта, когда ей налили еще один стакан домашнего вина.

— Видите ли, администрация Баллиола не прочь была прибрать к рукам весь Оксфорд. Они попытались собрать долговые недоимки с городских собственников. Горожане обратились за помощью к Христовой Церкви. К счастью, мы сумели оказать помощь.

У нас был один артиллерист, полковник Эплярд. В свое время он не смог кончить последний курс — провалился на экзамене, бедняга. В общем, кроме военной службы, ни на что не годился. Но у него была пара минометов. Он их поставил во дворе и начал бомбить — если говорить точнее, обстреливать минами — Баллиол.

Гэвин фыркнул и добавил:

— По правде говоря, Эплярд стрелял не очень метко — разрушил почти все здания отсюда до Баллиола, даже колледж Иисуса. Но Мастер Баллиола поднял белый флаг, и с тех пор мы живем в мире.

При упоминании об этой истории трое Студентов принялись живо обсуждать ее подробности, забыв про своих гостей. Вытерев лоб, Гэвин сказал:

— Некоторые колледжи построены как небольшие крепости, и это теперь пришлось кстати.

— А у того озера, по которому мы плыли, есть какая-нибудь особенная история? — спросил Седая Борода.

— Особенная — вы хотите сказать: «связанная с ним»? Видите ли, и да и нет. Во всяком случае, ничего столь драматичного, столь глубоко затрагивающего человеческие интересы, как война с Баллиолом, — ответил Мортон. — Луговое Озеро — так его у нас называют. Оно покрыло земли, которые были всегда подвержены наводнениям, даже в благословенные дни Комитета по природным ресурсам, мир его праху. Теперь тут постоянное наводнение, и все благодаря подрывной деятельности полчищ койпу.

— Койпу — это животное? — спросила Марта.

— Грызун, мадам, из семейства эхимиид. Они попали к нам из Южной Америки, а теперь стали такими же коренными жителями Оксфорда, как мы с Гэвином. — И похоже, останутся тут, когда нас уже не будет, не так ли, Гэвин? Вам, возможно, и не попадались эти зверьки, они пугливы и хорошо прячутся. Тогда вы должны посетить наш зверинец и познакомиться с нашими ручными койпу.

Мортон провел их по нескольким комнатам, где стоял тяжелый запах и содержались животные в клетках. Большинство зверьков подбегали к своему хозяину, очевидно, радуясь его появлению.

Койпу жили в небольшом бассейне на первом этаже. На вид они представляли собой нечто среднее между бобром и крысой. Мортон рассказал, что их завезли в страну в двадцатом веке, чтобы разводить на фермах как пушных зверей. Некоторые убежали на волю, расплодились и вскоре стали бедствием в Восточной Англии. В густонаселенных районах их почти истребили. После Катастрофы они опять стали размножаться, сначала медленно, а потом, подобно многим мелким животным, с поразительной быстротой. Они мигрировали на запад вдоль рек и теперь, похоже, расселились по всей стране.

— Темзе скоро конец, — сказал Мортон. — Они разрушают все берега. К счастью, они оправдывают свое существование замечательным вкусом и превосходным мехом. Фрикасе из койпу — одна из самых приятных утех нашей старости, не так ли, Вивиан? Вы уже, вероятно, заметили, как много людей у нас щеголяют меховыми нарядами.

Марта упомянула о куницах, которые встречались путникам на берегах Темзы.

— О, это интересно! Они, должно быть, распространяются на восток из Уэльса — в прошлом веке их только там можно было встретить. Во всем мире происходят удивительные изменения фауны. Эх, вот если бы еще одну жизнь, чтобы все это изучить… Да, но питать подобные иллюзии нет никакого смысла, не так ли?

Потом Мортон предложил Марте поработать ассистентом хранителя его зверинца, а Седой Бороде посоветовал встретиться с фермером Флитчем, которому требовался работник.

Джозеф Флитч, будучи восьмидесятилетним старцем, в работоспособности не уступал шестидесятилетним. Иначе ему было нельзя, поскольку приходилось заботиться о большой семье, состоявшей из жены, двух дряхлых сестер жены, тещи, а также двух дочерей, из которых одна преждевременно состарилась, а другая страдала артритом. В этой своре ведьм особенно крутым нравом отличалась миссис Флитч — возможно, потому, что такое свойство помогало ей выжить. Она с первого взгляда возненавидела Тимберлейна.

Флитч показал Седой Бороде свои владения, пожал ему руку и взял на работу за вполне приличную, по словам Нормана Мортона, плату.

— По всему видать, ты хороший человек, ишь как моя-то на тебя зыркнула! — заявил он, изъясняясь на малопонятном наречии, причудливой разновидности оксфордского диалекта.

Флитч — как следовало ожидать при таких обстоятельствах — был весьма угрюмым человеком, но вместе с тем сметливым и предприимчивым: дело его росло. Он держал ферму в Осни, на берегу Лугового озера, и нанимал несколько работников. Флитч один из первых сумел извлечь выгоду из перемены природных условий и использовал распространившийся повсюду тростник в качестве строительного материала. В здешних краях не изготавливали ни кирпича, ни черепицы, но многие — и среди них лучшие — дома имели превосходные крыши из тростника фермера Флитча.

Работа Седой Бороды состояла в том, чтобы плавать на лодке по озеру и охапку за охапкой собирать тростник. Поскольку лодкой он пользовался собственной, Флитч, как честный малый, подарил ему гигантских размеров теплую и непромокаемую шубу, которую сам унаследовал от одного своего должника. Теперь Седая Борода ежедневно надевал эту шубу и большую часть времени проводил на озере, затерявшись между пространствами вод, зарослями тростников и небесами. Тишину нарушали лишь крики водоплавающих птиц. Иногда ему удавалось быстро наполнить шлюпку тростником, и тогда он мог с полчаса поудить рыбу для себя и Марты и заодно понаблюдать за различными зверьками, плававшими вокруг; встречались не только водяные крысы, но и более крупные животные: бобры, выдры, а также койпу, чей мех защищал его от холода. Однажды он видел, как самка койпу в воде кормила детеныша.

Тимберлейн свыкся с нелегкой работой на озере, но не забыл урок, усвоенный в Спаркоте: безмятежный покой не приходит извне, но рождается внутри. Чтобы в очередной раз вспомнить об этом, Тимберлейну достаточно было посетить свою любимую бухту. С нее открывался вид на обширное кладбище, где почти каждый день появлялась очередная скорбная процессия с гробом. Когда Седая Борода упомянул об этом месте в разговоре с Флитчем, тот сухо заметил:

— Старых все закапывают, а новые-то больше подрастают.

После работы, нередко с заиндевелой бородой, Тимберлейн возвращался домой к Марте, в то продуваемое сквозняками полуподвальное помещение, которое ей удалось превратить в жилище. Чарли и Пит поселились за пределами колледжа Христовой Церкви, снимая более дешевые комнаты. Чарли нашел работу на сыромятне и часто посещал своих друзей. Пит опять занялся охотой и не стремился к какому-либо обществу; Седая Борода однажды видел на южном берегу одинокую маленькую фигурку старого охотника.

По утрам, еще до восхода, Седая Борода стоял у больших ворот колледжа, ожидая, когда они откроются, и можно будет идти на работу. Однажды утром — через месяц после того, как он нанялся к Флитчу, — на полуразрушенной Башне Тома зазвонил колокол.

Это был Новый год, и в Оксфорде он считался большим праздником.

— Можешь сегодня не работать, — сказал Флитч, когда Седая Борода появился у него на ферме. — Жизнь у нас вроде и длинная, да не слишком. Ты еще молодой — иди, повеселись.

— А какой теперь год, Джо? Я свой календарь потерял и уже не помню.

— Какая тебе разница? Я и свои-то года давно считать перестал. Ступай к своей Марте.

— Ладно, спасибо. А почему вы не праздновали Рождество?

Флитч, до этого доивший овцу, выпрямился и насмешливо посмотрел на него.

— А почто его нужно праздновать? Ты, я вижу, не очень религиозный, а то и спрашивать бы не стал. Рождество устраивали, чтобы праздновать день рождения Сына Божьего, так? Ну вот, а теперь день рождения праздновать вроде неуместно, и в Христовой Церкви Студенты его отменили. — Он передвинул свою скамейку и ведро к овце и добавил: — В Баллиоле или Магдалине — другое дело, там еще Рождество признают.

— Джо, а ты сам верующий? Флитч поморщился:

— Пускай этим женщины занимаются. Седая Борода побрел по грязным улицам к дому. Взглянув на лицо Марты, он увидел, что она необычайно взволнована. Как выяснилось, именно в этот день жителям Оксфорда показывали детей Баллиола, и Марта тоже хотела пойти посмотреть на них.

— Нам не нужно видеть детей, Марта. Это только расстроит тебя. Останься со мной, тут так уютно. Давай зайдем к Табби, привратнику, выпьем с ним. Или, если хочешь, я тебя познакомлю с Джо Флитчем, с женщинами его лучше не встречаться. Или…

— Олджи, мне нужно посмотреть детей. Я могу пережить такое потрясение. К тому же это ведь важное общественное событие, а их тут так мало. — Она поправила волосы под своим головным убором, глядя на Тимберлейна добродушно, но рассеянно. Он покачал головой и взял Марту за руку.

— Ты всегда была ужасно упрямой.

— Когда дело касается тебя, я становлюсь мягче воска, и ты это знаешь.

По дороге, известной как «Хлебная», вероятно, потому, что к ней примыкала полоса пшеничного поля, двигалось множество народа. Серые, изборожденные морщинами лица напоминали унылые руины, мимо которых они ковыляли; старики ежились от холода, разговоров было мало. Все посторонились, пропуская оленью упряжку. Когда скрипучая повозка поравнялась с Тимберлейнами, кто-то позвал Марту по имени.

В повозке восседали Норман Мортон, облаченный в университетскую мантию поверх мехового одеяния, и несколько других Студентов, в том числе двое уже известных Седой Бороде: лоснящийся Гэвин и молчаливый Вивиан. Мортон велел вознице остановить повозку и пригласил Тимберлейнов присоединиться к его компании. Встав на ступицы и воспользовавшись помощью Студентов, они забрались в экипаж.

— Вас удивляет, что я тоже участвую в общем развлечении? — спросил Мортон. — Видите ли, дети Баллиола интересуют меня не меньше моих зверюшек. Вообще, эта прелестная выставка питомцев приносит Мастеру кое-какую популярность, а он в ней весьма нуждается. Но ему уже не придется решать, что делать с детьми через несколько лет, когда они вырастут.

Повозка заняла удобное положение перед разбитыми стенами Баллиола. Несомненно, артиллерия полковника Эплярда нанесла им тяжелый урон. От башни остался один нижний этаж, а две большие части викторианского фасада были кое-как сложены заново из другого камня. За главными воротами высилось нечто вроде помоста, а на нем развевался флаг колледжа.

Толпа собралась огромная, таких давно уже не видели Марта и Седая Борода. Хотя настроение преобладало скорее торжественное, чем веселое, повсюду сновали разносчики, предлагая шарфы, дешевые ювелирные изделия, шляпы из лебединых перьев, горячие сосиски и брошюры. Мортон указал на человека, который нес лоток с плакатами и книгами.

— Как видите Оксфорд остается источником печатного слова до самого своего горького конца. Вот что значит многовековая традиция! Посмотрим, что предлагает этот мошенник.

У лоточника, сиплого криворотого человека, к куртке была приколота табличка: «Книготорговец издательства университета», однако большинство его товаров предназначалось — как заметил Бовин, перелистав один скверно отпечатанный триллер, — для черни.

Марта купила новую четырехстраничную брошюрку под заглавием: «С новым 2030 годом, Оксфорд!!» и, перелистав ее, протянула Седой Бороде.

— Поэзия как будто опять возвращается. Правда, тут в основном что-то вроде детской порнографии. Тебе это ничего не напоминает?

Он прочел первое стихотворение. Смесь детской наивности и непристойности показалась ему знакомой.

Человечек Голубой,

Подними рожочек свой.

Дети жалобно кричат,

А рождаться не хотят.

— Америка… — пробормотал он. За три с лишним десятилетия все имена вылетели из головы. Потом его лицо осветилось улыбкой. — Наш самый лучший друг — я так ясно его вижу — как же он называл такую чепуху? «Нелепица»! Господи, как будто совсем недавно… — Он обнял Марту одной рукой.

— Джек Пилбим, — подсказала она. Оба радостно засмеялись и одновременно произнесли:

— Память стала подводить…

На какое-то время они ускользнули из настоящего, перестали замечать угрюмые лица и гнилое дыхание толпившихся вокруг стариков. Они снова были в более чистом и жизнерадостном мире, в том суматошном Вашингтоне, который знали.

В качестве одного из свадебных подарков Билл Дайсон устроил для них поездку по Штатам. Они провели часть своего медового месяца в Ниагаре, радуясь своему незатейливому выбору, притворяясь американцами, слушая шум могучего водопада.

Там они узнали удивительную новость. Похитителя Марты разыскали и арестовали. Им оказался Дасти Дайк, пошлый комик, чье выступление они смотрели вместе с Джеком Пилбимом. Об этом аресте сообщали крупные заголовки всех газет. Но уже на следующий день первые страницы занимало описание грандиозного пожара на фабрике в Детройте.

Тот мир новостей и событий умер. Даже в памяти Марты и Тимберлейна он лишь мерцал, потому что распад затрагивал их самих. Седая Борода закрыл глаза, не в силах смотреть на Марту.

Между тем парад начался. Из ворот Баллиола торжественно выплыли различные сановники в сопровождении вооруженной охраны. Некоторые из них взошли на трибуну. Появился Мастер, немощный старец с лицом мертвенно-белым на фоне черной мантии и шляпы. Мастеру помогли подняться по ступеням, и он произнес короткую и почти неслышную речь, которая закончилась приступом кашля. После этого из колледжа вышли дети.

Первой показалась девочка. Она шагала очень уверенно и оглядывалась по сторонам. Когда в толпе раздались приветственные возгласы, девочка заулыбалась; она поднялась на трибуну и стала махать рукой. У нее не было волос, и бледная кожа покрывала шишковатый череп. Одно ухо распухло и превратилось в бесформенный мясистый вырост. Когда оно поворачивалось к зрителям, девочка становилась похожей на гоблина.

Толпа была в восторге от этого зрелища. Многие аплодировали.

Затем явились мальчики. Младший, с сухой рукой и синеватым лицом, выглядел больным и измученным. Он стоял с безучастным видом; махал рукой, но не улыбался. Ему было лет тринадцать. Второй мальчик казался более здоровым. Он поглядывал на людей с опаской, и Седая Борода сочувствовал ему, зная, сколь переменчивы симпатии толпы. Вероятно, мальчик догадывался, что те, кто сегодня ему рукоплещут, могут завтра возжаждать его крови, если вдруг переменится ветер. Поэтому он махал рукой и улыбался, но глаза его не улыбались.

На этом все кончилось. Дети удалились под крики стариков, многие из которых прослезились. Несколько старух рыдали в голос, и разносчики неплохо заработали на носовых платках.

— Как трогательно, усмехнулся Мортон. Он окликнул возницу, и повозка начала медленно выбираться из толпы. Очевидно, многие зрители не собирались расходиться, желая еще пообщаться друг с другом.

— Ну вот вы и полюбовались на это чудо, — сказал Гэвин, доставая из кармана платок, чтобы вытереть жирный лоб. — Знак того, что при определенных условиях род людской мог бы возродиться. Только человеку расплодиться гораздо труднее, чем большинству наших млекопитающих. Возьмите пару горностаев, койпу или кроликов и лет через пять, если им хоть немного повезет, их будет уже целая орда, не так ли, Мортон? Людям, чтобы достичь такой численности, потребуется столетие. К тому же им нужна очень большая удача. Ведь грызуны не убивают друг друга, как Homo sapiens. Кто поручится, что этих детей не забьют насмерть вонючими костылями, прежде чем они вырастут?

— Может быть, их специально показывают каждый год, чтобы люди к ним привыкли и не причиняли им зла? — предположила Марта.

Такие мероприятия часто дают результат, прямо противоположный ожидаемому, — мрачно заметил Гэвин.

После этого они молча проехали по Хлебной дороге. Миновав высокие ворота колледжа Христовой Церкви, повозка остановилась. Когда Тимберлейн и Марта спустились на землю, Седая Борода спросил:

— А вы бы запретили такую демонстрацию, если бы это было в ваших силах? Мортон лукаво прищурился.

— Будь моя воля, я бы запретил все человечество. Видите ли, мы неудачное творение.

— Так же, как вы запретили Рождество?

На морщинистом лице появилось подобие улыбки. Мортон подмигнул Марте.

— Я запрещаю то, что считаю лишним. Мы с Гэвином и Вивианом вместе принимаем такие решения. Наша мудрость служит общему благу. Если хотите знать, мы запретили и более важные вещи, чем Рождество.

— Например?

— Например, ректора, — усмехнулся Студент Вивиан, показывая искусственные зубы.

— Не желаете ли заглянуть в собор? — предложил Мортон. — Мы превратили его в музей, и там хранятся разные запрещенные вещи. — Он повернулся к своим приятелям. — Что скажете, джентльмены, не зайти ли нам в музей? Погода нынче прекрасная.

Марта выступила вперед.

— Мистер Мортон, мы выпьем с удовольствием. — Она положила на стол монету. — Вот плата за вино.

Лицо Мортона вытянулось так, что часть его морщин разгладилась и подбородок исчез под воротником.

— Мадам, присутствия женщины еще недостаточно, чтобы превратить эту комнату в таверну. Будьте любезны, заберите ваши деньги, они вам еще пригодятся. — Он прищелкнул языком, криво улыбнулся и заговорил прежним, более рассудительным тоном: — Мистер Седая Борода, машина, которая вас так интересует, попала к нам очень простым образом. Ее привез сюда один престарелый торговец. Гэвин помнит его: этот человек щеголял единственным глазом и множеством вещей. Он думал, что скоро умрет. Мы тоже так полагали, взяли его к себе и ухаживали за ним. Но он протянул всю зиму — чего не удавалось и многим более крепким людям, — а весной даже поправился. У него было нечто вроде паралича, и в сторожа он не годился. Чтобы оплатить уход и содержание, он передал нам свою машину, хотя мы в ней не нуждались. Несколько месяцев назад он умер от чрезмерного поглощения алкоголя, и, говорят, при этом проклинал своих благодетелей.

Седая Борода задумчиво потягивал вино.

— Если машина вам не нужна, почему бы не отдать ее мне? — спросил он.

— Потому что это наше имущество, и мы надеемся его реализовать. Допустим, стоянка стоит, как прикинул Вивиан, около четырехсот фунтов; что, если мы скинем половину — двести фунтов?

— Но у меня же ничего нет! Мне придется… Вы же знаете, сколько я зарабатываю у Джо Флитча… Мне понадобится четыре года, чтобы накопить такую сумму.

— Ну, мы могли бы снизить плату за этот период, не так ли, Гэвин?

— Если казначей согласится, то конечно.

— Вот именно. Скажем, шиллинг в день за четыре года… Сколько это будет, Вивиан?

— У меня голова уже не та… Значит, дополнительно еще примерно семьдесят пять фунтов.

Седая Борода стал рассказывать о деятельности ДВСИ(А). Он говорил о том, как упрекал себя за продажу машины торговцу, хотя эта сделка спасла от голода половину Спаркота. Рассказ не произвел особого впечатления на Студентов, а Вивиан даже заявил, что если машина столь ценна и права Седой Бороды как владельца столь сомнительны, ее следовало бы продать за тысячу фунтов. В итоге хозяева колледжа остались непреклонны, и дискуссия завершилась.

На следующий день Седая Борода посетил почтенного казначея и подписал договор, согласно которому обязался еженедельно выплачивать определенную сумму.

В тот вечер он сидел в своей комнате, и развеять его угрюмые мысли не могли ни Марта, ни Чарли, который пришел к ним в гости вместе с Айзеком.

— Если даже все пойдет нормально, мы сможем расплатиться только через пять лет, — говорил Седая Борода. — И все же я должен расплатиться — это дело чести. Ведь ты понимаешь, Марта? Я вступил в ДВСИ на всю жизнь и должен выполнить свои обязательства — что еще может сделать человек, когда у него ничего нет?

И потом, если у нас опять будет машина, мы сможем настроить радио и связаться с другими сотрудниками ДВСИ. Мы узнаем, что происходит в других местах. Пусть старые дураки, которые здесь хозяйничают, не хотят этого знать — а я хочу. А что, если нам удастся связаться с Джеком Пилбимом в Вашингтоне?

— Если ты действительно к этому стремишься, пять лет пройдут быстро, — сказала Марта. Тимберлейн взглянул ей в глаза.

— Этого-то я и боюсь.

* * *

Дни сменялись другими днями. Проходили месяцы. Зима уступила весне, а весна — лету. Лето уступило еще одной зиме, а та — следующему лету. Земля обновлялась; только человечество безнадежно старело. Деревья становилась выше, птичьи базары — шумнее, кладбища — обширнее, улицы — тише. Седая Борода почти в любую погоду плавал по Луговому озеру на своей лодке, складывая в нее валки зеленого тростника и стараясь не думать о том, уже очень скором времени, когда у людей уже не останется ни сил, ни желания заниматься тростниковыми крышами.

Марта продолжала работать с животными, помогая ассистенту Нормана Мортона, ворчливому и страдавшему артритом Торну. Работа была интересная. Почти все животные теперь приносили нормальное потомство; только у коров чаще рождались уродливые телята. Здоровый молодняк выращивали и продавали с аукциона живьем или забивали на мясо.

Марте казалось, что на Тимберлейна нашло какое-то затмение. Возвращаясь по вечерам от Джо Флитча, он обычно говорил очень мало, хотя с интересом слушал, когда она пересказывала разные истории Торна о колледже. Они реже встречались с Чарли Сэмюелсом и совсем редко с Джефом Питом, однако заводить новых друзей не спешили. Дружба с Мортоном и другими Студентами оказалась иллюзорной, едва дело коснулось денег. Марта не допускала, чтобы эта перемена ситуации повлияла на ее отношения с мужем. Они знали друг друга слишком давно и вместе пережили слишком много невзгод. Стараясь укрепить свою решимость, Марта думала об их любви как о том озере, где работал Олджи: на поверхности вод отражалось любое изменение погоды, но в глубине все оставалось по-прежнему. Это помогало ей провожать день за днем и не замыкаться в себе.

Однажды золотистым летним вечером Марта вернулась домой — к тому времени они переселились в лучшую квартиру на втором этаже в Пеке — и застала там своего мужа. Он уже вымыл руки и расчесал бороду.

Они поцеловались.

— Джо Флитч поругался со своей женой. Теперь ему надо помириться, и меня отпустили пораньше. Но я здесь не только поэтому: сегодня у меня день рождения.

— Ах, дорогой, а я и забыла. Я вообще не думала о датах.

— Сегодня седьмое июня, и мне пятьдесят шесть, а ты, как всегда, выглядишь прекрасно.

— А ты самый молодой мужчина на свете!

— Вот как? И по-прежнему самый красивый?

— Мм, да, хотя это очень субъективное мнение. Как же мы будем праздновать? Ты уложишь меня в постель?

— Нет. Для разнообразия я хочу предложить тебе небольшую прогулку на лодке. Вечер сегодня чудесный.

— Дорогой, Бог с тобой, неужели тебе не надоела эта шлюпка. Но я с удовольствием, если ты хочешь.

Тимберлейн провел рукой по ее волосам и заглянул в столь дорогое ему усеянное морщинками лицо. Потом он показал Марте увесистый мешок с деньгами. Она вопросительно посмотрела на него.

— Откуда у тебя это, Олджи?

— Марта, я сегодня в последний раз резал тростник. Эти полтора года я был просто сумасшедшим. Ишачил, как последний идиот, и ради чего? Чтобы заработать денег и выкупить дрянную старую машину, которая стоит в соборе. — У него сорвался голос. — Я слишком много от тебя требовал… Извини, Марта, я не знаю, почему так поступил, и почему ты не рассердилась. Но теперь с этой безумной идеей покончено. Я забрал у казначея свои деньги. Теперь мы свободны и можем покинуть это место навсегда!

— О, Олджи, ты… Олджи, я жила здесь хорошо. Ты знаешь, я была счастлива, мы оба были счастливы. Здесь спокойно. Это наш дом.

— А теперь двинемся дальше. Мы ведь еще молоды, правда, Марта? Скажи мне, что мы еще молоды! Зачем нам гнить здесь? Давай осуществим наш план — пройдем по реке, доберемся до устья, до самого моря. Ты ведь хочешь этого, правда? Ты можешь, у тебя хватит сил.

Марта посмотрела мимо него на крыши палаток за ослепительно сиявшим окном и на голубое небо над крышами. Наконец, она печально проговорила:

— Это та мечта, которую ты лелеешь, Олджи, не так ли?

— О, любовь моя, ты же знаешь, и там тебе тоже понравится. А это место — как… западня; тут все проникнуто материализмом. На побережье должны быть другие поселения с другими людьми. Там все будет иначе… Не плачь, Марта, не плачь, моя родная!

Солнце уже почти село, когда они упаковали свои пожитки и в последний раз прошли через ворота колледжа, возвращаясь к лодке, реке и неведомой судьбе.

Глава шестая

Лондон

Оказавшись снова на реке, Марта, к своему удивлению, чувствовала, что ее переполняет радость. Она сидела в лодке, обхватив руками колени, смотрела на улыбавшегося мужа и сама улыбалась. Очевидно, решение Седой Бороды продолжать путь на самом деле родилось не так уж внезапно. В шлюпке уже был приготовлен хороший запас провизии и появился новый парус. К удовольствию Марты Чарли Сэмюелc опять составил компанию Тимберлейнам; за время пребывания в Оксфорде он заметно постарел; щеки ввалились и стали очень бледными. Лис Айзек умер два месяца назад, но Чарли оставался верным и надежным другом. С Джефом Питом они не смогли попрощаться; он исчез где-то в тростниковых зарослях неделю назад, и с тех пор его никто не видел; умер ли он там или ушел искать новые места для охоты, осталось загадкой.

Воды реки, струившиеся под килем лодки, означали для Седой Бороды освобождение. Он насвистывал, проплывая мимо знакомых мест. Там, где они с Мартой жили в убогой квартире, спорили и тревожились за свое будущее и однажды были доставлены в казармы Краучера. Теперь у Седой Бороды было совсем другое настроение, и он уже с трудом представлял себе тогдашнего Тимберлейна. Гораздо ближе ему теперь стал — и яснее рисовался в памяти! — тот маленький Олджи, который радовался путешествию по сияющей в солнечных лучах Темзе в 1982 году, когда он поправлялся после лучевой болезни.

Новое ощущение свободы навевало ему воспоминания о далеком детстве.

Впрочем, только память изображала то время вольным. У маленького Олджи было меньше свободы, чем у загорелого мужчины с лысой головой и седой бородой, который сидел рядом со своей женой в собственной лодке. Ребенок оставался узником — узником слабости и неопытности, прихотей родителей, чудовищной мировой катастрофы, чьи последствия мир еще не успел вполне осознать. Ребенок был заложником.

Более того, ребенку предстоял долгий путь, полный скорби, отчаяния и борьбы. Почему же, вспоминая события полувековой давности и маленького мальчика, оказавшегося в столь тяжелой обстановке, человек думал о нем скорее с завистью, чем с состраданием?

Когда машина остановилась, Мишка Джок, плюшевый медвежонок в клетчатом шотландском костюмчике, упал с заднего окна на сиденье. Олджи поднял медвежонка и поставил на место.

— Мама, Джок, наверно, тоже заболел. Все падает и падает.

— Может быть, ему станет лучше, когда мы посмотрим дом — сказала Патриция Тимберлейн. Подняв остатки бровей, она взглянула на свою подругу Венис, которая сидела впереди рядом с ней. — Мне, во всяком случае, точно станет лучше.

Она вышла из машины, открыла заднюю дверь и помогла выбраться сыну. Довольно высокий для своих семи лет, мальчик оставался худеньким и слабым после болезни. Щеки у него были бледные, кожа шершавая. Патриция ухаживала за ребенком, когда болела сама, и теперь выглядела не лучше его. Но она ободряюще улыбнулась.

— Может быть, Джеку все-таки хочется посмотреть новый дом?

— Я же говорю, мам, он больной. Когда кто-нибудь болеет, он ведь хочет только лежать и умирать, как Фрэнк. Пусть он побудет в машине.

— Как хочешь, — она еще очень болезненно переносила всякое упоминание о Фрэнке, ее старшем сыне, который умер, проболев несколько месяцев.

Венис пришла ей на помощь.

— Олджи, может быть, ты погуляешь, пока мы с мамой посмотрим дом? Тут, по-моему, чудесный садик. Только не упади в Темзу, а то ужасно промокнешь.

Майский ручей был тихим домом на берегу реки, не очень далеко от пригородного района Лондона, где жили Тимберлейны. Дом простоял пустой шесть недель, и агент по продаже жилья, который передал Патриции ключи, заверил ее, что сейчас самое время покупать, поскольку рынок недвижимости более чем насыщен. Патриция посещала этот дом уже во второй раз; однажды она приезжала сюда с мужем, однако теперь ей нужен был более сочувствующий спутник. Она ничего не имела против Артура, но он слишком много говорил о деньгах.

Сама усадьба была маленькой, но к ней примыкала длинная полоса земли, которая спускалась к реке и небольшой пристани. Потому это место и привлекало супругов. Оно подходило им обоим; Артур любил возиться в саду, она любила реку. Было так славно в начале лета, когда Патриция и Олджи почувствовали себя немного лучше; они одевались потеплее, садились на прогулочный катер у Вестминстерской пристани и катались вверх и вниз по реке, глядя, как город проплывает мимо. На реке даже слабость после болезни воспринималась иначе, казалась чем-то почти возвышенным.

Патриция отперла дверь и вместе с Венис вошла внутрь. Олджи скрылся за домом.

— Конечно, сейчас тут довольно гадко, — говорила Патриция, когда они проходили по пустым комнатам. — Прежние владельцы помешались на белой краске — это так однообразно! Но когда перекрасят, будет совсем другой вид. Я думаю, ту стену можно снести — кому сейчас нужны комнаты для завтрака? — и тогда откроется чудный вид на реку. О, ты не представляешь себе, какое для меня счастье выбраться из Твикенхэма. Скверный район, и с каждым годом там все хуже и хуже.

— Артуру там как будто еще нравится, — заметила Венис, пристально посмотрев на свою подругу, когда та выглянула в окно.

— Артур… Ну да, я знаю, оттуда ближе дj фабрики. О, Венис, конечно, времена сейчас тяжелые, и из-за этой проклятой лучевой болезни у всех испортилось настроение, но почему бы Артуру не встряхнуться немного? Может быть, так нехорошо говорить, но он мне уже просто надоел. Теперь у него этот новый молодой партнер, Кит Баррат…

— О, я знаю, что Кит тебе нравится, — улыбнулась Венис.

Патриция обернулась к подруге. До своей болезни и до того как умер Фрэнк, Патриция была красива; теперь она лишилась прежней живости, и стало понятно, что именно в этом качестве в основном заключалась ее красота.

— Неужели это заметно? Я не говорила ни одной живой душе. Венни, ты дольше меня замужем. Скажи, вы с Эдгаром все еще любите друг друга?

— Я не так явно выражаю свои чувства. Да, я люблю Эдгара. И по многим причинам. Он приятный человек — добрый, интеллигентный, не храпит. И еще я его люблю, потому что он часто уезжает, это упрощает отношения. Кстати, ты мне напомнила: он ведь сегодня возвращается из Австралии. Нам нельзя тут слишком долго задерживаться. Я должна вернуться и что-нибудь приготовить на обед.

— Ты хочешь переменить тему, да?

Из окна кухни они увидели, как Олджи мчался по высокой траве, преследуя ему одному известное существо. Он забежал за сиреневый куст и принялся рассматривать забор, отделявший этот сад от соседнего. Необычная обстановка произвела на мальчика сильное впечатление; он слишком много времени провел среди привычных вещей в своей спальне. Забор в одном месте был проломан, но Олджи не пытался проникнуть в соседний сад. И все же он думал, как здорово было бы, если бы все заборы упали; тогда бы он ходил, где хотел. Олджи попробовал просунуть в дыру палку; результат ему понравился он повторил этот опыт. С другой стороны забора у дыры появилась маленькая девочка, также лет семи.

— Если хочешь сломать, лучше толкни, — посоветовала она.

— Я не хочу ломать.

— А что же ты тогда делаешь?

— Мой папа скоро купит этот дом.

— Ах, как жалко! Значит, я не смогу больше залезать сюда и играть в саду. Твой противный старый отец, конечно, сразу починит забор.

Желая защитить своего отца, Олджи возразил:

— Не починит. Он не умеет чинить заборы и вообще ничего не умеет. Из него мастер никудышный. — Разглядев девочку получше, он добавил: — Черт, а ты лысая; как тебя зовут?

— Меня зовут Марта Дженнифер Броутон, а волосы у меня вырастут, когда я буду большая.

Олджи уронил свою палку и, подойдя ближе к забору, увидел, что девочка одета в красный свитер и того же цвета плиссированную юбку, и что лицо у нее открытое и приветливое, но голова совершенно голая.

— Черт, у тебя ни одного волоска нет!

— Доктор Мак-Майкл говорит, что у меня волосы вырастут, а мой папа сказал, что он самый лучший доктор в мире.

Олджи не понравилась такая претензия маленькой девочки на познания в области медицины.

— Я знаю. У нас тоже был доктор Мак-Майкл. Он приходил ко мне каждый день, потому что я был на Пороге Смерти.

Девочка со своей стороны приблизилась к забору.

— А ты правда видел Порог Смерти?

— Ну, почти. Вообще-то это очень скучно. И истощает внутренние ресурсы.

— Так доктор Мак-Майкл сказал?

— Да. Он часто так говорил. С моим братом Фрэнком это случилось. У него истощились все ресурсы. Он ушел за Порог Смерти.

Оба рассмеялись, и затем Марта доверительным тоном сообщила:

— А у доктора Мак-Майкла холодные руки.

— Это неважно. А вообще мне семь лет.

— Как смешно, мне тоже семь!

— Ну и что? Многим семь лет. Я хотел сказать, что меня зовут Олджернон Тимберлейн, но ты можешь меня называть Олджи, а у моего отца есть фабрика, и там делают игрушки. Мы будем играть вместе, когда я сюда приеду? Мой брат Фрэнк — которого похоронили — он говорил, что девчонки глупые.

— А что во мне глупого? Я умею так быстро бегать — никто меня не догонит.

— Ха, а я догоню! Вот увидишь!

— Тогда знаешь что? Я буду приходить в ваш сад — потому что тут хорошо, нет цветов и всякой всячины как у нас, — и мы будем играть в пятнашки.

Она пролезла через дыру в заборе, изящно приподняв подол юбки, и оказалась прямо перед Олджи. Ему понравилось лицо девочки; нежный аромат вечернего сада, причудливый рисунок пятен света и тени — все это произвело впечатление на Олджи.

— Мне нельзя быстро бегать, — признался он, — потому что я болел.

— Я сразу подумала: ты ужасно выглядишь. Тебе нужно смазывать щеки кремом — я тоже так делала. Тогда давай играть в прятки. У вас есть беседка, там здорово прятаться.

Она взяла его за руку.

— Хорошо, давай играть в прятки, — согласился он. — Покажи мне эту беседку.

* * *

Патриция измерила окна — чтобы знать, какие потребуются занавеси, — а Венис курила и собиралась уходить.

— Едет твой любящий супруг, — сообщила она, заметив машину у подъезда.

— А обещал пораньше. Артур в последнее время всегда опаздывает. Я хотела с ним посоветоваться насчет этой дурацкой плиты. Там Кит за рулем?

— Тебе повезло: именно он. Иди встречай их, а я схожу за Олджерноном. Нам в самом деле уже пора.

Венис вышла через заднюю дверь и позвала Олджи по имени. Ее собственные дети были старше и почти не пострадали от лучевой болезни. Джералд перенес всего лишь нечто вроде простуды — так проявилась болезнь и у большинства взрослых.

Олджи не отозвался. Венис пошла по заросшей дорожке. Впереди пробежала маленькая девочка в красном платье и скрылась за кустом сирени. Венис улыбнулась и побежала следом; девочка пробралась через пролом в заборе в соседний сад, остановилась и с вызовом посмотрела на Венис.

— Я не сделаю тебе ничего плохого — пообещала Венис. Она сдержала возглас при виде лысой головы ребенка. Такое ей уже доводилось видеть не раз. Ты играла с Олджи, где он? Я не могу его найти.

— Он утонул в реке, — заявила девочка и заложила руки за спину. — Если вы не будете сердиться, я выйду и покажу вам.

Она сильно дрожала. Венис протянула ей руку.

— Иди сюда скорей и покажи мне… что ты там говоришь?

Девочка мгновенно пролезла в дыру, робко взялась за руку Венис и заглянула ей в лицо.

— С ногтями у меня ничего не случилось, только с головой, — пояснила Марта и повела Венис к пристани, которая примыкала к дальнему концу сада. Здесь храбрость изменила девочке, и она разревелась. Некоторое время она не могла говорить и потом, когда Венис обняла ее, показала палыцм на реку.

— Вон там Олджи утонул. Теперь видно, как он смотрит из-под воды.

Венис, встревожившись не на шутку, крепко прижала к себе ребенка, стала вглядываться сквозь ветви ивы в темную воду. Среди корней застрял и слегка колебался в струях течения какой-то предмет, смутно напоминавший человеческое лицо. Это был лист газеты.

После настойчивых уговоров Марта согласилась посмотреть и убедилась в своей ошибке. Но и после этого она продолжала плакать, потому что газета имела зловещий вид.

— А теперь ступай домой пить чай, — сказала Венис. — Олджи, должно быть, где-то недалеко. Я его найду, наверно, он забежал в дом — и, наверно, скоро вы опять сможете играть, беги, хорошо?

Девочка посмотрела на нее большими, полными слез глазами, кивнула и побежала к дыре в заборе. Когда Венис выпрямилась и шагнула в сторону дома, из задней двери появилась Патриция Тимберлейн в сопровождении двух мужчин. Один из них, ее муж Артур, в сорок с небольшим лет выглядел так, словно начисто забыл свои более юные годы. Венис, которая относилась к нему с симпатией — впрочем, она была не столь разборчива, как Патриция, и обычно испытывала расположение ко всякому, кто хорошо относился к ней, — пришлось признать, что у Артура угрюмый вид; его угнетали тяжелые проблемы, и он не знал, как быть: бросить им вызов или отнестись к ним стоически.

Патриция держалась за руку мужа, но чаще всего бросала взоры на другого человека. Кит Баррат, компаньон Артура Тимберлейна, имел довольно привлекательную внешность и небрежно зачесывал назад свои рыжевато-коричневые волосы. Кит был всего на пять лет моложе Артура, но отличался большей живостью — особенно, как ясно видела Венис, по отношение к Пат — и одевался элегантнее.

Здороваясь с ними, Венис заметила, каким странным взглядом, одновременно нежным и зловещим, обменялись Кит с Патрицией. Этот взгляд — к прискорбию Венис — несомненно означал, что дело зашло дальше, чем она предполагала.

— Артур, а Венис понравился дом, — сказала Патриция.

— Боюсь, сыро у реки будет, — заметил Артур, обращаясь к Венис. Он засунул руки в карманы брюк и покосился на реку так, словно опасался, что она сейчас выйдет из берегов и поглотит его. С видимой неохотой он отвел от нее взгляд и посмотрел на свою собеседницу:

— Эдгар сегодня возвращается с конференции? Хорошо. Может, зайдете сегодня к нам выпить? Я бы хотел у него спросить, как там дела в Австралии? Похоже, очень плохо, совсем плохо.

— Арт, какой же ты старый пессимист, — укорил его Кит посмеиваясь и, растянув имя своего компаньона: «А-ха-харт». — Брось это! Такой чудесный вечер, а ты брюзжишь. Погоди, пришлют отчет из «Моксана», и ты увидишь, у всех дела плохи или нет. Придет Рождество, и торговля пойдет. — Обратившись к Венис, он пояснил: — Мы обратились в «Моксан», бюро по изучению рынка. Хотим выяснить, из-за чего у нас не ладится торговля; завтра они нам пришлют отчет. — Он забавно вытаращил глаза и выразительно провел указательным пальцем перед горлом.

— Отчет должен был прийти сегодня, — возразил Артур. Он стоял ссутулившись, держа руки в карманах, и устало поглядывал на небо и окрестности. — По вечерам уже осень чувствуется. А где Олджи, Пат? Поедем-ка домой.

— Дорогой, я хотела, чтобы ты сначала посмотрел паровой котел, — сказала Патриция.

— О паровом котле поговорим позднее. Где Олджи? Вечно его нет, когда нужно.

— Олджи где-то спрятался, — сообщила Венис. — Он играл тут с маленькой девочкой из соседнего двора. Почему вы за ним не смотрите? Ладно, мне действительно пора, а то я ничего не успею сготовить к приезду Эдгара. Кит, будь душкой, подвези меня, ладно? Тебе ведь почти по пути.

— С удовольствием. — Кит попытался изобразить искреннее удовольствие. Они распрощались и направились к подъезду. Артур приехал с фабрики на автомобиле Кита, поскольку машиной Тимберлейнов воспользовалась Патриция. Когда Венис уселась рядом, Кит завел мотор и молча отъехал; не будучи особенно чувствительным, он все же держался с ней менее уверенно, зная, что она от него не в восторге.

Артур и Патриция также молчали; потом он проговорил:

— Ладно, давай найдем ребенка. Может, он в беседке. Почему ты оставила его без присмотра?

Патриция проигнорировала явный вызов — чем в очередной раз вызвала раздражение мужа — и, когда они направились вглубь сада, сменила тему.

— Прежние владельцы совсем запустили сад. Тут будет много работы, ты один не справишься; придется нанять садовника. Все эти кусты надо выкопать, оставить разве только те пионы.

— Мы еще не купили этот дом, — пробормотал Артур. Он не хотел разочаровывать Патрицию, но именно оттого его слова прозвучали чересчур мрачно. Она как будто не понимала, что их предприятие с каждым днем приближалось к краху.

Фирма Артура оказалась даже в более тяжелом положении, чем говорил он сам; и к его негодованию, из-за этого обстоятельства между ним и Пат вырастала непроницаемая стена. Он уже давно понял, что их брак не очень удачен и поначалу видел в финансовом кризисе чуть ли не благо. Казалось, трудности должны были сблизить супругов; ведь прежде Патриция сочувствовала бедам Артура. Однако теперь она как будто нарочно отказывалась его понимать.

Конечно, несчастья с детьми сильно потрясли ее, и все же она неплохо знала фабрику мягких игрушек. До того, как Артур женился на ней, Патриция работала там секретаршей: маленькое легкомысленное существо с изящной фигуркой и блестящими глазами. До сих пор Артур помнил, как удивился, когда она согласилась стать его женой. Он убеждал себя, что не похож на большинство людей: никогда не забывал ни хорошего, ни плохого.

Воспоминания о хорошем усугубляли его нынешние горести.

Тяжело ступая по траве, он покачал головой и повторил:

— Мы еще не купили этот дом.

Они подошли к беседке, и Артур открыл дверь. Беседка представляла собой небольшое простенькое строение с расписной доской над низким входом и одним окном, выходившим на реку. Внутри находились два складных садовых стула, гнилой парусиновый навес и пустая банка из-под олифы. Оглядев эти предметы с отвращением, Артур закрыл дверь, прислонился к ней и посмотрел на Патрицию.

Да, она по-прежнему выглядела привлекательной, даже после своей болезни, смерти Фрэнка и одиннадцати лет совместной жизни. Противоречивые чувства переполняли его, и ему теперь хотелось высказать все разом: что она слишком хороша для него, что он старался, как мог, что после взрыва тех проклятых бомб весь мир полетел к чертям и что он знает о ее симпатии к Киту и даже рад за нее — лишь бы она его не покинула.

— Надеюсь, Олджи не упал в реку, — пробормотала Патриция, опуская глаза под его взглядом. — Наверно, он ушел в дом. Пойдем посмотрим.

— Пат, дело не в ребенке. Послушай, мне очень жаль, что так все вышло, я имею в виду эти последние неприятности. Я очень люблю тебя, дорогая. Признаюсь, я немного скуповат, но сейчас такие времена…

Она уже не в первый раз слышала фразу: «Признаюсь, я немного скуповат» — как будто это признание означало какую-то перемену. Патриция перестала слушать, ей припомнилось позапрошлое Рождество, когда она уговорила мужа устроить вечеринку, пригласив друзей и знакомых. Затея оказалась неудачной. Артур почувствовал, что гостям скучно, к ужасу Патриции, достал колоду карт и с наигранным радушием обратился к компании, состоявшей в основном из его сотрудников и их жен: «Вижу, вечеринка у нас получается не очень веселая, может, хотите посмотреть кое-какие карточные фокусы?»

И теперь, стоя в саду прохладным вечером, она снова покраснела от стыда. Что может сравниться с тем позором, который испытываешь, когда все вокруг вежливо улыбаются! Артур воображал, будто достаточно назвать порок, и он сразу исчезнет.

— Ты слушаешь меня, Пат? — Он все еще стоял, прислонившись к двери беседки, словно не хотел кого-то оттуда выпускать. — В последнее время ты, кажется, перестала меня слушать. Но я люблю тебя, ты знаешь. Я хочу только сказать, что мы не можем купить «Майский ручей», по крайней мере, сейчас. Дела идут слишком плохо. Это было бы неразумно. Я виделся с управляющим, и он сказал, что это было бы неразумно. Видишь ли, мы превысили кредит. Он говорит: прежде чем начнется улучшение, будет еще хуже. Значительно хуже.

— Но ведь мы договаривались! Ты обещал!

— Управляющий разъяснил…

— К черту банковского менеджера! Что ты сделал, показал ему новый карточный фокус? Когда умер Фрэнк, ты обещал мне…

— Патти, дорогая, я знаю, что обещал, но я просто не могу. Мы же не дети. Ты понимаешь, у нас нет денег!

— А как же твои сбережения… — начала она и запнулась. Артур сделал движение к ней, но остановился, опасаясь, что его оттолкнут. Костюм у него был поношенный и мятый. На одутловатом лице появилось незнакомое Патриции выражение, и она испугалась.

— Ты хочешь сказать, мы банкроты? Он облизнул губы.

— Нет, конечно, до этого еще не дошло. Ты ведь знаешь, мы обратились в бюро по изучению рынка. Но в прошлый месяц доходы были очень низкие.

Она снова разозлилась.

— Так как же на самом деле, плохи дела или нет? Почему ты не можешь сказать ясно? Ты все время разговариваешь со мной как с ребенком!

Он с болью посмотрел на нее, не зная, какую из множества волновавших его мыслей лучше высказать первой. Начать ли с того, что он любил Пат за ее ребячество? Или с того, что он хотел посвятить ее в свои проблемы, но боялся расстроить? А может, сказать, как он нуждается в ее понимании и сочувствии? Как ему неприятна ссора в этом странном безобразном саду?

Как всегда, в подобных случаях он сделал весьма неудачный выбор и тут же пожалел о нем.

— Я просто хочу сказать, Пат, что в прошлом месяце доходы снизились, очень сильно снизились.

— Люди перестали покупать мягкие игрушки?

— Ну, в общем, да.

— Даже Медвежонка Джека?

— Да, моя дорогая, даже маленького медвежонка Джека.

Патриция взяла его под руку, и они молча пошли к дому.

Когда выяснилось, что Олджи нет и в доме, остальные проблемы на время забылись. Встревоженные родители ходили по пустым комнатам и без конца звали мальчика, но в ответ доносилось лишь эхо.

Патриция выбежала из дома, продолжая звать Олджи, осмотрела кусты и вне себя от ужаса, понеслась к реке. Она была уже возле беседки, когда послышался испуганный голос «Мама!» Олджи стоял в полумраке возле приоткрытой двери; увидев мать, он заплакал и пулей бросился к ней.

Крепко прижав к себе ребенка, она спросила, почему он не показался раньше, когда его искали.

Олджи не мог ничего объяснить толком и лишь бормотал что-то про девочку и про игру в прятки.

Это была игра. Когда отец открыл дверь и заглянул в беседку, отчаянная игра продолжалась. Олджи хотел, чтобы отец нашел и обнял его. Мальчик сам не знал, что заставило его прятаться.

У Олджи затекли ноги, но он сидел на корточках за складными стульями и боялся выглянуть, пока дверь снова не закрылась. Он слышал разговор родителей — малопонятный для ребенка и оттого особенно жуткий тайный разговор. Из него Олджи узнал о существовании страшного грозного мира, с которым не в силах справиться никто, даже отец. Оказалось, что они живут не среди надежных и определенных вещей, но в неустойчивом, зыбком мире. Чувствуя свою вину и страх, мальчик прятался за стульями, хотел, чтобы его нашли, и одновременно боялся этого.

— Так поступают только злые и гадкие дети, — Олджи, ты слышишь? Ты же знал, что я буду волноваться, ведь тут рядом река. И не надо играть с незнакомыми детьми, я же тебе говорила: у них могут быть какие-нибудь неизвестные болезни. Ты слышал, как мы тебя звали, почему ты не откликнулся сразу?

Олджи только всхлипывал.

— Ты очень напугал маму, противный мальчишка. Почему ты молчишь? Больше ты здесь никогда не будешь играть, ты понял? Никогда!

— А я еще увижу Марту Броутон?

— Нет. Мы не будем здесь жить, Олджи. Папа не купит этот дом. А ты сейчас поедешь домой и прямо в постель. Ты понял?

— Мы же играли, мам!

— Это была очень гадкая игра.

Только в машине по пути в Твикенхэм Олджи оживился и, наклонившись вперед с заднего сиденья, погладил отца по голове.

— Папа, а когда мы приедем домой, ты покажешь нам те смешные фокусы с картами? — спросил он.

— Когда мы приедем, ты сразу ляжешь в постель, — твердо заявил Артур Тимберлейн.

Их вкрадчивые голоса только злили Артура. Он не верил нынешнему правительству, хотя его члены менее года назад сменили сторонников ядерных испытаний. Он не доверял людям, которые поддерживали правительство. Только идиоты верят, что положение можно исправить политическими трюками, думал Артур.

В течение шестидесятых и семидесятых годов двадцатого века, на которые приходилась большая часть его взрослой жизни, Артур гордился своим бесстрашием перед лицом ядерной угрозы. «Если до этого дойдет, очень жаль, но к чему беспокоиться заранее, это все равно не поможет», — говорил он, также говорили многие, трезво мыслящие люди. В конце концов на то и существовали политики, чтобы беспокоиться о таких вещах; Артур предпочитал заниматься своими делами в фирме, производящей мягкие игрушки, где он начал работать в шестидесятые годы младшим коммивояжером. Ядерные испытания то прекращались, то возобновлялись в зависимости от перипетий странной идеологической игры, которую вели коммунистические и западные страны; никто не считал число взрывов, и кое-кого начали беспокоить сообщения о возрастании радиации в северном полушарии и о необычайно высоком содержании стронция в костях лапландских оленей и зубах школьников в Сент-Луисе.

После первых успехов в освоении космоса и исследования Марса, Венеры, Меркурия и Юпитера никто особенно не удивился, когда ведущие державы объявили о своем намерении провести серию «контролируемых» ядерных взрывов в околоземном пространстве. Американская «радужная бомба» в начале шестидесятых положила начало многочисленным подобным экспериментам. Некоторые — в том числе даже ученые — протестовали, но протесты остались без внимания. Люди считали, что взрывы за пределами земной атмосферы безопаснее…

клетчатой шотландской юбочке, со спорраном[6] и с волынкой под мышкой. Это был особенный медвежонок. Его звали Мишка Джек, и он пользовался наибольшим спросом среди всех товаров фирмы «Софттойз Лимитед» в те дни, когда эти товары покупали.

Не обратив внимания на неодобрительный взгляд медведя, Артур сбросил его на пол и пододвинул к себе стопку писем. Он сидел, не снимая пальто, в безлюдном здании фабрики на втором этаже в своем небольшом офисе и читал эти письма, а внизу по Стэйкс-роуд с грохотом катились грузовики, направлявшиеся к центру Лондона.

Во всех письмах по сути говорилось одно и то же. Особенно тяжело было читать послание представителя, которого Артур ценил больше всех — старика Перси Парджеттера. Перси работал на фирму с конца сороковых годов и получал лишь комиссионные от продажи, пока Артур не изменил это положение дел. Перси превосходно справлялся со своей работой. Он собирался зайти к Артуру утром и предварительно обрисовал ситуацию. Никто не покупает игрушки «Софттойз»; и розничные торговцы, и оптовики прекратили закупки, потому что у всех склады завалены товаром; покупатели больше не интересуются мягкими игрушками. Даже старые приятели Перси морщатся, когда он появляется на пороге.

Перси полагал, что весь рынок детских игрушек захватил какой-то грозный конкурент.

— Но кто же, кто? — мучался Артур. Из газет он знал, что торговля игрушками повсюду идет плохо. Но других сведений у него не было. Финансы и промышленность колебались между бумом и кризисом, но так происходило всегда, только в последние шесть месяцев колебания стали более резкими. Артур разложил письма на столе и смотрел на них, покачивая головой.

Он делал все, что мог. Работая вместе с Китом, сократил производство до минимума, отложил до Рождества кукольный фильм, который должен был рекламировать Мишку Джека на телевидении, отменил поставки, уломал кредиторов, упразднил сверхурочную работу, похоронил контракт с фирмой «Страбопластикс», отложил в долгий ящик планы относительно детского праздника. И оставил затею с покупкой нового дома…

Он отыскал в картотеке последнее письмо из «Моксана» и вновь прочел имя на конверте: Гейлорд К. Коттедж. Нет, такое имя не забудешь, мрачно подумал он. Коттедж, способный молодой сотрудник «Моксана», устанавливал причины бед «Софттойз Лимитед». Артур взглянул на часы. Нет, еще не поздно. Есть шанс застать Коттеджа на работе.

Некоторое время к телефону никто не подходил. Артур прислушивался к гудкам и шуму машин на улице. Наконец, недовольный голос осведомился у Артура, чего он хочет. На осветившемся экране возникла заспанная физиономия. Это был ночной портье. Уступив настойчивой просьбе Артура, он набрал дополнительный номер Коттеджа и переключил аппарат.

Коттедж ответил почти сразу. Он сидел без пиджака за письменным столом в пустой комнате. Прядь волос упала ему на лоб, галстук съехал на бок. Артур с трудом узнал того вежливого и бесстрастного молодого человека, которого принимал у себя в офисе. Когда Коттедж заговорил, его голос, к облегчению Артура, звучал более сочувственно, чем во время их прошлой встречи.

— Отчет для вас готовится, мистер Тимберлейн, — сообщил он. — Небольшая задержка произошла по независящим от нас причинам. Примите мои извинения, но, понимаете, дела чертовски плохи! Видите ли, мистер Тимберлейн, я должен поговорить об этом кое с кем. А вы лучше послушайте меня, пока правительство не ввело цензуру.

Он пристально посмотрел на Артура. Или видеофон плохо передавал цвет, или Коттедж был очень бледен.

Артур в своем саржевом пальто ощутил озноб.

— Я слушаю, но мне непонятно, о какой цензуре вы говорите, мистер Коттедж. Разумеется, я благодарен вам за личное участие, но…

— О, тут дело не в личном участии, дружище, отнюдь. Позвольте, я закурю… — Он взял со стола пачку, зажег сигарету и, затянувшись, продолжал: — Понимаете, ваша фирма обанкротилась, сгорела, она больше ничто! Яснее не скажешь, верно? Ваш компаньон — Кит Баррат, не так ли? — считал, что вас обошли какие-то конкуренты. Но он ошибался. Мы навели справки — и оказалось, вы все в одной лодке, все фирмы игрушек, и крупные и мелкие. Цифры достаточно убедительны. Никто не покупает детские игрушки, это факт.

— Но нынче летом сильный сезонный спад и… Коттедж с усмешкой помахал рукой перед собой.

— Поверьте мне, это не сезонный спад, мистер Тимберлейн, ничего похожего. Тут кое-что посерьезней. Я говорил и с другими клиентами. Речь идет не только о продаже игрушек. Вы знаете «Джончем» — они производят самые разные товары для малышей, от детского питания до присыпки? Это тоже наши клиенты. У них дела еще хуже, чем у вас, и накладные расходы в десять раз выше ваших! «Рэйдиант» — это тележки и детские коляски — в таком же положении.

Артур качал головой, словно не веря своим ушам. Коттедж наклонился вперед так, что его нос вышел из фокуса.

— Вы сами знаете, что это означает. — Он затушил сигарету в пепельнице; облако дыма из его легких обволокло экран. — Это означает только одно: после той истории с поясами вал Аллена перестали рождаться дети — ни одного с мая прошлого года. Вы не можете продавать, потому что у вас нет потребителя.

— Я не верю! Не могу в это поверить! Коттедж бесцельно шарил у себя в кармане и поигрывал зажигалкой.

— Никто в это не поверит, пока не поступит официальное сообщение. Но мы справлялись в службах регистрации Лондона и Эдинбурга. Они не стали все выкладывать, но мы приняли к сведению их недомолвки, сопоставили с нашими цифрами и пришли к несомненному заключению. И то же самое нам сообщили из-за рубежа. Повсюду одна картина: нет детей!

Он говорил почти с восторгом, наклонившись вперед и щурясь от яркого сияния видеофона.

Артур погасил экран. Он был не в состоянии смотреть на Коттеджа и не хотел, чтобы Коттедж видел его. Артур обхватил голову руками и смутно сознавал, как ему холодно и как он дрожит.

— Это всеобщее банкротство, — проговорил Артур. — Конец света.

Он провел ладонями по лицу и ощутил шершавость своих щек.

— Ну, до этого еще не дошло, — возразил Коттедж. — Но я вам гарантирую, до восемьдесят седьмого года нам не видать нормальных условий торговли.

— Пять лет! Это не лучше, чем конец света. Как я продержусь на плаву пять лет? У меня семья. О, Господи Иисусе, что мне делать? — Он прервал связь, когда Коттедж заговорил о других дурных вестях, и уставился невидящим взором на бумаги у себя на столе. — Все, конец этому проклятому вшивому миру. О Господи… Все пропало, все к черту…

Он сунул руку в карман за сигаретами, но обнаружил лишь колоду карт и с тоской посмотрел на нее. К горлу подступил комок; глаза защипало, и захотелось зажмуриться. Артур уронил карты на пол рядом с Мишкой Джеком, покинул здание фабрики и направился к своей машине, не потрудившись запереть за собой дверь. Он плакал.

По Стейнс-роуд один за другим катили военные грузовики. Артур включил мотор, вцепился в руль и выехал на дорогу.

* * *

Хозяйка уже налила виски Венис и Эдгару, когда зазвенел звонок входной двери. Патриция пошла открывать и обнаружила на пороге улыбающегося Кита Варрата. Он галантно поклонился.

— Проезжал мимо фабрики, вижу: машина Артура во дворе стоит. Вот я и подумал: наверно, Пат не откажется от компании — от такой компании, точнее говоря.

— Кит, здесь Венни и Эдгар Харли, — громко сказала она, так чтобы ее слова были слышны в гостиной. — Присоединяйся к нам.

Кит поморщился, разочаровано развел руками и произнес преувеличенно учтивым тоном:

— О, с величайшим удовольствием, миссис Тимберлейн.

Когда ему тоже налили спиртного, он поднял свой стакан и обратился к остальным:

— Ну что ж, за счастливые дни! Вижу, у вас у всех расстроенный вид. Что случилось? Поездка была неудачной, Эдгар?

— По правде говоря, есть причина для расстройства, — ответил Эдгар, коротконогий толстяк, из тех, кому такая фигура вполне идет. — Я рассказывал Венни и Пат о том, что услышал в Австралии. Позавчера в Сиднее со мной за обедом сидел епископ Эйткен, он жаловался на неслыханную волну антирелигиозных настроений в Австралии. За последние восемнадцать месяцев окрестили всего семерых детей — семерых во всей стране!

— Не могу сказать, что для меня эта новость слишком тяжелая трагедия, — усмехнулся Кит, устраиваясь на софе рядом с Патрицией.

— Епископ ошибся, — сказала Венис. — Крещений мало по другой причине. И на той конференции, где был Эдгар, как раз говорили об этом. Лучше скажи Киту, Эд, его это тоже касается, и потом все равно в конце недели будет официальное сообщение.

Эдгар принял торжественный вид и объявил:

— Епископу не приходится крестить детей, потому что детей просто нет. В результате возмущения поясов ван Аллена все человечество подверглось действию жесткого излучения.

— Мы это знали, но большинство все-таки выжило, — возразил Кит. — Каким образом это может касаться лично меня?

— Все правительства до сих пор хранят молчание, Кит, и одновременно пытаются выяснить, какой урон нанес этот… э-э несчастный случай. Проблема очень сложная по многим причинам; главным образом потому, что действие разных видов радиоактивного излучения изучено мало. К тому же в данном случае облучение еще продолжается.

— Я не понимаю, Эд. Ты хочешь сказать, что пояса ван Аллена продолжают пульсировать?

— Нет, они, похоже, стабилизировались. Но теперь весь мир стал в какой-то степени радиоактивным. Есть разные виды излучений; некоторые из них подействовали на нас сразу. Но в атмосфере еще остались долгоживущие радиоизотопы, например стронций и цезий. И они проникают в наш организм через кожу или когда мы едим, пьем, дышим. Мы не можем от них избавиться, и, к сожалению, организм поглощает их и усваивает; потому они могут вызвать серьезные повреждения наших клеток. И некоторые из таких повреждений, возможно, еще не проявились явно.

— В таком случае нам всем нужно жить в убежищах, — раздраженно заявил Кит. — Эдгар, мне даже пить расхотелось от твоих рассказов. Если это правда, почему же правительство сидит сложа руки? Почему они ничего не предпринимают?

— Нужно спрашивать, почему ООН ничего не предпринимает, — поправила Патриция. — Во всем мире то же самое.

— Уже поздно что-либо предпринимать, — заметил Эдгар. — И было поздно с самого начала, как только взорвались бомбы. Весь мир не может спрятаться под землей, прихватив с собой продовольствие и воду.

— Значит, эта временная нехватка детей — только одна из наших бед, и нам еще грозят страшные болезни, вроде рака и лейкемии?

— Да, и, кроме того, возможно, сокращение жизни. Пока рано делать выводы. К сожалению, мы переоценили свои познания в этой области. Проблема оказалась слишком сложной.

Кит пригладил свои непокорные волосы и печально посмотрел на женщин.

— Веселенькие новости привез твой муж. Хорошо еще старина Артур не слышал, он и так последнее время удручен. Похоже, мы дадим пинка Мишке Джеку и займемся гробами и распятиями, не так ли, Пат?

Эдгар отставил свой стакан, передвинулся на край кресла и выпятил живот, несомненно собираясь что-то добавить. Он оглядел выпученными глазами комнату, вполне заурядную гостиную с итальянскими подушечками и датскими светильниками! и заговорил:

— Облучение всегда вызывает самые неожиданные последствия, особенно в данном случае — ведь на нас действовали весьма разнообразные виды радиации, и в основном в малых дозах. К нашему несчастью, самыми чувствительными из всех существ оказались млекопитающие, а из млекопитающих — человек.

Вдаваться в подробности, конечно, нет смысла, но я хочу сказать одно: если разрушительная сила избирательно действует на определенные виды или классы существ, она, таким образом, может поражать и отдельные органы. Ведь, как я говорил, радиоактивные вещества превосходно усваиваются. Например, человеческий организм поглощает радиоактивный изотоп йода и использует его как обычный йод в щитовидной железе. При соответствующей дозе изотоп начнет разрушать щитовидную железу. Только в настоящем случае разрушаются гонады.

— Опять все сводится к сексу, — прокомментировал Кит.

— Возможно, уже в последний раз, Кит, — тихо сказал Эдгар. — Как вы, очевидно, знаете, гонады — это органы, которые производят половые клетки. Судя по многочисленным случаям мертворождения, выкидышей и врожденных аномалий с мая прошлого года, человеческие гонады подверглись серьезному повреждению и продолжают подвергаться до сих пор.

Венис встала и принялась ходить по комнате.

— Эдгар, мне кажется, я схожу с ума. Неужели это уже точно? Я имею в виду, на той конференции… Ты хочешь сказать, что дети больше нигде не будут рождаться?

— Пока нельзя сказать точно. Думаю, через год ситуация может неожиданно улучшиться. Судя по цифрам, стопроцентного эффекта как будто нет. К сожалению, из тех семи австралийских детей, о которых упоминал епископ Эйткен, шестеро уже умерли.

— Боже, какой ужас! — Венис стояла посреди комнаты, держась руками за голову. — У меня просто в голове не укладывается: как из-за десятка этих гнусных бомб могла произойти такая катастрофа? Ведь их же не взрывали на Земле! Почему эти чертовы пояса ван Аллена оказались такими неустойчивыми?

— Русский профессор Зиминков говорил на конференции, что пояса, вероятно, могут утрачивать стабильность под действием даже сравнительно слабого радиоактивного излучения с Земли или Солнца. Он предположил, что аналогичные пульсации поясов происходили и в конце мелового периода Это, конечно, только гипотеза, но она объясняет внезапное вымирание некоторых древних существ, таких как динозавры. Они исчезли с лица Земли, потому что у них перестали нормально функционировать гонады, как у нас теперь.

— Когда же мы излечимся? И вообще, мы излечимся когда-нибудь? — спросила Венис.

— Я не хочу быть как динозавр, — заявила Патриция, чувствуя, что Кит на нее смотрит.

— Есть одно утешение. — Кит многообещающе поднял палец. — Если бесплодие в самом деле постигло весь мир, тогда такие страны, как Индия и Китай, пожалуй, вздохнут с облегчением. Сколько лет они стонут от перенаселения, люди там плодятся как кролики! Теперь их будет поменьше. Пять лет — или будем щедрее, скажем, десять лет — без деторождении, и все пойдет превосходно. Многие мировые проблемы решатся сами собой, до того как явится новое поколение!

Патриция потянулась к Киту и взяла его за лацкан.

— Ах, Кит, — вздохнула она, — ты всегда так умеешь утешить.

* * *

Они были столь поглощены беседой, что не услышали, как доктор Мак-Майкл постучал во входную дверь. Он постоял немного у порога, слыша их голоса и не решаясь войти. Кит Баррат оставил дверь приоткрытой. Доктор открыл ее и неуверенно вступил в холл.

На лестнице стояла маленькая, почти скрытая во тьме, фигурка в пижаме.

— Привет, лягушонок, что ты здесь делаешь? — спросил доктор. Когда он подошел к Олджи, мальчик отступил на шаг и предостерегающе поднял палец.

— Ш-ш, тише, доктор! Там у них очень серьезный разговор. Я не знаю про что, но наверно про меня. Я сегодня сделал такую ужасную вещь.

— Тебе лучше лечь в постель, Олджернон. Давай-ка, пойдем! Я тебя провожу. — Доктор взял ребенка за руку и они стали подниматься по ступенькам. — А где Мишка Джек? Тоже гуляет по дому в пижаме?

— Он уже в постели — за все хорошее. А я думал, вы — папа, поэтому и спустился. Я хотел попросить прощения за то, что плохо поступил.

Мак-Майкл посмотрел на носки своих ботинок.

— Я уверен, он простил бы тебя, лягушонок, что бы ты ни сделал, и мне кажется, твой поступок не так уж ужасен.

— Мы с папой думаем, что это очень ужасно. Поэтому мне очень важно поговорить с ним. Вы знаете, где он?

Доктор ответил не сразу. Он стоял у кровати и наблюдал, как мальчик забирается под одеяло, где лежал мишка в клетчатой пижаме. Потом доктор сказал:

— Олджернон, ты уже большой мальчик и не будешь очень сильно расстраиваться, если не увидишь отца… некоторое время. Рядом с тобой будут другие люди, и мы все постараемся тебе помочь.

— Ладно, только пусть появляется поскорее, потому что он обещал научить меня показывать фокус с четырьмя тузами. Я вас тоже потом научу, если хотите.

Олджи закутался в одеяло так, что снаружи остались лишь хохолок волос, нос и два глаза. Он пристально посмотрел на доктора. Знакомое озабоченное лицо, старый плащ.

— Ты знаешь, я твой друг, Олджернон, не так ли?

— Да, конечно, потому что я слышал, мама говорила тете Венни, что вы спасли мне жизнь. У меня почти уже истощились ресурсы, правда? Но вы не могли бы для меня сделать кое-что очень важное?

— Скажи, в чем дело, и я постараюсь.

— А вы не подумаете, что я сумасшедший? Доктор Мак-Майкл приблизился к кровати и склонился над подушкой.

— Давай, приятель, выкладывай.

— Вы знаете ту лысую девочку, Марту Броутон? Мы должны были поселиться рядом с ней, но я все испортил. Вы могли бы попросить папу — пусть он сделает так, чтобы она была здесь и мы могли бы с ней играть. Она умеет бегать быстрее всех!

— Я обещаю тебе это, Олджи. Обещаю.

— Она ужасно лысая — я хочу сказать, по-настоящему лысая, но она мне нравится. Может быть, девочки лучше, когда они без волос.

— Я позабочусь, чтобы она была здесь до конца недели, — мягко сказал доктор. — Потому что мне она тоже очень нравится.

— Черт, вы отличный доктор. Я в долгу не останусь, вот увидите — я больше не буду жульничать с термометром.

Доктор Мак-Майкл пригладил мальчику волосы и вышел из комнаты. Он немного постоял на лестничной площадке, успокаивая свои чувства, поправил галстук и стал спускаться, чтобы сообщить в гостиной об автомобильной катастрофе.

Глава седьмая

Река: конец

На Земле, как и в прежние времена, процветала жизнь. И хотя она лишилась кое-каких своих ветвей, благодаря остальным видам былое обилие восстановилось.

Земля не раз проявляла удивительную способность к возрождению, и так будет всегда, пока Солнце наделяет ее энергией. В различные эпохи она давала пристанище бесчисленным разнообразным видам существ. Что касается тех осколков Европейского континента, которые получили название Британских островов, там флора и фауна обеднели еще в начале плиоцена. В этот период из полярных областей двинулись ледники, оттесняя жизнь к югу. Но льды отступили, и жизнь снова заняла оставленные позиции. В конце плейстоцена она полноводной рекой хлынула на некогда бесплодные земли. Появление человека лишь на короткое время сдержало могучий поток.

Теперь этот поток пестрел всевозможными лепестками, листьями, мехами, чешуями и перьями. Ничто не могло его остановить, хотя он заключал в себе собственные уравновешивающие силы. С каждым летом он становился обильнее, следуя нередко теми путями, которые были проложены в отдаленные эпохи, до кратковременного появления Homo sapiens.

Короткие летние ночи отчасти сохраняли тепло дня, утрачивая его, лишь когда небо опять светлело; холодное дыхание предрассветного ветра ерошило мех зверей и перья птиц, для которых начинался новый день.

Пробуждение этих тварей приносило первые утренние звуки в палатку, которая стояла у самого берега и отражалась на поверхности воды.

Когда Седая Борода, его жена Марта и Чарли Сэмюелс проснулись, они в очередной раз увидели окутанный дымкой разлив Темзы. Перед рассветом с берегов спустился туман, и в нем рассеялись мириады водоплавающих птиц. Когда солнце поднялось выше, туман окрасился оранжевым и начал редеть, тогда показались утки, которые летали или плавали чередой по сияющей глади вод.

Прежде чем туман растаял, в небе послышался шелест крыльев: собирались невидимые стаи. Гуси направлялись к местам кормежки, издавая глухие звуки, которые чередовались с совсем иными криками лебедей. Более мелкие птицы пролетали выше. Тут были и хищники, орлы и соколы; прежде они почти не встречались в здешних краях.

Некоторые из этих птиц, от маленьких чирков до уток-поганок, прилетели издалека, чтобы найти здесь корм, и важно расхаживали по грязи в своих пестрых нарядах. Для многих миграция была острой необходимостью. Их птенцам для поддержания высокого уровня обмена веществ, свойственного теплокровным, постоянно требовалась пища: без нее они бы не прожили и восьми часов. Поэтому будущие родители устремились в северные широты, где в это время года дни длинные и можно долго собирать корм.

Из всех живых существ в этом краю вод и туманов люди в наименьшей степени зависели от таких требований природы. Однако, в отличие от птиц, они не умели с помощью инстинкта ориентироваться в пространстве и, покинув Оксфорд, в течение трех дней блуждали по лабиринту водных потоков.

Отыскать путь к устью реки было нелегко, но, кроме того, путники не испытывали особого желания покидать места, столь богатые всевозможной дичью. Марта изощрялась в приготовлении различных блюд из цапель, гусей и уток. Рыба, казалось, сама просила, чтобы ее вытянули из реки.

В этой деятельности у них было совсем мало соперников. Люди лишь изредка появлялись с северного берега, где еще сохранились поселения бывших обитателей Оксфорда. Иногда встречались горностаи — правда, охотились они не стаями — и еще какие-то зверьки, похожие на хорьков; один из них пробирался в тростниках с уткой в зубах. Путники видели выдр, койпу, а также — на месте третьей ночевки — следы оленя, который приходил к реке на водопой.

Здесь же на следующее утро Седая Борода и Марта приправляли варившуюся на костре рыбу мятой и кресс-салатом, когда сзади послышался голос:

— Похоже, я поспел к завтраку! На маленькой видавшей виды лодочке, подняв весла, к берегу приближался Джеф Пит.

— Хороши друзья, нечего сказать, — говорил он. — Только надумал поохотиться немного подальше, возвращаюсь в Оксфорд — старика Чарли уже нет, хозяйка его убивается. Я — в Христову Церковь, а вас двоих и след простыл. Хорошо же вы со мной обошлись.

Обида, звучавшая в его словах, тронула Марту и Седую Бороду; они подошли к берегу встретить старика. Узнав, что они действительно покинули Оксфорд, Пит догадался, в каком направлении их нужно искать. Об этом он теперь с гордостью поведал им, когда они помогали ему вытащить лодку на берег. Затем Пит пожал обоим руки, как обычно отводя взгляд в сторону.

— Вы не можете меня бросить, мы все одна компания. Ты ведь мог убить меня, Седая Борода, когда мне поручили тебя пристрелить, — я не забыл, хоть и давно это было.

Седая Борода усмехнулся.

— Мне и в голову не приходило тебя убивать.

— Вот! Потому-то я сейчас и жму тебе руку. А что это вы тут варите? Теперь я с вами, значит, с голоду не помрете.

— Сегодня утром, Джеф, мы спасаемся от голода лососиной. — Марта присела на корточки перед жаровней. — Это, может быть, первый лосось, которого поймали в Темзе за последние двести лет.

Пит сложил руки и недоверчиво посмотрел на рыбу.

— Я вам покрупнее поймаю, Марта. Без меня вам тут не обойтись — чем мы старше, тем больше нам нужны друзья. А где же Святой Джо Сэмюелс?

— Пошел немного прогуляться. Он наверняка ужасно удивится, когда тебя увидит.

Чарли вскоре вернулся, и, когда обмен приветствиями закончился, все сели завтракать. Дымка понемногу рассеивалась, и вокруг вырисовывались все новые очертания. Мир расширился, появилось огромное небо, отраженное поверхностью вод.

— Вы тут могли запросто заблудиться, — заявил Пит. Теперь, когда первая радость встречи прошла, к нему вернулся прежний ворчливый тон. — Я знаю в Оксфорде парней, они раньше в этих краях промышляли. На корабли нападали и так далее, а теперь, как состарились, тихо — мирно охотой занимаются. Но про прежние времена еще вспоминают; говорят, несколько лет назад тут страшные битвы шли. И это место, между прочим, они называют морем Баркс.

— Я тоже слышал про это в Оксфорде, — кивнул Чарли. — Говорят, оно продолжает разливаться, и теперь почти никто не знает его форму.

Пит носил на себе две старые куртки и двое брюк. Пошарив в кармане внутренней куртки, он извлек оттуда листок бумаги, развернул его и протянул Седой Бороде. Тимберлейн узнал в этом листке один из тех плакатов, которые раздавали во время последнего показа детей Баллиола. На обратной стороне была нарисованная чернилами карта.

— Здесь показан весь этот район, как он выглядит теперь, — пояснил Пит. — Те мои приятели рисовали, они здесь все обследовали. Ты в этом смыслишь?

— Хорошая карта, Джеф. Правда, названий нет, но старые очертания можно узнать. «Баркс» — это, наверно, искаженное «Беркшир».

Марта и Чарли рассматривали карту вместе с ним. На южной оконечности моря Барке был отмечен Горинг. Здесь встречались две гряды холмов — Чилтернс и Беркшир Даунс, — которые высились по берегам старой реки. В этой точке река оказалась запружена, вышла из берегов и затопила всю землю к северу; в результате между двумя гребнями холмов и Котсуолдсом образовалось нечто вроде озера треугольной формы.

— Конечно, это далеко не море, — заметил Чарли. — Но тут миль двадцать с запада на восток, и с севера на юг, наверное, пятнадцать. Есть где заблудиться.

Марта провела пальцем вдоль границ «моря».

— Похоже, тут затонули целые города. Например, Эдингдон и Уиллингфорд. Луговое озеро по сравнению с этим просто лужа! Если уровень воды еще поднимется, оба водоема могут соединиться, и тогда они затопят даже Оксфорд.

— Под Божьим присмотром вещи меняются быстрее, чем под людским, — сказал Чарли. — Я вот теперь вспоминаю: наверно, четырнадцать лет назад я приехал в Спаркот, и до этого вся страна была какая-то захудалая, дряхлая. А теперь совсем другое дело.

— Теперь мы сами захудалые и дряхлые, — добавил Пит. — Лучше никогда тут не было. Кабы опять молодым стать! Представляешь, Чарли, мы с тобой — два шалопая, лет по восемнадцать, да по цыпочке нам молоденькой для компании! Уж я б тогда прожил жизнь получше.

Как и предполагал Пит, Чарли отверг молоденьких цыпочек.

— Я бы хотел, чтобы мои сестры были с нами, Джеф. Бедняжки, тут бы им жилось радостней. Отчаянное время выпало на нашу долю! Теперь эту землю уже нельзя назвать Англией — она возвратилась к Господу. Отныне здесь Его страна, и слава Богу.

— Спасибо Ему большое, что терпит нас, — ухмыльнулся Пит. — Но теперь-то уж недолго осталось, а?

— Это, наверно, ужасно наивно, но мне все кажется, что Ему будет без нас скучно и тоскливо, — сказала Марта.

После еды они продолжали путь. Как и два года назад, плыли на двух лодках, утлая посудина Пита шла на буксире. Ветер был совсем слабый, и они едва двигались по тихой воде. Вскоре в туманной дали показались шпили и крыши наполовину затопленного города. Колокольня сохраняла первозданный вид, но большинство крыш скрывала буйная растительность, пустившая корни во всех щелях. Растения, несомненно, способствовали погружению зданий под воду. Колокольня могла продержаться еще некоторое время, но фундамент уже разрушался под водой, и последние следы человеческой деятельности были обречены на исчезновение. Пит, склонившись над бортом шлюпки, вглядывался в «море».

— И куда отсюда все люди подевались, не пойму, — с тревогой пробормотал он. — Может, они теперь под водой живут? Но вроде не похоже, чтобы они на нас смотрели.

— Кстати, Джеф, — сказал Чарли. — Я хотел рассказать одну вещь, да вот встретил тебя, и из головы выскочило. Помнишь, ты все говорил, что гоблины в лесу живут?

— Ну, гоблины и гномы. — Пит уставился на него немигающим взглядом. — И что? Ты тоже их видел? Даже такой религиозный человек, как ты, Чарли?

— Кое-что видел. — Чарли повернулся к Седой Бороде. — Это сегодня утром было, я пошел проверить наши ловушки. Только присел около одной, вижу: кто-то смотрит на меня из кустов — три маленьких лица.

— А, я же говорил — гномы, ясное дело! Я их видел. И что они делали? — спросил Пит.

— К счастью, они были на другой стороне ручья, до меня не могли добраться. Я осенил себя крестным знамением, и они исчезли.

— Надо было в них стрелу пустить — исчезли бы еще быстрее. А может, они подумали, что ты хочешь за них помолиться.

— Чарли, неужели ты веришь, что это действительно гномы? — удивился Седая Борода. — Про гномов ведь говорится только в детских сказках, на самом деле они не существуют.

— Может, они возвращаются, как хорьки и прочая живность, — предположил Пит. — В тех книгах просто говорилось, что было в старину, до того как вся эта цивилизация появилась.

— А это не были дети, ты уверен? — спросил Седая Борода.

— Нет, не дети, точно, но маленькие, как дети. И у них были… вообще-то я не мог хорошо разглядеть, но, кажется, у них были звериные носы, как у Айзека, и еще кошачьи уши и шерсть на головах. Но руки, по-моему, вроде наших.

На минуту в лодке воцарилась тишина.

Марта нарушила молчание.

— В Христовой Церкви я помогала старику Торну. Он ученый человек, хотя уже немного не в себе. Так он утверждал, что теперь люди вымирают и им на смену придут новые существа.

— Уж не шотландцы ли? — усмехнулся Седая Борода, вспомнив, как Беки и Томас верили в нашествие шотландцев с севера.

— Торн смутно представлял себе этих существ; он говорил, что они, наверно, похожи на акул с ногами тигров. Они появятся сотнями — на радость своему создателю — и будут рыскать повсюду и пожирать маленьких людей, потому что это их основная пища.

— Мало нам бед с нашим создателем, не хватало еще связаться с его конкурентом, — заметил Пит.

— Не богохульствуй, Джеф Пит, ты ведь уже глубокий старик, — устыдил его Чарли. — Во всяком случае, если такое чудовище и существует, оно, скорее, предпочтет нам уток. Посмотрите на себя!

В тот вечер они с особой тщательностью выбирали место для ночевки, чтобы свести до минимума вероятность внезапного нападения.

* * *

На следующий день они шли под парусом на юг, гребли, когда ветер стихал. Лесистые холмы, которые были видны весь предыдущий день, постепенно скрылись, и среди однообразного пейзажа теперь выделялся лишь двугорбый остров. Путники достигли его к вечеру, когда у лодки выросла длинная тень, которая пришвартовалась вместе с ней в небольшой, кое-как укрепленный бухточке. Земля здесь явно обрабатывалась, а выше по склонам бродили стада гусей, уток и другой домашней птицы. Несколько старушек, которые следили за птицами, подошли к берегу и рассматривали пришельцев. Старушки сказали, что это место называется остров Виттенхэм, и неохотно разрешили путникам остаться здесь на ночь. У большинства обитательниц острова были ручные выдры, ловившие для своих хозяек рыбу и дичь.

Старушки стали немного приветливее, когда убедились в миролюбии Седой Бороды и его спутников. Как выяснилось из разговора, на острове обосновалась некая религиозная община; ее члены верили в Учителя, который изредка являлся им и проповедовал о Втором Времени. Они попытались было обратить в свою веру и гостей, но Марта тактично сменила тему, спросив, как долго поселенцы живут на острове.

Одна женщина рассказала Марте, что они пришли на эти холмы из города Дорчестера лет семь назад, когда разлившаяся река начала затоплять их земли и дома. Теперь их прежние жилища полностью скрылись в глубинах моря Варке.

Речь этой старушки звучала довольно странно и временами становилась почти непонятной. Как будто туман, который простирался над водами, окутывал и человеческое разумение. Конечно же, следовало ожидать, что у небольшой изолированной группы людей появится своеобразное наречие, но необычной была быстрота, с которой это произошло.

Марта и Седая Борода говорили об этом явлении поздним вечером, когда легли спать.

— Помнишь, мы встретили странного старика по пути в Оксфорд? — спросила Марта. — Ты еще говорил, что у него вместо жены барсук.

— Смутно. Это уже давненько было.

— Я помню, мы спали в его сарае с северным оленем. Он еще лечился у этого жуткого доктора на ярмарке, как же его звали? Ох, моя память!..

— Кролик Джингаданджелоу?

— Точно — твой приятель! Старик что-то плел про то, как быстро летят годы; он воображал, будто ему лет двести или около того. Недавно я про него вспомнила и наконец поняла, почему он так говорил. Вокруг слишком много перемен, Олджи, и я начинаю всерьез думать, что мы живем уже много столетий.

— Изменился темп. Мы выросли в лихорадочном мире, а теперь цивилизации больше нет.

— Долголетие — это иллюзия?

— Прекращается существование человечества, а не смерть. Все остальное, кроме нас, продолжает жить прежней жизнью. А теперь давай спать, дорогая. Я устал от весел.

Через минуту она сказала:

— Наверно, это все потому, что нет детей. То есть, даже не у меня, а вообще вокруг. Жизнь делается такой пустой… и ужасно долгой.

Седая Борода раздраженно сел на постели.

— Ради Бога, перестань говорить про детей. Я знаю, что у нас их нет, и в любом случае мы слишком стары, чтобы иметь детей. Это уже свершившийся факт моей жизни, так же как и твоей. А ты все твердишь одно и то же!

— Я не твержу, Олджи! По-моему, я упомянула об этом единственный раз за целый год.

— Да, ты упоминаешь об этом один раз в год. И примерно в одно время, в конце лета, когда созревает пшеница. Я уже заранее жду чего-то в этом роде.

Он устыдился своего раздражения и обнял Марту.

— Я совсем не хотел тебя обидеть. Иногда меня пугают собственные мысли. Может быть, из-за отсутствия детей возникает какое-то психическое расстройство, а мы о нем не догадываемся, потому что раньше такого не было.

Еще под впечатлением его предыдущей реплики, Марта заметила:

— Что-то вроде этого я слышу от тебя гораздо чаще, чем раз в год. Может, ты-то как раз догадываешься о своем расстройстве?

Тимберлейн отодвинулся от нее, ощущая смутную боль в теле. Потом рассмеялся.

— Не знаю, как только вы переносите меня, Марта Броутон! Иногда я сам с трудом себя переношу… Когда речь заходит об этой мировой боли, я одновременно чувствую внутреннюю боль. Смерть отца. Мне бы давно забыть про нее, а я не забываю и не могу понять почему.

— Ты все еще чувствуешь себя виноватым?

— Когда отец был жив, он заботился обо мне не очень хорошо. Теперь я достиг его возраста и спрашиваю себя: мог бы я хорошо заботиться о сыне, если бы он у меня был?..

— Но у тебя его нет и не будет.

Подперев голову рукой, он невесело усмехнулся.

— Боже, мы разыгрываем трагедию о том, как тяжело не иметь детей. Наверно, у предыдущего поколения была другая трагедия: как тяжело иметь детей. Ведь это считалось главной целью рода человеческого, по крайней мере, с биологической точки зрения, не так ли? «Плодитесь и умножайтесь». А если не можете, то и смысла в жизни нет. Если вы не можете умножаться, вам остается только делиться, как сказал бы Дасти Дайк… Ладно, давай спать. Я не хочу заражать тебя своим сумасшествием.

— Во мне живет так много разных существ. — Марта зевнула. — Иногда будто кто-то навязывает мне роли отца, сына или мужа, и ничего нельзя поделать. Временами просто жутко становится. Я стараюсь это подавить, но все опять вырывается наружу.

— Ну, подавление — это твое любимое занятие. Если бы нам довелось прожить прошлое заново, что бы вышло? У нас теперь были бы внуки, и мы бы их забавляли карточными фокусами… Они бы наполнили нашу жизнь смыслом. Когда люди лишены такого счастья, все идет вкривь и вкось, и неудивительно, что бедный старый Чарли начал бредить гномами.

— Наверно, женщина видит это иначе. Я чувствую, во мне есть источник чего-то — наверно, любви, — и мне больше всего жаль, что он пропадет зря.

Тимберлейн нежно погладил ее волосы.

— Ты самое любвеобильное существо на свете. А теперь, если не возражаешь, я буду спать.

Но раньше уснула Марта. Седая Борода лежал некоторое время, прислушиваясь к отдаленным крикам ночных птиц. Его охватило беспокойство. Он осторожно высвободил конец своей бороды из-под плеча Марты, просунул ноги в ботинки, расшнуровал палатку и с некоторым трудом выбрался наружу — спина теперь гнулась не так хорошо.

Из-за непроглядной тьмы ночь казалась особенно душной. Седая Борода не понимал причину своего беспокойства. Ему как будто слышался шум двигателя; воображение рисовало катер, на который он садился с матерью у Вестминстерской пристани в далеком детстве, до того, как умер отец.

Тимберлейн погрузился в размышления о прошлом и о матери. Просто удивительно, как живо запечатлелись в памяти некоторые сцены. Возможно, жизнь его матери — она родилась ужасно давно, в сороковые годы двадцатого века, — была искалечена Катастрофой еще больше, чем жизнь ее сына. Если не считать нескольких картин — как тот прогулочный катер у Вестминстерской пристани, — Тимберлейн очень плохо помнил время до Катастрофы; он всю жизнь имел дело с ее последствиями и привык к ним. Но как привыкла женщина? Впрочем, женщины бывают разные, подумал он, очевидно не делая открытия.

И вновь послышался шум двигателя, словно тот самый катер преодолел пропасть времени и теперь приближался к Тимберлейну.

Звук нарастал. Седая Борода разбудил Чарли и они вместе встали у кромки воды, прислушиваясь.

— Действительно, что-то вроде катера, — согласился Чарли. — А почему бы и нет, в конце концов? Где-то еще должны оставаться запасы угля.

Звук понемногу стих. Они постояли еще некоторое время, размышляя и вглядываясь в темноту. Больше ничего не происходило. Чарли пожал плечами и отправился спать. Вскоре и Седая Борода забрался в свою постель.

— Что случилось, Олджи? — спросила Марта, просыпаясь.

— Утром разберемся. Я с матерью когда-то катался на катере, этот по звуку такой же. Я вот сейчас там стоял, смотрел в пустоту и думал: как напрасно прошла жизнь. Марта. У меня не было веры…

— Милый, по-моему, сейчас не самое подходящее время подводить итоги жизни. Лучше это сделать среди дня и лет через двадцать.

— Нет, Марта, послушай. Я знаю, у меня склонность к фантазии, к самоанализу, но…

Она неожиданно рассмеялась. Потом села на постели, зевнула и сказала:

— Насколько я помню, ты меньше всех был склонен копаться в себе, и я всегда радовалась, что твое воображение гораздо прозаичнее моего. Продолжай и впредь питать иллюзии о себе — это признак юности.

Седая Борода прильнул к ней и взял за руку.

— Ты удивительное создание, Марта. Иногда я смотрю на тебя и думаю: могут ли вообще два человека знать друг друга, если даже ты знаешь меня столь мало. Невероятно, как ты можешь быть такой слепой — ведь ты была для меня чудесной спутницей тридцать или триста лет — или Бог знает сколько еще. Ты великолепна во многих отношениях, а я просто неудачник.

Она зажгла лампу, стоявшую возле постели.

— Пусть меня до смерти заедят комары, но я должна посмотреть на тебя. Терпеть не могу бесплотные страдания. Дорогой, что ты тут на себя наговариваешь? Давай уж разберемся.

— Ты же сама все прекрасно видишь — я не выбирал себе в жены глупую женщину, как некоторые. Меня всю жизнь преследуют неудачи.

— Например?

— Ну, ты видишь, как мы теперь заблудились из-за меня. Да было и кое-что посерьезней. Все то время после смерти отца, когда мать вышла за этого придурка Баррата. Пусть я тогда был ребенком, но ведь мне так и не удалось понять, что произошло. Меня преследовала кара за какой-то грех, но я не знал, в чем он состоит. Не знал даже, что собой представляет эта кара на самом деле. Я ненавидел и боялся Баррата, а когда он флиртовал с другими женщинами, переживал за мать. Потом он ушел к одной из своих подруг. Мать познакомилась с одним предпринимателем — Картер его звали, — и мы жили у него несколько недель.

— Я помню Картера. Твоя мать умела выбирать людей, у которых дела шли превосходно.

— Она умела выбирать и несносных людей. Бедная женщина, мне кажется, она была очень наивной. Дядя Кит Баррат однажды вернулся и забрал нас от Картера. Потом они с матерью часто ругались. Все это выглядело так недостойно… Возможно, потому я сам лет с десяти старался вести себя как можно достойнее.

А потом началась война. Мне бы не следовало с ней связываться — ты знаешь, я считал ее совершенно бессмысленной. Но я пошел на компромисс и вступил в Педиатрический Корпус. Потом началась вся эта история с ДВСИ. И ты знаешь. Марта, там я, похоже, расслабился, как никогда. Те ребята из ДВСИ — старина Джек и остальные — они ведь были преданы своему делу. А я никогда в него всерьез не верил.

— Что за чушь ты несешь, Олджи? Я помню, как ты усердно работал, и в Вашингтоне, и в Лондоне. Он усмехнулся.

— Знаешь, почему я туда вступил? Потому что они предложили доставить в Вашингтон тебя! Только поэтому! Весь мой интерес к ДВСИ был основан на одном: я хотел быть с тобой.

Это правда, я усердно выполнял задачу в послевоенное время, когда пало правительство и Британия вышла из войны. Но вспомни, как я упустил шанс в Коули. Если бы я поменьше беспокоился о нашей безопасности, мы бы заняли важное место в истории.

Вместо этого мы малодушно удрали, а потом долгие годы прозябали в Спаркоте. И что я там сделал? Отдал машину ДВСИ(А) только потому, что у нас было пусто в желудках. Потому в Христовой Церкви я мог искупить свой грех и вернуть машину, но я испугался еще двух лет тяжелой работы и опять все бросил. Теперь вот услышал шум двигателя и сразу вспомнил чертову машину: она там стоит себе, а я не могу ничего сделать.

Марта отогнала мотылька, который кружил перед ее лицом, и повернулась к Тимберлейну.

— Когда людей часто предают, они начинают считать предателями себя самих. Не надо так, Олджи. У тебя сегодня какие-то нелепые идеи. Ты достаточно зрелый человек, зачем тебе обманывать себя? Ведь вся история, которую ты мне сейчас рассказал, родилась просто от избытка совести. Разве ты этого не видишь?

— Скорее, от недостатка совести.

— Нет, это неправда. В детстве ты не мог распоряжаться своей жизнью. Твоя мать и Кит были глупы — я это поняла даже тогда, маленькой девочкой, — и они совсем растерялись в той критической ситуации. В чем же тут твоя вина?

Во время войны ты пытался спасать детей, потом старался сделать что-нибудь полезное для будущего. Ты женился на мне, хотя в то время большинство молодых людей твоего возраста по всему миру предавались разврату. И я подозреваю, ты сохранил мне верность. Разве это говорит о слабости характера?

А что касается малодушия в Коули — пойди спроси старика Джефа Пита, что он думает по этому поводу! Ты продал машину ДВСИ(А) после долгих мучительных раздумий и спас все население Спаркота от голодной смерти. А говорить о возвращении машины, по-моему, нет особого смысла. Если у людей все-таки есть будущее, они будут смотреть вперед, а не назад. Проект ДВСИ казался хорошей идеей в 2000 году. Теперь мы видим, что он неуместен.

Но ты никогда не относился с пренебрежением к людям, ко мне в том числе. Меня ты всегда ставил на первое место. Я это видела; как ты заметил, я вовсе не глупа. Ты отдавал мне предпочтение перед работой в Вашингтоне и в Коули. Думаешь, я была против? Если бы многие в прошлом веке больше заботились о своих ближних, чем об абстрактных вещах, разве мы оказались бы в таком положении? — Она резко оборвала свою речь. — Ну все, пожалуй. Лекция окончена. Что, Седая Борода, полегчало?

Он коснулся губами ее виска, где билась синяя жилка.

— Дорогая, я тебе говорил, что мы все так или иначе свихнулись. Теперь, после стольких лет, я узнал, какая форма безумия у тебя!

* * *

Когда Тимберлейн снова проснулся, было уже светло, и Пит тряс его за плечо. Прежде чем старый охотник заговорил, Седая Борода вновь услышал шум двигателя.

— Возьми свою пушку, Седая Борода, — посоветовал Пит. — Может, это пираты. Женщины говорят, корабль сюда идет.

Натянув брюки, Седая Борода зашагал босиком по мокрой от росы траве. Марта и Чарли стояли на берегу, вглядываясь в туманную мглу; он подошел к ним и положил руку на плечо жены. В это утро туман был густой, как молоко. Холмы позади совсем пропали из вида. Женщины, члены религиозной общины, заслышав шум парохода, ковыляли к берегу.

— Учитель явился! Учитель явился! — кричали они. Рокот двигателя стих. На реке воцарилась тишина. Седая Борода и его спутники напрягали зрение.

Призрачный пароход бесшумно скользил по воде. Казалось, он не содержал твердой субстанции, имея лишь зыбкие очертания. На палубе неподвижно стояли люди. На берегу старушки, у которых еще сохранились силы, опустились на больные колени и возопили:

— Учитель явился, чтобы спасти нас!

— Я думаю, еще можно найти угля, если знать, где искать, — сказал Седая Борода Марте. — Угольные шахты сейчас вряд ли действуют. Можно еще топить дровами. Нам лучше не терять бдительность, но, похоже, у экипажа нет враждебных намерений.

— Теперь я знаю, что чувствовали дикари, когда внезапно появились миссионеры с грузом Священного Писания, — заметила Марта. Она разглядывала длинное полотнище, прикрепленное к поручням парохода. На полотнище было написано: «Покайтесь — пришел Учитель!» И ниже, более мелкими буквами: «Для Второго Времени нужны ваши дары и молитвы. Подношения способствуют нашему общему делу».

— Похоже, Священное Писание имеет свои расценки, — усмехнулся Седая Борода.

Люди на пароходе сняли одну секцию поручней и спустили на воду небольшую лодку; очевидно, они намеревались высадиться на берег. В то же время после некоторого невнятного шума начал вещать громкоговоритель, обращаясь к старухам на берегу:

— Женщины острова Виттенхэм, Учитель обращается к вам! Он вас благословляет и явит вам свой лик. Но сегодня он не покинет этот священный корабль. Если вы хотите говорить с Учителем, поднимайтесь на борт сами. Мы высылаем лодку для вас и ваших даров. Помните: всего дюжины яиц достаточно, чтобы предстать перед Учителем, а за одну курицу вы можете поговорить с ним.

Лодка отошла от парохода и направилась к берегу. На веслах сидели две женщины — они гребли, согнувшись в три погибели, кашляли и задыхались, словно на грани тяжелого приступа. Они обрели более живой вид, когда выплыли из тумана и добрались до берега.

Марта схватила Тимберлейна за руку.

— Ты узнаешь эту женщину? Вон ту, которая сейчас плюнула в воду?

— Невероятно! Неужто старушка… как же ее звали?

— Мы оставили ее в том месте — Беки! Ну, конечно, Беки Томас!

Марта устремилась к берегу. Обитательницы острова теснились у лодки, спеша занять места. В корзинах или просто в руках у них была разная снедь, очевидно подношения Учителю. Беки стояла в стороне и равнодушно взирала на происходящее. Она выглядела еще грязнее, чем в те времена, когда жила в Спаркоте, и гораздо старше, хотя осталась такой же толстой. У нее ввалились щеки и заострился нос. Глядя на нее, Марта подумала: «Она из поколения наших с Олджи родителей. Все-таки некоторым из тех стариков удается выжить — просто удивительно. Ведь раньше предсказывали, что все будут умирать в молодом возрасте. Беки, наверно, лет восемьдесят, не меньше». И тут же ее пронзила другая мысль: «Что останется от мира, когда мы с Олджи достигнем ее лет?»

Когда Марта подошла к Беки, та переменила позу и стояла, уперев руки в бока. На костлявом запястье старухи Марта заметила старые сломанные часы — некогда предмет гордости Товина. Что же стало с ним?

— Привет, Беки, — сказала Марта. — Мир тесен, не правда ли? Ты совершаешь летний круиз?

Беки не проявила особого воодушевления при виде Марты, а также Седой Бороды, Чарли и Пита, которые вскоре к ней присоединились.

— Теперь я принадлежу Учителю, — заявила Беки. — Поэтому я удостоилась особой милости и вынашиваю одного из детей Второго Времени. Осенью разрешусь от бремени.

Пит ухмыльнулся.

— Ты собиралась разродиться еще там, на ярмарке, сколько лет-то уж прошло, а? Что же с тем ребенком стало? Все небось пустая болтовня была? Я ведь с самого начала так и сказал.

— Я тогда была замужем, болван ты неотесанный, а Учитель еще не принял свое Учительство, и потому у меня, конечно, ничего не вышло. Только теперь я увидела свет и смогла зачать. Если ты, Марта, хочешь детей, поднеси дар Учителю, и он тебе поможет. Он творит чудеса, это истинно.

— Беки, а что стало со стариком Товином? — поинтересовался Чарли. — Он тоже с тобой на корабле?

— Старый Товин Томас был нечестивым человеком, Чарли Сэмюелс, и я больше о нем не думаю. Он не верил в Учителя, не захотел принять лечение Учителя и в результате умер от рака — под конец он весил не больше пятнадцати фунтов. По правде говоря, и слава Богу, что его не стало. Я с тех пор следую за Учителем. Скоро мне исполняется двести двадцать три года. А не выгляжу и на сто, правда?

— Это что-то мне напоминает, — заметил Седая Борода. — Кажется, мы знаем твоего Учителя, Беки. Это ведь Кролик Джингаданджелоу, не так ли?

— У тебя всегда был дерзкий язык, Седая Борода. Имей в виду: он уже не пользуется тем старым именем.

— Похоже, он пользуется старыми трюками. — Седая Борода повернулся к Марте. — Давай сходим в гости к старому мошеннику, посмотрим, как он поживает.

— Я не хочу его видеть.

— Понимаешь, мы не можем двигаться в таком тумане. Проблуждаем тут до осени, а нам пора идти дальше к устью. Давай поговорим с Джингаданджелоу, пусть возьмет нас на буксир. Капитан этого судна явно знает путь.

Они сели в лодку, добрались до парохода и поднялись на борт; к тому времени палубу уже заполнили поклонницы со своими подношениями.

Обитательницы острова по очереди заходили в каюту Учителя и получали благословение. Седой Бороде пришлось подождать, пока они все там не побывают. Затем его торжественно ввели в святилище.

Кролик Джингаданджелоу полулежал в большом кресле, завернувшись в нечто вроде римской тоги — очевидно, такое одеяние он считал более подходящим для своей нынешней роли, чем древнее собрание кроличьих шкур, которое он носил прежде. Учителя окружали предметы, служившие вещественной данью его божественному величию — теперь какой-то старик в шортах грузил их на тележку и увозил — овощи, утки, рыба, яйца, одна курица с только что свернутой шеей. Сам Джингаданджелоу по-прежнему носил вьющиеся усы и бакенбарды. Округлость, некогда присущая лишь его подбородку, распространилась и на другие части тела; он заметно раздобрел, лицо его, одутловатое и немного кривое, стало похоже на дородную луну и приобрело доселе небывалый благостный вид — впрочем, этой благости заметно поубавилось, когда вошел Седая Борода. Беки, очевидно, уже принесла весть о его визите.

— Я хотел увидеться с вами, потому что всегда считал вас человеком редкой проницательности.

— Вы совершенно правы, именно это и позволило мне стать божеством. Но предупреждаю вас, мистер Седая Борода, — насколько мне известно, вас по-прежнему зовут этим безличным прозвищем — я не намерен вести легкомысленные разговоры о прошлом. Оно прожито и изжито. И то же будет с будущим.

— Как я вижу, вы по-прежнему зарабатываете на Вечной Жизни, только реквизит стал позатейливее.

— Видите этот колокольчик? Стоит мне в него позвонить, и вас отсюда уберут. Вы не должны меня оскорблять. Я достиг святости. — Кролик положил пухлую руку на стол и недовольно надул губы. — Если вы пришли не для того, чтобы стать последователем Второго Времени, что же вам угодно?

— Ну, я думал… я пришел поговорить о Беки Томас и этой ее беременности. Вы не имеете…

— Об этом мы уже говорили в нашу прошлую встречу; с тех пор минули столетия. Беки не имеет к вам никакого отношения — она присоединилась к моим последователям после смерти мужа. Вы, кажется, считаете себя своего рода предводителем, не так ли? Хотя в действительности никого никуда не ведете.

— Я никого не веду, потому что я…

— Потому что вы бродяга! Какова цель вашей жизни? У вас ее нет! Присоединяйтесь ко мне и доживете с удобствами. Я ведь не скитаюсь все время по озеру в этом дырявом корыте. У меня есть база на юге, в Хэгбурне. Хотите отправиться туда со мной?

— И стать этим… как вы называете своих последователей? И убедить жену сделать то же? Нет! Мы…

Джингаданджелоу взял маленький колокольчик и позвонил в него.

Вошли две престарелые служительницы в немыслимых тогах — одна из них была довольно тучной — и, выпучив глаза, уставились на своего Учителя.

— Жрицы Второго Времени, — торжественно обратился к ним Джингаданджелоу, — скажите, в чем цель моего пришествия.

Они ответили монотонным речитативом, причем толстая отставала на полфразы от более худощавой.

— Ты пришел, дабы заменить Бога, который покинул нас; ты пришел, дабы заменить людей, которые оставили нас; ты пришел, дабы заменить детей, в которых нам было отказано…

— Все это не в физическом смысле, как вы понимаете, — заметил Джингаданджелоу, как бы в скобках, обращаясь к Седой Бороде.

— …Ты принес нам надежду, когда у нас был лишь пепел; ты принес нам жизнь, когда у нас была лишь скорбь; ты наполнил наши лона, когда у нас были лишь пустые желудки…

— Согласитесь, этот полубиблейский стиль необычайно выразителен.

— …Ты стираешь неверующих с лица земли; ты даешь верующим выжить; и ты превратишь детей верующих в людей Второго Времени, которые вновь заселят землю.

— Превосходно, жрицы. Ваш Учитель доволен вами, особенно тобой, сестра Мэдж: ты излагаешь это так, словно сама веришь своим словам. А теперь, сестрички, перечислите, что вы должны делать для скорейшего достижения нашей цели.

Две женщины снова затянули речитатив:

— Мы должны искоренить грех в самих себе; мы должны искоренить грех в других людях; мы должны почитать Учителя и заботиться о нем.

— Это то, что можно назвать условиями соглашения, — пояснил Джингаданджелоу Седой Бороде. — Хорошо, жрицы, теперь вы можете удалиться.

Они хватались за его руки, гладили его по голове и просили, чтобы им позволили остаться; при этом они изрекали особые ритуальные фразы.

— Черт побери, у меня посетитель. Оставьте меня! Они бежали от его праведного гнева, и Джингаданджелоу, снова удобно устроившись в кресле, сказал Седой Бороде:

— Ученики иногда — сущее наказание: слишком уж усердствуют. Все эти монотонные славословия, похоже, очень подходят для женских голов. Иисус, конечно, не зря набрал в свою компанию одних мужчин, но мне кажется, с женщинами иметь дело лучше.

— Вы, я вижу, не полностью погрузились в свою роль, Джингаданджелоу, — заметил Седая Борода.

— Роль пророка всегда несколько утомительна. Сколько лет я этим занимаюсь? Века. И века еще впереди! Но я даю людям надежду — это большое дело. Забавно, не правда ли: даешь другим то, чем сам не обладаешь?

В дверь постучали, и какой-то оборванец, утопавший в большом сером свитере, сообщил, что все обитательницы Виттенхэма благополучно доставлены на берег и пароход готов к отплытию.

— Вам лучше покинуть судно, — сказал Джингаданджелоу Седой Бороде.

Только тогда Седая Борода попросил взять его компанию на борт. Джингаданджелоу заявил, что это возможно при одном условии: все сборы должны завершиться быстро. Он согласился доставить Седую Бороду и его спутников в Хэгбурн, если Пит, Чарли и Тимберлейн будут выполнять кое-какую работу. После недолгих переговоров они согласились и собрали пожитки; большую часть вещей сложили в шлюпку и лодку Пита, остальное взяли с собой на пароход, где пассажирам отвели участок палубы. Когда судно снялось с якоря, туман рассеялся, но день был сумрачный.

Пит и Чарли играли в карты с двумя членами команды. Марта и Седая Борода прогуливались по палубе; судя по обломкам, там когда-то стояли скамьи для экскурсантов, которые осматривали виды знаменитой реки. На пароходе было совсем немного народа: девять «жриц» для обслуживания Джингаданджелоу и несколько человек команды. Кроме того, на корме праздно и безмолвно сидели два джентльмена, вооруженные револьверами. Очевидно, их задача состояла в том, чтобы отражать возможные нападения на корабль; вид этих стражей не внушал доверия Седой Бороде, и он не выпускал из рук винтовку.

Когда они проходили мимо салона с завешенными окнами, где помещались апартаменты Джингаданджелоу, открылась дверь, и на пороге показался сам Учитель. Он чинно приветствовал Марту.

— Даже божеству нужен свежий воздух, у меня духота, как в печке. А вы превосходно выглядите, мадам; минувшие столетия не оставили следов на вашем лице. Кстати, раз уж речь зашла о красоте, я мог вам кое-что показать, не угодно ли зайти?

Следуя его приглашению, Марта и Седая Борода вошли в каюту, и он подвел их к двери с занавесками у дальней стены.

— Вы, конечно же, оба неверующие, я бы сказал рождены неверующими. Потому что неверие всегда врожденное свойство, не так ли? В отличие от святости, которая приобретается со временем. Возможно, одно из моих чудес поможет и вам обратиться?

— Вы еще продолжаете заниматься кастратами? — спросила Марта.

— Ну что вы! Неужели мое преображение недостаточно очевидно для вас, миссис Седая Борода? С грубыми трюками давно кончено. Я хочу показать вам подлинный пример существа Второго Времени. — Он отдернул занавеску, которая закрывала стеклянное окошко двери, и пригласил своих гостей заглянуть в соседнюю комнату.

У Тимберлейна захватило дыхание. В душе пробудилась целая симфония разнообразных чувств.

На койке спала молодая девушка. Простыня сползла с ее плеч, обнажив большую часть тела, стройного и загорелого, с чудесной гладкой кожей. Руки были сложены на груди; одно колено поднялось так, что почти касалось локтя, и виднелась поросль на лобке. Голова девушки лежала на подушке, рот приоткрылся, пышные каштановые волосы разметались во сне.

Марта осторожно задернула занавеску и повернулась к Джингаданджелоу.

— Значит, некоторые женщины еще рожают… Но это дитя не принадлежит никому из ваших спутников?

— Нет, нет, вы совершенно правы. Это, можно сказать, просто утешение бедного старого пророка. Ваш муж, кажется, весьма взволнован. Может быть, столь явное свидетельство моих возможностей побудит его присоединиться к последователям Второго Времени.

— Вы дьявольски хитрый тип, Джингаданджелоу, что вы делаете с этой девушкой? Она совершенна, в отличие от тех жалких созданий в Оксфорде. Как же она попала к вам? Откуда она взялась?

— Вас никто не уполномочил вести здесь допрос — надеюсь, вы это сознаете? Но я могу вам сказать, что где-то в этой стране должны быть и другие столь же прелестные создания, как Чаммой — так ее зовут. Я даже подозреваю, что их довольно много. Как видите, Учитель Второго Времени предлагает своим последователям нечто вполне реальное! Почему бы вам двоим не присоединиться ко мне?

— Мы совершаем путешествие к устью реки, — сказала Марта.

Джингаданджелоу покачал головой так, что у него затряслись щеки.

— С возрастом вы становитесь рупором вашего супруга, миссис Седая Борода. В прошлую нашу встречу, вы, кажется, выражали собственные мысли.

Седая Борода поймал его за тогу.

— Кто эта девушка? Если есть еще дети они должны получить надлежащую помощь, а не служить шлюхами для вас! Ей-богу, Джингаданджелоу…

Учитель отшатнулся, схватил свой колокольчик и яростно зазвонил, а потом ударил им Тимберлейна по лицу.

— Ты завистлив, собака, как и все люди! — прорычал он.

Две жрицы явились на зов немедленно. Увидев драку, они завопили и помчались за двумя стражами, сидевшими на корме. Седую Бороду схватили за руки.

— Свяжите его и вышвырните за борт! — приказал Джингаданджелоу, ковыляя к своему креслу; он тяжело дышал. — Пусть им займутся рыбы. Женщину тоже свяжите и оставьте на палубе. Я поговорю с ней, когда мы будем в Хэгбурне. Шевелитесь!

— Оставайтесь все на своих местах! — рявкнул Джеф Пит. Он стоял у двери и целился из лука в Джингаданджелоу. Два последних зуба зловеще поблескивали во рту у старика. Рядом с ним появился Чарли с ножом в руке.

— Если кто-нибудь пошевелится, я прикончу вашего Учителя без предупреждения.

— Марта, возьми их пушки, — посоветовал Пит. — С тобой все в порядке, Седая Борода? Что теперь будем делать?

Приспешники Джингаданджелоу не решились вступить в сражение. Седая Борода взял у Марты револьверы и сунул себе в карманы. Потом приложился щекой к своему воротнику.

— Мы не будем ссориться с этими людьми, если они готовы оставить нас в покое. Доберемся до Хэгбурна и расстанемся с ними. Я думаю, уже навсегда.

— Нельзя их так отпускать! — заявил Пит. — Смотри, Седая Борода, какой отличный шанс. У нас же теперь целый корабль — сила-то какая, а? А эту паршивую команду можно высадить где-нибудь на берегу.

— Мы не сможем это сделать, Джеф, — возразила Марта. — Мы уже слишком стары, чтобы становиться пиратами.

— Я чувствую, сила ко мне возвращается, как будто я опять молодой, — проговорил Пит, ни на кого не глядя. — Сейчас вот стоял с луком и чувствовал: опять могу убивать людей. Черт возьми… Чудо…

На него обратились недоуменные взоры.

— Надо смотреть на вещи здраво, — сказал Седая Борода. — Мы не сможем управлять этим кораблем. Нам даже не вывести его из моря Баркса.

— Марта права, — добавил Чарли. — Мы не имеем морального права отбирать у них корабль, хоть они и негодяи. Джингаданджелоу выпрямился и оправил свою тогу.

— Если вы уже закончили свой спор, будьте любезны покинуть мою каюту. Я должен напомнить, что это помещение приватно и священно. Вам никто больше не причинит беспокойства, я вас уверяю.

Когда они уходили, Марта заметила, что на них сквозь прореху в занавеске смотрят дикие темные глаза.

* * *

Вечером того же дня пароход прибыл в Хэгбурн. Но этот городок появился не из тумана, а из густой пелены дождя, поскольку еще утром ветер рассеял туман и нагнал дождевых облаков. Небо прояснилось, когда корабль пришвартовался у каменного причала, и за Хэгбурном обрисовались очертания Беркшир-Даунс. Городок, который Джингаданджелоу назвал своей базой, оказался почти безлюдным. Лишь три древних старика вышли встречать пароход и помогли пришвартовать его. Высадка пассажиров немного оживила унылую сцену. Седая Борода и его спутники поспешили отвязать свои лодки от парохода. У Джингаданджелоу был довольно миролюбивый вид. Неожиданно появилась Беки; она подошла к своим бывшим спутникам, когда они перегружали свои пожитки в шлюпку. Беки склонила голову набок и обратила свой острый нос к Седой Бороде.

— Учитель велел мне поговорить с тобой. Он говорит, вы должны сделать кое-какую работу за то, что вас взяли на буксир.

— Мы поработали бы на него, если бы он не напал на Седую Бороду, — сказал Чарли. — Это было самое настоящее покушение на жизнь. А ты, Беки, имей в виду: те, кто поклоняется ложным богам, будут прокляты навеки.

— Держи свой язык за зубами, Чарли Сэмюелс, перед тобой жрица Второго Времени. И вообще я не с тобой пришла говорить. — Она демонстративно отвернулась от него и обратилась к Седой Бороде: — Учитель всегда несет в своем сердце подлинное милосердие. Он не держит на тебя зла и предлагает тебе приют на ночь. Тут есть одно пустое помещение, вы можете его занять. Но это только его предложение, не мое. Я бы так с тобой возиться не стала. Подумать только: ты поднял руку на Учителя!

— Мы не нуждаемся в его гостеприимстве, — твердо заявила Марта. Однако Седая Борода взял ее за руки и через ее плечо сказал Беки:

— Передай своему учителю, что мы будем рады принять его предложение. И пусть кто-нибудь проводит нас туда.

Когда она побрела обратно к сходням, Седая Борода повернулся к Марте.

— Нам обязательно нужно узнать побольше о той девушке — где ее нашел Джингаданджелоу, какая судьба ее ждет. И к тому же сегодня, похоже, будет дождливая ночь. Опасность нам не грозит, а сухое помещение не помешает. Давайте переночуем здесь.

Марта подняла брови.

— Признаюсь, мне неясно, почему тобой так интересуется этот бесстыжий негодяй. Но привлекательность этой девочки, Чаммой, достаточно очевидна.

— Не будь такой дурочкой, — укорил Тимберлейн.

— Мы сделаем, как ты скажешь. Его лицо залилось краской.

— Чаммой меня не волнует, — пробормотал он и отвернулся, чтобы распорядиться насчет багажа.

Джингаданджелоу предоставил им довольно хорошую квартиру. Хэгбурн состоял из беспорядочных развалин неказистых построек двадцатого века, большей частью муниципальных. Но на одном конце города, в квартале, где обосновался Джингаданджелоу со своими учениками, оставались более старые и приличные дома. Повсюду разрослась зелень. Большинство городских кварталов заросли бузиной, щавелем, кипреем, кислицей, крапивой и вездесущей куманикой. За пределами города растительность имела иной вид. Давно исчезли овцы, которые прежде паслись на холмах и поедали вместе с травой побеги деревьев и кустарников. Теперь снова поднимались буки и дубы, занимая место домов, где некогда жили владельцы овец.

Этот сильный молодой лес, еще мокрый после недавнего дождя, вплотную подступил к каменным стенам строения, которое указали Седой Бороде и его спутникам. Передняя и задняя стены там обрушились, а потому на первом этаже скопилась жидкая грязь. Но деревянная лестница вела на маленькую веранду, и к ней примыкали две вполне сносные комнаты под надежной крышей. Судя по всему, совсем недавно в них кто-то жил. Пит и Чарли заняли одну из комнат, Марта и Седая Борода — другую.

Они устроили превосходный ужин из двух молодых уток и гороха. Эти продукты Марта купила на пароходе у одной из жриц, поскольку в свободное от своей службы время те не гнушались коммерцией. Ночного нашествия клопов здесь, очевидно, не предвиделось, и в благодушном настроении все рано разошлись по своим спальням. Седая Борода зажег лампу; он и Марта разулись. Она начала расчесывать волосы. Тимберлейн прочищал тряпицей ствол своей винтовки, когда внизу заскрипели деревянные ступеньки.

Он спокойно встал, дослал патрон в патронник и навел оружие на дверь.

Пришелец на лестнице, несомненно, услышал щелчок затвора и потому сразу крикнул:

— Не стреляйте!

— Кто такие? — раздался грозный окрик Пита из соседней комнаты. — Перестреляю всех, к чертям!

— Седая Борода, это я, Джингаданджелоу! Я хочу с тобой поговорить.

— Джингаданджелоу, а не Учитель! — заметила Марта.

Тимберлейн погасил лампу и распахнул дверь. В полумраке на лестнице стоял Джингаданджелоу, держа над головой маленькую лампу. Свет падал лишь на его блестящие щеки и лоб. Пит и Чарли вышли на веранду, чтобы посмотреть на гостя.

— Не стреляйте. Я один и не причиню вам вреда. Мне нужно только поговорить с Седой Бородой. А вы можете идти к себе и спать спокойно.

— Мы сами решим, что нам делать, — заявил Пит, но уже более мягким тоном. — И смотри, чтоб без глупостей — знаешь нас.

— Я управлюсь с ним, Джеф, — сказал Седая Борода. — Поднимайтесь, Джингаданджелоу.

Торговец вечной жизнью заметно прибавил в весе — доски жалобно заскрипели, когда он ступил на площадку. Седая Борода посторонился, и Джингаданджелоу прошел в комнату. Увидев Марту, он произвел грузным туловищем движение, напоминавшее поклон, и поставил свою лампу на каменную полку в стене. Он стоял, тяжело дыша, и наблюдал за Мартой и Тимберлейном.

— Это визит вежливости? — спросила Марта.

— Я пришел заключить с вами сделку.

— Мы не заключаем сделок. Это ваше занятие, — возразил Седая Борода. — Если два ваших головореза хотят получить обратно свои револьверы, я готов их вернуть завтра утром. При условии, что вы дадите надлежащие гарантии.

— Я пришел обсуждать не это. Хотя я и оказался в несколько невыгодном положении, вам все же ни к чему говорить столь резким тоном. У меня есть для вас одно предложение.

Марта холодно взглянула на него.

— Доктор Джингаданджелоу, мы надеемся продолжить путь завтра рано утром. Будьте любезны, скажите прямо, что вам угодно.

— Это как-то связано с той девушкой, Чаммой? — спросил Седая Борода.

Пробормотав что-то насчет помощи, которая ему потребуется, чтобы снова встать, Джингаданджелоу сел прямо на пол.

— Вижу, у меня нет выбора, придется выложить кое-какие карты на воображаемый стол. Я хочу, чтобы вы оба великодушно выслушали меня. По правде говоря, мне необходимо облегчить душу. И, смею заметить, весьма прискорбно, что вы встречаете меня с неприязнью. Несмотря на тот небольшой инцидент на пароходе, я отношусь к вам с прежним уважением.

— Мы хотели бы узнать о девушке, которая у вас живет, — напомнила Марта.

— Вы сейчас узнаете все. Как известно, в последние столетия своей деятельности я много путешествовал по центральным графствам. Во многих отношениях я похож на Байрона — принужден странствовать и страдать… Во время своих странствий я редко встречал детей. Конечно, как мы знаем, их и не должно быть. Но разум мне подсказывал, что действительное положение вещей может разительно отличаться от очевидного. Кроме того, я принял к сведению ряд обстоятельств, которые собираюсь теперь изложить.

Вы, вероятно, помните ту давнюю эпоху до крушения древней технологической цивилизации — двадцатый век от Рождества Христова. Тогда многие специалисты высказывали разнообразные мнения о последствиях взрыва бомб в космосе. Одни полагали, что через несколько лет все опять войдет в прежнее русло, другие — что радиоактивность сотрет все живое с лица нашей грешной, но нежно любимой планеты. И теперь мы, счастливо дожившие до настоящего времени, убедились в ложности обоих предсказаний. Верно?

— Верно, продолжайте.

— Благодарю вас, я продолжаю. Другие специалисты считали, что с годами радиоактивность поглотится почвой. Я думаю, это предсказание сбылось. А если так, то некоторые более молодые женщины, по-видимому, вновь обрели способность давать потомство.

Признаюсь, сам я не встретил ни одной плодовитой женщины, хотя в своем новом качестве внимательно искал их. И тогда я невольно задался вопросом: «А как я повел бы себя на месте женщины лет этак шестидесяти, у которой вдруг обнаружилась способность производить — как мы говорим — поколение Второго Времени?» Это, конечно, теоретический вопрос, но как бы вы ответили на него, мадам?

— Если бы я могла иметь ребенка? — медленно переспросила Марта. — Ну, наверно, обрадовалась бы. По крайней мере, много лет я считала, что это большая радость. Но я бы не хотела показывать своего ребенка другим. Особенно я старалась бы беречь этот секрет от таких, как вы, потому что тогда мне грозило бы… нечто вроде принудительного спаривания.

Джингаданджелоу внушительно кивнул. Разговорившись, он постепенно вернулся к обычной манере.

— Благодарю вас, мадам. Итак, вы постарались бы спрятаться сами и спрятать ваше дитя. В противном случае вас могли и убить, как это случилось с одной глупой женщиной, которая родила девочку в окрестностях Оксфорда. Если некоторые женщины еще становятся матерями, надо полагать, многие из них делают это в уединенных поселениях, вдали от наезженных дорог. Известия о родах не распространяются.

Теперь рассмотрим положение детей. На первый взгляд их судьба достойна зависти, и все взрослые вокруг должны лелеять и защищать их. Более глубокое размышление убедит вас в обратном. Черная зависть бездетных соседей будет поистине невыносимой, и престарелые родители не смогут уберечься от последствий этой зависти. Детей будут похищать старые ведьмы, одержимые мыслью о материнстве, или помешанные бесплодные старики. Маленькие дети повсюду становятся жертвами тех негодяев, с которыми мне приходилось иметь дело лет восемьдесят назад, когда я странствовал с бродячей ярмаркой. Если же дети — мальчики или девочки — достигают подросткового возраста, страшно даже подумать, какие мерзкие домогательства их ожидают…

— Чаммой, несомненно, подтвердила бы ваши слова, — прервал его Седая Борода. — Оставьте лицемерие, Джингаданджелоу. Переходите к главному.

— Чаммой нуждается в моей защите и моем моральном влиянии; кроме того, я одинокий человек. Но главное вот что: самая большая угроза ребенку исходит от человеческого общества! Если вы спросите, почему нет детей, ответ прост: если они существуют, они скрываются в глуши, там, где нет людей.

Марта и Седая Борода обменялись взглядами; несомненно, оба признавали правдоподобие этой догадки. На память приходили распространившиеся лет десять назад слухи о гномах и маленьких, похожих на людей существах, которые скрывались в зарослях и исчезали при появлении человека. И все же… такое слишком трудно проглотить сразу: вера в живых детей давно увяла.

— Вы сошли с ума, Джингаданджелоу, — резко заявил Седая Борода. — Вы одержимы стремлением раздобывать побольше этих юных созданий. Пожалуйста, оставьте нас. Мы не хотим больше слушать, нам достаточно собственного безумия.

— Подождите, это вы сошли с ума, а не я! Разве мои доводы недостаточно ясны? Во всяком случае, они гораздо разумнее вашего безумного желания добраться до устья реки. — Он наклонился вперед и театральным жестом стиснул пальцы. — Послушайте меня, Седая Борода! Я же не зря вам все это говорю.

— У вас есть веская причина?

— Достаточно веская. У меня есть идея. Это самая лучшая из всех моих идей, и, я уверен, вы оцените ее — оба оцените. Вы разумные люди, и я был очень рад снова встретиться с вами через столько веков, несмотря на тот неприятный инцидент сегодня утром — по-моему, вы виноваты в нем больше, чем я, — но давайте не будем больше об этом вспоминать. По правде говоря, увидев вас, я возжаждал интеллигентного общества — ведь меня окружают только жалкие идиоты. — Джингаданджелоу обращался теперь только к Седой Бороде. — Я хочу бросить все и идти с вами, куда бы вы ни направились. Разумеется, я буду безоговорочно вам повиноваться. Это великое и благородное самоотречение. Я поступаю так ради своей души и потому, что мне надоели эти дураки, мои последователи.

В наступившей тишине тучный человек с беспокойством всматривался в лица своих собеседников; он попытался улыбнуться Марте, но передумал.

— Вы собрали дураков, следующих за вами, и иметь с ними дело, — медленно проговорил Седая Борода. — Когда-то я узнал от Марты одну вещь: как бы мы ни представляли себе свою роль в жизни, нам остается только исполнить ее наилучшим образом.

— Но эта роль Учителя, слава Богу, у меня не единственная. Я хочу избавиться от нее.

— Да, вы можете играть много ролей, Джингаданджелоу, я не сомневаюсь. Но я также уверен, что в ваших ролях — вся суть вашей жизни. Вы нам не нужны — я вынужден говорить откровенно. Мы — счастливые люди! Ужасная Катастрофа лишила нас многого, но мы получили взамен, по крайней мере, одну вещь: свободу от лжи и лицемерия цивилизованного мира; мы можем оставаться самими собой. Но вы только разобщите нас, потому что несете прежний лживый дух в эту простую естественную жизнь. Вы слишком стары, чтобы измениться — сколько вам уже тысячелетий? — и никогда не сможете жить в мире с нами.

— Мы же с вами философы, Седая Борода! Соль земли! Я хочу разделить с вами вашу простую жизнь.

— Нет. Вы способны только испортить ее. Ничего не выйдет. Я сожалею.

Тимберлейн снял с полки лампу и подал Учителю Джингаданджелоу. Тот посмотрел на него, потом перевел взгляд на Марту, протянул руку и взялся за край ее платья.

— Миссис Седая Борода, ваш муж ожесточился с тех пор, как мы познакомились на Свиффордской ярмарке. Убедите его. Уверяю вас, здесь на холмах есть дети, Чаммой только одна из них. Мы втроем могли бы разыскать их, стать их наставниками. Они будут ухаживать за нами, а мы передадим им все наши знания. Убедите вашего жесткосердечного супруга, прошу вас.

— Вы слышали, что он сказал. Здесь он главный. Джингаданджелоу вздохнул.

— В конце концов, все мы одиноки, — заметил он как бы самому себе. — Сознание — наше бремя.

Медленно и с трудом он поднялся на ноги. Марта тоже встала. Одна слезинка выдавилась из правого глаза старика, целеустремленно прокатилась по щеке и пухлому подбородку, затем канула в глубокую морщину и скользнула к шее.

— Я предлагаю вам свое смирение, свою человечность, а вы меня отвергаете.

— Но у вас, по крайней мере, еще есть возможность вернуться к своей божественности.

Он вздохнул и изобразил нечто вроде поклона — в действительности лишь слегка согнув колени.

— Надеюсь, все вы уйдете рано утром. — Он повернулся, вышел и закрыл за собой дверь, оставив Марту и Седую Бороду в темноте.

Марта взяла Тимберлейна за руку.

— Какую блестящую речь ты произнес, дорогой! Может, у тебя в самом деле развито воображение. Это великолепно прозвучало: «Мы счастливые люди». Ты настоящий герой, мой милый Олджи. В итоге, нам было бы полезно общество этого мошенника — он постоянно побуждал бы тебя к такому красноречию.

На сей раз ее насмешливые и нежные слова не произвели впечатления на Седую Бороду. Его насторожили звуки на лестнице — или, скорее, их отсутствие. Потому что, спустившись по нескольким скрипучим ступенькам, Джингаданджелоу вдруг остановился, потом послышался странный приглушенный шум, и наступила тишина. Седая Борода, пробормотав нечто нечленораздельное, отодвинул Марту в сторону, нащупал свою винтовку и распахнул дверь.

Лампа Джингаданджелоу еще светилась. Но уже не в руке Учителя. Он стоял на площадке первого этажа, подняв над головой дрожащие руки. Его окружали три невероятных существа. Одно из них держало лампу и раскачивало ее так, что тени вихрем кружились по стенам, балкам крыши и полу.

В тусклом мерцающем свете Седая Борода не мог хорошо разглядеть диковинных существ. Похоже, они имели по четыре ноги, по две руки и держались в полуприседе. На голове у них торчали остроконечные уши; под вытянутой звериной мордой виднелся подбородок. Чудовища скакали вокруг трясущегося от страха человека. Их вполне можно было принять за воплощение средневековых представлений о нечистой силе.

Суеверный ужас охватил Тимберлейна. Чувствуя, как потрескивают волоски у него в бороде, и повинуясь лишь бессознательному импульсу, он прицелился и выстрелил. Грохот был ошеломляющий. В дальнем конце строения часть стены обрушилась в полужидкую грязь. В то же время пляшущий чертенок с фонарем вскрикнул и упал. На миг осветились бегущие ноги, и свет погас.

— О Господи, Марта, принеси лампу! — закричал Седая Борода и стал спускаться по темной лестнице. В это время на веранду выбежали Пит и Чарли. Последний держал фонарь.

Пит, издав воинственный вопль, пустил стрелу вслед убегавшим фигурам, но промахнулся, и стрела воткнулась в грязь. Затем Пит и Чарли тоже поспешно спустились на первый этаж, и Марта со своей лампой последовала за ними. Джингаданджелоу стоял прислонившись к стене и плакал; похоже, он не получил никаких телесных повреждений.

На полу, свернувшись под двумя барсучьими шкурами, лежал маленький мальчик. Одна из шкур крепилась в нижней части тела и наделяла его дополнительной парой ног; другая была надета так, что лицо мальчика скрывалось за барсучьей мордой. Кроме того, его худое тело покрывала роспись из цветной краски или грязи. На поясе висел маленький нож. Пуля прошла через бедро, мальчик был без сознания и быстро терял кровь. Чарли и Пит опустились на колени рядом с Седой Бородой, когда от стаскивал барсучью шкуру, чтобы осмотреть рану мальчика.

Они едва слышали бормотание Джингаданджелоу:

— Они убили бы меня, если бы не вы, Седая Борода. Маленькие дикари! Вы спасли мне жизнь! Эти ничтожные ублюдки подстерегли меня! Я ведь в этих местах поймал Чаммой — они, наверно, ее ищут. Маленькие дикари! Мои последователи не должны оставлять меня здесь. Я должен остаться Учителем! Это моя судьба, черт бы ее побрал.

Пит обернулся и посмотрел на него в упор:

— Ты уже нам надоел. Заткнись и убирайся отсюда. Джингаданджелоу приосанился:

— Вы заблуждаетесь, если думаете, что я хочу остаться.

Пошатываясь, он побрел во тьму. Тем временем Марта накладывала мальчику жгут. Когда она затянула повязку, глаза ребенка открылись и стали следить за тенями на крыше. Марта склонилась над ним и улыбнулась.

— Кто бы ты ни был, все будет хорошо, дорогой, — сказала она.

лось из-за тучи, и подул свежий ветер. Начался новый этап путешествия к устью реки.

На полуразрушенной пристани, у которой стоял пароход Второго Времени, было безлюдно. К облегчению путников, никто из людей Джингаданджелоу не пришел их провожать, и они не услышали ни проклятий, ни других напутственных слов. Только когда они отплыли на некоторое расстояние, на берегу показалась одинокая фигура и помахала им, но они были слишком далеко и не могли ее разглядеть.

Седая Борода и Чарли подняли весла, когда бриз наполнил парус, и Чарли сел за руль рядом с Мартой. Они переглянулись, но никто не произнес ни слова.

Седая Борода погрузился в тяжелые раздумья. По крайней мере, в одном оказался прав старый обманщик. Люди действительно подняли руку на свое же юное поколение. Он, Седая Борода, сам выстрелил в первого ребенка, которого увидел вблизи! Может, в человеке таилось некое детоубийственное стремление?

Несомненно, новое поколение обладало сильным инстинктом самосохранения. И неудивительно, ведь их было так мало на Земле. Они опасались человека. Судя по одеянию, они отождествляли себя скорее с животными, чем с безумными старцами, еще населявшими планету. Впрочем, через несколько лет…

— Их нужно научить не бояться нас, — рассеянно проговорил Седая Борода. — После этого поучительного случая мы могли бы оказать им существенную помощь.

— Конечно, должно быть, как ты говоришь. Но они в самом деле новая раса, может быть, их и не стоит учить не бояться нас, — заметила Марта. Она встала и положила руку ему на плечо.

Седая Борода задумался над ее словами, а Марта прошла к импровизированным носилкам, с улыбкой склонилась над ними и принялась осторожно менять повязку маленькому Артуру. С минуту муж разглядывал ее лицо, руки и ребенка, серьезно смотревшего ей в глаза. Потом повернул голову и положил одну руку на свою винтовку, а другую поднес козырьком ко лбу, делая вид, будто изучает далекие холмы на горизонте.

* * *

1

Валлийское имя (прим. перев.)

2

Екклезиаст 3: 19–22 (прим. перев.)

3

Трактаты о символическом значении различных животных (прим. перев.)

4

Штат в восточной Индии (прим. перев.)

5

Так называют ректоров в Оксфорде и Кембридже (прим. перев.)

6

Спорран — кожаная сумка мехом наружу, часть костюма шотландского горца (прим. перев.)

Content

Брайан Олдисс
Сад времени

Брайан Олдисс Градгродд (перевод А. Орлова)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Брайан Олдисс Сад времени (перевод А. Овчинниковой)

КНИГА ПЕРВАЯ

I. Ложе из красного песчаника

II. Вверх по энтропическому склону

III. Амниотическое Яйцо

IV. Лишь нечто большее, чем смерть

V. Новости разного рода

VI. Циферблат

VII. Десятый взвод

VIII. Напутствие Вордсворта

КНИГА ВТОРАЯ

I. В чужом саду

II. Великий Викторианский дворец

III. Под кринолинами королевы

IV. Луч, оказавшийся безвредным

V. За гранью времен

VI. Поколение Гималаев

VII. Когда мертвый оживает

VIII. Распад

IX. Всегалактический Бог

Брайан Олдисс Седая Борода (перевод Е. Смирнова)

Глава первая Река Спарот

Глава вторая Коули

Глава третья Река. Свиффордская ярмарка

Глава четвертая Вашингтон

Глава пятая Река. Оксфорд

Глава шестая Лондон

Глава седьмая Река: конец

1