Смерть империи

Взгляд американского посла на распад Советского Союза

Перевод с английского Т. Кудрявцевой и В. Мисюченко

Посвящается мужчинам и женщинам, преданно и умело служившим своей стране в Американском посольстве в Москве и Генеральных консульствах в Киеве и Ленинграде в 1987–1991 годах.

I Как это произошло?

Россия — страна с непредсказуемым прошлым.

Юрий Афанасьев, май 1993 г.

Ранним вечером 25 декабря 1991 года Михаил Горбачев вышел из своего кремлевского кабинета, пересек коридор и вошел в комнату, обшитую резным орешником и обтянутую светло–зеленым шелком, на окнах висели портьеры. Как правило это помещение использовалось для приема гостей, но на этот раз там ожидала съемочная группа телевидения.

Горбачев сел за стол напротив камер и, когда кремлевские куранты отбили семь ударов, начал свое последнее телевизионное обращение к народу в качестве президента Союза Советских Социалистических Республик. До этого большая часть его обращений записывалась заранее. На этот раз он выходил прямо в эфир.

— Я прекращаю свою деятельность на посту президента СССР, — объявил он, и, хотя смысл заявления был ясен, выбор слов казался странным, Они означали, что пост президента в государстве под названием Союз Советских Социалистических Республик по–прежнему существует. Было бы правильнее, если бы Горбачев сказал, что крах возглавляемой им державы ликвидировал его пост.

После двадцатиминутного обращения к народу он вернулся к себе в кабинет и с удивлением услышал, что советский флаг уже спущен со шпиля Кремля. Он полагал, что это произойдет позднее, быть может, в конце года, а не через несколько минут после его отставки. Российский бело–красноголубой флаг уже был наготове, и его вот–вот должны были водрузить, но возникла проблема. Бригада по обслуживанию флага никак не могла закрепить его и, лишь порядком намучившись, наконец рывками подняла его на верхушку шпиля.

Таким образом Союз Советских Социалистических Республик отошел в историю — стремительно, безо всякой подготовки, но тем не менее окончательно.

Появление нового флага означало рождение государства, но переход власти еще не был завершен. На протяжении веков российские цари короновались в Успенском соборе, находящемся на расстоянии нескольких десятков шагов от кабинета советского президента, Корона и скипетр, символы императорской власти, хранились в Оружейной палате Кремля с тех пор, как царь Николай Второй был свергнут, а впоследствии и убит. Однако в 1991 году атрибуты власти были не просто символами. Это был ключ к советскому ядерному арсеналу, обладавшему огромной разрушительной силой, какую и представить себе не мог русский император. Для утверждения правителя во власти больше не требовался пышный церемониал коронации. К тому же, правопреемник, президент России, был человеком нетерпеливым.

Двумя днями раньше, оба президента — Михаил Горбачев и Борис Ельцин — условились встретиться сразу после объявления об отставке Горбачева для передачи устройства и кодов, контролирующих советский ядерный арсенал.

Как и смена флага, процесс передачи обманул надежды Горбачева. В кабинете его ожидал не президент России Борис Ельцин, а министр обороны. Маршал авиации Евгений Шапошников объяснил, что Ельцина обидели некоторые фразы из обращения Горбачева и он отказался от встречи. Спорить и продлевать агонию смысла не было. Горбачев отдал распоряжение, чтобы чемоданчик с пресловутой ядерной «кнопкой» передали Шапошникову.

Другие империи пали под давлением войн или революций, но Советский Союз исчез бесшумно. Контроль над советским ядерным оружием был передан новому хозяину как бы невзначай. За несколько минут, пока американцы открывали подарки и готовили рождественский ужин, Россия сменила Советский Союз, став ядерной державой.

Лишь только Горбачев закончил свое телевизионное обращение, Давид Чикваидзе, его помощник, работавший со съемочной группой телевидения, спустился к себе в кабинет на этаж ниже и уселся в кресло. Он, конечно, знал о том, что готовилось, и вот это произошло. Целых два часа он сидел, уставясь в стену, погруженный в глубокие раздумья по поводу туманного будущего.

Это был блестящий молодой советский дипломат, родившийся и воспитанный в Грузии. Веселый нрав, стремление помочь и свободное владение английским сделали его любимцем Вашингтона, когда он работал в советском посольстве. Теперь он обнаружил, что больше не знает, кто он. Человек гордый и патриотически настроенный, он верой и правдой служил советскому правительству. И считал домом как Тбилиси, так и Москву. Они с женой научили сына сначала говорить по–грузински, а уж потом на других языках.

До сих пор это не было проблемой. Чикваидзе был грузин и советский гражданин — тут не было никакого противоречия. А теперь ему придется выбирать? Принадлежность к грузинам не исключала того, что он был частью большой страны, и этой страны больше не существовало. Что теперь? Может ли он и может ли остаться в Москве и стать российским гражданином? Или надо ехать домой в Тбилиси в надежде найти работу там? Может быть, стоит жить в Москве в качестве «иностранца»? Ничто из этого он по доброй воле не выбрал бы.

Мое положение в корне отличалось от Давида Чикваидзе, но и я был сначала в шоке от известий, а затем предался глубоким раздумьям.

————

Двадцать пятое декабря мы с моей женой Ребеккой отмечали в двух местах. После того как на протяжении многих лет нам приходилось встречать Рождество вдали от дома, мы хотели увидеть как можно больше родственников. Поэтому на завтрак мы отправились к дочери в Александрию, штат Виргиния, где собралась ее семья, двое наших сыновей и мой брат. Затем, обменявшись подарками, мы полетели в Форт—Лодердейл, чтобы встретиться с моей матерью и нашим младшим сыном, приехавшим из Теннесси.

Рождество очень важный день для нашей семьи — мы ведь южане и протестанты. И тем не менее в тот день мои мысли зачастую отвлекались от семьи и религии. Я понимал, что приближается решающий момент в истории Советского Союза. Я виделся с Горбачевым всего неделю назад и нашел его внешне смирившимся с неизбежным, но не вполне осознающим силы, готовые одолеть его. Я хорошо знал Ельцина и многих других российских руководителей и считал многих из них своими друзьями. Я знал и их противников, и среди них у меня тоже были друзья. Но главное, были сотни советских граждан — от парикмахеров и прислуги до поэтов, профессоров, банкиров и законодателей, о которых мы тревожились и тревожились искренне. На протяжении многих лет мы жили среди них и делили, по крайней мере опосредованно, их горести и надежды; они казались частью нашей огромной семьи. На них, как и на Давиде Чикваидзе, ляжет отпечаток того, что случилось в этот день в Москве.

После ужина, когда мы развернули последние подарки, я удалился в спальню наверх и подключил переносной компьютер к телефонной линии, чтобы посмотреть сообщения из Москвы. Там было больше подробностей, чем по телевидению. Так я узнал об отречении Горбачева и событиях в Москве, включая поднятие флага над Кремлем.

Постепенно я осознал грандиозность произошедшего. Я ожидал такого исхода, но также понимал, что, несмотря на мое знакомство с обществом и его политическими деятелями, а также участие в некоторых событиях, я не мог до конца объяснить, как все произошло.

Ведь Советский Союз обладал крупнейшей на планете военной машиной, управление которой сосредоточено в руках одного человека. Страною управляла, казалось бы, крепкая как монолит партия, располагавшая не имеющим аналогий аппаратом подавления. Щупальца ее разветвленной бюрократии достигали самых потаенных уголков жизни граждан. Ее идеология похвалялась, что знает, как усмирять приливные волны истории. Как могло такое государство рухнуть само собой?

Если бы у меня все же потребовали ответа, я, наверное, сказал бы, что система была изначально порочна и обречена рано или поздно погибнуть; ее руководители виновны в ужасающих преступлениях против человечества, а история умеет сводить счеты; экономическая система была иррациональна и неспособна конкурировать в современном мире; идеология утратила силу и не могла больше поддерживать веру; попытка использовать военную мощь для утверждения гегемонии и поддержания «престижа» провалилась и так далее, и так далее, — существует множество достойных доверия утверждений, каждое из которых может служить частичным ответом на вопрос, но ни одно не объяснит, как и почему это произошло.

Я понимал, что, наверное, знаю о развитии политических событий в Москве в последние семь лет столько же, сколько любой человек, не входивший в советское руководство, и все же не могу честно ответить на вопросы, поднятые развалом Советского Союза. Почему это произошло в конце 1991 года, а не спустя годы или несколькими месяцами раньше? Какие определяющие события привели к этому? Возможен ли был другой исход? Могла ли советская система так измениться, чтобы просуществовать еще десятилетия?

Эти вопросы не давали покоя. Если я не могу ответить на них, то кто может? Возможно, историки, но лишь после того, как откроют советские архивы, участники событий напишут мемуары, а несколько поколений ученых будут исследовать и анализировать данные. Многие детали, без сомнения, выйдут на свет в будущем. Любой, сделавший поспешные выводы, будет не прав по многим пунктам.

Но даже обладая более полной информацией, историки будущего вряд ли придут к единому выводу о значении перемен. Спорим же мы до сих пор о причинах заката и крушения Римской империи — не говоря уже об истоках Первой мировой войны. Подобные судьбоносные сдвиги всегда порождали множество толкований.

Окончательные ответы дать невозможно, но вопросы не теряют своего значения хотя бы в том плане, что ответы на них помогли бы нам строить отношения с явившимися на свет государствами.

Однако не эти утилитарные соображения не давали покоя, — здесь была тайна, которую, как я считал, я должен понять, но не мог. Каждая загадка является вызовом, а столь значимая для моей жизни и работы, была больше, чем вызовом: я был обязан ее решить. Чего же стоит моя жизнь, посвященная пониманию Советского Союза, если я не способен понять его краха?

————

Если бы Советский Союз был просто последним местом моей дипломатической карьеры, я бы, наверное, иначе на все смотрел, но большая часть моей взрослой жизни была прямо или косвенно связана с Советским Союзом.

Многие живо интересуются страной своих предков, и это понятно. Но у меня не было подобной причины, которая объясняла бы давнюю любовь к русской культуре. Первые Мэтлоки переехали в Северную Америку из Дербишира, Англия. Это были квакеры, искавшие религиозную свободу К моменту моего рождения в Гринсборо, в Северной Каролине, в 1929 году семья уже не помнила, как долго мы там живем, а мои деды не могли с точностью сказать, английские у нас корни или шотландско–ирландские. Они уже не были квакерами, хотя у нас оставались квакеры среди родственников.

Период моего взросления пришелся на 1930–е и 1940–е годы, и не могу сказать, чтобы в ту пору я соприкасался непосредственно с иностранными культурами. Тем не менее я увлекался иностранными языками и пытался немного выучить русский язык самостоятельно. Но в Гринсборо не оказалось никого, кто мог мне объяснить произношение слов, так что я даже алфавит не смог выучить.

В 1946 году я поступил в университет Дюк, но русский там не преподавали, а мой интерес к этому языку возрос после того, как я прочел в переводе Констанции Гарнетт «Преступление и наказание» Достоевского. Эта книга овладела моими мыслями, воображением и чувствами, как никакая другая.

Впоследствии, когда русский включили в программу обучения в Дюке, я записался на первый курс. Мы с Ребеккой поженились до возвращения на последний курс, и мы оба стали изучать русскую историю и литературу. В то время в Дюке было не много таких курсов, но качество преподавания восполняло ограниченность программы. Джон Кэртис, преподававший историю, рассказывал нам о нюансах исторического развития России, не подтасовывая фактов и не пытаясь их приспособить к конкретной теории или национальным особенностям. Том Уиннер, впервые занявшийся преподаванием, учил нас русскому языку и литературе с таким воодушевлением, что мы слушали его, раскрыв рот. Это он познакомил меня не только с Россией. Его диссертация была на тему казахского фольклора и я помогал ему вычитывать окончательный текст. Так я узнал о трагической судьбе казахов под игом советского колониализма, — эта тема со временем основательно заняла меня.

В 1950 году мы с Ребеккой решили поступить в аспирантуру и готовиться к преподаванию в колледже или к дипломатической службе — может быть, к тому и другому. После окончания Института русских исследований при Колумбийском университете и преподавания русского языка и литературы в колледже Дартмут, я в 1956 году поступил на дипломатическую службу.

Мне поручили составлять сводки развития событий в Советском Союзе. Я был разочарован, так как рассчитывал служить заграницей, на самом же деле мне посчастливилось, что я получил такое задание. У меня были более широкие академические знания о Советском Союзе, чем у многих дипломатов со стажем, приписанных к отделу, поэтому моя работа там привела к быстрому продвижению по службе и хорошей репутации среди специалистов по СССР. Проведя два года в Австрии и Германии, в сентябре 1961 года я наконец приехал в американское посольство в Москве, через тринадцать лет после того, как впервые записался на курс русского языка в Дюке.

Только начиналась хрущевская «оттепель», и в «стене», отделявшей советских граждан от иностранных дипломатов, появились трещины. Мы с Ребеккой намеревались выбраться из дипломатического гетто и общаться с советскими людьми, но, конечно, в той мере, чтобы не подвергать их опасности. Мы старались встречаться с русскими самыми различными путями, но как правило после знакомства в поезде или, к примеру, в ресторане, люди исчезали, иногда извинившись, что не смогут больше встретиться, а как правило без объяснений. Ясно, что КГБ предупреждало наших знакомых о нежелательности встреч с нами.

Общение было возможно только по двум направлениям. Во–первых, мы стали приглашать американских и других иностранных студентов из советских университетов (это было самое начало обмена студентами) к нам домой на неофициальные вечера; познакомившись с ними, мы предлагали им привести с собой советских друзей. Приходившие к нам советские студенты были либо информаторами, либо политическими нонконформистами, ставшими впоследствии диссидентами. Последние как правило вычисляли первых, и мы быстро научились исключать наиболее очевидных стукачей.

Мы выяснили также, что советским деятелям культуры, отправляющимся в командировку в Штаты, разрешено встречаться с нами до и после поездки и что видным американцам, приезжающим в Москву по обмену, разрешено встречаться со своими советскими коллегами. Это позволило нам встречаться с писателями и учеными и принимать их у себя во время визита Роберта Фроста в 1962 году.

Ко времени нашего отъезда из Москвы через два года мы уже были знакомы с несколькими десятками людей — в том числе с писателями, художниками, театральными режиссерами, многие из которых стали нашими друзьями на всю жизнь. Я побывал в четырнадцати из пятнадцати советских республик, а наша семья, в которой было трое детей, пополнилась еще двумя детьми, один из которых родился в московской больнице.

Следующие семь лет мы провели в Африке, но не потому, что Госдепартамент не считался с незнанием региона и языков. Я сам попросил командировать меня в Африку, так как хотел присутствовать при формировании новых наций из распадающихся колониальных империй. Я понимал, что Советский Союз сам был империей, и чувствовал, что события, происходившие в Африке в 1960–е годы, могут когда–то стать актуальными для Советского Союза. Кроме того, советское руководство намеревалось извлечь выгоду из развала Британской и Французской империй. Было интересно наблюдать попытки Советов повлиять на зарождающиеся нации.

Нас направили сначала в Гану, затем в Занзибар, затем нашим основным местом пребывания стала Танзания, где в то время ощущалось растущее советское влияние. Я поставил перед собой задачу узнать побольше советских граждан, отправленных в эти страны в качестве дипломатов, журналистов или учителей. Большая их часть, как я выяснил, приехала туда, чтобы избежать, хотя бы на время, контроля Советов над их жизнями. Многие были недовольны и у них не складывались тесные отношения с африканцами. Я докладывал в Вашингтон, что их присутствие больше напоминало прививку от коммунизма, чем распространение идеологической инфекции.

В 1970–е годы я возобновил работу, непосредственно связанную с Советским Союзом, сначала в качестве начальника отдела Советского Союза в Государственном департаменте в Вашингтоне, затем в качестве заместителя главы нашего посольства в Москве. Это был период ослабления напряженности, и отношения стали проще, чем в 1960–е. Но свободы в них ни в коем случае не было. КГБ по–прежнему старалось ограничить наши отношения с советскими гражданами, и только наиболее смелые (такие, как поэт Андрей Вознесенский и его жена писательница Зоя Богуславская) готовы были регулярно встречаться с нами. И тем не менее, круг наших знакомых постоянно расширятся вплоть до нашего отъезда в Соединенные Штаты в 1978 году.

В 1981 году нас вновь отправили в Москву, на этот раз, чтобы возглавить посольство после инаугурации президента Рональда Рейгана. Мы прожили в Москве почти год, а затем осенью приехал ставленник Рейгана Артур Хартман. Это был период большого накала в советско–американских отношениях: за год до этого Советы вторглись в Афганистан, сенат отказался ратифицировать договор по ограничению стратегических вооружений (ОСВ-2) и обмен мнениями принял ожесточенный характер. Тем не менее поразительное количество друзей было радо общаться с нами.

После двух лет пребывания в Праге в качестве посла в Чехословакии я был переведен на работу в Вашингтон, в вашингтонское отделение Совета национальной безопасности ответственным за отношения с Европой и Канадой, но с особым уклоном в сторону Советского Союза. Меня попросили помочь разработать стратегию снижения напряженности и сокращения вооружений. После моего назначения журналист Лу Кэннон, никогда со мной не встречавшийся, написал в «Вашингтон пост», что я «воинственный сторонник твердой линии».

Определение было лишь отчасти справедливо. Я и в самом деле был сторонником твердой линии, когда речь шла о столкновении с наиболее возмутительными проявлениями советской имперской системы и ложной коммунистической идеологии, при помощи которой цинично поработили великий народ. Я считал, что у нас нет другого выбора — надо демонстрировать наше намерение и умение противостоять советской агрессии.

(В отсканированом тексте отсутствует 14 страница. - Примечание OCR)

Моя поездка в 1963 году по трем прибалтийским республикам с коллегой по посольству Джэком Перри, позже ставшим нашим послом в Болгарии, произвела глубокое впечатление. Мы старались как можно чаще ускользать из удушающих объятий государственной туристической организации, прогуливались по улицам, заходили в театры и в рестораны, старались как можно больше знакомиться с простыми людьми и разговаривали подолгу с теми, кто рисковал с нами говорить. Одна тема так часто встречалась в этих разговорах, что стала лейтмотивом поездки: «Пожалуйста, не считайте нас русскими, Мы не русские. Мы эстонцы». (Или латыши, или литовцы — в зависимости от того, где мы находились.)

Мы об этом, конечно, знали, но не представляли себе, сколько чувства вкладывается в это понятие. Железный занавес преградил поток достоверной информации в обоих направлениях, Прибалтийские республики, по словам Москвы, как и другие «национальные республики» все чаще воспринимались иностранцами как части «Советской России».

Я, конечно, не утверждал, что все американцы осведомлены о происходящем в пределах Советского Союза. Но я знал, что сочувствие и понимание, проявляемое мною к группам, чьи гражданские права ущемлены, являются давней традицией нашей страны.

По мере того как углублялся мой интерес к Советскому Союзу, я стремился узнать возможно больше о его языках и культурах. Хотя я по обыкновению пользовался русским языком, когда приезжал в нерусские районы, я всегда старался говорить и на местном языке. Я стремился показать, что воспринимаю посещаемый мною народ как отдельную нацию, что я уважаю ее самобытность и из интереса и уважения к ней выучил немного слов на их родном языке, достаточных для пусть краткого выступления.

Наши люди из «Голоса Америки» изо всех сил старались помочь мне подготовить речи на грузинском, армянском и узбекском, а московские друзья помогали с украинским, белорусским, молдавским, казахским и чеченским.

Каждая поездка была открытием, даже в те места, где я уже бывал ранее. По мере распространения гласности люди становились откровеннее. Запретные темы стали ключевыми в дискуссиях, и многие, кому в прошлом не разрешалось с нами встречаться, теперь не только могли, а даже получали широкий доступ к общению с нами.

Ребекка часто ездила не только со мной, но и без меня — с выставками своих фотографий и гобеленов.

Наше внимание открывало двери и сердца. Люди чувствовали наш интерес к ним и отвечали интересом к нам и к Америке, Мы были с ними искренни, они отвечали взаимностью. Следовательно, мы могли почувствовать смену настроений и новые тенденции по мере их развития.

В общении с советскими гражданами нам оказывали неоценимую помощь советские средства массовой информации. Когда–то в буквальном смысле слова закрытые для иностранных дипломатов, в особенности для американцев, советские газеты, журналы, телевидение и радио начали брать у нас интервью, и в 1990 году не проходило дня без того, чтобы нас не упоминали в средствах массовой информации.

Мы были приятно удивлены, обнаружив, что становимся в Москве частью советского общества. Гости, в основном советские, собирались в нашей резиденции Спасо—Хауз по десять и больше раз в неделю на концерты, фильмы, художественные выставки, завтраки и обеды, а потом и на обсуждение политических и экономических проблем. С образованием нового парламента его члены часто дискутировали за обеденным столом в Спасо—Хауз по вопросам, которые только еще подлежали официальному обсуждению.

Советское общество расслаблялось, и снижалась напряженность между нашими странами, советские руководители общались с нами более открыто, обсуждали свои планы, надежды, иногда даже спрашивали совета, особенно по части становления демократических институтов и процедур. Благодаря энергичным дипломатам нашего посольства мы познакомились буквально со всеми видными политическими деятелями в Москве и со многими влиятельными людьми в районах за пределами столицы.

В 1989 году президент Буш попросил меня остаться сверх положенного срока. Я согласился, но весной 1991 года почувствовал, что настало время заняться другими вещами. Я четыре года был послом в Советском Союзе, что было крайне интересно и в то же время изнурительно. Я присутствовал при окончании холодной войны. Советский Союз явно расставался с коммунизмом и должен был либо измениться в сторону демократизации, либо распасться. Таким образом задачи для будущих творцов политики США будут значительно отличаться от прежних.

Настало время передать бразды правления нашим посольством в Москве в новые руки, и мне пора было уходить с государственной службы, заняться писанием и преподаванием, как в годы, предшествовавшие моему вступлению на дипломатическое поприще. В апреле я сообщил президенту Бушу, что хочу летом покинуть Москву. В конце концов мы определили дату нашего отъезда — 11 августа.

Через неделю после моего отъезда из Москвы шайка коллег Горбачева выступила против него с требованием передать им власть. С его отказом начался последний акт в трагедии распада Советского Союза. Я следил за этими событиями из Соединенных Штатов, но я знал людей в них участвовавших, и мог легко представить себе ситуацию. В душе я сочувствовал моим русским друзьям, собравшимся для защиты Белого Дома, и был на стороне Бориса Ельцина, когда, взобравшись на танк, он клеймил заговорщиков.

С уходом Советского Союза в историю, я стал раздумывать над тем, что можно сказать в некрологе. Если бы скончалась сомнительная личность, я бы сказал: «nil nisi bonum»[1], избежав объективной оценки. Но политическая система не человек. Кончина Советской империи не повод для траура.

Сталин уничтожил больше 20 миллионов своих граждан, которые погибли в результате гитлеровского вторжения и геноцида. Миллионы ни в чем не повинных людей были убиты. У крестьян была отобрана земля, у пастухов — стада, сельское хозяйство развалилось, начался голод. Богатых крестьян расстреливали или отправляли на верную гибель в концентрационные лагеря лишь за то, что им сопутствовала удача и они давали продукцию и, следовательно, были плохим примером для коллективизма. Островки автономии в море тоталитаризма!

Да, то была империя зла. Но можно ли между той империей и государством, исчезнувшим 25 декабря 1991 года, поставить знак равенства? Разве старая советская империя — империя зла — не была настолько прогнившей, что отошла в прошлое уже в августе 1991 года, с роспуском коммунистической партии Советского Союза?

Договор об образовании сообщества, возникший в результате переговоров, соответственно предусматривал уже иную государственную структуру. Поэтому многие — в том числе члены советского парламента — утверждали» что в декабре 1991 года выбор стоял не между советской империей и группой независимых республик, а между добровольным демократическим союзом и объединением независимых государств, во многих из которых были авторитарные и даже хуже того режимы.

Пытаясь мысленно составить некролог, я понял, что есть еще один вопрос, на который я не могу с уверенностью ответить. Какое же именно государство распалось? Старый Советский Союз, о котором немногие грустили, или нечто другое, о чем многие могли жалеть?

Один вопрос казался мне вполне ясным. Советский Союз был империей зла, но не империей злых людей. Соотношение добра и зла в русских и людях других национальностей бывшего Советского Союза, наверное, такое же, как у людей других национальностей и обществ.

Советская система могла пробудить худшее в людях, но не могла подавить проявления удивительной отваги и благородства, Став антигуманным инструментом в руках правителей, советская система, однако, не смогла уничтожить в людях чувство справедливости и стремление к свободе. Отважных людей, вроде Андрея Сахарова и Александра Солженицына, смело выступавших против коммунистических правителей, было немного — и тем не менее их число поражало, учитывая огромный риск. Но даже большинство, не решавшееся рисковать ради, возможно, донкихотских целей, гораздо чаще проявляло скрытое сопротивление и молчаливо отказывались поддерживать режим.

Когда возникла реальная возможность перемен, большинство тех, кто разрушил советскую систему (хотя и не все), являлись частью этой системы и пользовались ее благами, занимая высокие посты. И снова возникли все те же вопросы: как это могло произойти? Как могла правящая партия, бездейственной оппозиции, разрушить сама себя? Как могла развалиться мощная военная машина, не проигравшая крупной войны?

И пока сон глубокой ночью 26 декабря 1991 года не сомкнул моих глаз, я мучился, пытаясь найти ответы на эти вопросы, вновь отслеживая и переосмысливая события, предшествовавшие краху.

————

Прежде чем идти дальше, поделюсь своими убеждениями.

Моим основным долгом, когда я приехал в Москву в качестве посла, было представлять мою страну и ее интересы. Эти интересы противоречили многому в советской системе и тогдашней политике советского правительства, но они не противоречили подлинным интересам советских людей. Мы ставили себе цель предотвратить советскую агрессию и устранить причины, а не только симптомы, напряженности между Западом и Востоком. Лучшей гарантией мирного будущего было бы иметь такое советское правительство, которое отвечало бы перед своими людьми и защищало бы их права. Я думал и надеялся, что советская империя в конце концов уйдет с мировой сцены, но не считал это скорой перспективой.

Начиная с конца 1980–х годов советские журналисты часто задавали мне вопрос, думал ли я, что произойдут такие грандиозные перемены, свидетелями которых мы стали. Я, как правило, отвечал:

— Да, конечно, — и, сделав паузу, чтобы понаблюдать за удивленным собеседником, добавлял: — И надеялся, что мой внук до них доживет.

В ходе перестройки я мысленно и эмоционально поддерживал демократические перемены в Советском Союзе. Эти перемены были, безусловно, в интересах моей страны, но даже в большей степени в интересах советских граждан. Мне казалось важным, чтобы прибалтийские республики обрели независимость, поскольку это отвечало желаниям их народов, а их аннексия была нарушением международного права и принятых норм международного поведения. Я не считал, что Советский Союз, основанный на согласии, а не на силе, будет представлять угрозу для Соединенных Штатов. Более того, я знал, что добровольный союз может принести много выгод для его участников.

При всем моем уважении к различным нациям, попавшим в западню Советской империи, я не отвергал идеи союза как такового. Независимость не единственный способ реализовать потенциал нации и защитить ее свободу. Добровольный союз с ограниченными правами, с демократическими институтами и механизмами контроля и равновесия, необходимыми для демократического государства, мог дать свободу и создать условия для более эффективного экономического развития. Мне это было ясно, как и советскому президенту Горбачеву, который под конец отстаивал идею добровольного сообщества — по крайней мере абстрактно.

Тем не менее мне казалось, что подобный союз мог состояться только при условии, что на смену старой структуре придет новая, созданная выборными руководителями всех географических районов. Если различные национальности, составляющие Советский Союз, не будут убеждены в том, что новый союз будет способствовать их интересам, никакое давление со стороны старого Центра, никакие восторги заграницы не удержат хлипкую федерацию от развала.

Для меня краеугольным камнем является демократия, проявлением которой являются не только свободные выборы, но и работающая система управления, обладающая ограниченной властью, действующая по закону и оберегающая права граждан и национальных меньшинств. Американец, я не сомневаюсь, что такая страна, будь то союз нескольких наций или менее крупное национальное государство, будет и нашим другом и потенциальным партнером. Авторитарное же или тоталитарное государство, неважно большое или маленькое, правой или левой ориентации, будет представлять проблему непосредственно для своих граждан, а в итоге и для нас всех.

Одно дело определить цель, — другое дело попасть в нее. Я знал, что точных ответов у меня нет, и сомневался, чтобы они у кого–то были. Все мы, прямо или косвенно, экспериментировали. Люди меняются. Общества меняются. Но никогда окончательно. Черты прошлого никогда не исчезают — как в отдельных людях, так и в обществе в целом. Наиболее трудной и сложновыполнимой задачей было оценить в этом вихре перемен преимущества новых условий по сравнению со старыми. Это тяжело, когда имеешь дело с отдельными людьми, и тем более трудно, когда речь идет о целой стране, о целом обществе, о целой империи.

Я считал также, что Соединенные Штаты выиграют от процветания демократического Советского Союза или демократической России. Я никогда не соглашался с теми немногими аналитиками, которые утверждали, что в наших интересах ослабить Россию. Я сомневался в том, что это у нас получится, даже если бы мы захотели, но, главное, я считал, что мы совершим глупость, стремясь ослабить Россию. При торжестве демократии сильная Россия будет нужна нам всем. Если демократия не восторжествует, Россия пострадает от болезней, разрушивших Советский Союз. В любом случае выбор остается за россиянами, — американцы за них решать не могут.

————

Я не ставлю себе целью написать неоспоримую историю распада Советского Союза: это в любом случае невозможно, когда имеешь дело с событиями недавнего прошлого. Да и вообще, может ли история выносить окончательное суждение?

(В отсканированом тексте отсутствует 20 страница. - Примечание OCR)

II Империя

Самая демократическая конституция в мире.

И. В. Сталин о Советской конституции 1936 года

Лицемерие — это дань, которую порок платит добродетели.

Ла—Рошфуко

Второе ноября 1961 года. Был солнечный и теплый день, когда я ехал в Сталинабад, столицу советского Таджикистана, город, гнездившийся в горной лощине, недалеко от стыка границ Китая и Афганистана. Я ехал в «Чайке», советском лимузине, с Алленом Дж. Эллендером, сенатором от Луизианы.

Эллендер был неутомимым путешественником, но это не была прогулка удовольствия ради. Он настоял на насыщенной программе: посещения заводов, колхозов и учреждений по десять–двенадцать часов в день. Я сопровождал его в качестве сотрудника нашего посольства в Москве, и в мои обязанности входило проверять правильность перевода (а иногда и подменять переводчика) и записывать все, что мы видели, с кем встречались и что нам рассказывали. После каждой поездки сенатор публиковал подробный отчет об увиденном. На этот раз в его задачи входило познакомиться с сельскохозяйственным и промышленным развитием районов, где с 1930–х почти не бывали западные люди — да и раньше мало кто бывал.

Странное зрелище предстало нам в Сталинабаде. Несмотря на то, что ярко светило солнце и температура достигала двадцати восьми градусов, издали казалось, что город, как и вершины окружающих гор, накрыт снежным покровом. Когда мы въехали в город, я обнаружил, что белый покров это не снег. Вся огромная центральная площадь, за исключением двух узких полос, оставленных для движения, была покрыта слоем необработанного хлопка в десять или пятнадцать сантиметров толщиной.

Наши хозяева с некоторой застенчивостью объяснили, что сильные дожди намочили большую часть урожая хлопка, поэтому городские площади и все открытые места используются в качестве сушилок под теплым осенним солнцем.

Наш русский гид пояснил, что раньше здесь был маленький аул под названием Душанбе, но когда он стал городом с 300.000 населением и столицей Таджикской республики, было решено, что старое название не соответствует его положению. По счастью, Иосиф Сталин великодушно позволил городу носить его имя.

А через десять дней после того, как были опубликованы разоблачения Сталина Никитой Хрущевым на двадцать втором съезде партии, город переименовали в Душанбе.

Как бы город ни назывался, хлопок во все времена был его королем и королевой, и — все чаще — тузом. Он был доминирующей культурой в соседнем, более густонаселенном Узбекистане, и к западу на значительной части низменных районов Туркменистана. По сути все сельское хозяйство Средней Азии сводилось к выращиванию хлопка в ущерб овощам и фруктам, которых не хватало на большей части территории Советского Союза…

В городах Средней Азии мы встречали главным образом русских или других европейцев. Представителей местных народов было очень мало. В сельских районах, наоборот, жили почти исключительно азиаты. Города быстро росли» но главным образом за счет иммигрантов, а не переселения местного населения в города.

Возникают ли трения в результате этих миграций? Вовсе нет, заверили нас собеседники. Видите ли, мы живем в совершенной гармонии, поскольку не допускаем никакой дискриминации.

————

Мои представления не были tabula rasa[2], когда я отправлялся с сенатором Эллендером в 1961 году в эту поездку по Средней Азии и Кавказским республикам…

Переосмысливая увиденное той осенью, я пришел к выводу, что стал свидетелем определенной формы колониализма. Наши официальные хозяева не согласились бы с этим, но это было очевидно любому, не зашоренному идеологическим туманом. Экономические и политические решения принимались не в этих республиках, не теми, кто там живет, а «планирующими органами» в Москве…

Одеяло из мокрого хлопка, встретившее нас в городе под названием Сталинабад, явилось для меня могучим символом характерных черт этой империи.

Возможно, выращивать небольшое количество хлопка для продажи по мировым ценам или для снабжения местных предприятий было в интересах Средней Азии. (Точно сказать нельзя, так как никто не пробовал выяснить.) Но, конечно, не в интересах региона создавать монокультуру для снабжения дешевым сырьем промышленности за его пределами. При рыночной экономике этого бы не случилось, так как пришлось бы учесть затраты средств и сравнительные преимущества выращивания продуктов питания.

Такое могло иметь место только при командной системе и при отношении к составным частям страны как к колониям…

По мере того как система увеличивала задания по производству хлопка, все возрастающее количество сточных вод стали направлять на ирригацию, опять–таки без учета основных экономических факторов (таких, как адекватный возврат капиталовложений) или воздействия на окружающую среду. В сельских районах стал снижаться уровень жизни и росла антисанитария. Более того, возрастающие требования увеличения объемов производства побуждали подделывать данные, а расцветшая коррупция делала аферы возможными и выгодными.

Причиной всему этому была потребность советской текстильной промышленности, в основном в России и на Украине, в хлопке и нежелание тратить свободно конвертируемую валюту на приобретение хлопка заграницей, где его производство обходится дешевле.

————

Список символов дополнили еще два понятия: названия городов и их «лица».

Утверждение, что таджики ни с того, ни с сего попросили присвоить их столице имя Сталина или что киргизы хотели, чтобы их столица носила имя генерала Михаила Фрунзе, полководца Красной Армии, покорившей их, звучало абсурдно. Не верилось и тому, что стремительное и зачастую насильственное переселение чуждых этнических групп способствовало укреплению «дружбы народов».

Словом, как ни называй советскую систему (а у нее было много особенностей), Советский Союз был империей.

Российская империя или Советская?

Это была, однако, империя особого рода. Римская, Британская, Французская и Испанская империи — все возникли в результате завоеваний одной страной других. Так же обстояло дело и с Российской империей, существовавшей до революции 1917 года. Страна–завоевательница становилась «метрополией», а остальные — зависимыми от нее колониями.

Советская же империя, наоборот, возникла вследствие завоеваний политической партией, бюрократическим орудием идеологии. Метрополией был правящий класс — коммунисты, номенклатура, а не представители определенной национальности. Компартия колонизировала Россию так же, как Украину и Грузию, и Узбекистан.

Тем не менее многие продолжали считать колонизаторами русских — и не без основания. Поскольку русские многочисленнее любой другой национальности, входившей в СССР и поскольку они преобладали в центральном коммунистическом аппарате и часто были главными иммигрантами в нерусские районы, многие люди нерусской национальности считали, что ими правят не коммунисты, а русские. Далее. Советская империя присвоила себе историю русской империалистической экспансии. Она сделала русский язык фактором объединения, и распространение русского языка за счет других языков рассматривалось многими как расширение русского национального влияния.

А многие русские, со своей стороны, считали, что в их стране действует международный заговор, нацеленный на то, чтобы ликвидировать традиционные русские ценности, как и ценности других народов. Некоторые русские, страдая по уничтоженным традициям, начали вторить вслед за Александром Солженицыным, что никто не пострадал от коммунистического правления больше, чем сами русские.

Это своеобразное утверждение (те, кто читал Достоевского, увидят в нем попытку проверять добродетель степенью страдания) трудно доказуемо. Русские, в конце концов, не подвергались массовому выселению с огромными человеческими жертвами, как крымские татары, чеченцы, ингуши, приволжские немцы и с полдесятка других национальностей… Русские не были лишены возможности получать высшее образование на своем родном языке и не подвергались дискриминации советскими властями только потому, что они русские. Наоборот, они пользовались защитой и привилегиями при переселении в районы, где преобладало нерусское население.

Нет, русские не пострадали в такой мере, как некоторые другие национальности, но они достаточно выстрадали. Во времена Сталина они подвергались такому же террору, а так называемый «кулак» или человек политически неблагонадежный точно так же преследовались, хотя и были русскими. Террор, проводимый Сталиным, не делал различий. Да и бремя налогов на содержание коммунистической бюрократии и военно–промышленного комплекса тоже распределялось на всех. И поскольку русских было больше, чем людей любой другой национальности, соответственно больше русских пострадало от коммунизма.

Большинство русских неоднозначно относились к Советской империи. Они считали всю страну своей, но часто возмущались тем, что Россия растрачивает свои ресурсы, особенно когда они направлялись в Среднюю Азию, Русские гордились размерами Советского Союза и его мощью, но когда узнавали о тех жертвах, которые вынуждены нести, чтобы коммунистическая власть могла содержать империю, это вызывало у них возмущение. Они прекрасно понимали, что прибалты, азиаты и кавказцы не имеют с ними ничего общего, и многие считали, что если от них избавиться, Россия станет сильнее. А вот на украинцев и белорусов они смотрели как на «младших братьев» и с трудом соглашались с тем, что те имеют законное основание отделиться от России.

Будучи колонизаторами и одновременно колонизируемыми, русские в большинстве своем не имели четкого мнения относительно Советской империи. Вплоть до 1990 года лишь немногие задумывались, является ли Советский Союз Российской империей или же Россия является колонией Советской империи. Однако начиная с 1990 года этот вопрос стал одним из судьбоносных для будущего страны.

«Национальный вопрос решен»

Коммунистическая партия так твердо держала в руках империю, что многие наблюдатели сомневались, смогут ли межнациональные трения, бушевавшие под поверхностью, расшатать систему Даже если где–то на поверхности и появятся трещины, скрепляющие узы столь сильны, что рухнуть система не сможет.

Приблизительно в 1985 году официально считалось, что национальные проблемы играют сравнительно незначительную роль и с ними легко справиться. Политические лидеры были убеждены, что денационализированный «новый советский человек» уже прошел достаточный путь в своем развитии и этот новый тип — русский по языку, но — советский по национальности — постепенно заменит украинцев, латышей, молдаван, казахов, равно как и русских. В глазах советских политических лидеров будущее принадлежало этому новому «интернациональному» типу человека, хотя время от времени им приходилось по тактическим соображениям на некоторое время идти на некоторые уступки в ответ на эмоциональные призывы к возврату старых национальных культур. И хотя этот процесс манипуляции с этникой занял больше времени, чем предполагалось, руководители обладали необходимыми инструментами, чтобы разобраться с теми недоумками, которые продолжали противиться приливной волне истории.

Сам Горбачев придерживался такой точки зрения. Даже пробыв два года на посту генерального секретаря и называя перестройку «революционной трансформацией», он самоуверенно писал, что «СССР представляет собой поистине уникальный пример (отсутствия национальных бунтов) в истории человеческой цивилизации. Это плод национальной политики, провозглашенной Лениным».

Единственным рецептом на тот момент Горбачев считал все те же постулаты: «Весь наш опыт показывает, что национализму можно эффективно противостоять с помощью последовательно проводимого интернационализма, образования в интернациональном духе». Это предназначалось главным образом для иностранных аудиторий, А обращаясь к соотечественникам, Горбачев добавлял к этому одно предупреждение. Так например, в январе 1987 года, выступая перед Центральным Комитетом компартии, он сказал:

«Национальные чувства заслуживают уважения, и мы не должны их игнорировать. Но их не следует и эксплуатировать. Пусть те, кто склонен играть на националистических и шовинистических предрассудках, не рассчитывают, что мы тут уступим».

И уверенность в том, что национальные чувства не одержат верх, была оправдана до тех пор, пока партия контролировала страну до тех пор, пока скрепы удерживали цемент от распада.

Большинство наблюдателей, интересовавшихся советским политическим процессом (да, собственно, и все его участники), считали, что в ближайшем будущем контроля партии ничто не сможет разрушить.

III Факел переходит из рук в руки

[Горбачев] начал с восхождения на гору, вершины которой еще и видно–то не было.

Борис Ельцин, 1989 г.

В 1985 году я все еще верил, что систему можно улучшить.

Михаил Горбачев, 1992 г.

Ничто с таким трудом не поддается планированию, ничто не вызывает таких сомнений в успехе или не чревато такими опасностями при осуществлении, как попытка введения новых установлении…

Никколо Макиавелли, 1514 г.

В тот вечер 10 марта 1985 года, когда умер Константин Черненко, радио и телевидение Советского Союза не прерывали своих вечерних передач. Известие о смерти советского руководителя стало бы первейшей новостью дня по всему миру. Но не стало. Хозяева Кремля решили придержать сообщение о смерти Черненко до тех пор, пока не будет избран его преемник.

Собравшись в тот же вечер, Политбюро сделало свой выбор и объявило о созыве на следующий день внеочередного пленума Центрального Комитета партии, чтобы этот выбор утвердить. В ту ночь со всех концов Советского Союза отправились самолеты, доставляя партийных олигархов на их конклав в Москву. Одному из старейшин Политбюро, партийному боссу Украины Владимиру Щербицкому, пришлось проделать путь от самой Калифорнии. Единственный из всех участников, он проделал часть пути под опекой военно–воздушных сил США, чей самолет перенес его из Сан—Франциско в Нью—Йорк, куда за Щербицким был послан лайнер «Аэрофлота».

Собственно, как раз необходимость организовать срочную переброску Щербицкого и послужила для нас в Вашингтоне первым указанием на то, что Черненко умер. Здоровье у генсека было плохое, и неоднократно до нас доходили слухи о его смерти, но всякий раз, как оказывалось, безосновательные, В то время я отвечал за советские и европейские дела в аппарате Совета национальной безопасности в Белом Доме и всего двумя днями раньше, 8 марта, направил записку помощнику президента по национальной безопасности о том, что, хотя последние слухи, по–видимому, и не соответствуют истине, все ж отнюдь не преждевременно для президента решить, поедет ли он в Москву на похороны, когда придет их черед. После этого Ребекка и я отправились на восточное побережье Мэриленда, где в Уай-Плантэйшн, в конференц–центре Аспеновского института, на выходные был организован семинар по американо–советским отношениям.

Когда в воскресенье днем мы вернулись домой, то, едва переступив порог, услышали телефонный звонок. Звонил Марк Палмер, блестящий и деятельный заместитель помощника госсекретаря, ведший дела, связанные с Советским Союзом и Восточной Европой. Он сообщил, что поступила просьба помочь Щербицкому немедленно возвратиться в Москву. Я согласился попросить Белый Дом санкционировать ВВС переброску Щербицкого в Нью—Йорк, где его подобрал бы аэрофлотовский лайнер, и мы обсудили очевидные последствия. Не откладывая, оба мы быстро собрались в срочную поездку в Москву на очередные похороны.

Несмотря на нашу помощь, Щербицкий опоздал и на заседание Политбюро, и на пленум. Не поспел в срок и Динмухамед Кунаев, партийный босс Казахстана. Отсутствие этих двух консервативных партийных деятелей на таких важнейших совещаниях впоследствии породило разговоры, будто бы Горбачев был избран на Политбюро с минимальным перевесом пятью голосами против четырех, поданных за партийного босса Москвы Виктора Гришина.[3]

Сколь ни мучительны данные сведения для кремленологов, вероятно, они неверны. Во всяком случае, сам Горбачев и другие прямые участники их отрицают.[4] И дело не в том, что все члены Политбюро до единого были за Горбачева, а просто в том, что у его соперников 10 марта голосов не было вовсе.

Гришин и в самом деле плел интриги в 1984–м и в начале 1985–го, добиваясь провозглашения преемником Черненко. Преуспей он, и инерции брежневской эпохи могло бы хватить еще на несколько лет. Однако Гришин проиграл тактическую битву за преемничество в 1984 году, не сумев тогда заручиться поддержкой Дмитрия Устинова, могущественного министра обороны. Устинов умер в декабре, и это настолько возродило надежды Гришина, что он попытался заручиться одобрением Черненко, развернув для этой цели в подвластных ему средствах массовой информации ужасно позорную кампанию прославления.

Горбачев, тем не менее, переиграл Гришина по всем статьям, Егор Лигачев, в то время секретарь Центрального Комитета, ответственный за кадры, систематически внедрял потенциальных сторонников Горбачева на посты руководителей областных партийных организаций по всей стране: если бы Политбюро разошлось во мнении, выбирая нового генсека, голоса этих назначенцев оказались бы решающими в Центральном Комитете, Черненко был либо слишком немощен, чтобы заметить потуги Гришина снискать расположение, либо достаточно ответствен, чтобы отринуть их: он не предпринял ничего, что помешало бы Горбачеву установить действенный контроль над центральным аппаратом партии, и не сумел предложить иного преемника, кроме Горбачева. Возможно, его предложение и не было бы решающим, однако оно потребовало бы от Горбачева куда больших усилий для победы единогласным избранием. Еще важнее то, что Горбачеву удалось приобщить к своему лагерю министра иностранных дел, старейшего члена Политбюро Андрея Громыко.

Тем не менее, после смерти Черненко, не будь решение принято незамедлительно, враги Горбачева в Политбюро, в том числе премьер–министр Николай Тихонов и партийный босс Ленинграда Григорий Романов, вместе с Гришиным могли бы сговориться и придти к альтернативному согласию. Быстрые действия Горбачева предотвратили всякую подобную попытку.

Будучи де–факто вторым секретарем, Горбачев первым узнал о смерти Черненко. Он тут же созвал Политбюро, настоял, чтобы решение было принято безотлагательно, и продержал членов Политбюро в зале заседания до тех пор, пока не добился чего хотел: назначения председателем Комиссии по организации похорон (традиционно им становился явный наследник) и рекомендации Политбюро Центральному Комитету избрать Горбачева генеральным секретарем.

Спешно собранному на следующий день пленуму Центрального Комитета партии оставалось лишь одобрить рекомендацию Политбюро, поскольку никто не подготовил почву для возражений или соперничества. Осознавая, что всякое соперничество и любые возражения окажутся не только тщетными, но и приведут к немедленной и, пожалуй, более чем неуютной отставке, Гришин со товарищи голосовали вместе с остальными.

Призраки вождей прошлого

Черненко, у которого способности руководить оказались столь же незначительны, сколь уязвимым здоровье, вызвал ощущение неловкости: третий подряд, собственно, следом за затянувшейся немощью Леонида Брежнева и тяжкой болезнью Андропова, мучавшей его едва ли не в течение всего короткого правления. По всем объективным показателям, время появиться новому, иного типа политическому лидеру назрело давным–давно.

Целых десять лет страна созерцала дряхлеющее, самодовольное политическое руководство, лишенное какой бы то ни было оригинальности и решительно подавлявшее всякого обладателя новых идей.

Брежнев был неповоротливым олигархом–тугодумом даже в свои лучшие годы. Склонный к лести и роскоши, поклонник скоростных машин и молоденьких женщин, он правил, улещая партийную бюрократию раздачей по кусочкам власти и привилегий. В первом ряду за спиной коммунистических иерархов стояли вооруженные силы и военная промышленность, и каждая из заинтересованных властных групп получала свою долю. Сталинский террор и хрущевское торопливое экспериментирование сменились дурно пахнущей трясиной коррупции. Все решалось личными связями властителей, Андропов, пятнадцать лет бывший в качестве главы КГБ высшим «силовиком» империи, использовал свои сведения о коррупции для того, чтобы ослабить брежневскую группировку и самому пробраться к власти. Но потом у него отказали почки, и он сошел со сцены всего через год с небольшим.

Андропов пестовал Михаила Горбачева как своего преемника, однако, когда он умер, брежневцы взяли реванш, оттеснив Горбачева и выдвинув закадычного друга Брежнева Черненко.

С Черненко я впервые встретился в начале семидесятых годов.

Я отвечал в государственном департаменте за советские дела, и дипломаты из советского посольства в Вашингтоне обратились ко мне с просьбой об особой услуге для ожидавшегося визитера. Поскольку сразу я не мог сообразить, кто такой Черненко, дипломаты объяснили мне, что он ведает канцелярией Центрального Комитета, каковое положение не представляло бы особой важности, если бы Черненко не был одним из близких друзей Брежнева. Гость желал взглянуть, как в государственном департаменте обрабатываются и рассылаются документы, поскольку он изыскивал способы улучшить подобную систему в Советском Союзе.

Я сомневался, что чиновники, отвечавшие в госдепартаменте за безопасность, согласятся устроить советскому чиновнику экскурсию в шифровальную комнату, однако согласился испросить разрешения.

К моему удивлению, наши люди не усмотрели никаких проблем в таком посещении. На самом деле, они проявили максимум гостеприимства, прекратив на короткое время обработку секретной документации и организовав демонстрацию распространения, хранения и поиска на примере безобидного несекретного документа, Черненко прибыл в точно условленное время, Широкая улыбка не сходила с его округлого лица, похожего на личико целлулоидного «пупсика». На нем был новый костюм, а ботинки так ярко блестели, что я подумал, уж не лаковые ли они. Наши специалисты по связи и я, будучи под бдительным оком ответственных за безопасность, ознакомили гостя с оборудованием государственного департамента, Гость слушал внимательно то, что ему рассказывали, задал несколько вопросов о том, как действуют система распространения и компьютеры, и отбыл, осыпав нас благодарностями за оказанную ему услугу.

Впоследствии я видел Черненко только на расстоянии. Во время публичных мероприятий, посещаемых Политбюро (таких как сессии Верховного Совета), он неизменно сидел сразу за Брежневым, время от времени отходя, чтобы получить какую–нибудь папку. Всякий раз он прежде всего передавал ее Брежневу, а потом кому–либо из других присутствующих членов Политбюро. Каждый визировал документ, после чего возвращал Черненко, а уж от него бумага попадала к следующему лицу. Черненко явно был хранителем документов и, очевидно, не более того. Вот почему так удивило решение Брежнева ввести Черненко в состав Политбюро: он просто–напросто не выглядел человеком, созданным для политики. Тем не менее, именно так делались дела при Брежневе. Личные отношения решали все.

Черненко был избран брежневской компанией, чтобы задержать перемены, которые, как им было известно, задумали Андропов и его протеже. Новый генсек, несомненно, был пассивной посредственностью на высшем руководящем посту. Однако, в отличии от ряда своих предшественников, Черненко не был злым человеком, И он отказал в поддержке тем в Политбюро, кто намеревался отложить рассмотрение кандидатуры Горбачева в качестве его преемника.

————

Мир о смерти Черненко наконец–то уведомили ближе к полудню 11 марта. А несколько часов спустя (во время, удобное для вечерних выпусков новостей по радио и телевидению) ТАСС сообщил, что Михаил Сергеевич Горбачев избран генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза. У всех на устах и на слуху было имя Горбачева, а не Черненко, и на следующее утро именно такой расклад был доведен до сведения читателей советских газет, которые прочли о Горбачеве на первой странице, а некролог Черненко — на четвертой.

Похороны 13 марта выглядели почти как запоздалая обязанность или, скорее, как возможность предстать пред объективами для мировых лидеров, которые воспользовались погребением как поводом поспешить в Москву на аудиенцию у нового генерального секретаря. Вице–президент Буш представлял Соединенные Штаты так же, как и на похоронах Брежнева и Андропова,[5] зато премьер–министр Маргарет Тэтчер, германский канцлер Гельмут Коль и французский президент Франсуа Миттеран прибыли лично. После кратких официальных встреч все подтвердили ранее высказанное миссис Тэтчер суждение (она познакомилась с Горбачевым в Лондоне в декабре предыдущего года), что наконец–то появился человек, с которым можно делать дела.

Новый вождь

Ни один советский руководитель до Горбачева не занимал свой пост, упиваясь такими потоками доброй воли как у себя дома, так и за рубежом. Все уже устали наблюдать за тем, как барахтается советская империя под властью дряхлых неумех. Как отметил в то время американский журналист Даско Доудер: «Этот ходит, этот беседует, и костюм на нем по фигуре». И тем Горбачев прельстил весь свет.

Мы в Вашингтоне знали о нем несколько больше, чем о его предшественниках, когда те приходили к власти. Советской прессе давным–давно запрещалось делать достоянием общественности частную жизнь политических руководителей, Разведывательным организациям приходилось добывать такие секретные сведения, как количество детей у того или иного политического деятеля, их имена и род занятий, Когда умер Андропов, наш аппарат Белого Дома провел нешуточные расследования, выясняя, есть ли вдова, которой следует направить соболезнования. Мы знали, что у Андропова есть сын, но не знали, жива ли все еще его жена.

Горбачев был известен лучше. Мы знали, что он окончил Московский университет, самое престижное учебное заведение в стране, и, следовательно, предположительно мог считаться более образованным, чем его предшественники (за спорным исключением Ленина). Выходец из сельской местности, карьеру свою он сделал в аппарате Коммунистической партии. Каким–то образом Горбачев ушел от политической ответственности за руководство советским сельским хозяйством. За границей он бывал чаще, чем его непосредственные предшественники до их избрания, что возымело свое значение, поскольку Горбачев пользовался репутацией прагматика. Его жена, Раиса, хорошо одетая, хорошо образованная и политически активная женщина, также составляла разительный контраст со своими предшественницами.

Тем не менее, многое в судьбе и личности Михаила Горбачева оставалось загадкой. Высокопоставленные деятели Коммунистической партии в дни, предшествовавшие гласности, обычно избегали контактов с иностранцами; так что мало кто мог похвастать своим хотя бы знакомством с ним, того меньше, что хорошо его знает.

В 1975 году, когда наш посол был в отъезде, а я временно руководил американским посольством в Москве, я посетил Ставрополь и выразил особое желание нанести визит местному партийному руководителю, молодому (мы почти сверстники) деятелю с репутацией экспериментатора и политического «выдвиженца». Я надеялся, что он, в отличии от своих зануд–соотечественников из других областей, решится отступить от заведенной практики и примет американского дипломата. Этого, однако, не произошло, Меня переадресовали главе местной исполнительной власти, тот организовал в высшей степени избирательную поездку по краю, в ходе которой большую часть времени я провел либо в машине, либо в застольях. Тогда Михаил Сергеевич, похоже, не очень–то отличался от своих коллег из других областей.

Наконец, познакомился я с Горбачевым в мае 1985 года, десять лет спустя после той первой, неудачной, попытки. Случай представился во время визита в Москву министра торговли США Малкольма Балдриджа, симпатичного бывшего ковбоя, который по–прежнему любил скачки на родео и который два года спустя трагически погиб, упав с лошади. Помятуя, что Горбачев тоже выходец из краев, где знают толк в лошадях, наш министр привез ему в подарок седло, в каких ездят на американском Западе. Горбачев любезно принял его, тактично воздержавшись от упоминания, что в молодые годы был трактористом, а не наездником.

Новый генеральный секретарь провел с нами более двух часов. Я имел возможность наблюдать вблизи нескольких из его предшественников. Горбачев, по контрасту, необычайно четко и охотно излагал свои мысли. Он сидел в конце того же длинного стола, которым пользовался и Брежнев, и папка, очевидно, с подготовленными текстами лежала раскрытой перед ним. Однако он ни разу не прибег к этим заготовкам. В течение всей беседы не возникло ни единой гнетущей паузы, столь характерных для Брежнева, внимательно вглядывавшегося в лежавший перед ним текст, пытавшегося вникнуть в смысл букв, которые, должно быть, расплывались у него перед глазами. Не было и никаких подсказок со стороны помощников, когда руководителю случалось оговориться.

Горбачев целиком овладел разговором; каждый вопрос, каждое замечание его гостя порождало целую лекцию. Тем не менее, он, похоже, умел слушать, а ответы его не всегда были такими, какие могли прозвучать из уст предыдущих советских руководителей.

Он не утверждал, например, что их система самая лучшая, страстно отстаивал необходимость улучшить управление экономикой. Однако в его замечаниях чувствовался оправдательный оттенок. Горбачев посетовал, что не так давно министр обороны США Каспар Уайнбергер высказался в том духе, будто Советский Союз больше не способен прокормить своих граждан.

Насколько помню его слова, он возражал весьма энергично. «Зачем вы постоянно нас унижаете? Разве обвиняете вы Британию или Германию в том, будто они не способны прокормить своих людей, на том только основании, что они импортируют продукты питания? Мы сполна кормим наш народ и мы, как и они, импортируем для этого некоторые продукты, Но ведь мы за это платим — чистоганом, деньги на бочку выкладываем, — и, насколько мне известно, ваши фермеры от этих денег не отказываются. Что в этом плохого? Если взять производство, то мы производим пшеницы больше вас, даже на душу населения. Беда наша в том, что мы слишком много ее теряем. Тут у нас большая проблема, и мы над ней работаем. Если мы ее решим, ваши фермеры потеряют важный рынок — только это уже будет ваша проблема и, возможно, нам больше не придется выслушивать унизительные насмешки, будто мы не в силах прокормить свой народ».[6]

Это было типично для Горбачева: гордый, оправдывающий, умный в споре и не вовсе безразличный к фактам. Позже я сказал своим коллегам в Вашингтоне, что американо–советские встречи могут стать живыми и интересными: вероятно, на смену ужасающей тоске бесконечного выслушивания и вынужденного повторения одних и тех же старых аргументов теперь придут более живые и энергичные дискуссии.

————

От своих ближайших предшественников Михаил Горбачев отличался не только человеческими чертами характера. Ко всему прочему он был так же решительно настроен изменить систему, как брежневская клика тщилась ее увековечить.

Однако не в его силах было поразить страну ослепительным блеском стадией перемен: во–первых, потому что его политическое положение было непрочно и, во–вторых, потому что его программа была ограниченной, не затрагивала подлинных проблем, стоявших перед страной. Как сам Горбачев позже признал, в 1985 году он все еще верил, что систему можно привести в порядок, просто подлатав ее.

Весной 1985 года остатки брежневской клики все еще находились на ответственных постах. Центральный Комитет партии, не избиравшийся с брежневских времен, был одиозно консервативен. Начни Горбачев двигаться слишком быстро, его дни на посту генерального секретаря были бы скоро сочтены.

Никита Хрущев, скажем, предпринял ряд реформистских инициатив. Но стоило им затронуть прерогативы и уютные привычки его коллег, как сам руководитель был бесцеремонно смещен. Его история прочно въелась в сознание всякого последующего реформатора. Урок состоял в том, что никакой реформы не удастся провести, если советский руководитель не сумеет обезопасить себя от снятия замшелыми тугодумами из партийного руководства.

Стороннему наблюдателю советские руководители после Сталина обычно казались более могущественными, чем были на деле. Сталин, сочетая коварство и крайнюю беспощадность, управлял системой единолично и безраздельно. Однако ни единому из его преемников добиться того же не удалось. Скованные страхом перед непредсказуемым тираном за свою личную безопасность, наследники Сталина с тех пор бдительно следили, чтобы любой руководитель находился под контролем коммунистических олигархов. Это не имело ничего общего с демократией, а скорее походило на пакт о взаимозащите между гангстерами.

Генеральный секретарь не имел ни определенного срока, ни четких формулировок своих властных полномочий. Размах власти генсека зависел от его способности убеждать, прельщать или принуждать большинство своих коллег. Как правило, «большинство» определялось не столько количественным перевесом голосов, сколько консенсусом, а это обычно понуждало к большей уступчивости, чем просто 50 процентов плюс один голос, В теории срок пребывания генсека на посту мог быть прекращен на любом пленуме Центрального Комитета партии, стоило только любому члену ЦК встать и предложить избрать другого генерального секретаря, а большинству за это предложение проголосовать. На практике такое могло бы произойти только при одобрительном согласии значительной части Политбюро, однако случай с Хрущевым в 1964 году доказал, что такое случиться может.

С учетом этих обстоятельств первые шаги Горбачева были направлены на достижение полного контроля над партийной верхушкой. Вести за собой он мог только тогда, когда сумел бы устранить своих основных противников — или, во всяком случае, достаточное их количество, дабы обрести надежное большинство, — и выдвинуть людей, готовых его поддержать.

Горбачев затеял кампанию по подчинению Политбюро своей воле сразу же после избрания генсеком, и год спустя его позиция была такой же прочной, как и у любого из его предшественников, за исключением Сталина на вершине власти. Не возьмись затем Горбачев переделывать систему, он мог бы продержаться у власти дольше, чем Брежнев.

Шесть недель спустя после избрания генеральным секретарем, в апреле 1985 года, Горбачев обеспечил рабочее большинство в Политбюро, добившись введения в его состав полноправными членами Егора Лигачева, Николая Рыжкова и председателя КГБ Виктора Чебрикова. Впоследствии Горбачев разошелся с каждым из этой троицы, но в то время мог рассчитывать на их поддержку.

К июлю генсек стал уже достаточно силен, чтобы убрать из Политбюро человека, который, как считалось, вероятнее всего мог бросить вызов Горбачеву: Григория Романова, партийного босса Ленинграда, известного своим высокомерием и самовластной грубостью. Ходили слухи, будто он весьма всерьез воспринимал собственную фамилию (ее носила последняя царская династия) и свободно распоряжался принадлежавшими царям коллекциями, собранными в музее Эрмитажа. Буйные гости на свадьбе его дочери, говорят, разбили кое–что из исторического фарфора, «занятого» у музея специально для свадебного застолья.

С удалением Романова были произведены важные повышения: Бориса Ельцина в Секретариат партии и Эдуарда Шеварднадзе в члены Политбюро.

Одновременно Горбачев дал понять, что отныне он лично займется внешней политикой. Андрей Громыко, кому двадцать восемь лет пребывания на посту министра иностранных дел позволили мертвой хваткой зажать как выработку внешней политики, так и осуществление ее, был «задвинут вверх» — на престижный, но лишенный всякой власти пост номинального главы государства. Эдуард Шеварднадзе, бывший партийный руководитель в Советской Грузии, кого Горбачев, длительное время обретавшийся в соседнем Ставропольском крае, хорошо знал, был назначен министром иностранных дел.

К осени Рыжков сменил одного из самых упорных противников Горбачева, семидесятилетнего Николая Тихонова, на посту премьер–министра. К весне 1986 года все остававшиеся в высшем руководстве брежневцы были сняты, отправлены в отставку или оттеснены на политическую обочину В феврале 1986 года, как намечалось, был проведен очередной съезд партии, внесший крупные изменения в состав Центрального Комитета партии. Более сорока процентов членов ЦК оказались впервые избранными: уровень замены куда более высокий, чем то было на предыдущих партийных съездах, На самом деле, однако, изменение оказалось не таким значительным, как можно предположить по цифрам. В большинстве случаев одна безличность заменялась другой, похожей на нее как две капли воды. Центральный Комитете подавляющем большинстве своем остался консервативным.

Позднее реформаторы утверждали, что съезд партии прошел на год раньше, чем нужно. Горбачеву, казалось им, просто не хватило времени, чтобы «подготовить» съезд как следует и обеспечить, чтобы решающую роль на нем играли единомышленники из числа партийных деятелей. Похоже, более вероятною, что у Горбачева не было ясного представления, какого рода реформы ему нужны, а потому и не в состоянии он был подобрать людей, которые могли бы оказать поддержку. И даже знай он, в каком направлении пойдут его реформы, ему было бы трудно заметить в верхних эшелонах партии тех, на чью помощь стоило рассчитывать. Назначенческие фильтры старой системы свое дело делали.

И все же консолидация Горбачевым личной власти в первый год правления была потрясающим политическим маневром. Даже самые рьяные его критики признавали это. Борис Ельцин, например, в 1990 году отмечал: «В тот все определяющий первый момент своих реформаторских усилий он действовал с поразительной точностью».

Состав команды

К концу 1985 года двумя важнейшими помощниками Горбачева во внутренней политике были Николай Рыжков и Егор Лигачев.

Рыжкову, бывшему всего на полтора года старше Горбачева, далеко перевалило за пятьдесят, когда он стал премьер–министром. В отличие от большинства своих коллег по высшему руководству, проделавших основную карьеру в аппарате партии, Рыжков поднялся как промышленный управленец, специалист в тяжелой и оборонной промышленности. В течение двадцати четырех лет он проработал на одном из крупнейших советских промышленных предприятий, которое в конце концов и возглавил, — гигантском Уральском машиностроительном заводе в Свердловске. В Москву Рыжков был переведен в 1975 году, в разгар эпохи Брежнева, на руководящую должность в министерстве, ответственным за тяжелое машиностроение, затем его перевели в Государственный комитет по планированию, где поручили надзирать за тяжелой промышленностью и производством оружия.

После того как Брежнев умер, Андропов перевел Рыжкова на работу в Коммунистической партии, назначив его в 1982 г. секретарем Центрального Комитета по экономическим вопросам. Десятилетие спустя в разговоре со мной Рыжков вспоминал, что он был удивлен переводом «на партийную работу», поскольку считал себя практиком–управленцем, а вовсе не типичным партийным бюрократом, Андропов тем не менее настоял на переводе, поскольку старался подобрать более прагматичную команду, такую, которая повысила бы эффективность управления хозяйством и взялась бы за борьбу с коррупцией.[7]

Рыжков и Горбачев не работали вместе, пока Рыжков не пришел в Секретариат партии, где Горбачев с 1978 года отвечал за сельское хозяйство. Андропов вызвал обоих к себе в кабинет и поручил им совместно взять под личный контроль проведение специалистами серии исследований по актуальным проблемам советской экономики и возможностям совершенствования управления. Труд этот следовало проделать скрытно, без обсуждения на Политбюро, до его полного завершения.

Андропов умер прежде, чем проект принес плодотворные результаты, но к тому времени, когда Горбачев стал генеральным секретарем, он и Рыжков собрали в сейфах своих кабинетов данные около 120 исследований, проведенных под их патронажем. Они–то и составили основу программы ограниченных реформ, явленную миру на Апрельском пленуме в 1985 году.

Впервые я встретился с Рыжковым в Стокгольме. Произошло это в марте 1986 года, он был руководителем советской делегации на похоронах шведского премьер–министра Улофа Пальме. Рыжков согласился встретиться с госсекретарем Джорджем Шульцем, когда оба они оказались в городе.

Красивый мужчина в хорошо пошитом костюме, со вкусом подобранном галстуке и голубой сорочке, Рыжков пришелся бы к месту в зале заседания правления любой из наших крупнейших корпораций, Он обладал располагающей вежливостью человека, искушенного в управлении крупными бюрократическими образованиями. Когда мы обращались к проблемам тенденциозным, он вел себя скорее как прагматик, нежели как идеолог. Продемонстрировав общее знакомство с советской позицией по ключевым международным проблемам, Рыжков однако ясно дал понять, что Шеварднадзе, а не он, будет заниматься ими на переговорах. Его же собственные интересы и ответственность лежат в сфере советской экономики и развитии внешней торговли. Он охотно готов был вести разговор о перспективах иностранных инвестиций в проекты развития хозяйства и уверял нас, что должен произойти сдвиг в сторону от военного производства, с тем чтобы можно было выделить большие мощности под производство гражданской продукции. Вместе с тем Рыжков ничем не намекнул, что он предвидит фундаментальные перемены в самой системе. Похоже, он считал, что замедление советской экономики может быть преодолено изменениями в стиле управления и постепенным сдвигом в инвестиционных приоритетах.

В то время как Рыжков был отряжен возглавить советскую правительственную бюрократию, Егор Лигачев занял де–факто второй по значению пост в Коммунистической партии. (В те времена еще не было официального поста заместителя генерального секретаря, однако Лигачев вел заседания Секретариата, что позволяло ему осуществлять прямой контроль за повседневной работой.)

Лигачев был десятью годами старше Горбачева, он, как и Рыжков, получил техническое образование, но карьеру свою сделал в Сибири, будучи партийным аппаратчиком. Румяный цвет его лица и копна седых волос служили напоминанием о времени, проведенном им на свежем воздухе в условиях холодного климата. Андропов точно так же, как он выдвинул Рыжкова на высокий партийный пост, дабы привнести управленческий опыт в руководство, ввел Лигачева в Секретариат ответственным за персональные назначения, что являлось частью усилий обуздать коррупцию. Лигачев обладал чистой репутацией, и это привлекало Андропова. К тому же Лигачев верил, как верил и Андропов, что реформы должны осуществляться только Коммунистической партией. Когда впоследствии Горбачев потребовал реформировать самое партию, Лигачев перешел в оппозицию к нему.

Третий член изначальной команды Горбачева занимал на лестнице власти ступеньку ниже, чем Рыжков с Лигачевым, являясь кандидатом в члены, а не полноправным членом Политбюро, зато судьба ему уготовила быть важнейшим из трех. Борис Николаевич Ельцин, в недавнем прошлом правивший твердой рукой партийный босс Свердловска, в канун Рождества 1985 года был поставлен во главе Московской организации Коммунистической партии.

Эту организацию возглавлял пресловутый соперник Горбачева Гришин, секретарь московского горкома — самый важный местный партийный пост во всей стране, поскольку в Московскую организацию входил центральный бюрократический аппарат, правивший огромной империей. Назначение Ельцина имело целью очищение от коррупции, поднакопившейся в ключевой организации партии при Брежневе и Черненко. Ельцин взялся за осуществление этой цели с таким рвением, с таким тщанием и чуткостью к общественному вниманию, что в скором времени сделался героем простых москвичей и жаждущим власти, потенциально опасным соперником своих коллег по руководству.

Ограниченная программа

В кругах Коммунистической партии стало принято отсчитывать перестройку, Горбачевскую программу реформ, с апреля 1985 года, с первого после избрания Горбачева генеральным секретарем пленума Центрального Комитета партии, известного как «Апрельский пленум». В действительности принятая на этом пленуме программа была не той, со временем ставшей известной миру под названием «перестройка», программой фундаментальных политических и экономических реформ, а куда более ограниченной программой. Ее точнее было бы именовать «Андроповской платформой», поскольку по сути своей она являлась подходом, разработанным по его настоянию.

Ряд сторонников Горбачева настаивали на принятии более серьезных реформ с самого начала, но тот отказался. Едва заняв пост генсека, Горбачев поручил составление первоначального проекта «апрельской программы» двум настроенным на реформы соратникам, Александру Яковлеву и Михаилу Полторанину. Их отправили на загородную дачу, дабы они могли несколько недель поработать в тиши и покое — практика, к которой Горбачев прибегал неоднократно. По словам Полторанина, когда Горбачев ознакомился с их проектом, он «повычеркивал крест–накрест» все пассажи, призывавшие к политическим реформам. «Это на потом, — заметил Горбачев. — Поначалу нам придется маневрировать».[8]

С самого начала Горбачев принял лозунг «ускорения» — иными словами, быстрого развития тенденций уже проявившихся. Этого следовало достигать повышением дисциплины, ужесточением управления, уменьшением продажности и распущенности, повышением трезвости и некоторой отладкой традиционных управленческих процедур.

Средний гражданин на себе ощущал новую политику двояко: усилился нажим больше выкладываться на работе, а спиртные напитки стало труднее достать и они подорожали.

Нехватка многих потребительских товаров вошла, что называется, в плоть и кровь, и обычно бригадиры и мастера закрывали глаза на то, что работники, случалось, растягивали «обед» на два–три часа. Большинство тратили это время на стояние в очередях и приобретение предметов первой необходимости. Были предприняты попытки покончить с такой практикой ужесточением надзора за работающими, посылались даже контролеры по магазинам в обычное рабочее время проверять, не отлынивает ли кто из покупателей от работы, Кампания по укреплению дисциплины могла бы сработать, если бы сопровождалась ростом потребительских товаров. Когда же росли лишь дефицит и нехватка, то понуждение больше выкладываться на работе попросту вызывало ярость у людей. Через несколько месяцев кампания прекратилась.

Антиалкогольная кампания, объявленная в мае 1985 года, оказала еще более глубокое воздействие на население. Злоупотребление алкоголем было серьезной проблемой, однако тактика, пущенная в ход для борьбы с ним: уменьшение доступности вино–водочных изделий и даже пива — лишь усугубила положение. Водка пустила глубокие корни в русской культуре. Более тысячи лет назад князь Владимир Киевский предпочел принятие христианства, а не ислама в качестве государственной религии, поскольку, рассудил князь, подданные его жить не смогут без крепкого зелья. Более того, возможности для более здорового отдыха в стране были крайне ограничены, а в некоторых местах их почти не существовало вовсе: для множества советских граждан ничего больше не оставалось, как пить.

Антиалкогольная политика была силой доведена до саморазрушительных крайностей. Получив указание уменьшить доступ к алкогольным напиткам, во многих районах местные бюрократы решили еще больше отличиться и целиком искоренить производство питьевого спирта. На юге вырубались и распахивались целые виноградники, даже несмотря на то, что употребление вин не давало поводов для серьезного беспокойства и вино составляло важную нишу во многих нерусских культурах.

По словам Рыжкова, в течение одного года количество водки, производимой официально, было урезано вполовину, производство вина сократилось до чуть более трети того, что было прежде, и выпуск пива — на треть.[9]

Когда легальные источники алкогольных напитков иссякают, большинство пьяниц попросту обращается к самогону, а то и к более опасному зелью. В течение двух лет потребление сахара выросло на 14 процентов и, как сокрушенно заметил Горбачев в одном из своих выступлений: «Все мы знаем, куда он идет».

Одним из результатов антиалкогольной кампании была потеря правительством миллиардов рублей доходов и появление — впервые — бюджета с серьезным дефицитом. Рыжков определяет потерю доходов за три года, с 1986 по 1988, в 67 миллиардов рублей, 100 миллиардов долларов по тогдашнему официальному обменному курсу. Спрос на водку открыл новые возможности для преступных элементов, и проводимая политика привела к неожиданному росту организованной преступности.

Хотя политика запретов в отношении алкоголя в 1988 году была втихую обращена вспять, последствия ее ощущались долго. Производство водки было восстановлено быстро, зато производство вин отставало еще не один год. Даже в 1992 году в российских ресторанах трудно было получить хорошее вино: зачастую выбор ограничивался только водкой либо коньяком что вряд ли поощряло умеренность в питие.

Кампания против коррупции выглядела — поначалу — более действенной. С зимы 1985 года Горбачев и его союзники провели обширную чистку крупных партийных чиновников во многих республиках и областях, используя в качестве повода обвинения в коррупции. В нерусских регионах, однако, эта кампания зачастую велась неверно, поскольку снятие нерусских, хотя бы и мошенников, прежде всего расценивалось как чистка местных националов в угоду заменявшим их русским.

На деле, новая команда крепко споткнулась в декабре 1986 года, когда заменила на посту руководителя республиканской партийной организации казаха, которого считали коррупционером, на русского. Это привело к серьезным этническим беспорядкам, нескольким жертвам и многим арестам. Тогда и советские руководители, и большинство зарубежных наблюдателей сочли это за отклонение.

Реформа становится политической

К лету 1986 года стало ясно, что ограниченные «реформы», принятые в 1985 году, никуда не ведут. Высказывания и призывы Горбачева сделались более радикальными, В июне он подверг критике влиятельный Государственный комитет по планированию (Госплан), а к концу лета уже говорил о перестройке политической системы, До той поры термин «перестройка» использовался редко и лишь в ограниченном контексте «перестройки системы управления экономикой».

И еще одно ключевое слово вошло в моду в то лето: «гласность», что буквально значит «оглашение», или широкое извещение о фактах. У этого русского слова в английском языке нет прямого эквивалента, что и привело в Соединенных Штатах к путаным толкованиям того, что же на самом деле означает названная этим словом политика. Она не означала свободы слова или свободы печати, как то склонны были считать некоторые иностранные наблюдатели. Означала она то, что официальные учреждения должны действовать с некоторой долей открытости, и таким образом соотносилась с нашей концепцией «прозрачности». Цель ее состояла не в том, чтобы дать свободу средствам массовой информации, а в том, чтобы развернуть более эффективную пропаганду политики перемен. Горбачев с самого начала рассматривал гласность как рычаг против официальных лиц, противоборствовавших его программе реформ.

Виталий Коротич, несколько лет бывший редактором еженедельного журнала «Огонек», объяснял впоследствии, что, объявляя гласность частью перестройки, Горбачев мыслил «устроить старой потаскухе хорошую баньку с мочалкой и облечь ее в чистые одежды, полагая, что это вернет ей девственность».[10]

Хотя в то время непосвященные этого и не знали, но ключевой фигурой, приводившей потаскуху к чистоте и порядку, был бывший советский посол в Канаде Александр Яковлев. Один из ранних призывников в команду Горбачева, Яковлев в 1986 году заведовал отделом пропаганды партии, что делало его главным лицом, ответственным за подбор руководящих кадров прессы. Для крупных назначений Яковлеву все равно требовалось одобрение Политбюро, однако у него была возможность проявить инициативу в выдвижении подобранных им людей.

Весной 1986 года трагическая неумелость вокруг аварии на атомной электростанции в Чернобыле дала Яковлеву возможность вдохнуть немного жизни в умиравшую советскую прессу. Когда радиоактивная пыль начала оседать и некоторый проблеск масштабов катастрофы озарил Кремль, стало ясно, что поддерживать сверхсекретность прошлого нельзя, если реформы надлежало осуществлять. Положение советских руководителей на международной арене также оказалось под угрозой. Выказывая неспособность идти в ногу со всем миром, они теряли доверие именно тогда, когда больше всего в нем нуждались.

Чернобыль лишь высветил то, что давно было очевидно большинству наблюдателей: советские средства массовой информации не принимались в расчет даже в качестве орудия пропаганды. Газеты и телевидение сделались настолько скучными и неинформативными, что советские граждане перестали обращать на них внимание: если им требовалось узнать, что происходит, они обращались к передачам зарубежного радио. Тем же, кто зарубежные станции не слушал, пришлось ждать несколько дней, покуда они услышали связное описание происшедшего в Чернобыле, да и то неполное.

То, как Коротич был назначен в «Огонек», показательно. Хотя Коротич и получил диплом врача, однако он, как до него и Антон Чехов, перебрался из медицины в литературу. Вначале писал стихи, на украинском чаще, чем на русском. Постепенно вовлекся в журналистику и в восьмидесятые годы стал редактором украинского молодежного журнала, выходившего в Киеве, родном городе Коротича.

Несколько дней спустя после Чернобыля Коротичу позвонили из Москвы, из Центрального Комитета партии. Такое было весьма необычно, поскольку журнал Коротича выходил в Киеве под эгидой Коммунистической партии Украины, а не московского Центра. Звонил старый знакомый, Александр Яковлев, только что обосновавшийся в кабинете на Старой площади.

Яковлев спросил, не согласится ли Коротич перебраться в Москву и стать главным редактором еженедельного журнала «Огонек». «Огонек» слыл журналом почтенным: старейший еженедельник на русском языке, выходивший без перерывов. В свое время он был очень популярен, в 30–е годы журнал, похоже, взял за образец американские «Лайф» и «Лук»: в нем помещались интересные для всех статьи, короткие рассказы, немного стихов и много иллюстраций. Однако в течение многих лет журналом заправляли две самые помпезные наемные пишущие клячи, каких только можно было сыскать во всей советской пропагандистской конюшне, и популярность его ушла на дно. Яковлев знал, что Коротич человек независимого ума и постарается, если представится возможность, сделать журнал более отвечающим подлинным интересам читающей публики.

Коротич уезжать из Киева не хотел и, увиливая, отвечал неопределенно, однако несколько дней спустя он получил вызов, игнорировать который не мог, Ему было предложено через два дня явиться в Москву к 11:00 на прием к Лигачеву.

Лигачев тогда отвечал за кадровые назначения, и у него в обычае было беседовать с кандидатами, прежде чем представлять их имена Политбюро для формального утверждения. Беседа с Коротичем была краткой и едва ли не таинственной: Лигачев упомянул, что Коротича проверили и получено подтверждение, что он не создал «личную мафию»; сие означало, что он, видимо, достаточно независим, чтобы не поддаваться постороннему влиянию, делая порученное дело. Когда Коротич вслух выразил сомнение, достанет ли ему здоровья, чтобы выдержать нагрузку, Лигачев уверил его, что заключения врачей на сей счет также были изучены и они убедительно свидетельствовали, что здоровье у Коротича крепкое. Было очевидно, что сотрудники Лигачева проверили все тщательно.

Завершив их краткую беседу, Лигачев препроводил Коротича на заседание Политбюро, представил его как лицо, отобранное редактировать «Огонек», и спросил, будут ли возражения против этого предложения. Возражений не последовало, и Лигачев, обратившись к Коротичу: «Прекрасно. На том и порешили», — указал на дверь.

Когда было решено, что средства массовой информации необходимо оживить, подход использовался традиционный: людей, руководивших ими, попросту заменяли. Однако, хотя процедура и оставалась традиционной, лица были доподлинно новыми. Александр Яковлевявно намеревался создать более независимую прессу Он знал привлекаемых людей лучше, чем Лигачеве Горбачевым. И, как показала жизнь, новые редакторы восприняли реформу серьезнее, чем их партийные хозяева, однако к тому времени, когда последние заметили это, они были уже не в силах продолжать действовать по старинке.

Коротич был не единственным редактором, выдвинутым не из рядов пропагандистов, доведших советскую печать до упадка. В течение 1986 года были также назначены новые редакторы в еженедельники «Московские новости» и «Литературная газета», правительственную газету «Известия» и пользующиеся солидной репутацией журналы «Новый мир» и «Знамя».

Хотя я по–прежнему оставался в Вашингтоне, когда происходили все эти назначения, но все же следил за ними с интересом, поскольку знал большинство причастных к ним людей: некоторых лично, других по творчеству и отзывам. Я не мог с уверенностью сказать, на что они окажутся способны, однако все представлялись довольно независимыми личностями, потенциальными героями в борьбе с единомыслием и рутиной, которым прежде не давали развернуться и показать, на что они способны.

С Коротичем я познакомился в 70–х годах, когда он совершал поездку по Соединенным Штатам в составе группы советских писателей, Мне всегда казалось, что его характер точнее раскрывается в его стихах. (Я был, вероятно, единственным правительственным чиновником США, кто читал их.) Автор представал натурой чувствительной и честной в самой основе своей. Эти качества еще не делали Коротича непременно великолепным редактором, но они давали надежду, что он окажется смелее, отважнее своих предшественников, если решится действовать по совести.

Федор Бурлацкий, получивший назначение возглавить «Литературную газету», был хорошо известен дипломатам в Москве. Он был близким сотрудником Хрущева, что поставило шлагбаум на пути его карьеры в брежневские годы. Тем не менее он продолжал трудиться в журналистике, и время от времени ему удавалось протискивать написанные эзоповым языком статьи в советскую прессу Трудно было сказать, что сумеет сделать Федор с «Литературной газетой», однако, вероятно, он вряд ли получил бы такое назначение, если бы кое–кто в руководстве партией не желал бы появления более «смелых» статей.

Был я знаком и с новыми редакторами «Нового мира» и «Знамени», но их я знал больше по произведениям, нежели лично. Пришедший в «Новый мир» Сергей Залыгин в семьдесят три года был самым пожилым из этой плеяды и отличался страстной приверженностью защите окружающей среды, Займется ли он будущими чернобылями и аральскими морями?

Григорий Бакланов, назначенный в «Знамя», также был известным романистом. Вместе с героями его произведений (в основном, о войне) советские читатели сталкивались с подлинными жизненными проблемами и моральными дилеммами, созданными коммунистической системой. Можно было быть уверенным, что, если только у Бакланова руки не окажутся связанными, «Знамя» сделается заметным средоточием мнений по вопросам духовного нездоровья общества.

Я не был знаком с новыми редакторами «Известий» и «Московских новостей», Иваном Лаптевым и Егором Яковлевым, а потому понятия не имел, чего от них ожидать. В то время как «Известия» были центральной правительственной газетой и таили в себе большие возможности, на «Московские новости» никто и внимания не обращал. Ее считали пропагандистским органом для иностранцев (у газеты были издания на английском, французском, немецком, испанском и некоторых других языках), и русские ее читали мало, хотя и выходило небольшое издание на русском языке, вероятно, для того, чтобы моноглоты–чиновники из пропагандистского аппарата партии имели возможность следить за тем, что скармливалось чужестранцам.

Впрочем, уже вскоре обе эти газеты оказались на гребне популярности и, когда называлась фамилия «Яковлев», то у произнесшего ее уточняли: «Который из них, Александр или Егор?» Они не состояли в родстве, но оба сделались ключевыми фигурами гласности.

————

Кинодеятели вышвырнули клевретов партии, поддерживавших «дисциплину» в Союзе кинематографистов, и заменили их наиболее талантливыми из своих коллег, также являвшимися активистами реформ. Советские телезрители время от времени с удивлением взирали на экран, откуда какой–нибудь иностранный деятель возглашал идеи, отличавшиеся от официальной линии. Начали издаваться и ставиться на сцене давным–давно запрещенные произведения.

В то время как проблески некогда запретных тем озаряли страницы печати, изредка приоткрывались и ворота тюремных лагерей, выпуская на волю одного–двух политических заключенных. Андрей Сахаров, намного превосходящий всех известностью критик режима, все еще томился в ссылке в волжском городе, звавшемся тогда Горьким, но прежде — и вскоре ставшем опять — известным как Нижний Новгород. 15 декабря в квартире Сахарова поздно вечером появились агенты КГБ и торопливо установили телефон, прежде снятый ими для усиления изоляции ссыльного. Наследующий день позвонил лично Горбачев и сообщил Сахарову, что тот может возвратиться к себе домой в Москву.

В конце 1986 года советские руководители, борясь с принципами, которые отсутствовали в коммунистической практике с 20–х годов, трижды, не достигнув согласия, откладывали запланированный пленум Центрального Комитета партии. Вопросы были основополагающими: можно ли наладить экономику, не прибегая к политической реформе, и можно ли говорить о политической реформе, не предавая всего, на чем зиждилась и что защищала система?

В конце концов пленум был проведен в конце января 1987 года, и Горбачев удивил наблюдателей своим радикализмом. Он обозначил этап развития страны как этап «развивающегося социализма», а не повторил известную брежневскую формулировку — «развитой социализм». Он даже одобрительно отозвался о «подлинных выборах» и тайном голосовании. Всего несколькими годами ранее такие речи могли стоить партийному деятелю его поста, а то и, в случае повторения, довести до тюрьмы либо сумасшедшего дома.

Когда в январе Горбачев представил эти, все еще весьма общие, соображения Центральному Комитету, они были встречены скорее с удивлением, нежели с прямым неприятием. Все еще крайне живуча была привычка считаться с мнением генерального секретаря и избегать впрямую ставить под вопрос предлагавшееся им. Многие, возможно, сочли, что предложения Горбачева призваны усилить в общественном сознании его облик реформатора и не предназначались для конкретного осуществления на практике. А если суть их только в том и состояла, то не было никакого вреда в том, чтобы потрафить генеральному секретарю.

И все же Горбачев, не переставая развивать свои идеи весной, вернулся к теме на следующем пленуме Центрального Комитета, созванного в июне в полном составе. Теперь уже публика обратила внимание: а вдруг это нечто большее, чем периодические кампании в прошлом? Правоверные партийцы стали задаваться вопросом: неужели он все это всерьез? А если всерьез, он что, не понимает, что подобные идеи способны подорвать авторитет Коммунистической партии, единственного надежного инструмента управления страной?

На пороге перестройки

Мы, иностранные наблюдатели, стали замечать разницу. В 1986 году в нас сильны были надежды, что Горбачев на деле покажет себя советским руководителем иного типа, таким, кто к подлинным интересам своей страны отнесется серьезнее, чем к идеологическим абстракциям, таким, кто выкажет волю и привнесет больше прагматизма в переговорный процесс. Прошедшие в Женеве и Рейкьявике встречи на высшем уровне предрасположили нас к его обаянию и его велеречивости. Его политика в отношении контроля за вооружениями, похоже, претерпевала изменения.

Что же до домашних дел, однако, то политика Горбачева мало чем отличалась от спорадических периодов «реформ» в прошлом. Хрущевская оттепель покончила с некоторыми крайностями сталинизма, но затем сама собою прекратилась еще до того, как ее инициатор был смещен. В 60–е годы много внимания уделялось предложениям упорядочить управление экономикой, получившим название «реформ Либермана», однако вскоре они были забыты. Широковещательная программа улучшения снабжения продовольствием 70–х годов также завершилась ничем.

Была ли внутренняя политика Горбачева существенно иной? До января 1987 года ответ был однозначен: нет. Политические инициативы 1985 и 1986 годов весьма походили на прежние неудачи: попытки кое–что поверхностно подправить в системе, чьи недуги и пороки были врожденными. Они напоминали попытку смирить акулу, удалив у нее один или пару зубов. Если систему не изменить (или не уничтожить), она попросту пожрет все усилия изменить ее «по кусочкам».

Однако предложенное Горбачевым в 1987 году было направлено на самое систему. Опыт первых двух лет у власти убедил его, что лишь нажим снизу способен гарантировать перемены, предписываемые им сверху. Теперь он видел, что самое система сопротивляется перемене и что приказов сверху недостаточно. В ходе встреч, на которых я присутствовал, в 1987 и 1988 годах он временами предавался размышлениям на эту тему.

«Во всей нашей истории, — говорил он (я пересказываю по памяти), — перемены приходили сверху. И всегда утверждались силой. Нынче применить силу я не могу, иначе я сокрушу самое цель, Нельзя навязать народу демократию, можно лишь предоставить ему возможность пользоваться ею. То, что мы пытаемся сделать, беспрецедентно. Мы должны всю русскую историю перевернуть с ног на голову. Мы должны обучить наших людей самим править собой — а этого им не дозволялось во всей нашей истории».

Как ни радикальны и честолюбивы эти размышления, предложения Горбачева были, по меньшей мере, неполными. Направление они указывали правильное, однако содержали как неверные предпосылки, так и удивительные прорехи.

И худшая из всех та, будто Коммунистическая партия Советского Союза способна служить орудием реформы. Будучи избранным, Горбачев заявил, обращаясь к Центральному Комитету: «Если мы намерены решать стоящие перед нами проблемы, мы должны продолжать укреплять партию и усиливать ее организующую и направляющую роль».[11]

Учитывая, что произойдет потом, сказанное можно счесть за циничный обман, однако в тот день Горбачев верил в то, о чем говорил. Он думал о реформе и он верил, что способен увлечь партию за собой. Верил он в это и в июне 1987 года, когда провозглашал: «Мы не решим задач перестройки, если не будем твердо и неустанно добиваться демократизации».[12] Он все еще не видел противоречия между партийным руководством и демократизацией.

Мало того что Горбачев возлагал надежды на неподходящий механизм приобщения страны к демократии, к тому же его понимание демократии было неясным и ущербным. Ратуя за подлинные выборы, представительные объединения, наделенные реальной властью, за разделение ветвей власти и защиту прав личности, он не переставал защищать «социализм» и выступать против частной собственности на землю и большую часть промышленности. Отвергая сталинские перегибы, он стремился вернуться к «подлинному ленинизму», идее, определить которую оказался не в состоянии.

Горбачев также упускал из виду интересы наций и народностей, ставших подданными огромной империи, которой он правил, и верил, что национальные различия стерлись до такой степени, что больше не требуют к себе особого внимания.

Наконец, представляя свою программу демократизации, Горбачев не сумел дать ясно понять, что реформа дело долгое и болезненное, Страна достаточно разочаровалась в старой политике, чтобы оценить и поддержать честность в этом вопросе. Горбачев, между тем, оставлял впечатление, будто внедрение элементов демократии незамедлительно принесет больше продуктов и больше товаров в магазины. Неспособность призвать к жертвенности для преодоления тягот в момент запуска программы станет преследовать Горбачева позже, когда экономика резко пойдет под откос.

Несмотря на то, что предложения Горбачева были общи и неполны, они нацеливали на значительные изменения в самой системе. В той мере, в какой он требовал практического осуществления, неминуемо должно было расти и сопротивление партийного аппарата. Только время могло показать, останется ли Горбачев верен обязательству всеми силами продвигать вперед свою программу политических перемен или отступит перед напором системы, когда та начнет сопротивляться.

Деятельность Горбачева в первые два года правления не вся целиком сводилась к делам внутренним. Он взялся к тому же менять советскую внешнюю политику. Для него возможность достичь своих целей дома решительно зависела от прекращения гонки вооружений и ослабления вызванной ею международной напряженности.

IV Простор для реформ: ослабление давления извне

Обеспечение безопасности все больше и больше приобретает форму политической задачи, и решить ее можно только политическими средствами.

Михаил Горбачев, 1986 г.

Куда ни повернись, мы всюду сталкиваемся с тем фактом, что нам ничего не добиться без нормализации советско–американских отношений.

Эдуард Шеварднадзе, 1991 г.

«Если вы когда–нибудь воспользуетесь этими самыми «першингами» с территории Германии, я не успею даже в туалет заскочить, не то что в убежище по тревоге укрыться, Наши операторы радаров еще будут жучков у себя на приборах ловить, а ракеты уж ударят!»

Так выразился Вадим Загладин, один из руководителей Международного отдела ЦК КПСС, на нашей с ним встрече в Москве зимой 1984 года. Для тех, кто подобно ему работали в Кремле или вблизи него, холодная война вдруг сделалась заботой весьма личной.

Согласившись, что положение у моего собеседника незавидное, я, однако, указал, что наши друзья в Лондоне, Париже, Бонне, Риме и других европейских столицах с таким же ужасом взирали в небо, когда в 70–е годы Советский Союз размешал свои ракеты СС-20. Очевидным решением проблемы явилось бы полное уничтожение этих видов оружия, но Москва пока не была готова к шагу, который — по тем временам — казался совершенно неосуществимым.

На деле, в 1983–84 годах напряженность в отношениях между Востоком и Западом была высока. Решение НАТО разместить ракеты США в Европе, если Советы откажутся убрать свои СС-20, вызвало у советских властей неуемное желание помешать размещению. Всеми силами стремясь убедить западные парламенты отказаться от американского оружия, советские пропагандисты заявляли, что война неминуема. Несмотря на массовые демонстрации, Германия с другими западноевропейскими союзниками держалась твердо, и размещение ракет на их территориях началось. Советское правительство, использовав размещение как предлог, отозвало своих дипломатов со всех переговоров по контролю за вооружениями. Однако развернутая ими неудачная пропагандистская кампания имела неожиданный побочный эффект в самом Советском Союзе: советские правители неосторожно вызвали страх перед войной у себя дома, Горбачев и его сподвижники, должно быть, понимали (даже раньше, чем пришли к власти), что внутренние реформы не осуществить, если не снять напряженность в отношениях между Востоком и Западом. Кроме того, они осознавали; ничего преобразовать не удастся без улучшения отношений с Соединенными Штатами.

Еще не став генеральным секретарем, Горбачев употребил свое влияние на то, чтобы избежать полного разрыва связей с Западом. Он все еще оставался вторым секретарем, когда Политбюро решило возобновить диалог с Соединенными Штатами на высоком уровне, направив в сентябре 1984 года Громыко в Вашингтон на встречу с президентом Рейганом. Позже, в декабре 1984 года, Горбачев воспользовался приглашением в Лондон, дабы утвердить собственный авторитет во внешнеполитических делах. Призывающее к миру выступление в британском парламенте указывало на стремление Горбачева действовать более гибко, чем его предшественники. Месяц спустя Политбюро — при поддержке Горбачева — приняло решение возобновить переговоры с США по ядерным вооружениям.

Таким образом, когда Горбачев сменил Черненко, уже имелись признаки отхода советской внешней политики от жесткой, резкой тактики отвергательства, бывшей в ходу годом раньше. На деле с тех пор, как Горбачев стал генсеком, начался диалог, приведший — не гладко, рывками — к постепенному улучшению отношений.

На протяжении всего 1984 года президент Рейган ратовал за проведение саммита, встречи на высшем уровне, однако вначале советская политика, а затем плохое здоровье Черненко (наряду, как вероятнее всего предположить, с нежеланием Политбюро дать ему встретиться лицом к лицу с Рейганом) в тот год такой встрече помешали. Рейган поэтому не стал терять времени, когда появился новый, здоровый, советский руководитель. Посылая вице–президента Буша поздравить Горбачева (а заодно и присутствовать на похоронах Черненко), он передал с ним подготовленное мною письмо, в котором приглашал Горбачева в Соединенные Штаты.

В две недели Горбачев дал ответ, согласившись на встречу в принципе, однако потребовалось еще несколько месяцев, чтобы согласовать ее время и место. Рейган предложил встретиться в Вашингтоне, Горбачев же называл Москву. К исходу июня оба они, наконец, согласились провести свою первую встречу в Женеве в ноябре.[13]

Обоим это дало время подготовиться. Для Горбачева подготовкой стали дальнейшая консолидация власти, назначение нового министра иностранных дел, приглушение воинственной пропаганды, усмирение своих «ястребов» и непотребное заигрывание с союзниками США в Европе. Советские участники на переговорах по вооружениям оставались такими же неуступчивыми, как и всегда, но, по крайней мере, они снова вернулись за столы переговоров.

Новые лица

Когда Горбачев стал генеральным секретарем, Андрей Громыко являлся «дуайеном» среди министров иностранных дел в мире. На своем посту он провел почти три десятилетия, претерпев метаморфозу от сталинского лакея до старейшины Политбюро» непререкаемого авторитета, архитектора и прораба советской внешней политики. Он редко впутывался в решение спорных внутренних проблем, зато любой противник, заподозренный в посягательстве на владения его внешнеполитического ведомства, на себе испытывал всю яростную мощь местнического инстинкта Громыко. Особое отвращение он испытывал к Международному отделу партии и, по сути, лишил его доступа к дипломатам из западных стран: Международникам из партийного аппарата оставлены были лишь связи с «братскими странами» в советском блоке да с зарубежными компартиями — предметы, интересовавшие Громыко лишь постольку–поскольку, если вообще интересовавшие. Он был игрок высшей лиги и знал, кто составляет высшую лигу.

Именно он представлял Горбачева на высший пост в партии, и его, Громыко, поддержка была решающей в том, что кандидатуре Горбачева практически ничего не противопоставили ни Гришин с Романовым, ни Тихонов.

Когда Громыко расслаблял лицевые мышцы, левая сторона его нижней губы кривилась, опадая, отчего на лице появлялось выражение, похожее на безразличие, а то и презрение. Не так уж редко фотографы ловили лишь это выражение: Громыко был — для большей части публики — «мистером Нет» во плоти. Громыко на самом деле, похоже, лучше чувствовал себя в споре, в схватке, чем в разрешении проблем. В личной беседе он мог быть любезен и чуток к личным нуждам своего гостя, мог даже юмором расцветить разговор, но в вопросах официальных всегда был суров и непреклонен.

Даже когда Громыко решался — или получал указание — уступить в каком–либо вопросе, уступку он предварял защитой своей прежней позиции и атакой на логику и моральные установки партнера по переговорам. Лишь после этого провозглашал он свою готовность к компромиссу (продвигаясь, вероятно, лишь на десятую часть пути к справедливому соглашению) как свидетельство великодушия его правительства и доказательство его стремления пройти последнюю милю по пути достижения мира и спокойствия.

Такие привычки, несомненно, вырабатывались стремлением всю жизнь защищать направления советской политики, которые были явно пропагандистскими. Противников, имеющих на руках факты, можно ставить в безвыходное положение, лишь ударяясь в неистовство и обструкцию: повторы взамен доводов, «факты» подгоняются, а порой и создаются для использования их в споре. Годы становления Громыко как профессионала во внешней политике совпали с рядом самых жестоких деяний Сталина. Всякий, кто способен — буквально за одну ночь — перекинуться от борьбы за единый фронт против фашизма к защите нацистско–советского пакта, без особого труда примется отрицать размещение советских ракет на Кубе, когда у Вашингтона уже будут доказательства, отвергать запросы о советском бактериологическом оружии как зловредную провокацию или клеймить Соединенные Штаты как «агрессора», в то время как собственные ВВС сбивают корейский лайнер с 269 ни в чем не повинными пассажирами на борту.

Две вещи должен был понимать Горбачев, став генеральным секретарем.

Во–первых, как бы ни был Горбачев признателен Громыко за поддержку своей кандидатуры на высший пост, ему никогда не взять советскую внешнюю политику под свой собственный контроль, пока тот будет оставаться министром иностранных дел. Десятилетия, проведенные на этом посту позволили Громыко создать структуру, не только ставшую инструментом его действий, но во многих аспектах и сформированную по его образу и подобию. Стиль дипломатии Громыко впитал в себя весь советский дипломатический корпус. И, если Сталину приходилось рабски подчиняться, а своевольному Хрущеву уступать, то при Брежневе Громыко удалось постепенно добиться автономии для своего министерства. К 1985 году любому генсеку оставалось либо действовать по его указке, либо убрать его.

Второе соображение состояло в том, что долгая история отстаивания Громыко советской политики строилась на конфронтации, что делало министра плохо пригодным для проведения политики сотрудничества. И дело не в том, что Громыко непременно противился бы такому повороту; он был способен понять необходимость более доброжелательной внешней среды и, вероятно, приветствовал бы задачу улучшения отношений с Западом.

Тем не менее, сам он для такого дела не годился. Личная его репутация рухнула под бременем прошлого. Иностранные правительства вряд ли восприняли всерьез любую провозглашенную перемену в советской внешней политике, если бы Громыко оставался по посту. Как только Горбачев дал согласие встретиться с Рейганом, мы в Вашингтоне задались вопросом, будет ли Громыко по–прежнему министром, когда саммит состоится.

————

Вскоре мы узнали ответ. 2 июля 1985 года, за день до сообщения о ноябрьском саммите, Громыко был «вознесен» на престижную, но по сути ритуальную должность председателя Президиума Верховного Совета СССР, номинального главы государства, не имеющего никакого влияния на политику этого государства. То, что Громыко сменил Эдуард Шеварднадзе, стало неожиданностью как внутри, так и за пределами Советского Союза. Шеварднадзе, партийный босс того, что тогда являлось Советской Грузией, прежде не был заметен в международных отношениях, если не считать очередных кратких поездок в очередную соседнюю страну в качестве члена очередной делегации.

Ко времени назначения Шеварднадзе министром иностранных дел я не был с ним знаком, хотя наслышан о нем был много. На деле, он, похоже, был один из способнейших партийных руководителей союзных республик. Единственный, кто, по моим сведениям, выказывал хоть какие–то признаки независимости от Москвы.

Например, в 70–е годы, когда началась эмиграция евреев из Советского Союза, те из нас, кто следил за раскладом выездов, замечали, что по Советской Грузии выходит непропорционально большое число эмигрантов. Это давало основания предполагать, что официальные лица в Грузии более, чем где бы то ни было в стране, снисходительны к выдаче разрешений на выезд. Многие эмигранты из Грузии, прибыв в Израиль, сообщали, что это дело рук Шеварднадзе, у которого сложилась репутация сторонника свободы эмиграции и, соответственно, человека, побуждавшего официальных лиц давать людям разрешение уезжать куда им вздумается.

Имелась у Шеварднадзе и репутация миротворца. Столкнувшись с демонстрациями абхазцев, национального меньшинства внутри Грузинской республики, желавшего большей автономии и более широких культурных и образовательных возможностей, Шеварднадзе предпочел удовлетворить большую часть их требований, чем попросту вызвать войска и разогнать демонстрации. (Одно ключевое требование, с которым он не согласился, состояло в переходе Абхазии под юрисдикцию России, а не Грузии.) Когда два года спустя грузинские студенты в Тбилиси вышли на демонстрацию против указания не признавать грузинский в качестве официального языка республики и требования, чтобы все докторские диссертации писались на русском языке, Шеварднадзе убедил Москву уступить.

Не все услышанное нами было похвально. В 70–х годах диссидентов в Грузии арестовывали, как и повсюду. Одним из них был Звияд Гамсахурдиа, сын одного из известнейших грузинских писателей. Он активно участвовал в протестах в 70–е годы и подружился кое с кем из американских дипломатов в Москве. Арестовали его по приказу Шеварднадзе или по приказу Москвы? Этого мы не знали, зато мы знали, что Шеварднадзе правит республикой, где все еще существует политическое насилие, пусть, вероятно, и в меньшей степени, чем в других местах Советского Союза, и что сам он был министром внутренних дел, когда это был главный полицейский пост в республике. Такое вряд ли украсило бы послужной список радикального демократа.

В июле 1985 года официальные лица США ставили против имени Эдуарда Шеварднадзе вопросительный знак.

————

Для министров иностранных дел США и СССР стало традицией встречаться всякий раз, когда они оказывались в одном городе на какой–нибудь международной конференции. Спустя всего четыре недели после того, как Шеварднадзе сменил Громыко, министры иностранных дел Европы и Северной Америки собрались в Хельсинки отметить десятую годовщину соглашения, подписанного участниками Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ). Когда конференция замышлялась, мы предполагали, что участвовать в ней будет Громыко. Вышло же так, что она стала дебютом Шеварднадзе на мировой политической арене.

Та первая встреча между государственным секретарем Джорджем Шульцем и новым советским министром иностранных дел, на которой я присутствовал как представитель Совета национальной безопасности, осталась в памяти. Большинство из нас, занимавших американскую половину стола (обычай предписывал министрам сидеть друг против друга в центре своей половины длинного стола, а их делегациям располагаться вправо–влево от своего патрона), провели, казалось, бесконечные часы в переговорах с Громыко (одно марафонское заседание в Женеве длилось шесть часов без перерыва), и это привыкли считать едва ли не нормой на американо–советских переговорах.

Нас ждал приятный сюрприз. Седовласый, оживленный человек с не сходящей с лица располагающей улыбкой вошел в комнату, пожал руки американцам и начал встречу с обращения к своим помощникам на русском языке с грузинским акцентом: «Я в этом новичок. Обязательно поправьте, если я дурака сваляю». Кашлянув» он перешел к делу.

Ни одна из важных проблем не была решена на той встрече, однако впервые оказалась обсуждена вся целиком повестка дня, предложенная обеими делегациями. Шеварднадзе сжато излагал советскую позицию и, если Шульц не соглашался (что, как правило, и случалось), то просто говорил: «Хорошо, подумайте об этом. Мы считаем это хорошей идеей. Может быть, вы сумеете предложить что–то получше». Затем он переходил к следующему вопросу и, когда Шульц делал предложение, казавшееся Шеварднадзе неприемлемым, отвечал примерно так: «У нас на это другая точка зрения, но проблему решить нужно. Подумайте над тем, что я сказал, а мы изучим сказанное вами. Может быть, в следующий раз сумеем сблизиться».

Не было никакой выспренности, никаких долгих поучений, никаких взаимных обвинений. Существо советской политики еще не изменилось, но способ ее выражения стал совершенно другим. Вместо того, чтобы ораторствовать, будто обращаясь к многотысячной аудитории, как то делал Громыко, Шеварднадзе говорил голосом настолько тихим, что приходилось напрягаться, дабы не пропустить слово или фразу. Когда встреча закончилась, Шеварднадзе повернулся к своим сотрудникам и спросил: «Ну, ребята, как у меня получилось? Сколько блох насчитали?» И прежде чем они успели произнести слова похвал, министр рассмеялся и сказал: «Постойте, скажете мне, когда из комнаты выйдем». Пожал руки всем вокруг и удалился.

«Только не говорите мне, что это советский министр иностранных дел! — воскликнул один из американских участников после того, как Шеварднадзе удалился. — Вся игра теперь пойдет по–новому!» Так оно для нас и оказалось.

————

Еще одно новое лицо во внешнеполитической команде Горбачева появилось на сцене с меньшей помпой, чем Шеварднадзе, однако он внес решающий вклад в то, чтобы Шеварднадзе получил внешнюю политику, которая сработала бы. В то время как Шеварднадзе отвечал за руководство дипломатией страны, Александр Яковлев разрабатывал теоретическое обоснование для утверждения советской внешней политики на новой основе, Рожденный в деревне близ Ярославля, в сердце исторической России, Яковлев был тяжело ранен во время войны. Домой он вернулся на костылях и — к огорчению своей матери–крестьянки, сомневавшейся в ценности ученья и образованности, — отправился в Ярославль завершать свое педагогическое образование. Много лет, делая карьеру, он переходил от учительства к журналистике, от работы в аппарате Коммунистической партии к нечастым периодам занятия наукой. Один из таких периодов пришелся на аспирантскую стажировку в Соединенных Штатах.

Самый продолжительный опыт работы за границей Яковлев приобрел в Оттаве, пробыв десять лет советским послом в Канаде. Был он там и в 1983 году, когда секретарь Центрального Комитета партии, отвечавший за сельское хозяйство, Михаил Горбачев, совершил основательную поездку по Канаде, Познакомились они за много лет до этого, еще когда Яковлев работал в Центральном Комитете и выступал в защиту некоторых предложений Горбачева, вносивших новое в управление фермами, однако на сей раз появилась возможность обсудить все обстоятельно. Для посла сопровождать высокопоставленного гостя везде и всюду это непременная дипломатическая обязанность.

Как вспоминал позже Яковлев, Горбачев поразил его «искренностью и ясностью позиций». Оба они пришли к согласию: «Так дальше жить нельзя». Не прошло и нескольких месяцев, как Яковлев был вызван в Москву и назначен руководить престижным Институтом мировой экономики и международных отношений, обычно известным по русской аббревиатуре ИМЭМО.

В декабре 1984 года Яковлев входил в состав небольшой группы, сопровождавшей в Лондон несовсем еще руководителя СССР Горбачева в его первом наскоке на дипломатию высшего ранга. Если признание Маргарет Тэтчер («Человек, с которым мы сможем дела делать») стало результатом советов Яковлева, то он недаром ел свой хлеб.

Хотя, несмотря на длительное пребывание Яковлева в Северной Америке, наши официальные лица хорошо с ним знакомы не были, все же они знали о нем больше, чем о Шеварднадзе. И то, что они знали в 1985 году, хорошего не предвещало. Яковлеву вполне доверяли в руководстве Коммунистической партии, чтобы направить его на Запад в качестве одного из пионеров освоения советскими студентами и аспирантами этого враждебного пространства. За десятилетие дипломатической службы в Канаде он открыто не выказал никакой склонности поставить под сомнение традиционную советскую политику. Его опубликованные работы были злобно антизападными.

В книге, выпущенной в 1984 году после длительного пребывания Яковлева в Канаде и накануне его поездки в Лондон с Горбачевым, он описывал американскую внешнюю политику такими вот словами:

«Монополистические хозяева Америки уверены, что их господство в мире явится наилучшим решением всех проблем международной политики. Они считают войну несравненным ускорителем достижения этой цели. Во имя самой губительной из всех порожденных жизнью идей, идеи мирового господства, фабриканты оружия и медные каски заключили союз со смертью. Они готовы похоронить сотни миллионов людей под развалинами городов, только бы поставить мир ка колени.

Послевоенные американские лидеры, по существу, всегда вели себя как бойцовые петухи с ядерными шпорами, изо всех сил стремясь одолеть коммунизм и Советский Союз, подтвердив тем самым свою «надежность», мощь своих «мускулов» и свою «смелость»».

Таким образом, нам было простительно не сразу оценить вклад, который внесет Александр Яковлевв преобразование коммунистической идеологии, на которой основывались и внешняя, и внутренняя политика. После того, как Яковлев был введен в Секретариат партии и — на какое–то время — в Политбюро, он стал поборником ограничения власти коммунистической системы, защиты прав человека и утверждения внешней политики на сотрудничестве, а не на классовой борьбе. Более того, он и Эдуард Шеварднадзе были единственными членами Горбачевской команды, понимавшими необходимость изменения советской политики в отношении нерусских наций и народностей.

Американский фактор

Чреватые бедой национальные вопросы, однако, в 1985 и 1986 годах не были в центре внимания советских руководителей. Решивши, что «так дальше жить нельзя», Горбачев вынужден был создавать более благоприятную международную среду для успеха любой программы внутренних реформ, какой бы скромной она ни была.

Соединенные Штаты не единственная внешнеполитическая проблема, с которой столкнулся Горбачев, Действительно, кое–кто из непочтительных наблюдателей, бывало, шутил в узком кругу, что СССР заслуживает особого сочувствия, поскольку это единственное государство в мире, «окруженное враждебными коммунистическими странами». Тем не менее, ключом к ослаблению напряженности, питавшей гонку вооружений, были Соединенные Штаты. Стань отношения с Соединенными Штатами менее напряженными — и облегчилось бы бремя многих других проблем; оставайся две эти державы в состоянии конфронтации — и разрешить проблемы было бы трудно где угодно.

Администрация Рейгана настроилась действовать именно в таких реальных условиях. Быстрый рост оборонного бюджета США (который начался при администрации Картера) понадобился частично для того, чтобы продемонстрировать советскому руководству: Соединенные Штаты не станут молчаливо взирать на попытки Советов достичь военного превосходства. В то же время, особенное начала 1984 года, Соединенные Штаты выдвинули далеко идущую программу улаживания наших разногласий. Совместно с Ричардом Бартом, в то время помощником госсекретаря по европейским делам, и его заместителем Марком Палмером я составил проекты выступлений президента Рейгана по этому вопросу и его посланий советскому руководству.

С того времени, как в 1983 году я стал работать в аппарате Совета национальной безопасности, основная моя обязанность состояла в выработке стратегии переговоров для ведения дел с Советским Союзом. Президент дал ясно понять своему ближайшему окружению, что целью наращивания военной мощи США он ставит обеспечение Соединенным Штатам позиции для ведения успешных переговоров с Советским Союзом. Многие в администрации Рейгана, особенно в министерстве обороны и Центральном разведывательном управлении, сомневались в желании советских руководителей вести переговоры в духе доброй воли, однако Рейган был оптимистом. При всем своем отвращении к советскому строю, он тем не менее верил, что его можно изменить, если использовать для воздействия достаточный нажим и его, Рейгана, личное мастерство вести переговоры. Государственный секретарь Шульц, убежденный в важности переговоров, готов был взяться за разрешение этой задачи, однако чувствовал, как его загоняют в угол упрямцы из Совета национальной безопасности и противник переговоров министр обороны Уайнбергер.[14]

В июне 1983 года, когда я перебрался в кабинет в роскошно убранной Старой Резиденции, примыкающей к Белому Дому, отношения с Советским Союзом были, пожалуй, настолько напряженными, что хуже возможны лишь при прямом конфликте. Война в Афганистане была в разгаре, и советские войска на деле наращивали уровень ее жестокости. Поддерживаемые СССР повстанческие движения и тоталитарные режимы вели локальные войны на Африканском Роге, в Анголе, Никарагуа и Камбодже. Советские прихвостни на Ближнем Востоке, такие как Ирак и Сирия, не только беспрерывно оказывали военное давление на Израиль, но и подозревались в поддержке террористических группировок. Число еврейских и армянских эмигрантов из Советского Союза, превышавшее в 70–е годы 50.000 человек в год, резко сократилось. Немногим советским гражданам разрешалось выезжать за пределы коммунистического блока, и в большинстве это были правительственные чиновники, направляемые за границу по служебным надобностям. Политических диссидентов продолжали держать в исправительных лагерях или сумасшедших домах либо ссылали, а пресса по–прежнему держалась в жесткой узде. Глушение не позволяло принимать большинство зарубежных радиопередач в городской местности.

Советские и американские позиции на переговорах по контролю за вооружением настолько далеко расходились, что наши представители в Женеве, похоже, лишь отбывали время. Одна попытка Пола Нитце и Юлия Квицинского по собственной инициативе навести мосты над разногласиями в отношении ракет средней дальности в Европе была отвергнута в обеих столицах, и Советы угрожали прекратить всякие переговоры по контролю за вооружением, если ракеты США будут размешены в Европе в противовес их СС-20.

Такая напряженность побуждала обе стороны наращивать накал публичной риторики. Всего за несколько недель до того, как я пришел в аппарат Белого Дома, президент Рейган, выступая в Орландо (штат Флорида) заявил, что Советский Союз стал «средоточием всего, что есть злого в современном мире». В течение многих месяцев советские политические деятели и пропагандисты поносили Рейгана как поджигателя войны.[15] Теперь они обвиняли его в том, что он стремится к переговорам не для того, чтобы достичь соглашения, а для того, чтобы ввести в заблуждение общественность.

Несмотря на столь явные трения и стойкие представления общественности в обеих странах, будто наши отношения крепко застряли на дне и чреваты большой угрозой, я приступил к работе в оптимистическом настроении. Нельзя, мне казалось, ошибиться в направленности главных тенденций развития в пользу Запада. Советская экономика, неповоротливая и непроизводительная в тисках бюрократии и подрываемая немыслимыми военными расходами, давала сбои. Обязательства Советского Союза за рубежом превышали его возможности, и повстанцы, поддерживаемые им, встречали все более мощный отпор в наземных стычках. Среди советского населения росла обеспокоенность, вызванная войной в Афганистане и угрозой ядерной войны. Коммунистическая идеология перестала быть движущей силой для приверженцев КПСС: в частных беседах лишь немногие скрывали свое презрение к ней, Даже те, кто правил политическим строем, начинали сомневаться, удастся ли ему выжить в существующем виде.

Мне казалось, что худшее в американо–советских отношениях, вероятно, позади. В следующем году можно было ожидать еще ряда откатов и провалов, но, раз уж отношения достигли самого дна, основы их основ будут благоприятствовать периоду улучшения, при том условии что Соединенные Штаты поставят разумные цели и будут готовы мастерски вести переговоры. Положение СССР было не стол ь плачевно, чтобы его руководители согласились на явное в глазах народа поражение, США добились бы наилучших результатов, если бы принимали во внимание законные советские опасения в той же мере, в какой учитывали интересы Запада.

Выработка направлений

Несмотря на нажим со стороны Шульца, аппарат Белого Дома до лета 1983 года мало утруждал себя размышлениями о том, как могла бы выглядеть программа переговоров с Советским Союзом. Однако уже весной Рейган стал чаще задумываться, как ему лучше использовать переговорные козыри, набранные в ходе наращивания оборонной мощи, и позволил Шульцу очертить нацеленную на будущее политику во время слушаний в Конгрессе. В пространной речи Шульц представил нашу политику основанной на «реализме, силе и диалоге». «Реализм» означал, что мы не станем закрывать глаза на советскую действительность, представляя ее такой, какова она есть. «Сила» означала, что мы будем выделять необходимые средства для защиты наших интересов и достижения приемлемых соглашений. «Диалог» означал, что мы сохраним связи и не станем рвать контакты, как то проделали в прошлом ряд американских администраций во время политических кризисов.

Шульцевские слушания явились важным сигналом серьезности наших намерений вести переговоры с Советским Союзом, Однако названные им три принципа скорее очерчивали подход, чем выработанную политику. На деле, администрация все еще не изложила свою последовательную политику в отношении Советского Союза. Она все еще руководствовалась наспех составленным набором частных политических решений (за большинством которых тянулась долгая история) по сокращению вооружений, по правам человека, по торговым бойкотам, по неприемлемости раздела Европы и военного вмешательства СССР вне пределов его собственных границ и по многим другим вопросам. Интуитивно все понимали, что взаимоотношения существуют — если не в политике, то определенно на практике. Когда Советский Союз вторгся в Афганистан, Сенат отказался ратифицировать договор по ОСВ-2, подписанный Джимми Картером и Брежневым; еще раньше, в 1974 году, Конгресс ввел ограничения в торговле с Советеским Союзом из–за его отказа позволить свободную эмиграцию. Тем не менее, всевозможные политические нити не были сплетены в единое целое.

В прошлом, стоило американо–советским отношениям улучшиться, политика США становилась чрезмерно оптимистической, а временами и впадала в эйфорию; зато после каждого отката мы какое–то время вообще отказывались вести дела. Наша политика продвигалась рывками, судорожно и прерывисто, в то время как для достижения результатов нам нужна была последовательность.

Когда мы пытались улучшить отношения в одних областях, игнорируя нерешенные вопросы в других, мы терпели неудачи. Попытка Ричарда Никсона расширить торговлю провалилась, когда советские власти ограничили эмиграцию евреев и позволили себе нарушать права человека. Решение администрации Картера о приоритете контроля над вооружением перед сдерживанием советских военных авантюр в третьих странах привело к поражению договора по ОСВ-2 в Сенате, когда СССР вторгся в Афганистан.

Конечно, необходимость избежать ядерной войны была настоятельной, но я сомневаюсь, что этого удалось бы достичь одним лишь контролем за вооружением. Американский народ рассматривал наши отношения с Советским Союзом как единое целое. Он воспротивился бы соглашениям по контролю за вооружением, вторгнись Советы еще в какую–нибудь страну, ибо подспудно сознавал, что такое поведение несет в себе куда большую угрозу, чем уровень вооружений, и что правительства, повинные в агрессиях, рискованно ненадежны, когда доходит до выполнения заключенных ими соглашений. Это означало, что американская администрация совершит ошибку, если попытается договариваться по одному вопросу, отодвинув другие в сторону Отношениям с Советским Союзом предстояло улучшаться по всем направлениям либо вообще никак — и советским руководителям следовало это понять.

————

Трудность проблемы состояла в том, что Советский Союз должен был перемениться, прежде чем американо–советские отношения основательно улучшатся. Останься Советский Союз таким, каков он был, мы могли бы надеяться лишь на то, что управимся с обоюдной враждебностью, но никак не привести политику наших стран к согласию. Несмотря на сомнения тех, кто был убежден, что Коммунистическая партия никогда не ослабит своей хватки, я полагал, что имела смысл некая стратегия США, поддерживающая внутренние перемены в СССР. Хотя я и не предвидел, что советские руководители начнут внутреннюю революцию, имелось достаточно свидетельств, что они осознают необходимость реформ. Сумей мы выработать политику отстаивающую наши интересы и в то же время помогающую советским руководителям преодолеть некоторые из их трудностей, то почему бы и не попробовать? Даже если теперешний советский руководитель и не отзовется, возможно, будущий это сделает, если сами мы станем держаться последовательного курса.

Считая изменение советского строя решающей необходимостью, я понимал, что открыто провозглашать эту цель было бы ошибкой. Советские руководители — из гордости и многого другого — отвергнут требования изменить свой строй во имя достижения соглашений с нами. Это заблокировало бы переговоры. Следовало отыскать обходной путь.

Все сильнее и решительнее побуждая советское руководство сделать страну открытой и децентрализовать управление, мы могли осуществить обходную тактику. Я был убежден: открытые границы, свободный поток информации и утверждение институтов демократии привели бы к фундаментальным переменам в советском строе, — зато любой решившийся на реформы советский руководитель, вероятно, исходил бы из того, что строй может позволить себе больше открытости ради повышения эффективности производства. Значит, нам не следовало считать, будто советское руководство и впредь станет отказываться поднять железный занавес и гарантировать кое–какие права человека. Подобные реформы способны сделаться самодостаточными, поскольку, когда они начнутся, их будет очень трудно повернуть вспять, не вызвав тяжких экономических и политических последствий. Стало быть, Советский Союз в конечном счете может перемениться, даже если перемены и не входят в намерения его правителей.

Действительность бросала нам вызов: требовалось создать политику, которая способствовала бы открытости и демократизации Советского Союза изнутри. Нужна была уверенность, что наши интересы и безопасность достаточно защищены, и в то же время мы поддерживаем перемены в Советском Союзе. Прицел следовало брать большой, но мы должны были быть готовы ждать, если поначалу советские руководители окажутся невосприимчивыми.

————

Мы все еще обсуждали стратегию переговоров, когда 1 сентября 1983 года советский истребитель сбил забредший в советское воздушное пространство корейский лайнер, принеся гибель 269 людям, в том числе члену Конгресса и многим другим американцам. Вначале советское правительство отвергло всякую причастность к катастрофе, затем возложило ответственность на Соединенные Штаты, поскольку те использовали лайнер как «шпионский самолет».

Сам по себе факт сбития самолета, хоть и был ничем не оправданной трагедией, вероятно, не привел бы к серьезному разладу американо–советских отношений, если бы советское правительство признало случившееся, принесла извинения, оплатило ущерб и приняло меры к недопущению подобного в будущем. Ему и раньше — самый последний случай произошел в 1978 году — доводилось сбивать потерявшие курс самолеты, однако жертв тогда было намного меньше. Тот факт, что никаких мер не было принято для предупреждения подобных несчастных случаев, усугублял виновность советского режима.[16]

Советский отклик, однако, обратил несчастный случай в серьезное дипломатическое противоборство. Президент Рейган в выступлении по национальному телевидению, переписав текст, подготовленный составителями его речей и мною, назвал случившееся «преднамеренным убийством». Несколько дней спустя встреча Шульца и Громыко в Мадриде, которая, как мы надеялись, должна была создать более продуктивную основу для переговоров, вылилась в состязание кто кого перекричит, после того как Громыко взрывом ярости встретил требование Шульца свести всю встречу к обсуждению факта сбития лайнера.

Вскоре после этого Андропов сделал суровое заявление, сказав: «если когда и имелись иллюзии», что можно вести дела с администрацией Рейгана, отныне стало ясно, что это невозможно. Спустя несколько недель, когда первые «першинги» были размещены в Западной Германии в противовес советским СС-20, советское правительство выполнило свою угрозу и отозвало делегацию с женевских переговоров по сокращению стратегических вооружений и ракет средней дальности. Американо–советские отношения вернулись к состоянию, в каком они оказались после ввода войск в Афганистан.

То, как СССР отреагировал на свою ошибку в пресечении полета корейского лайнера, дает представление об одном опасном аспекте советской политики. Советские официальные лица лгали, скрывая известные факты, затем пытались переложить вину, а когда это не удалось, прибегли к неистовству и угрозам. Поступая так, они сами вложили в руки администрации Рейгана тяжелую дубину, которой и были поколочены у всех на глазах.

Уже решившийся на активные переговоры Рейган заговорил, однако, жестко, когда советские руководители отказались взять на себя ответственность за катастрофу. Ярость его была искренней, равно как и Шульца, как и любого другого сотрудника администрации. Тем не менее, американский ответ, не будучи выражением слепого гнева, предполагал донести до другой стороны два важных предупреждения; во–первых, о том, что реакция советского правительства на собственный промах неприемлема и абсолютно во вред Советскому Союзу; во–вторых, о том, что Соединенные Штаты по- прежнему заинтересованы в устранении наших разногласий. В то время как СССР грозился отозвать свои делегации с женевских переговоров по контролю за вооружением, мы свои вернули за столы переговоров.

Рейган предлагает программу

Несмотря на наше желание держать каналы связи открытыми, американо–советские отношения оказались замороженными на несколько месяцев. Осенью 1983 года здоровье Андропова быстро ухудшалось, и советская политика, похоже, завязла в трясине дурного настроения. Были, однако, среди советских деятелей трезвомыслящие люди, которые понимали, что их руководители допустили ряд серьезных ошибок и что страна платит тяжкую цену за порожденные ими международную изоляцию и враждебность.

В октябре 1983 года Сергей Вишневский, политический обозреватель «Правды», знакомый мне по Москве, позвонил из Нью—Йорка и попросил о встрече. В Соединенные Штаты он попал, временно замещая заболевшего собственного корреспондента «Правды». Ему, сказал Вишневский, не нужно интервью для «Правды», он просто хотел бы обсудить нынешнюю обстановку. Я считал, что он позвонил мне, дабы неофициально довести кое–что до сведения нашей администрации: прием, к которому СССР прибегал в прошлом, когда отношения были напряженными.

Я пригласил Вишневского пообедать в ресторане через дорогу от Старой Резиденции. Говорил, в основном, он. Охарактеризовал советское руководство как стареющее и заскорузлое, выразил беспокойство по поводу состояния экономики и понимание, что руководству необходимо разрядить международную напряженность, чтобы заняться реформами, только оно растеряно и не знает, как к этому приступиться. Они неосмотрительно загнали самих себя в политический тупик, напортив все с переговорами по ядерному оружию средней дальности и сбитым корейским лайнером. Теперь они понимают, что президент Рейган не только получит согласие на наращивание военного бюджета, но и сможет разместить ракеты в Западной Европе, несмотря на возражения СССР, и скорее всего добьется переизбрания в 1984 году, Вишневский предсказал, что советским руководителям придется прервать переговоры, дабы исполнить свои угрозы, и что за этим последуют несколько месяцев тупиковой паузы, сопровождаемой воинственной пропагандой. Однако он посоветовал нам не считать, что мы не сможем иметь никаких дел в 1984 году. К осени того года советское руководство станет предпринимать попытки постепенно вернуться к переговорному процессу.

Все это Вишневский выдавал за собственные рассуждения, но я сомневаюсь, чтобы он по своей инициативе приехал в Вашингтон только для того, чтобы поделиться со мной своими личными воззрениями. Скорее всего то было послание, которое кто–то в советском руководстве хотел довести до нашего сведения. На деле, я уже сам пришел во многом к таким же выводам.

С приближением зимы я почувствовал, что Соединенным Штатам пора начать составлять повестку дня переговоров. Принимая во внимание свирепый настрой СССР и болезнь Андропова, мы не могли рассчитывать на немедленный отклик, однако нам нужно было начать сооружение каркаса переговоров на будущее. Необходимо было также уверить американскую общественность и наших союзников, что мы серьезно настроены на конструктивные переговоры. Советскому престижу в мировом общественном мнении сильно вредили продолжение войны в Афганистане, прекращение переговоров по контролю за вооружением, неуклюжие оправдания после сбития корейского лайнера и продолжавшиеся нарушения прав человека. Тем не менее, значительная часть общественности на Западе выражала беспокойство тем, что администрация Рейгана своим нежеланием достичь компромисса шла на риск ядерной войны. Было бы полезно, таким образом» убедить нашу общественность, равно как и советское руководство, что мы хотим переговоров на справедливой основе.

Я предложил, чтобы президент изложил в речи свои соображения по улучшению отношений с Советским Союзом, Роберт Макфарлейн, кого все мы называли «Бадом»[17] и кто сменил Уильяма Кларка на посту помощника президента по национальной безопасности, с этим согласился и попросил меня подготовить текст. Пришло время во всеуслышание выразить те мысли, что витали у меня в голове еще с весны, придав им законченную и последовательную форму.

Я посоветовался с Риком Бартом и Марком Палмером из госдепартамента. Наши мнения во многом совпали, и мы договорились: я составлю первоначальный вариант, скелет, так сказать, а они его разовьют и оснастят подробностями. Не сумев в течение рабочего дня полностью уделить время составлению текста, я отменил все приглашения на ужин и проработал всю ночь напролет. К трем часам утра, когда мной уже овладела усталость, процентов на 80 текст, содержавший суть всех основных предложений, был готов. Я отнес черновик в Ситуационную комнату Белого Дома, чтобы его с курьером переслали Палмеру в госдепартамент для ознакомления и завершения, и отправился домой, благодаря небо за возможность три часа соснуть до начала рабочего дня и первых запланированных на него встреч.

В проект речи были включены идеи «реализма, силы, диалога», провозглашенные госсекретарем Шульцем. Обозначались в нем и рамки переговоров, которые сосредоточивались на трех аспектах: (1) сокращение — и в конечном итоге прекращение — «угрозы силой и применения силы в решении спорных международных вопросов»; (2) сокращение «огромных завалов накопленных вооружений» и (3) «установление более благоприятных рабочих отношений» путем уважения прав человека, соблюдения соглашений, расширения контактов и осуществления свободного взаимообмена информацией и идеями. В последующем третий пункт был разделен на два: права человека утверждались самостоятельным аспектом переговоров, — и все это вместе получило название «программы из четырех пунктов».

Прежде эти аспекты вместе мы не группировали, как и не разъясняли прежде, что данные вопросы взаимосвязаны: прогресс в решении одних способствует прогрессу в других. Хотя данные вопросы и не увязывались воедино и не требовали какой–либо последовательности в принятии решений, мы ясно давали понять, что неудача в выработке решений по любому из аспектов затруднит согласие по другим: продвижение вперед, считали мы, должно либо идти по всему фронту, либо не идти вовсе. Таким образом увязывались — без саморазрушительной жесткости — контроль за вооружениями и применение оружия, поведение на международной арене и «внутренние» вопросы, такие как права человека и свободный поток информации.[18]

Советские пропагандисты обвиняли Рейгана в том, что тот им приписывает все злодейства мира. Дабы ясно показать, что это неверно, Рейган в речи заявил, что мы обвиняем Советский Союз не в создании условий, приводящих к локальным конфликтам, а скорее в стремлении извлечь для себя пользу из этих разногласий либо предоставлением оружия одной из сторон, либо путем военного вмешательства. Символизируя наше намерение улучшать отношения после периода напряженности, Рейган процитировал речь Джона Кеннеди, которую тот произнес в Американском университете в 1962 году и в которой, разряжая последовавшую за кубинским ракетным кризисом напряженность, выдвинул идею ограниченного запрета на ядерные испытания.

Я и не надеялся, что советские руководители помнят о речи Кеннеди, зато знал, что они получат разбор сказанного Рейганом и что их специалисты по Америке укажут на эту намеренную параллель. Более того, цитируя демократа, Рейган продемонстрировал бы нашей собственной аудитории свое желание найти двухпартийное согласие.

Рейгану, кроме того, следовало дать ясно понять, что бранные обвинения, начавшие преобладать в американо–советском диалоге, не должны мешать конструктивным переговорам. Вот почему я написал для него следующее объяснение:

«Я был откровенен, разъясняя свой взгляд на советский строй и советскую политику. Это вовсе не должно было удивлять советских руководителей, которые никогда не ведали сдержанности, выражая свое мнение о нас. Однако это не означает, что мы неспособны вести дела друг с другом… На самом деле, в наш ядерный век, сам факт, что между нами есть различия, делает куда более необходимым, чтоб мы стали говорить друг с другом».

Мы надеялись, что Рейган произнесет эту речь до Рождества, и — после множества переделок и обсуждений — текст был готов к середине декабря, однако составители расписания в Белом Доме несколько раз откладывали ее без каких–либо четких объяснений. Гораздо позже я узнал, что виновником этих задержек был калифорнийский астролог Нэнси Рейган, В конце концов, речь была произнесена 16 января 1984 года.

Задержка вреда не сделала. Речью предусматривалась закладка основы долгосрочной политики, и мы не ждали немедленного ответа из Москвы. Советники президента с самого начала предпочитали декабрь, желая свести к минимуму склонность прессы видеть в документе элемент кампании. Речи, произнесенные в 1984–ом, году выборов, полагали они, скорее сочтут вызванными политическими соображениями, чем те, что прозвучат в 1983–ом.

Многие американские обозреватели и в самом деле отвергли речь как предвыборную риторику, однако, подозреваю, точно так же они отнеслись бы к ней, прозвучи речь в декабре 1983 года. В те времена Нэнси Рейган настойчиво убеждала мужа вести переговоры с Советским Союзом, с тем чтобы Рональд Рейган вошел в историю в качестве «мирного президента». И — кто знает? — возможно, ее астролог был прав. В конечном счете политике, зародышевые основы которой были заложены этой речью, предстояло сработать так, как нам и не грезилось в самых безумных мечтаниях.

Подготовка к Женеве

Все это происходило более чем за год до избрания Горбачева, но начиная с 16 января 1984 года мы располагали озвученными предложениями, не утратившими своего значения вплоть до той поры, когда Советский Союз рухнул. Тем не менее, внутри администрации Рейгана было много споров об особенностях политики, прежде всего тех, что имели отношение к сокращению вооружений и обузданию советской военной активности в третьих странах. Имелось куда более широкое согласие в том, что касалось прав человека и необходимости добиваться от СССР более открытого общества, однако многие сомневались, что Советы поддадутся нажиму в этом плане, были и такие, кто не понимал, какое отношение эти вопросы имеют к проблемам сокращения вооружений и агрессивного поведения Советов.

В течение 1984 года СССР отказывался вести переговоры о сокращении вооружений, и мы выискивали такой предмет для обсуждений, который помог бы сломать лед. Возобновление соглашения о культурном и образовательном обмене, которое администрация Картера позволила себе отбросить сразу после вторжения в Афганистан, казалось предпочтительнее всего, и мы проталкивали новое соглашение, которое предполагало бы еще большее число индивидуальных поездок и более оживленный туристический обмен, чем прежде. В июне Рейган обозначил наши предложения в речи на конференции американцев, заинтересованных в развитии американо-советских обменов, устроителями которой были нью–йоркская «Карнеги корпорэйшн» и вашингтонский Центр Вудро Вильсона. Заключительные слова президента в ней рождали ноту оптимизма тогда, когда исторические перспективы американо–советских отношений, казалось, подернуло мраком:

«Может показаться невероятным мечтанием мысль о том, что когда–нибудь американские и советские граждане всех профессий и любого образа жизни станут свободно путешествовать туда и обратно, гостить друг у друга в домах, отыскивать себе друзей и коллег по работе, совместно работать над всевозможными проблемами и, коли того захочется, сидеть ночи напролет, толкуя о смысле жизни и различных способах видеть окружающий нас мир.

… Я не верю, будто это невероятное мечтание, и не думаю, чтоб вы тоже считали его таким».

Когда Горбачев дал согласие встретиться с Рейганом в Женеве, я сообразил, что нам следует более определенно заняться прекращением вмешательства СССР и США в локальные войны. Мы разработали конкретные предложения по сокращению вооружений, расширяющимся контактам и гарантиям прав человека, однако мы никогда точно не указывали, как представляем себе уменьшение военной конкуренции между нами в третьих странах. В частности, мы не давали четких заверений в том, что лишим военной поддержки стороны, участвующие в конфликтах третьего мира, если Советский Союз сделает то же самое.

Внимание общественности, казалось, по–прежнему было приковано к переговорам о контроле за вооружением и различным горячим войнам, в какие был прямо либо косвенно вовлечен СССР Предложение Рейгана о создании в космосе стратегического оборонного щита, названное администрацией СОИ (Стратегической Оборонной Инициативой), а критиками прозванное «Звездными Войнами», кое–кому показалось не только скоропалительным и плохо подготовленным, но чуть ли не препятствием для соглашений по контролю за вооружением.[19] Те же, кто по понятным причинам испытывали беспокойство из–за всякого рода повстанцев, поддерживаемых СССР, обычно мыслили лишь в категориях противоборства им на суше: вроде поставок оружия контрас в Никарагуа или Жонасу Савимби в Анголе. Большинство издевательски высмеяли бы мысль, что для большей уверенности, что проделки Советов не принесут им военных успехов, нам следует создать такие условия, когда СССР отказался бы от военных посягательств, не чувствуя себя и не будучи униженным.

Хотя официально мы постоянно подчеркивали в разного рода заявлениях, что считаем контроль за вооружением не основным вопросом в наших отношениях, а скорее одной из ряда равной важности проблем, многие официальные лица в администрации вели себя на деле так, будто он был именно главным. Ничто, за исключением разве что секса и шпионажа, не возбуждает страсти до такой степени, до какой способны сделать это системы оружия. Большинство споров внутри самой администрации велось о том, каким должен быть подход участников переговоров с нашей стороны к той или иной системе оружия. У каждого специалиста была своя, любимая, и всякую попытку ограничить именно эту систему он приравнивал к намерению вовсе сложить оружие. Те самые люди, кто противился любым ограничениям наших систем, требовали, чтобы наши дипломаты, ведшие переговоры, убеждали СССР начисто отрешиться от всех своих преимуществ. Ждать, что СССР, даже с учетом его все усугубляющейся слабости, согласится со столь явно односторонними условиями, было делом безнадежным. Советские руководители рассматривали вопрос о разоружении как основной и, прежде чем обратиться к иным важным проблемам, всякий раз настаивали на достижении какого–либо значительного соглашения по разоружению. Почему им этого хотелось, ясно: они надеялись унять гонку вооружений и тем самым снять бремя со своей экономики без того, чтобы вынужденно пойти на фундаментальные преобразования.

С учетом таких настроений наши собственные позиции в контроле за вооружением соответственно в 1984 и 1985 годах выглядели непримиримыми, даже после того, как в 1985 году СССР вернулся за стол переговоров. Считай я контроль за вооружением основным вопросом в наших отношениях, так в отчаяние впал бы. Но я так не считал. Количество оружия, пусть даже опасного и дорогостоящего, по моему суждению, являлось скорее симптомом, нежели причиной враждебности между нашими странами. Сумей мы уменьшить враждебность, количество оружия сократится независимо от того, заключены соглашения или нет. А не сумеем — соглашения по сокращению вооружений принесут мало пользы. Наделе, если не предпринять каких–то шагов для снятия подозрительности и враждебности, соглашения по контролю за вооружением способны породить лишь новые спорные вопросы, поскольку каждая из сторон примется обвинять другую в уловках или нарушениях.

Вот почему было важно не дать проблеме контроля за вооружением сделаться доминирующей во время саммита в Женеве, Конечно, обсуждать все связанное с оружием следовало — и серьезно, — однако мы должны быть уверены, что, хочет того Горбачев или нет, иные важные вопросы займут свое место в повестке дня. Как указывал президент в посланиях Горбачеву, все вопросы взаимосвязаны и взаимозависимы.

————

В начале сентября я подготовил записку Баду Макфарлейну, где содержалась рекомендация президенту быть готовым к обсуждению в Женеве конкретных способов прекращения конфликтов в районах третьего мира и расширения межличностных контактов, особенно между школьниками старших классов и студентами вузов. Я указал также, как важно обсудить новые идеи с советскими представителями в частном порядке до женевской встречи. Любое предложение, сразу же выдвинутое громогласно и широковещательно, Горбачев скорее всего отвергнет как пропаганду Предоставив же ему время обдумать новые идеи и высказаться по ним до того, как они станут достоянием общественности, мы заложим основы доверия. Запланированный на конец месяца визит Шеварднадзе в Вашингтон давал нам возможность опробовать эти идеи до встречи в верхах.

Я понимал, если мы запустим новые идеи в обычную межведомственную обкатку, ко времени визита Шеварднадзе они в готовом виде из нее не выйдут: бюрократы обкорнают их до банальностей, а утечки в прессу не позволят ознакомить Горбачева с ними до того, как они сделаются предметом всеобщих пересудов. И потому предложил подработать новые идеи в небольших группах из четырех–пяти экспертов из аппарата СНБ и госдепартамента. Мы уведомили о своих намерениях министра обороны Каспара Уайнбергера и директора Центральной разведки Уильяма Кейси, и те сообщили, что не возражают. Для Уайнбергера бальзамом на душу были любые предложения, отвлекавшие сознание общественности от вопросов контроля за вооружением, а Кейси, хотя и сомневался, что Горбачев примет наши предложения, вовсе не возражал, чтобы они были сделаны.

За несколько дней наши небольшие рабочие группы подготовили обстоятельные предложения по обеим темам. Имея в виду конкретные военные действия в Никарагуа, Анголе, Афганистане, на Африканском Роге и в Камбодже, предложение по локальным конфликтам предусматривало трехэтапный процесс ликвидации и советского, и американского военного вмешательства, а также содействия урегулированию между участниками конфликта:

1. Обе державы поощряют стороны, вовлеченные в локальные конфликты, на начало переговоров по мирному урегулированию.

2. Как только переговоры начнутся, представители США и СССР определяют, каким образом остановить поток вооружений, поступающих к конфликтующим сторонам извне.

3. С утверждением мира в данном районе Соединенные Штаты и Советский Союз совместно способствуют восстановлению там экономики.

Впервые Соединенные Штаты предлагали Советскому Союзу путь выхода из локальных конфликтов без признания военного поражения. При этом на Советский Союз не возлагалась вина за развязывание конфликтов и ясно указывалось, что ответственность за разрешение их лежит прежде всего на местных силах, вовлеченных в конфликт. При этом США давали обещание прекратить военное вмешательство в подобные войны, если Советский Союз выйдет из них и поддержит идею достижения мира путем переговоров. При этом Соединенные Штаты давали обязательство содействовать мирному присутствию СССР в данном районе, если конфликт удастся погасить. (До той поры американская политика обычно была направлена против любой формы советского участия в делах третьего мира.) Ставя во главу угла переход к переговорам между воюющими группировками, предложение тем самым пыталось свести к минимуму подозрения, будто сверхдержавы стакнулись для того, чтобы навязать другим урегулирование. Цель состояла в том, чтобы ликвидировать военное соперничество между США и СССР, способствовавшее раздуванию конфликтов.

Предложения, нацеленные на образование прорех в железном занавесе, содержали конкретные соображения по большому увеличению обменов между гражданами, особенно молодежи, доступу к информационным средствам друг друга, наращиванию культурных, спортивных и профессиональных контактов.

Президент и госсекретарь Шульц ознакомили со всем этим Шеварднадзе во время его визита в Вашингтон 26–27 сентября, а дальнейшие детали уточнялись в переписке и на более поздних встречах Шульца с Шеварднадзе. И только после этого Рейган довел наши идеи до широкой общественности. Предложение, касающееся локальных конфликтов, было выдвинуто им 24 октября 1985 года в обращении к Генеральной ассамблее ООН, а кое–какие детали его предложений по расширению контактов — в радиообращении президента к стране перед отъездом в Женеву.

В то время как мы работали над программой женевской встречи и — как мы надеялись — политики США на ближайшие годы, а может, и десятилетия, американская пресса куда больше внимания уделяла критике администрацией действий СССР и доходившим в виде утечек сведениям о внутренних разногласиях из–за политики в сфере контроля над вооружением, чем той программе, обмен мнениями по которой уже по сути начался, В этом одна из причин, по которой последовавшее вскоре окончание холодной войны для большей части общественности оказалось неожиданным и необъяснимым.

————

По мере приближения женевской встречи и Горбачев тоже взялся переналаживать советскую политику правда, медленнее и не оглашая основополагающие цели, как Рейган. Весной и летом 1985 года каждые несколько недель они с Рейганом обменивались посланиями. Тон их был неизменно сердечным, однако оба участника переписки высказывались по ключевым вопросам с незавуалированной прямотой и искренностью. В разгар лета Горбачев выступил с неожиданным предложением о моратории на ядерные испытания, которое американские официальные лица сочли пропагандистской уловкой, поскольку оно было обнародовано одновременно с уведомлением по официальным каналам — типичная для СССР тактика, когда никаких соглашений не предполагалось.

Тем не менее, мы уже стали замечать новую фразеологию в Горбачевских высказываниях о советской политике в области безопасности. В начале октября во время поездки во Францию (многие воспринимали ее как разминку перед встречей с Рейганом в ноябре) Горбачев заговорил о «разумной достаточности» как о приемлемой основе для определения численности вооруженных сил и отказался рассматривать идеологические различия как существенный фактор в международной политике. Подобные заявления вызывали живой интерес, однако звучали для нас чересчур таинственно, чтобы распознать, что в точности они означают на практике.

Заявление Горбачева о том, что Советский Союз готов заключить соглашение о сокращении ракет средней дальности, не требуя одновременно подписать соглашения по стратегическим вооружениям и космическим системам обороны, привлекло больше внимания. Соединенные Штаты со своими союзниками давно чувствовали, что эти сложные переговоры по комплексу проблем вряд ли приведут к успеху, если Советский Союз будет продолжать настаивать на принципе: все или ничего. Заявление Горбачева в Париже вселило в нас надежду, что советская позиция меняется к лучшему.

К общему языку

И у Рейгана и у Горбачева были основания ощущать удовлетворение саммитом в Женеве. Хотя до общих позиций еще было весьма далеко, оба лидера начали находить общий язык, основанный на понимании того, что разумной альтернативы миру нет и что мира достичь можно только обратившись к решению проблем. На первый взгляд, это самоочевидно и не требует доказательств. На деле, это было не так — принимая во внимание историю наших отношений и тот идеологический обоз_1 который тащился по истории вслед за ними.

До женевской встречи советские участники переговоров настаивали, чтобы во всяком совместном заявлении приверженность миру выражалась как приверженность «мирному сосуществованию». Многие, так сказать, со стороны не находили тут никаких возражений. Кто мог противиться «мирному сосуществованию»?

На деле, в этом термине крылась идеологическая ловушка, ибо в советских словарях «мирное сосуществование» трактовалось как «классовая борьба в международном плане с использованием всех средств за исключением войны». Другими словами, мирное сосуществование означало холодную войну, а не мир. Западу, выходило, следовало безропотно принимать холодную войну, развязанную с Востока, не отвечая на нее ничем подобным.

Это была не единственная сложность. Советские официальные лица обычно добавляли: «государств с различным общественным строем». Иными словами, «мирное сосуществование» не затрагивало отношения между странами с одинаковым общественным строем. «Доктрина Брежнева» строилась на том, что у «социалистических» стран имелись право и долг вмешиваться в дела других «социалистических» стран при возникновении угрозы «социализму», как в Венгрии в 1956–ом, в Чехословакии в 1968–ом, в Афганистане в 1979–ом.

В начале 70–ых, в самый пик периода саммитов, Никсон и Киссинджер согласились с такой терминологией в совместных документах, несмотря на возражения со стороны специалистов по Советскому Союзу, подобных мне. И Никсон и Киссинджер, похоже, верили, что эти слова не содержат никакого смысла и, поскольку население Америки выказывало равнодушие, их как дешевую кость можно кинуть тупице вроде Брежнева, которого, если обойтись с ним ласково, можно уговорить облегчить нам выход из Вьетнама. К сожалению, данная терминология имела смысл для советского руководства и наше приятие ее стало одним из факторов (наряду с рядом других, более важных), убедивших Брежнева и его закадычных друзей, что они могут использовать военную силу, безнаказанно вмешиваясь в конфликты третьего мира.

Рейган относился к идеологии серьезнее, чем Никсон, и решительно избегал слов, которые для разных людей могли означать разное. Советские пропагандисты обвиняли его в «разжигании войны», и он стремился засвидетельствовать свою приверженность миру. Ему все же хотелось в недвусмысленном, лишенном идеологических отзвуков заявлении выразить мысль, уже использованную в ряде выступлений: «В ядерной войне невозможно победить, и она ни в коем случае не должна вестись».

Я сомневался, что в Женеве СССР согласится на какую–либо простую формулировку. Отвергни они ее — и мы были готовы вообще не делать никаких заявлений. Однако, нажав поначалу в сторону привычного «мирного сосуществования», советские участники переговоров проконсультировались с Горбачевым и затем дословно приняли прямое заявление Рейгана о тем, что в ядерной войне невозможно победить и что она ни в коем случае не должна вестись. Это был существенный сдвиг в советской политике.

Поскольку Советский Союз имел возможность напасть на Западную Европу, используя обычные вооруженные силы, мы, американцы, настаивали еще и на том, чтобы в любом совместном заявлении исключалась обычная война. Традиционно советские представители настаивали, чтобы обе державы обязались не применять ядерное оружие первыми, однако это не позволило бы Соединенным Штатам прибегнуть к ядерному оружию для защиты Западной Европы от советского нападения с использованием обычных сил. Мы были приятно удивлены, когда в Женеве советские участники переговоров отказались от своей прежней позиции и согласились с заявлением, согласно которому необходимо предотвратить «любую войну между ними [США и СССР], как ядерную, так и обычную». Так, после десятилетий споров, мы выработали доктрину, приемлемую для обеих сторон.

Как правило, я нетерпим к мелочному педантизму в декларациях и совместных заявлениях. Зачастую предмет их тривиален, постижим только специалистами и, когда документ не имеет юридической силы, не стоит переговорных усилий. Но на сей раз язык имел важное значение: не для того, что им выразить (заявление отражало то, что давно уже сделалось реальной политикой обеих держав), а для того, каким образом это будет выражено. Горбачев показал, что он готов рассматривать основной вопрос войны и мира без ссылок на лишенные прямоты и определенности формулы.

Женевская встреча дала еще ряд соглашений, обсуждавшихся заранее, в том числе и значительно расширенную программу обменов, вобравшую в себя многое из предложенного Рейганом.

В свое время администрация Картера отказалась развить прежнее соглашение по обменам из–за советского вторжения в Афганистан. Хотя советские войска все еще сражались в Афганистане, мы понимали, что эти обмены важны для долгосрочного воздействия, какое они способны оказать на Советский Союз. Отказ поддержать межличностные контакты попросту делался лишним слоем брони в железном занавесе, который нам следовало бы прорывать, а не укреплять. Я чувствовал: самый лучший способ добиться ухода Советского Союза из Афганистана это оказывать конкретную поддержку силам сопротивления там. Меня радовало, что мы наконец–то оказались способны провести грань между мерами, которые действительно заставляют почувствовать силу нажима, и мерами, которые в долгосрочной перспективе чреваты собственным поражением.

Тернистый путь в Рейкьявик

Несмотря на общее улучшение тона, 1986 год оказался нелегким для внешней политики Горбачева. Когда Рейган предложил две последующие встречи — одну в Вашингтоне и одну в Москве, — Горбачев охотно согласился, но когда мы попытались определить время вашингтонской встречи, он от ответа ушел, потребовав заверений, что будет подписано крупное соглашение в области разоружения. Рейган не был против подписания какого–либо соглашения, если его удастся достичь, однако он не хотел идти на риск быть обвиненным в том, будто он согласился на уступку всего лишь ради очередной встречи. И он, таким образом, отказался дать предварительные заверения или пойти в переговорах на уступки, против которых выступали его советники.

Тогда Горбачев поневоле заподозрил» будто Рейган считает переговоры самоцелью, использует их, дабы убаюкать американскую общественность и союзников США, безо всякого намерения достичь соглашения. Тем не менее, шаг за шагом Горбачев вносил коррективы в советские позиции на переговорах.

В январе 1986 года он выдвинул получившее значительный общественный отклик предложение полностью ликвидировать все ядерные вооружения к 2000 году. На Рейгана оно произвело благоприятное впечатление. В отличие от большинства своих советников Рейган верил, что от ядерного оружия можно и нужно избавиться, и вот теперь — впервые — советский руководитель делает на сей счет конкретное предложение. Тем не менее, многие детали были для него неприемлемы, да и способ, каким Горбачев сделал свое предложение (в письме, опубликованном в печати, едва оно было доставлено), вызывал подозрения, что его больше интересует пропаганда, чем соглашение.

В том же письме Горбачев развил намек, брошенный им несколькими месяцами ранее в Париже, и отказался от жесткой увязки, навязанной Громыко, трех переговоров по ядерному оружию: Советский Союз, возгласил он, больше не требует согласия на всех трех, прежде чем удастся договориться на одних. Отныне становилось возможным достичь соглашения по ракетам средней дальности и инспекции на месте, даже если переговоры по стратегическим и оборонительным вооружениям не завершатся.

В феврале Горбачев обратился ко второму крупному вопросу внешней политики, когда назвал войну в Афганистане «непреходящей болью». Это положило конец разглагольствованиям, будто советские войска в Афганистане просто выполняют свой «интернациональный долг». С тех пор советское военное присутствие в Афганистане рассматривалось как проблема, которую необходимо решить. Пусть потребовалось еще два мучительных года, прежде чем Горбачев выдвинул приемлемое предложение, и три года, прежде чем советские войска были выведены, все же конец стал виден уже начиная с 1986 года.

Шеварднадзе не знал устали, претворяя меняющийся советский подход в дипломатию. В апреле 1986 года он стал заменять многих высокопоставленных советских дипломатов, а 23 мая организовал конференцию для советских дипломатов и иностранных внешнеполитических деятелей, дабы разъяснить, что есть «новое мышление». Отныне советским дипломатам полагалось отрешиться от старой методики грозного пустословия и неуступчивости, а вместо нее культивировать искусство убеждения.

Западные дипломаты к «новому мышлению» отнеслись с интересом, но осторожно. Большинству из нас хотелось чего–то более ощутимого, чем слова. Однако вскоре мы стали замечать, что многие твердокаменные советские дипломаты оказывались не удел, становясь советниками по неясным вопросам в Москве, в то время как более молодые профессионалы, наделенные превосходными навыками в языках и общении, продвигались по служебной лестнице с необыкновенной быстротой. Шеварднадзе принялся лепить советскую дипломатическую структуру по своему собственному, а не Громыко, образу.

Все эти изменения не ликвидировали в одночасье имевшийся разрыв в позициях СССР и США по контролю за вооружением, и все лето 1986–го Вашингтон с Москвой продолжали мелочную торговлю из–за даты следующего саммита. Горбачев отказывался приезжать на встречу в Вашингтон, если не будет подписано соглашение по разоружению, но переговоры в Женеве мало продвинулись вперед.

В начале осени Горбачев в секретном послании предложил провести краткую «подготовительную» встречу в третьей стране. Предлагалась она не вместо следующего полномасштабного американо–советского саммита, который, подтверждал Горбачев, должен состояться в Вашингтоне, а в качестве краткой рабочей встречи с целью уточнить, какие соглашения предстоит подписать в Вашингтоне.

В доказательство того, что он готов буквально пройти половину пути навстречу Рейгану, Горбачев предложил Рейкьявик, столицу Исландии, место в четырех–пяти часах полета для каждого. Советский лидер проигнорировал момент, который его предшественники сочли бы важным: Исландия не нейтральная страна, как Швейцария, а один из союзников США по НАТО и таким образом, в смысле политическом, Горбачеву предстояло проделать больше половины пути.

Хотя Рейган хотел полномасштабного саммита в Вашингтоне (президенту особенно не терпелось показать Горбачеву Соединенные Штаты), он согласился на более ограниченную встречу, и два политика встретились в Рейкьявике 11–12 октября 1986 года.

Вопреки широко распространенному мнению, будто встреча была импровизацией, оба лидера подготовили свои позиции тщательно, хотя спешно и в глубокой тайне. Двусторонняя переписка, дипломатические контакты каждому из них дали разумно точное понимание, чего хочет другой. Для Горбачева главным вопросом было разоружение; для Рейгана оно было важной, но всего лишь частью его более широкой программы.

Поскольку встреча в Исландии планировалась как рабочая, а не как полный саммит, не было никаких протокольных изысков, никаких публичных мероприятий. Рейган и Горбачев встречались в оба дня с перерывами, во время которых обедали каждый со своей делегацией, а две переговорные группы: одна по сокращению вооружений, другая по региональным и двусторонним вопросам — заседали всю ночь, 11 октября во время рабочего завтрака в небольшой, но уютной резиденции американского посла мы обсудили с президентом все ключевые вопросы, а затем устроили деловую игру в виде двустороннего заседания. Я играл роль Горбачева, общаясь по–русски через переводчика. Во время такой же деловой игры в преддверии женевского саммита я точно угадал аргументы Горбачева; на сей раз я старался не предсказывать его конкретные предложения, а скорее ухватить стиль обсуждения и аргументации.

В последующем я по очереди с Томасом Саймонсом из госдепартамента присутствовал в качестве секретаря–референта на личных встречах, был членом переговорной команды по региональным и двусторонним вопросам и принимал участие в совещаниях группы США, обсуждавшей вопросы контроля за вооружением.

В первый день на утренней встрече Горбачев представил детально проработанное предложение о всеобъемлющем соглашении по разоружению, которое, несмотря на наличие позитивных элементов, было по ряду аспектов непонятно или неприемлемо. Переговорные команды, возглавляемые Полом Нитце и маршалом Сергеем Ахромеевым, всю ночь проработали, проясняя смысл предложенного. Одновременно другая группа во главе с послом Розанн Риджуэй и Александром Бессмертных занималась региональными конфликтами, правами человека и двусторонними контактами.

К воскресному утру советский подход стал ясен. Постепенно советская сторона делала значительные уступки в вопросах разоружения, однако очень мало что предложила в других областях.[20] Когда позже днем Рейган с Горбачевым встретились, росла надежда, что им удастся найти общий подход к договору о сокращении вооружений. Поначалу переговоры шли хорошо: Горбачев принял предложения США о 50–процентном сокращении тяжелых советских ракет наземного базирования, низкий количественный уровень для ракет средней дальности и основательную инспекцию на месте. К полудню достижение соглашения по ракетам средней дальности казалось делом до того решенным, что мы направили срочные указания нашим послам в Западной Европе и Японии встретиться с главами государств, в которых они были аккредитованы, и кратко сообщить им об условиях соглашения. Стоял воскресный день, и выполнить подобное указание во многих столицах было не так–то просто.

Дневная встреча казалась дерганной из–за частых перерывов на консультации в группах и составление проектов документов. Обе делегации были возбуждены подготовкой того, что обещало стать самым всеобъемлющим в истории пактом о сокращении вооружений. Казалось, что оставалось решить всего два принципиальных вопроса. Во–первых, Горбачев предлагал уничтожить все ядерные вооружения к 2000 году, в то время как Рейган соглашался на уничтожение всех баллистических ракет. Во–вторых, Горбачев настаивал, чтобы все исследования по стратегическим оборонительным системам велись исключительно в лабораториях, на что Рейган не соглашался, поскольку чувствовал, что испытания вне лабораторий окажутся крайне необходимы для этой программы.

К огорчению своих советников Рейган, согласившись на предложение Горбачева об окончательном уничтожении ядерных вооружений, отказался пойти на уступки в вопросе об испытаниях СОИ. В результате по окончании встречи оба ее главных участника пребывали в мрачном настроении. К вечеру радужные полуденные надежды сменились чувством досады. Саммит в Вашингтоне, ради подготовки которого и проводилась встреча в Рейкьявике, не был назначен, и уже одного этого было вполне достаточно, чтобы пресса окрестила встречу неудачей.

————

В самые первые часы после того, как встреча завершилась, все мы не сумели по достоинству оценить тот факт, что Рейган с Горбачевым разрешили больше спорных вопросов, чем наши лидеры на любом из предыдущих американо–советских саммитов. На первых пресс–брифингах мы дали полную волю своему разочарованию[21] и не сумели дать ясное объяснение того, что в действительности было достигнуто, На деле, если оставить в стороне фиксацию даты приезда Горбачева в Вашингтон, договоренности шли дальше тех целей, которые мы ставили перед исландской встречей. Горбачев согласился принять равные и низкие уровни для ракет средней дальности и отнести квоты к общему количеству ракет, независимо от места их установки в глобальном плане. Согласился он и сократить тяжелые межконтинентальные ракеты, имевшиеся в советском арсенале, на 50 процентов, уступая тем самым США в первостатейном для них вопросе. Он поддержал идею инспекции на месте — после десятков лет сопротивления ей со стороны СССР.

Горбачев прибыл в Рейкьявик с мандатом принять позицию США на том условии, что соглашение воспрепятствует внезапному развертыванию Соединенными Штатами систем стратегической обороны. Поскольку для обеих держав на том этапе исследований работа в лабораториях имела куда более важное значение, чем испытания в космосе, Соединенные Штаты могли бы согласиться на некоторые ограничения, не нанося тем ущерба самой программе. Однако это было не вполне ясно Рейгану, который действовал так, будто от него потребовали швырнуть возлюбленное чадо в огнедышащий вулкан.

Встреча в Рейкьявике дала прорывы на ряде направлений, которые расчистили путь последующим договорам, и это несмотря на то, что окончательного соглашения в то время достичь не удалось. Подписанный в следующем году договор по средствам доставки ядерного оружия средней дальности был лучше согласованного в Рейкьявике, поскольку он вообще ликвидировал ракеты средней дальности целиком, а не оставлял каждой из сторон по сотне их. Согласие Рейгана сделать целью уничтожение всех ядерных вооружений до 2000 года породило бы существенные разногласия с Британией и Францией, которые по–прежнему твердо намеревались сохранять независимые ядерные силы и с которыми подобная уступка Рейгана не согласовывалась. Было нежелательно обозначать фундаментальный поворот в политике США, не проведя предварительно консультаций с нашими союзниками.

Согласие американцев на значительную программу сокращения вооружений при отсутствии продвижения в других вопросах повестки дня могло бы также задержать принятие Горбачевым всей программы в целом. В Рейкьявик он приехал все еще будучи уверен, что способен улучшить американо–советские отношения одним лишь заключением соглашений по разоружению. И именно после Рейкьявика он осознал, что с Соединенными Штатами нормализовать отношения можно, только рассматривая всю совокупность вопросов, в том числе права человека и снятие железного занавеса.

Рассуждать так можно в ретроспективе, тогда же это не было столь очевидно. Еще несколько месяцев над американо–советскими контактами витал дух горечи и несбывшихся надежд, Руководители подошли до боли близко к достижению согласия, и каждый винил другого за поражение. Горбачев, стыдящийся, несмотря на значительные уступки, возвращения с пустыми руками, поносил Рейгана перед своими коллегами по Политбюро. Военный историк и биограф Сталина Дмитрий Волкогонов[22], исследовавший архивы Коммунистической партии после советского развала, рассказывал мне, что выражения Горбачева были так резки и оскорбительны, что он только диву давался, как после этого Горбачев мог снова Рейгану в глаза смотреть.[23] По счастью, как заметит позже Горбачев, они с Рейганом были «обречены сотрудничать».

Шпионы, дипломаты и заложник

Несмотря на то, что в Рейкьявике два лидера речь вели об ином, встреча их происходила тогда, когда наши страны погрязли в пучине ссор из–за шпионажа.

Началось это в августе, когда ФБР арестовало служащего Секретариата ООН, советского гражданина, некоего Геннадия Захарова, по обвинению в нарушении законов США о шпионаже, В отличие от дипломатов, работающих в посольствах, служащие Секретариата ООН не пользовались иммунитетом при совершении неофициальной деятельности и, следовательно, могли быть подвергнуты наказанию, если нарушали закон.

Арест Захарова подкреплялся солидными доказательствами, и все же КГБ намеревался вытащить своего человека. Но при этом столкнулся с проблемой: под рукой не оказалось ни одного американского гражданина, которого можно было на законном основании арестовать за шпионаж. Тогда чекисты решили обратить свой взор на невинного американца и сфабриковать против него обвинения. Жертва, Николас Данилофф, был московским корреспондентом «Ю. С. ньюс энд уорлд рипорт».

Эта постыдная акция обратила относительно обыденное действие по поддержанию законности в крупное политическое противостояние. Уже не в первый раз советские власти пытались заставить освободить одного из своих агентов разведки, арестовывая американца. Во времена администрации Кеннеди КГБ при подобных же обстоятельствах арестовал профессора Принстона Фредерика Баргхорна, но, когда последовал протест Кеннеди, Хрущев сдал назад и приказал арестованного отпустить.

В последующем, однако, когда захваченными оказывались менее именитые американцы, и Никсон и Картер недальновидно вели переговоры по обоюдному освобождению. В итоге американцы сталкивались с риском всякий раз, когда очередной советский гражданин без дипломатического иммунитета подвергался в Соединенных Штатах аресту по обвинению в шпионаже.

Президент Рейган был полон решимости не только добиться освобождения Данилоффа, но и положить конец возмутительной практике. Для того, чтобы осуществить это, он должен был убедиться, что Данилофф освобожден быстро и безо всяких условий, либо — если этого не происходило — потребовать, чтобы КГБ очень дорого заплатил за своеволие там, где затрагивались его собственные интересы.

В прямых обращениях к Горбачеву Рейган четко заявил, что Данилофф невиновен в предъявленных обвинениях, и настаивал, чтобы тот был освобожден. Горбачев отмалчивался более трех недель, и тогда Рейган распорядился выслать из США двадцать пять сотрудников Организации Объединенных Наций, всех их мы считали возможными агентами советской разведки.[24]

В то же самое время американские официальные лица направили жесткое частное послание советскому правительству: если оно будет по–прежнему удерживать Данилоффа, последуют дальнейшие действия, причем Соединенные Штаты не потерпят ответных мер против посольства США в Москве, Мы не могли позволить превратить наше посольство в объект нападок за действия, предпринятые в отношении куда более многочисленных советских учреждений в Соединенных Штатах. В Советском Союзе не было никакого аналога советской миссии при Организации Объединенных Наций, и, даже если бы таковой существовал, было бы несправедливо выдворять невинных американцев, коль скоро предъявлены хорошо обоснованные обвинения агентам советской разведки в Соединенных Штатах.

В этой связи советские представители были уведомлены; при любой попытке предпринять что–либо против нашего посольства в Москве, мы станем настаивать на равной численности персонала в наших дипломатических учреждениях. Это означало значительное сокращение с их стороны.

Менее двух недель спустя Данилоффу было позволено покинуть Советский Союз, по предварительной договоренности, достигнутой Шульцем и Шеварднадзе, Захарову, сделавшему заявление об отказе оспаривать предъявленное обвинение (принцип nolo contendere), тоже было разрешено покинуть Соединенные Штаты, однако только на том условии, что Юрий Орлов, известный политический заключенный, будет выпущен из тюрьмы и ему с женой разрешат приехать в Соединенные Штаты.[25] К концу сентября казалось, что инцидент исчерпан.

Однако это было не так. Вскоре после встречи в Рейкьявике СССР решился на то, от чего мы его открыто предостерегли; объявили о выдворении пяти дипломатов США в ответ на имевшую ранее место высылку советских официальных лиц из Нью—Йорка. Спустя два дня в соответствии с нашим предупреждением СССР был уведомлен о необходимости отозвать еще 55 «дипломатов» (большинство, если не все они, похоже, являлись агентами разведки) из Вашингтона и Сан—Франциско, а также об установлении потолка в 225 сотрудников для советского посольства в Вашингтоне и в 26 сотрудников для советского генерального консульства в Сан—Франциско.

Оба потолка были установлены на основе предположения, что советские власти отзовут советских граждан, работавших по найму в американском посольстве в Москве и генконсульстве в Ленинграде. В то время как от СССР потолки требовали значительного сокращения своего персонала, нам они позволяли направить достаточное число американцев для работы там, где были заняты советские служащие, если те будут отозваны. Можете не сомневаться, КГБ оказался верен себе, отозвав буквально за одну ночь советских служащих из учреждений США и выслав еще пять дипломатов.

В результате американским дипломатам в Москве и Ленинграде пришлось пережить очень трудную зиму, однако они героически противостояли вызову и уже к концу следующего года, когда в Москву для исполнения необходимых услуг прибыли американцы, работа посольства пошла более гладко, чем при найме советских служащих.

Несмотря на то, что наши действия отозвались временной болью на наших дипломатах в Советском Союзе, чистый итог оказался явно на пользу интересам США: советские миссии в Соединенных Штатах были очищены от значительного большинства профессиональных агентов их разведки, были установлены потолки, не позволившие полностью заменить их другими, и была снижена угроза безопасности для наших учреждений в Советском Союзе после замены служащих из числа советских граждан прошедшими надлежащую проверку американцами.[26]

Важнее всего было то, что мы продемонстрировали КГБ: его собственные интересы окажутся под угрозой, если КГБ вознамерится фабриковать обвинения против невинных американцев.

Горбачев и КГБ

Однако какое это имеет отношение к Горбачеву и раскрытию тайны развала Советского Союза?

Большее, чем может показаться на первый взгляд.

Ибо отныне стало ясно: Горбачев готов поддерживать ведомственные интересы КГБ, даже когда они противоречат интересам его страны в целом. В вышеизложенном случае КГБ в конечном итоге проиграл больше всех, но так получилось потому, что сам КГБ просчитался насчет ответных действий американской стороны, предполагая, что администрация Рейгана поведет себя, как и ее предшественницы в схожих ситуациях. Если Хрущев желал подчинить КГБ своей воле, когда Кеннеди воспротивился аресту Баргхорна, то Горбачев пытался перебороть Рейгана, продолжал использовать Данилоффа как заложника, даже получив самые торжественные личные заверения президента в том, что Данилофф не является агентом США.

Реакция Горбачева не способствовала установлению доверия между двумя лидерами. Поскольку обычно он был искусен в установлении личных отношений с иностранными государственными деятелями, то мне стало ясно, что он во многих отношениях является узником КГБ и либо склонен некритически воспринимать его дезинформацию, либо опасается вступать с ним в перепалку (поддержка КГБ необходима ему, дабы оставаться на посту советского руководителя), либо считает себя обязанным отстаивать даже ошибочную политику. При любом условии (а отношение Горбачева могло складываться из элементов всех трех) он бы не смог действовать без оглядки, опираясь на собственную волю, при решении вопросов, затрагивающих интересы КГБ.

Меня это не удивляло. В конце концов, Горбачев был близок к КГБ на протяжении всей своей карьеры, сам являлся протеже его бывшего главы, Юрия Андропова. Но готовности Горбачева верить сбивающим с толку отчетам КГБ, его слепой вере в преданность руководителя КГБ суждено было сыграть роль в развале его страны и в его собственном политическом падении.

Диалог становится открытым

Пока общественность и многие официальные лица заворожено следили за то приливами, то отливами в ходе переговоров по контролю за вооружением в Рейкьявике, за полными драматизма арестами и высылками, происходили иные события, каким предстояло в долгосрочной перспективе привести к куда более глубоким последствиям. Как мы видели, политические узники стали выходить на свободу. К тому же начала расти эмиграция, а советские средства массовой информации приоткрыли свои двери для иностранцев.

Традиционно иностранцам позволялось появляться в советских СМИ, только когда можно было рассчитывать на их поддержку советской позиции либо когда имели место такие формальные события, которые делали неуместными споры по насущным вопросам. Следствием было то, что советская общественность никогда не получала из собственных средств информации четкого представления о политике других стран, И в советской печати, и на радио, и на телевидении все пропускалось через тенденциозный фильтр; журналисты и редакторы не просто подвергались цензуре, им вдобавок поступали прямые «руководящие указания» из Отдела пропаганды партии по поводу того, какие вопросы следует поднимать и как их следует трактовать.

За несколько недель до саммита в Женеве советские власти согласились опубликовать пространное интервью президента Рейгана группе советских журналистов. Интервью было точно воспроизведено в советской печати, хотя и сопровождалось «комментарием», в котором содержалась попытка опровергнуть некоторые из заявлений Рейгана. Ни у одного из американских президентов советские СМИ не брали интервью со времен зятя Хрущева, Алексея Аджубея, который в 1961 году интервьюировал Джона Кеннеди для «Известий».

Но и в 1986 году появление авторов с Запада, особенно американцев, все еще оставалось редкостью для советских СМИ. Вот почему я был заинтригован, когда Джон Уоллак, предприимчивый редактор международного отдела «Херст пабликэйшнз», пригласил меня принять участие в публичных дебатах с советскими официальными лицами.

Уоллак действовал от имени нью–йоркского Образовательного центра Чаутауква и других потенциальных спонсоров, в том числе и вашингтонского Фонда Эйзенхауэра. Центр, устраивающий регулярные серии встреч, лекций и собеседований на берегах озера Чаутауква среди идиллических ландшафтов, летом 1985 года посвятил американо–советским отношениям целую неделю и пригласил принять в ней участие ряд советских официальных лиц. Ныне же последовало приглашение от советского Комитета «Дружба» на ответное мероприятие, во время которого американцы приглашались подискутировать с советскими коллегами. Советские организаторы обещали аудиторию в пять–шесть тысяч человек и полное освещение встречи в советских СМИ, включая телевидение. Как старший специалист по советским делам в Белом Доме я был приглашен выступить с основным докладом и возглавить делегацию.

Тут была возможна одна уловка. Советские устроители намеревались провести встречу в латвийском курортном местечке Юрмала, совсем рядом с Ригой, но мы не признавали советскую аннексию Латвии. Не повлечет ли за собой присутствие старших должностных лиц США в Латвии признания ее частью Советского Союза? Мне казалось — не повлечет. В конце концов, я присутствовал на конференциях по американо–советским отношениям в Британии, Франции и Германии, из чего никак не следовало, что эти страны входят в состав любой из держав, бывших предметом обсуждения.

Согласились не все, но Марк Палмер из Госдепартамента проконсультировался в латышско–американской организации и убедил ее руководство поддержать начинание. Одно условие было выдвинуто: в американскую группу должен войти кто–либо из латышских американцев. Мы довели это условие до советских хозяев встречи, и после некоторого колебания те согласились.

Все мы понимали, что конференция организована с одобрения советских властей и, возможно, даже КГБ.[27] Их намерение, можно было предположить, состояло в том, чтобы проверить, смогут ли они контролировать процесс ограничен ной открытости перед Западом. Они явно считали, что смогут.

Пусть так, но все же я рассматривал приглашение как возможность подвергнуть проверке гласность, только–только ставшую официальной советской политикой. Если советские СМИ встречу проигнорируют, а все участники окажутся тщательно подобранными коммунистическими активистами, мы убедимся, что никаких перемен не произошло. Но если мы получим хотя бы ограниченный доступ к советской общественности и прессе» то убедимся, что начался процесс, который в конечном счете перестанет управляться советским режимом.

————

Встреча едва не сорвалась, Незадолго до того, как мы должны были отправиться в Юрмалу, арестовали Данилоффа. Его жена через телевидение Си-Би-Эс прямо призвала американскую группу бойкотировать встречу, пока муж ее в заточении. Мне было трудно понять, какое воздействие юрмальская встреча (которая сопряжена для СССР с отнюдь не незначительным риском) могла оказать на решение Горбачева в отношении Данилоффа. Однако никто из нас не желал представлять дело так, будто мы равнодушны к его судьбе, хотя на самом деле работали денно и нощно, чтобы вызволить его. Мы прекратили готовиться к встрече, пока Данилофф содержался в советской тюрьме. Когда он был освобожден под опеку посла Артура Хартмана всего за несколько часов до того, как американцы должны были вылететь из Вашингтона чартерным рейсом, эксперимент по межличностному общению граждан двух держав был возобновлен.

Советские устроители свое слово сдержали. Послушать и поспрашивать выступавших собралось несколько тысяч человек. Они были тщательно отобраны, но выступления освещались местными СМИ и — в более усеченной форме — в московской «центральной» прессе. Визы для участия во встрече были выданы почти тремстам американцам, в том числе и латышским американцам.

Американские спонсоры отобрали группу выступающих, которым предстояло познакомить советскую аудиторию с той открытой критикой, мимо которой советская пресса обычно проходила. Спонсоры не видели никакого смысла посылать ораторов, которые из ложно понимаемой вежливости обойдут стороной спорные вопросы. Многие, такие как сенатор Чарльз Робб из Вирджинии, Бен Уоттенберг, Гельмут Сонненфельдт и Марк Палмер, были известны своим в высшей степени критичным отношением к советской политике.[28]

Хотя черновик своего выступления я заготовил заранее, у меня не было возможности придать ему завершенный вид до того самого момента, пока наш чартерный самолет не взмыл над аэропортом Даллеса. Особенно меня беспокоили начальные абзацы, переведенные на латышский на радиостанции «Голос Америки», поскольку отрепетировать их произнесение у меня времени не было.

На выручку пришли два члена делегации, говорившие по–латышски; Интс Силиньш, служащий ведомства иностранных дел, некогда работавший в нашем генконсульстве в Ленинграде, и Ойарс Калныньш, представитель Латышско–американской ассоциации, затолкав меня в самолет, принялись вдалбливать в меня непривычные сочетания звуков.

Корреспондент «Ньюсуика», освещавший конференцию, написал, что я начал свою речь на «вымученном латышском», а затем перешел на «беглый русский». Определение моему латышскому выбрано точно, но даже вымученный латышский произвел впечатление на местную аудиторию. Истинный смысл своего обращения я приберег для той части, что прозвучала по–русски. Выразив протест против задержания Данилоффа, я дал нелицеприятное описание тех советских действий, которые несли опасность миру, в особенности советского захвата Балтийских государств. Я четко заявил, что правительство США никогда не признавало незаконного захвата и будет продолжать настаивать, что только народы Латвии, Литвы и Эстонии вправе определить, хотят ли они быть независимыми или частью большего союза.

В тот вечер за ужином русские официальные лица говорили американским гостям, что я нанес обиду нашей аудитории разговорами о политике непризнания. Латыши никогда не жили лучше, доказывали они, и не собирались поворачиваться спиной к союзу, улучшившему их жизнь.

У меня сложилось иное впечатление. Когда я возвратился со встречи в Юрмале к себе в гостиницу в Риге, молодая женщина, дежурившая за стойкой, встретила меня сияющей улыбкой и спросила: «Говорят, вы начали свою речь по–латышски. Это правда?» Когда я уверил ее, что так и было, она долго и взволнованно жала мне руку: «Спасибо вам. Спасибо. Еще ни один иностранец такого не делал. Спасибо, что вы помните, кто мы такие».

Меж тем вокруг меня собралось несколько служащих гостиницы. Мое выступление еще не показывали по телевидению (хотя позже вечером это сделали), однако они уже слышали, о чем я говорил. «Правда ли, что Соединенные Штаты не считают Латвию частью Советского Союза?» — спросил один из них, И, когда я подтвердил это, произнес: «А мы об этом не знали». А другой добавил: «Значит американцы вправду понимают. Мне и во сне не снилось».

Шесть лет спустя, когда ветераны встречи в Юрмале собрались вместе в Чаутауква, к нам присоединился Дайнис Айваньш, лидер Латышского национального фронта, возглавившего движение Латвии к независимости. В 1986 году советские власти сочли Айваньша чересчур ненадежным, чтобы допустить его в зал юрмальской встречи, но он и его друзья собрались возле этого зала, чтобы узнать о происходившем и встретиться с прибывшими американцами.

«Чаутауква в Юрмале стала для нас началом, — пояснил он. — До того все казалось безнадежным. Но мы узнали, что мы не одиноки».

Пророк приходит в отечество

Освобождение политических заключенных также стало снимать некоторые спорные моменты в американо–советских отношениях. Звонок Горбачева Андрею Сахарову в декабре 1986 года с известием, что тот может вернуться в Москву, помог нам ободриться после таких ударов, как Рейкьявик и арест Данилоффа.

Ссылку Сахарова мы считали делом возмутительным, усугублявшимся бесчеловечным отношением КГБ к Елене Боннэр, его отважной жене, чьей единственной виной были ее несгибаемая преданность Сахарову и хлесткая ругань по адресу мучителей ее мужа. Мы настойчиво требовали освобождения на том основании, что ссылка Сахарова нарушает принципы, с которыми советские руководители согласились, подписывая Заключительный акт в Хельсинки. Я лично передал множество подобных демаршей и счел освобождение Сахарова благоприятным знамением для перестройки. Я намеренно постарался как можно скорее нанести ему визит, прибыв весной 1987 года в Москву в качестве посла.

Долговязый и нескладный в телодвижениях, Сахаров явно не блистал здоровьем, зато ум его был по–прежнему быстр и гибок. Говорил он медленно, временами замолкал, подыскивая наиболее точное выражение, чтобы донести какой–либо нюанс, но всегда выказывал владение фактами, относившимися к обсуждаемому предмету.

Во время нашей первой встречи в 1987 году он казался поразительно оптимистичным. Не проявлял никакой злобы из–за того, как с ним обошлись, зато все свои помыслы обращал к бедам других людей. Он убеждал Соединенные Штаты не ослаблять нажима на советские власти ради освобождения всех оставшихся политических заключенных, обеспечения права личности свободно выбирать себе место где жить и куда ездить, ради закрепления этих принципов в законодательстве, дабы политика в этой сфере не менялась по прихоти сановников.

Он также выражал восхищение Горбачевым, который, верил Сахаров, «изучил и учел» ошибки Хрущева. Он чувствовал, что Горбачев желает переделать общество в верном направлении, хотя для него еще и не настало политически выверенное время открыто заявить о своих планах. И потому, советовал он нам, необходимо постоянно подталкивать Горбачева к верным решениям и в то же время поддерживать его, пока он продвигается в верном направлении.

Никогда не признаваясь в том открыто, Горбачев со временем позитивно откликался на большинство обращений Сахарова по поводу конкретных людей. Однако Горбачев оставил без внимания его советы в отношении этнических конфликтов, которые все больше и больше привлекали внимание Сахарова, так же как и его предложения по созданию демократического Советского Союза.

Возможно, личная судьба Горбачева могла бы быть иной, удели он побольше внимания призывам Сахарова ускорить шаги, которые поставили бы КГБ под контроль и заменили бы правление партии властью избранных должностных лиц.

————

Но Горбачев и вправду поощрял постепенную открытость Советского Союза для остального мира. Он понимал, что иначе страна не способна оставаться современной, изобильной и творческой.

В январе 1987 годы были отключены глушилки с частот, на каких велись передачи Би-Би-Си, а через несколько месяцев — «Голоса Америки» и западногерманской радиостанции «Немецкая волна».

Когда в марте 1987 года в Москву с визитом прибыла Маргарет Тэтчер, ее взгляды (крайне критичные в отношении нарушений прав человека в СССР и продолжавшегося военного вмешательства в Афганистане) были полностью представлены в советской прессе. В апреле, вскоре после моего приезда в Москву, государственный секретарь Шульц и спикер Палаты представителей Джим Райт выступили по московскому телевидению.

Шульц был прям, говоря об Афганистане. (Райт не упомянул о нем на ошибочном основании, будто это получится «невежливо».) Когда советский журналист, ведший передачу, уведомил Шульца, что советские войска были введены по просьбе афганцев, госсекретарь ответил: «Нет. Вы им там не нужны. Они хотят, чтобы вы убрались!»

С переходом весны в лето в московских телепередачах, токшоу стали время от времени принимать участие гости из Западной Европы и Америки, например Фолькер Рюхе, лидер партии канцлера Коля в западногерманском бундестаге, и другие видные немецкие политики. Советские граждане получили теперь прямой доступ к западным взглядам и мнениям безо всяких хлопот, как бы обмануть глушилки. Среди прочего им стало ясно одно: у Запада есть весьма основательные причины беспокоиться по поводу советской политики.

————

К середине 1987 года Горбачев вынудил упрямившийся Центральный Комитет партии даровать формальное одобрение политической реформе. Рейкьявик и «Год Шпиона» ушли в прошлое. Москва обратила взгляд вперед, к осени и зиме политических перемен, и Вашингтон сохранял надежду на саммит, который позволит избавиться от ядерных ракет средней дальости. Впрочем, планы Горбачева в отношении внутренних реформ все еще оставались неясными. Несмотря на этнические беспорядки в Алма-Ате в декабре 1986 года, политическая элита Москвы, похоже, не замечала своенравия национальных меньшинств.

На деле, столица была поглощена спорами о том, нужно ли менять политическую систему. Многие руководящие работники Коммунистической партии уделяли перестройке внимание поверхностное, противясь в то же время попыткам внедрить конкретные новшества. Споры по поводу направленности перестройки и скорости перемен вскоре внесут раскол в команду, созданную Горбачевым двумя годами раньше.

V Роковой разрыв

Разговоры о том, что мы разделены, это не что иное как пустые слова и болтовня зарубежных радиостанций.

Они хотят настроить нас друг против друга: Горбачева против Лигачева, Яковлева против Лигачева и тому подобное.

Михаил Горбачев, 21 октября 1987 г.

Нет у нас никаких фракций, реформаторов или консерваторов, но некоторым людям очень бы хотелось, чтоб такие фракции были.

Егор Лигачев, 1 июля 1988 г.

Мое первое открытое столкновение с Яковлевым произошло осенью 1987 года.

Егор Лигачев, 1991 г.

К лету 1987 года Горбачев добился от Центрального Комитета одобрения общего замысла политических перемен, которые, как предполагалось, создадут условия для реформирования экономики. Многие детали были неясны, но новый лозунг «демократизации», похоже, использовался уже не просто для отвода глаз, как в прошлом. Если бы удалось, как намечалось, провести подлинные выборы с соперничающими кандидатами и тайным голосованием, дать начало процессу, когда политические взгляды и цели отстаиваются в ходе открытых дебатов, то можно было бы добиться перемен.

В июле, приехав в Вашингтон на свои первые — в качестве посла — консультации, я доложил, что Горбачев наталкивается на сильное сопротивление, но, по–видимому, всякий разберет верх. На мой взгляд, не было никаких признаков, что его положение руководителя под угрозой, но следовало иметь в виду, что ему будет трудно претворять перестройку в жизнь. Тем не менее, я полагал, что Горбачев одержит победу в формальных баталиях по поводу политики, начнет подгонять по месту правовой каркас реформ и постепенно избавится от наиболее упрямых старых чинуш. Однако я не советовал возлагать радужные надежды на то, что реформы Горбачева улучшат экономику. Население выказывало нетерпение, и я предвидел серьезные трудности в ближайшие три–пять лет.

«Справа» «налево»

Егор Лигачев, Горбачевский номер два в Коммунистической партии, вскоре сделался немезидой реформ в глазах советских интеллектуалов, торопивших скорые перемены. Нашлись критики, обвинившие его в неосталинизме.

Это было неверно, Лигачев никогда не был сталинистом в том смысле, что желал бы возврата к временам террора. От репрессий пострадала его собственная семья. Его тесть, генерал в штабе Михаила Тухачевского, был вкупе со многими уничтожен предшественником КГБ в 1937 году, и в начале своей карьеры сам Лигачев носил клеймо женатого на дочери «репрессированного».

Лигачев не сталинист, в определенном смысле он был даже реформатором: стремился добиться большей отдачи от экономики и избавить партию от коррупции, разросшейся во времена Брежнева, будто раковая опухоль. Он хотел иметь более эффективный пропагандистский аппарат для поддержки тех перемен, какие сам одобрял.

Лигачев, однако, верил, что действенную реформу может осуществить только Коммунистическая партия. Он приветствовал меры, в результате которых партия делалась более умелой и честной, но противился всему, что умалило бы власть партии над обществом и ее авторитет. Он настаивал, чтобы пресса придерживалась политики партии и избегала выставлять на всеобщее обозрение постыдные эпизоды прошлого.

В 1987 году Лигачев был, возможно, единственным из членов Политбюро, кто по–прежнему верил, что политика, внутренняя и внешняя, должна базироваться на принципе «классовой борьбы» Карла Маркса.

Личность яркая, напористая, он всегда энергично отстаивал свою точку зрения на частных партийных встречах и закрытых собраниях. Несмотря на то, что с 1987 года разногласия Лигачева с Горбачевым росли, Горбачев серьезно относился к его доводам, В конце концов, они выражали точку зрения, которая внедрялась в сознание Горбачева на протяжении всей его жизни.

Контакты Лигачева с иностранцами были редки. Тем не менее, весной 1987 года он был председателем Комитета по международным делам в марионеточном советском парламенте тех дней и в этом качестве принял делегацию США во главе со спикером Палаты представителей Джимом Райтом. Я, только–только прибывший в Москву в качестве посла, сопровождал конгрессменов на этой встрече.

Проходила она в зале заседаний здания на Старой площади Москвы, где работал аппарат Центрального Комитета партии. Зал был явно приспособлен для ведения записей, поскольку каждое кресло в нем снабжено своего рода подставкой — почти как в школе, за партой.

Описание Лигачевым целей перестройки было неотличимо от Горбачевских речей того времени. Он отрицал, что в партийных верхах имеются какие–либо серьезные разногласия, и подчеркнул, что перестройка это объективная потребность, не зависящая от любой отдельной личности. Партийные работники, которые не сумеют приспособиться к переменам, убеждал он, будут заменены.

Было ясно, однако, что средоточием перестройки Лигачев считал управление реформой в рамках традиционного «социалистического» строя.

Упомянутые им конкретные перемены, такие как «самофинансирование» предприятий, большая независимость директоров предприятий, увеличение вложений в машиностроение, очень сильно походили на некоторые бесплодные кампании прошлого.

Слова Лигачева недвусмысленно убеждали: перестройку, какой ее вдел он, возглавит очищенная и окрепшая Коммунистическая партия и осуществляться она будет без какого–либо существенного изменения официальной идеологии. В сущности, им излагалась «программа Андропова» без политических реформ, уже очерченных Горбачевым. Хотя посторонним Лигачев в том и не признался бы, но уже тогда он был противником политических мер, провозглашенных Горбачевым в январе 1987 года, и разрыв между двумя политиками увеличился, когда в том же году Горбачев выдвинул еще более радикальные предложения.

————

Среди сторонников Горбачева в 1987 году активностью всех намного превосходил глава партийной организации Москвы Борис Николаевич Ельцин. Цели политического реформирования он воспринял с энтузиазмом и выказывал склонность к общению с населением, что контрастом выделялось на фоне типичного для видных деятелей Коммунистической партии отрешенного, величественно пренебрежительного стиля поведения. Разъезжая (во всяком случае, время от времени) на метро, Ельцин ввел в обыкновение неожиданные, без предупреждения, наезды в магазины или на заводы. Случалось, прибыв туда, он включался в цепочку, помогая рабочим загрузить или разгрузить грузовик.

Меж тем, боже упаси несчастного директора магазина, чтобы Ельцин наткнулся на пустые прилавки в торговом зале и залежи продуктов в подсобке, Все прекрасно знали, что работники государственных магазинов готовы сплавлять товары на черный рынок, где за них получить можно больше, чем от продажи по установленным розничным ценам. Директора могли уволить в одночасье, стоило Ельцину поймать его или ее на хранении припрятанных в закрома товаров.

По Москве мигом разлетелся слух про нового правителя городской парторганизации. Не чета любому из предшественников, этот, вроде, «из наших»: не важничает, на общественном транспорте не гнушается проехаться, и своими руками тяжести потаскать, знает про всем известных воров и собирается положить воровству конец. Он быстро сделался легендой, а для москвичей стал самым ощутимым доказательством, что перестройка не очередной обман.

Между прочим, популярность Ельцина слабо поддерживалась прессой. Его имя редко упоминалось за рамками сообщений о появлении на официальных церемониях, требовавших его присутствия. Это казалось странным, если учесть, что в 1986–1987 годах пресса сделалась более открытой.

Почему же столь притягательное для газетных репортеров поведение Ельцина по большей части замалчивалось?

Разумеется, такой вопрос мог задать лишь человек наивный, и, прозвучи он, обычный советский гражданин ответил бы не колеблясь: «Да потому что им не хочется, чтоб мы про него знали».

Кому им — в разъяснении не нуждалось. Им это правителям, аппарату КПСС. Вся жизнь состояла в борьбе между нами и ими.

Посвященные, впрочем, могли и уточнить. Распоряжения держать сообщения о «чудачествах» Ельцина подальше от прессы спускались сверху, от самого Михаила Горбачева.

Уже через несколько месяцев после назначения Ельцина партийным вождем Москвы редактор «Правды» Виктор Афанасьев известил коллег, что получил лично от Горбачева указания придерживать публикации о Ельцине, Газете не следовало поощрять Ельцина и впредь «наживаться на популистских чувствах».

Затем пропагандистская структура Центрального Комитета, надзиравшая за прессой, получила задание. Михаил Полторанин, сторонник Ельцина, бывший редактором «Московской правды», собственного печатного органа организации Ельцина, рассказал мне позже, как его постоянно вызывали и отчитывали за чрезмерное внимание к Ельцину.[29] Нажим был настолько силен, что в августе 1987 года Полторанинская «Московская правда» опубликовала текст пространного доклада Ельцина, сделанного на конференции городской партийной организации, не назвав докладчика, Ельцина, по имени.

В 1986–1987 годах советские люди — с полным на то основанием — мало верили собственным средствам массовой информации. Бойкот прессы фактически помог улучшить образ Ельцина в глазах населения, поскольку сведения о его свершениях распространялись изустно, а потому обретали героические, «лучше чем в жизни» черты. Заметь люди, что официальная пресса нахваливает Ельцина, они, пожалуй, настроились бы более скептически.

————

Впервые побеседовать непосредственно с Ельциным мне довелось в августе 1987 года, когда в столицу прибыли сенаторы Дэниел Патрик Мойнихэн, Терри Сэнфорд и Пол Сарбэйнс. Ельцин оказался одним из немногих членов Политбюро, все еще остававшихся в Москве в этот традиционный месяц отпусков, и в качестве главного должностного липа был отряжен на встречу с делегацией. Два часа длилась беседа, и наше внимание постоянно привлекали его неортодоксальные замечания на самые различные темы.

Не дожидаясь расспросов и не заглядывая ни в какие заготовленные тексты, Ельцин перечислил сенаторам девять «негативных осложнений», требующих немедленного исправления. Более половины относились к политике: ограничения на свободу выражения мнений, нехватка демократии, «зазор» между партией и населением, утрата коллегиальных привычек (т. е. духа единой команды) в политическом руководстве и неповоротливость во внешней политике. Остальные имели отношение к экономике; препоны для новой техники и технологии, сосредоточенность на тяжелой промышленности вместо товаров широкого потребления, нехватка инициативы и терпимость к посредственности.

Ельцин в первую очередь уделял внимание делам внутренним, и в то же время показал, что осведомлен об основных проблемах переговоров с Соединенными Штатами по контролю за вооружением. Он горячо ратовал за продвижение вперед и заключение соглашений, по каким велись переговоры, и при этом заметил: «Такие соглашения необходимы, если хотим перестройку осуществить».

Тогда высказывания Ельцина меня поразили; Лигачев ни за что не упомянул бы о разрыве между партией и народом, как то сделал Ельцин, а Горбачев не стал бы говорить про нехватку коллегиальных начал. Хотя все сказанное Ельциным не выходило за рамки того, чтобы обеспечить больший успех социализма в рамках однопартийной системы, возврат, как он выразился, к «подлинному ленинизму», упор он делал на вопросах, которых другие не затрагивали или (во всяком случае, у всех на виду и в беседах с иностранцами) наличие которых отрицали.

Горбачев, к примеру, несомненно, согласился бы, что договоры по контролю за вооружением с Соединенными Штатами необходимы для перестройки, но в тот момент он не был бы столь откровенен. Он вел свою линию: от сокращения вооружений выиграют обе страны, однако, если Соединенные Штаты не пожелают сотрудничать, Советский Союз в полной мере способен осуществить перестройку самостоятельно.

Команда распадается

В конце сентября 1987 года дипломатические представительства в Москве, в том числе и наше, получили уведомление, что послы приглашаются в Дом политического просвещения, находившийся в ведении городского комитета партии, на встречу с первым секретарем московской партийной организации. Современное здание в центре города, вблизи Бульварного кольца, было недосягаемо для зарубежных дипломатов (во всяком случае — из некоммунистических стран) со дня его открытия. Желание, воспользовавшись случаем, взглянуть на место, где КПСС обучала своих веропослушников, и еще раз побеседовать с Ельциным было неодолимо, и я приглашение принял.

Хотя формально повод для встречи обозначили как разъяснение планов предстоящего развития столицы, Ельцин предпочел обсудить курс страны в целом. И заявил, что страна вступила в «критическую фазу перестройки», заключающуюся в переходе от намерений к практическим мерам. Он чувствовал, как усиливается нажим со стороны общества, как нетерпеливы люди в ожидании результатов. Если экономические управленцы и политические руководители не в силах отвечать требованиям перестройки, они должны быть заменены, подчеркнул Ельцин и продолжил речь, перечисляя обширные перемены, уже осуществленные им в московской партийной организации.

По окончании выступления в ходе бесед в фойе я выяснил, что кое–кто из моих дипломатических коллег счел, что употребленные Ельциным выражения, вроде «критической фазы», свидетельствуют о его склонности к преувеличению. С их точки зрения, положение не настолько грозило опасностью, чтобы подобный язык был оправдан.

Мне же казалось, что тут имело место нечто большее, чем гипербола. Ведь Горбачев убеждал общественность, что перестройка уже набрала ход, что худшее позади и позитивные результаты начинают сказываться. Для Ельцина же, однако, точка кризиса еще только маячила впереди, поскольку к претворению политики в действительность едва–едва приступали. Ельцинский анализ представлялся мне более точным.

Никто из нас, присутствовавших в зале, — за исключением самого Ельцина — не знал, что месяцем раньше Ельцин написал личное письмо Горбачеву, отдыхавшему в то время на Черном море. Судя по тексту, позже опубликованному Ельциным в мемуарах, он разнес в пух и прах стиль работы Лигачева вообще и его вмешательство вдела московской парторганизации в частности. Он также обращал внимание на противодействие реальным переменам со стороны других, неназванных, членов Политбюро и предсказывал, что все это приведет к возврату в состояние, очень схожее с брежневским «застоем», от которого старались излечиться. И завершил он письмо просьбой освободить его от обязанностей кандидата в члены Политбюро и первого секретаря московского комитета партии.

Случившееся вслед за этим толкуют по–разному. Горбачев впоследствии заявлял, что Ельцин согласился все обсудить с ним после празднования семидесятой годовщины большевистской революции 7 ноября. Ельцин написал в мемуарах, однако, что никакого согласия не было и Горбачев просто сказал ему, что все обсудит с ним «позже».

В любом случае, когда «позже» растянулось больше чем на месяц и в конце октября Центральный Комитет собрался на пленум, Ельцин, больше с Горбачевым не советуясь, решил вынести дело на обсуждение Центрального Комитета. Горбачев уже собирался закрыть заседание, когда Ельцин взял слово и повторил перед собравшимися обвинение; Секретариат партии не изменил стиль работы в соответствии с последними решениями и по этой причине люди начинают терять веру в перестройку. После чего повторил свою просьбу об освобождении от обязанностей кандидата в члены Политбюро.

Горбачев, отнесясь к нарушителю порядка с крайней враждебностью, кратко, в искаженном виде, изложил критические замечания Ельцина, обвинил его в необузданных амбициях и открыл обсуждение. Вслед за боссом, уловив намек[30], участники пленума вставали один за другим и бичевали Ельцина, Из двадцати семи выступивших всего один, Георгий Арбатов, директор Института США и Канады, хотя бы в мягкой форме высказался в пользу Ельцина.

Несмотря на то, что Ельцин вновь взял слово, еще и еще раз заявил о своей поддержке перестройки, отверг обвинения в желании внести раскол в Центральный Комитет и извинился за то, что вынес данный вопрос на обсуждение в неподходящее время, Горбачев нагнетал кампанию против него, упорно извращая сказанное Ельциным.

Когда, например, Ельцин заметил, что «некоторые члены Политбюро» неискренни в похвалах Горбачеву и перестройке, Горбачев, перебив его, заявил, что Ельцин политически безграмотен, раз обвиняет целиком все Политбюро в раздувании «культа личности» (кодовое наименование сталинизма). На самом деле в речи Ельцина не было никаких обвинений по адресу всего Политбюро, говорил он о том, что некоторые члены Политбюро нахваливают Горбачева в глаза, а за глаза открещиваются от его политики.

Горбачев продолжал отповедь, не позволяя Ельцину поправить неверно преподносимые факты, и, когда из зала донеслись крики, что Ельцин думает только о собственных амбициях, генсек подхватил тему и заявил:

«Я тоже так думаю. И члены Центрального Комитета вас раскусили. Для вашего «я» недостаточно, чтоб только Москва вращалась вокруг вашей личности. Вы что, считаете, что Центральный Комитет тоже должен только вами и заниматься? Вы этого хотите, так ведь?..

До какого же крайнего эгоизма надо дойти, чтобы поставить личные амбиции выше интересов партии, выше нашего общего дела!»

Пленум завершился резолюцией, в которой выступление Ельцина объявлялось «политически ошибочным», а Политбюро и московскому комитету партии предлагалось в свете имевшего место на пленуме принять меры по отставке Ельцина.

————

Об этой стычке прессу не уведомили из опасения, как бы не омрачить праздничную атмосферу 7 ноября, годовщины большевистской революции.

Когда на следующий день после пленума госсекретарь Шульц встретился с Горбачевым для обсуждения планов Горбачева в отношении поездки в Соединенные Штаты, генсек выглядел необычно подавленным и встреча закончилась без какого–либо соглашения по саммиту. Что–то, похоже, случилось, и Шульц, тонкий знаток людей, заметил мне, что Горбачев всегда напоминал ему задиристого и самоуверенного боксера, кого ни разу не сбивали на пол, Но в тот день было по–иному. В тот день Горбачев походил на человека, узнавшего, что значит рухнуть на настил ринга.

Шеварднадзе в спешном порядке возобновил обсуждение планов саммита, приехав в Вашингтон и договорившись по вопросам, которые Горбачев оставил открытыми на встрече с Шульцем в Москве. Меж тем пошли, как круги по воде, слухи о стычке в Центральном Комитете. За несколько дней иностранная пресса выяснила суть дела, весть о чем затем вернулась в Советский Союз через зарубежные радиостанции.

Общественность Москвы была ошеломлена. Неужели правда, что Ельцина могут снять? Если да, то как это увязать с уверениями Горбачева в верности перестройке? На официальных праздничных мероприятиях Ельцин появился вместе с остальными руководителями, однако в их обычных разговорах участия не принимал.

На приеме для дипломатического корпуса в Кремле, где члены Политбюро и Секретариата партии собирались в одном конце зала, отдельно от остальных гостей, я пристально всматривался в эту группу, стараясь хоть что–то понять: в те годы и речи не могло идти о частной, неофициальной беседе с «руководством». Ельцин стоял несколько в стороне от коллег по Политбюро со сконфуженной улыбкой на лице и время от времени переминался с ноги на ногу — совсем как наказанный учителем школьник. Заметив меня, он демонстративно помахал рукой и расцвел ребячливой улыбкой, однако не сделал никакой попытки приблизиться и поговорить. Я его всецело понимал. Если он попал в такую беду, какую приписывали слухи, то меньше всего нуждался в приватном разговоре с американским послом.

Два дня спустя донесся слух, будто Ельцин серьезно болен (некоторые утверждали, что он перенес инфаркт), однако гласность еще не созрела до того, чтобы прессе позволялось сообщить о том, что произошло. Наконец, 13 ноября «Правда» официально подтвердила, что Ельцин освобожден от должности руководителя московского партийного комитета. Отчет о пленуме был составлен так, что все могли ознакомиться с обвинениями Горбачева наряду с почти бессвязными, но самобичующими ответами Ельцина.

Впоследствии Ельцин утверждал, что Горбачев, настаивая на участии в пленуме, вызвал его из больницы. Врачи Ельцина, ранее запрещавшие ему подниматься с больничной постели, по приказу Горбачева накачали его болеутоляющими лекарствами и отправили на заседание. В таком состоянии он едва соображал, о чем говорит.

По словам Ельцина, Горбачев безапелляционно заявил, что больше никогда не позволит ему играть активную роль в политике. Впрочем, в полное политическое небытие Горбачев Ельцина все же не отправил. Демонстраций или маршей протеста, положим, не было, и все же значительная часть общественности, особенно в Москве, сверяла реформы по Ельцину. Когда его вывели из руководства, в газеты хлынул поток протестующих писем. Читателей не удостоили даже намека на это, зато Горбачеву доложили как положено. Сделайся Ельцин жертвой, было бы трудно убедить население в том, что Горбачев верит собственным словам о перестройке. Так что Ельцину был подыскан респектабельный, но не наделяющий никакой властью пост.

Мы сидели за обеденным столом в домашней студии известного грузинского художника Зураба Церетели, когда сообщили о назначении Ельцина. Едва прозвучали слова, что будет передано сообщение, как гости сгрудились у телевизора с тем же, видимо, чувством ожидания, с каким американцы бросили бы изысканное застолье, дабы посмотреть наиболее острые моменты финальных матчей седьмой серии на первенство мира.

Когда диктор зачитал официальное сообщение о назначении Бориса Ельцина первым заместителем председателя Государственного комитета по строительству в ранге министра, гости молча переглянулись, на лицах их отразилась странная смесь облегчения и разочарования: облегчения — Ельцин хоть что–то получил, разочарования — это не оказалось чем–то посущественнее. После паузы один из гостей, поморщившись, произнес: «Ранг министра. Полагаю, могло быть и хуже».

Да, могло бы быть хуже. Однако в сознании и моих сотрапезников в тот вечер, и множества советских людей по всей стране невысказанным засел вопрос: почему Ельцин выведен из высшего партийного руководства? Что плохого в том, что он делал, если руководство намеревалось, как оно заявляло, проводить политическую реформу?

————

Официальный отчет о стычке на Октябрьском пленуме не публиковался почти полтора года.[31] Свидетельства очевидцев или выжимки из отчета ходили в рукописном виде, однако тому, кто не присутствовал на заседании, невозможно было с уверенностью судить об их подлинности. КГБ был хорошо известен фабрикациями свидетельств, «доказывающих» нужную точку зрения.

Тем не менее, с трудом верилось, что выступление Ельцина было настолько вопиюще бунтарским, чтобы оправдать реакцию Горбачева. В конце концов, основной спор шел о скорости перестройки и о степени дозволенности Секретариату партии напрямую руководить городами и областями. Пусть Ельцин убеждал двигаться быстрее, чем Горбачев полагал разумным, пусть ему не хватало такта в общении с коллегами, однако он успел стать для общественности — больше, чем кто–либо другой, — символом перестройки и главным гарантом того, что это не очередная «кампания», о какой покричат–покричат месяц–другой, а потом и забудут. Унижая Ельцина, Горбачев наносил ущерб программе, провозглашаемой им самим.

Стараясь сохранить хорошую мину, приспешники Горбачева, говоря о падении Ельцина, распространяли версию, будто Ельцин нарушил договоренность с Горбачевым отложить обсуждение ситуации до окончания ноябрьских торжеств и настолько оскорбил его, что Горбачеву пришлось убрать бунтаря, дабы показать, кто всему голова. Кое–кто утверждал, что решительные меры Горбачева укрепили, а не ослабили его политический статус.

Большинство из ходивших в то время по рукам рукописных отчетов о речи Ельцина перед Центральным Комитетом содержали абзац, где критике за вмешательство в дела московской парторганизации подвергалась Раиса Горбачева. Сделай Ельцин на пленуме такое замечание, и многие сочли бы Горбачевский гнев оправданным: генсек на официальном партийном форуме счел бы критику в адрес своей жены совершенно неуместной.

В опубликованном отчете, однако, абзаца, посвященного Раисе, нет, и, как уверяли меня несколько участников пленума, его не было и в выступлении Ельцина. Дело, похоже, в том, что свои упреки Ельцин не адресовал ни Горбачеву, ни его жене. Ничто в опубликованном тексте не дает оснований для неистовства, с каким Горбачев нападал на Ельцина, или для умышленного искажения Горбачевым позиции Ельцина.

Пожелай Горбачев защитить Ельцина, он сделал бы это с легкостью, даже с учетом того, что Ельцин отнюдь не пользовался любовью консервативных аппаратчиков, составлявших большинство Центрального Комитета. Стоило Горбачеву сказать нечто вроде: «Товарищ Ельцин затронул ряд вопросов, которые следует обдумать. Не со всем из высказанного им я согласен, особенно в отношении конкретных личностей, но он, разумеется, прав, когда призывает нас переходить от слов к делам. Не думаю, что нам следует принимать его отставку без дальнейшего обсуждения, и предлагаю отложить всякие дискуссии на эту тему до следующего нашего пленума».

Избери Горбачев такой подход, и, несомненно, Центральный Комитет, пусть с неохотой, но согласился бы с ним. Проблема Ельцина не исчезла бы, зато она оставалась бы управляемой, решаемой, а энергия Ельцина составила бы полезный контрапункт бездельничанью консерваторов.

На октябрь 1987 года приходится первый из крупных политических промахов Горбачева. А допущен он был потому, что зависть затмила Горбачеву рассудок. В харизматических партнерах он видел скорее потенциальных соперников, нежели ценных союзников. То же самое чувство — зависть — заставит его не только и дальше неверно строить отношения с Ельциным, но к тому же подобрать слабых (и в конечном счете лишенных преданности) партнеров просто оттого, что он понимал: они ему не соперники.

«Правые» делают выпад

Обойдя в маневре Ельцина (не без помощи со стороны Ельцина), те, кто склонялся к свертыванию сущностных политических реформ, увидели для себя возможность взять верх. В марте 1988 года и Горбачев и Александр Яковлев запланировали поездки за рубеж: Горбачев в Югославию, Яковлев в Монголию, Лигачев временно оказался во главе Секретариата партии, по- прежнему отвечавшего за надзор над прессой. Неожиданно ежедневная газета «Советская Россия», одиозно известная своими тесными связями с «консервативными» элементами в партии, опубликовала статью, от которой у реформаторов кровь застыла в жилах.[32]

Статья (по виду «письмо» от ленинградской преподавательницы Нины Андреевой) заняла целую газетную полосу и была напичкана всеми возможными обвинениями и инсинуациями, типичными для худших времен сталинизма.

Как только письмо было опубликовано, партийные организации в ряде городов и областей дали указание его «изучать». Особое рвение в этом отношении проявила ленинградская парторганизация.

Такая реакция выказывала все обычные признаки координации, и многие восприняли их как знак веропослушникам партии: им будет на кого положиться, если они пожелают отстаивать консервативные взгляды во время намеченной на лето партийной конференции.

Горбачев, Яковлев и вообще реформаторы считали, что статье отводится роль первого выстрела, открывающего кампанию, дабы загнать политическую реформу обратно в сосуд, где дух ее томился до 1987 года. Как вспоминал в 1992 году в частном разговоре со мной Горбачев, двигаться вперед быстрее у него не было возможности ни в 1988, ни в 1989 году. «Они противились каждому моему шагу на этом пути, — заметил он. — Мне удалось добиться формального согласия на частичные реформы в 1987 году. И что случилось? Не успел я повернуться, как они ударили мне в спину Ниной Андреевой!»[33]

Уловка с Ниной Андреевой, кто бы за ней ни стоял, обернулась и против ее соавторов. Как только Горбачев вернулся из Югославии, он настоял на обсуждении статьи на Политбюро. Обсуждали два дня подряд. Судя по краткому отчету об этих заседаниях, опубликованному Горбачевым в 1993 году, он открыл обсуждение, заявив, что «статью следует рассматривать как антиперестроечную платформу», и выразив сомнение в том, что Нина Андреева могла написать ее без посторонней помощи. И обеспокоило его, сказал Горбачев, не то, что письмо появилось, а то, что партийные работники представили его как не терпящую возражений директиву.

Опубликованный отчет свидетельствует, что лишь Яковлев и Шеварднадзе без обиняков отвергли статью Нины Андреевой. Громыко пытался даже защищать ее, называя письмо ответом на «наветы», появившиеся в прессе, Все выступившие, однако, сошлись на том, что Политбюро должно прежде всего действовать в единстве и согласии, и во имя единства согласились подготовить для партийной печати статью, которая содержала бы обоснованное опровержение. Судя по протоколу заседания, Лигачев либо отсутствовал, либо не выступал.

5 апреля «Правда» выполнила решение Политбюро, опубликовав неподписанную статью (фактически написанную Яковлевым), где отвергались положения письма Андреевой. Несколько дней спустя «Советская Россия» была вынуждена опубликовать извинение, что вообще напечатала это письмо.

————

Горбачев утвердил свое верховенство, однако со стороны не было уверенности, сумеет ли он контролировать предстоящую партийную конференцию. Партийные конференции не созывались с тех пор, как в 1941 году последнюю собрал Сталин. После смерти Сталина каждые пять лет проводились съезды партии, и, хотя партийный устав наделял Центральный Комитет правом созыва конференции в любое время, было неясно, какими станут властные полномочия такой конференции.

В мае 1988 года были опубликованы подготовленные под руководством Александра Яковлева (заменившего к тому времени Лигачева в качестве ответственного за идеологию) «тезисы» для обсуждения на конференции.

Я был в Хельсинки, где делал доклад Рональду Рейгану по поводу предстоявшего ему саммита в Москве, когда эти тезисы появились в печати. Русский текст был получен мной из Москвы по факсу, и я отправился к себе в гостиничный номер, облегченно вздохнув: текст передан не как секретный документ и его можно вынести из защищенного помещения. Я полагал, что для доклада президенту достаточно будет пробежать тезисы «по диагонали», поскольку не ждал от их содержания ничего достойного удивления, Скорее всего они сведутся к перечислению реформ, уже обсуждавшихся на пленумах Центрального Комитета и упоминавшихся в выступлениях Горбачева.

Однако по мере того, как я читал, открывая для себя одно новое положение за другим, возбуждение мое росло. Никогда прежде не доводилось мне видеть в официальном документе коммунистической партии столь обширного раздела, посвященного защите прав граждан, или таких принципов, как разделение властей, судебной независимости и признания обвиняемого невиновным, пока вина его не будет доказана.

Кое–какие из «тезисов» казались списанными с Конституции США. Их мало что связывало с «Манифестом Коммунистической партии» или даже с «Капиталом», хотя слово «социализм» употреблялось. Именовавшееся «социализмом», выражаясь советским языком, выпадало из вида. Описываемое в «тезисах» как–то ближе было к европейской социал–демократии.

На следующее утро президент Рейган собрал небольшое совещание в комнате с акустической изоляцией, которую специалисты по безопасности собрали в гостинице и куда мы забирались, когда позволяли себе разговоры, которые нельзя было подслушать. В мою обязанность входил обзор состояния политической обстановки в Москве, и я начал с «тезисов» к партийной конференции. Кратко суммировав их содержание, я заметил президенту: если сказанное в тезисах окажется правдой, то Советский Союз уже никогда не будет таким, каким он был в прошлом. Хотя «тезисы» не дотягивали до демократии, в том как мы ее понимаем, они содержали семена освобождения страны. Если свобода слова, печати и собраний действительно будут гарантированы, если будут дозволены выборы со многими кандидатами и тайным голосованием, если принципы судебной независимости будут закреплены в законе, тогда — я не сомневался — вскоре придет конец монополии Коммунистической партии на власть.

Конечно, постановка таких целей еще не означала, что достичь их удастся скоро — или что они вообще достижимы. Однако официальное провозглашение целей явилось важным шагом к установлению демократических процедур. Коммунистическая бюрократия станет сопротивляться подлинным переменам, зато информированное население, вооруженное правом голоса, способно будет, как нам представлялось, оказать мощный нажим, дабы осуществить их.

В то время я не знал, что Горбачев намеревался пойти еще дальше. Он настаивал на признании политического плюрализма и на внесении поправок в Конституцию, с тем чтобы разрешить многопартийную систему, однако это было отвергнуто Политбюро. По словам Аркадия Вольского[34], присутствовавшего на заседании в качестве наблюдателя, с Горбачевым голосовали только Яковлев, Шеварднадзе и Виталий Воротников. Горбачеву придется ждать еще два года, прежде чем Коммунистическая партия согласится покончить со своей узаконенной монополией на политическую власть.

Тем не менее, даже в усеченной форме, дозволенной Политбюро, «тезисы» безошибочно свидетельствовали, что Горбачев внутренне принял нашу программу из четырех пунктов. Борьба за предоставление защиты прав человека, за открытость и демократизацию страны стала признанной составной частью перестройки.

Целование младенцев на Красной площади

Приезд Рональда Рейгана в 1988 году был первым визитом президента США в Москву со времени встречи Никсона с Брежневым в 1974 году Рейган произвел на советскую общественность куда более глубокое впечатление, чем Никсон. В конце концов, вот он, человек, всего пять лет назад назвавший Советский Союз империей зла, а ныне прибывший заявить, что страна стала на верный путь и ей следует идти по нему, не отклоняясь, дальше.

Горбачев нуждался в поддержке Рейгана и визите Рейгана, чтобы доказать: его внешняя политика приносит плоды. Успешный саммит придал бы ему силы и уверенности на партийной конференции, которая, надеялся Горбачев, выскажется за более радикальный курс реформ, чем тот, какого до той поры удавалось добиваться от его коллег.

Перед самым приездом Рейгана в Москву Сенат США ратифицировал договор по вооружениям средней дальности, так что стала возможной церемония обмена ратификационными свидетельствами. Это становилось приятным подтверждением продвижения американо–советских отношений в конструктивном направлении, подтверждением того, что уничтожение оружия укрепляет, а не ослабляет безопасность СССР. Вадиму Загладину больше незачем было опасаться «першинга», способного ударить прежде, чем политик успел бы добраться до убежища.

Подспудно Рейган четко обозначил цену своей поддержки: он прибыл, решительно настроенный поставить во главу угла повестки дня вопросы прав человека и демократизации. Еще до начала обстоятельных бесед с Горбачевым президент встретился в Спасо—Хаузс группой отказников и политических диссидентов, а в последующих выступлениях подчеркивал необходимость становления демократических институтов и защиты прав личности.

В Клубе писателей, где Рейган обедал с интеллектуалами многих сфер творчества, он указал, что произведения Солженицына до сих пор все еще не опубликованы. Когда мы покидали клуб, Сергей Залыгин, редактор «Нового мира», отвел меня в сторонку и сказал: «Передайте президенту, что мы с ним согласны. Просто срам, что до сих пор не опубликован «Архипелаг ГУЛАГ». Но скоро напечатаем. Я этим займусь». И он занялся. Год не кончился, а шедевр Солженицына уже публиковался частями в журнале с тиражом более миллиона экземпляров.

В Московском университете Рейган воодушевил студентов торжественной одой свободе. Ключ к прогрессу, сказал он им, это «свобода: свобода мысли, свобода информации, свобода общения». Желая соотнести принцип политической и экономической свободы с российской традицией, президент процитировал русского философа, современника Вольтера и Бенджамина Франклина, Михаила Ломоносова, чьим именем назван Московский университет: «Исследователи нынешней эпохи предприимчивы, это люди, у кого хватает воображения, мужества идти на риск и достает веры, дабы не устрашиться неведомого». Завершая обращение к студентам, Рейган вновь обрисовал свою мечту о мире без барьеров, препятствующих путешествиям и взаимообмену идеями, во многом так же, как в Вашингтоне летом 1984 года, когда он призвал расширить американо–советские культурные связи. Его юных слушателей явно тронула его речь: поднявшись с мест, они устроили овацию, не смолкавшую несколько минут.

Во время одного из перерывов в беседах оба лидера, Горбачев и Рейган, вышли на Красную площадь. Толпа была редкой, поскольку агенты безопасности КГБ удерживали большинство туристов поодаль, но Рейган поприветствовал семейную пару с младенцем и взял его на руки: поступок, характерный для любого политика, оказавшегося в кольце камер и фотоаппаратов. Впрочем, в данном случае он символизировал гораздо большее. Жестом из ритуала политической кампании здесь, в символическом центре Советского Союза, американский президент показывал: есть, существуют человеческие качества, которые нас объединяют. Пред ним больше не было враждебной силы, президент общался с человеческими существами, которые, как и мы, всеми силами стремились отыскать путь к мирной и более процветающей жизни.

Визит Рейгана подходил к концу, когда мы с Ребеккой заглянули на прием, устроенный в московской квартире калифорнийского промышленника Арманда Хаммера. Настроение у гостей, особенно у советских, было праздничное. Наш друг поэт Андрей Вознесенский, которого я в 1985 году представил Рейгану в Вашингтоне, просто сиял от восторга. «Визит Рейгана это одно из величайших событий во всей русской истории», — заявил он. Я ответил, что президенту польстит его гипербола, но Вознесенский стоял на своем. «Я не преувеличиваю», — возразил он, продолжая уверять, что слова и поступки Рейгана ободрили реформаторов по всей стране. Российские интеллектуалы привыкли сомневаться в способности собственной страны воспринять демократию, но, оказывается, Рональд Рейган, человек, кого не обвинишь в том, будто он закрывает глаза на советскую действительность, наделен верой в них. Это побудит советских граждан положить конец обычной своей политической пассивности, подтолкнет к тому, чтобы начать брать свое будущее в собственные руки.

Слова Андрея, произнесенные под влиянием эйфории, и вправду были гиперболой. Никакой единичный визит зарубежного государственного деятеля не способен настолько глубоко затронуть самосознание нации, чтобы изменить ход ее истории. И в то же время что–то такое было в словах поэта. Поддержка Рейганом демократии в Советском Союзе подоспела в решающий час, а его былые нешуточные проклятия коммунизму наделяли выражение его поддержки правотой, недостижимой для другого, менее откровенного, общественного деятеля.

К тому же воздействие его слов оказалось длительным, В декабре 1989- го, спустя год, после того как Рейган покинул президентский пост, и восемнадцать месяцев спустя после его визита в Москву, опрос советских граждан выявил, что 16,5 % опрошенных назвали его человеком года. Больше голосов собрали лишь Горбачев и Сахаров, Рейган обошел не только Джорджа Буша, бывшего в тот год президентом, но даже Бориса Ельцина, одержавшего блестящую победу на выборах в марте.[35]

Самое же непосредственное воздействие на советскую политику в 1988 году московский визит Рейгана оказал, однако, укреплением позиции Горбачева, завершавшего подготовку к решающей Девятнадцатой Всесоюзной конференции Коммунистической партии Советского Союза.

Партийная конференция

Когда партийная конференция открылась, Горбачев сделал неожиданное предложение: чтобы один и тот же человек занимал ведущий пост в парторганизации и ведущий пост в местном органе государственного управления на всех уровнях — от района до страны в целом. Эта идея, казалось, противоречила обшей цели разделения ответственности между партией, с одной стороны, и правительством и избранными советами, с другой. Более того, совмещение вряд ли положило бы конец практике, в соответствии с которой партийные работники прямо вмешивались в управление экономикой.

Вот отчего многие реформаторы выступили против. Кое–кто полагал, что предложение генсека попросту преследует личные цели: если оно пройдет, то позволит Горбачеву сохранить пост генерального секретаря партии, даже если он сделается главой государства, будучи избранным главой парламента.

Мне эти возражения понятны. Если реформы и впрямь что–то значили, следовало заставить Коммунистическую партию выпустить страну из своей мертвой хватки. Со временем двигателем такой перемены могли стать свободные выборы, однако, если высший партийный и государственный посты будет занимать ex officio одно и то же лицо, партия явно будет оставаться у власти. В принципе, следовательно, выдвинутое предложение могло бы блокировать продвижение к подлинной демократии.

Горбачеву, однако, приходилось иметь дело с Коммунистической партией, какою она была. Было бы наивно ожидать, что районные и областные партийные деятели, останься сами они в стороне, станут помогать при передаче власти избираемым органам власти (советам).

Горбачевское предложение было обольстительной приманкой, возбуждавшей у окопавшегося аппарата мысли о двойном выигрыше: новые советы станут действовать будучи свободны от прямой опеки партии, зато партийные вожди могут совмещать оба поста и тем сохранить свое личное положение как «первого номера» в данной области, городе или районе.

Однако, если такое произойдет, что станет с реформой, которая бессмысленна, если не влечет за собой подлинную смену власти? На этот вопрос Горбачев дал лишь окольный ответ, но внимательные слушатели уловили: должно быть, в его предложении есть уловка. Верно, оно позволяет партийному руководителю избираться в председатели соответствующего совета и занять оба кресла — если тот[36] побеждал на выборах. Однако, если партийный руководитель не обеспечит себе избрание председателем совета, партии придется «сделать из этого соответствующие выводы» о его пригодности как главы парторганизации- Иными словами, избранные председатели должны сменить тех первых секретарей, которым не удалось быть избранными.

В тот момент, когда предложение прозвучало, такая перспектива, видимо, представлялась немногим первым секретарям, большинство партработников снисходительно отнеслись к нему как к безобидной выходке пожелавшего стать в позу генсека, а о предстоящих выборах голова у них болела куда меньше. В своих округах они всегда получали по 99,73 процента «голосов», что за проблема получить каких–то 50 процентов плюс один голос!

В то время я думал, что Горбачев либо отказался от своих планов политической реформы, либо вовлекает аппарат партии в один из самых поразительных обманов в политической истории. Доказательством того или иного станут сами выборы. Будут ли они вполне честными и открытыми» чтобы нанести поражение видным партийным деятелям? И заменит ли партия проигравших людьми, которые победят на выборах благодаря своим личным качествам? Ответ «да» на оба эти вопроса убеждал бы нас в том, что воистину занимается заря нового дня.

Делегаты от реформаторского крыла партии отнеслись к предложению Горбачева крайне критически. Ельцин выразил сомнения и предложил вынести этот вопрос на всенародный референдум. Но в конечном счете Горбачев одолел.

————

«Совмещение постов» оказалось самым содержательным вопросом партийной конференции, зато самым драматичным ее моментом стала трибунная перепалка Ельцина с Лигачевым. Когда девять месяцев назад они схватились на Центральном Комитете, прессе было дано указание не упоминать про этот случай. Теперь же телевидение транслировало выступления на всю страну: на всякий случай, не в прямом эфире и с хитроватой предвзятостью против Ельцина, но вечером каждого дня они передавались.[37] На следующий день полные тексты печатались в «Правде» и «Известиях».

Показ выступлений по телевидению не давал никаких оснований полагать, что появление Ельцина на трибуне не было заранее оговорено. Сам же Ельцин утверждал, однако, что получил слово только после того, как фактически штурмом взял трибуну В список выступающих его не включили, но в заключительный день конференции прямо перед дневным перерывом он встал с отведенного ему на балконе места, спустился в партер и, размахивая делегатским мандатом, двинулся по боковому проходу, требуя слова. Горбачев послал кого–то уговорить Ельцина пройти в комнату президиума или вернуться на свое место и подождать решения, но Ельцин отказался, опасаясь подвоха. Он нарочито уселся на первый ряд и сидел там до тех пор, пока Горбачев не объявил, что имя его внесено в список выступающих.

Когда он, получив, наконец, разрешение, поднялся на трибуну то вначале ответил на критику в свой адрес, прозвучавшую на конференции, а затем повел прямую атаку на партию за отставание в достижении ее основной цели — стать более демократической. На фоне нынешних обвинений критика, высказанная им год назад, казалась мягким укором.

К тому времени, когда Ельцин подошел к концу заранее заготовленного текста, он говорил уже больше, чем отводилось для выступления большинству ораторов. И при его словах, что он хотел бы поднять «щекотливый вопрос», по залу прошел шум, раздались хорошо различимые стоны. Ельцин помолчал, глянул поверх трибуны и пояснил: «Я хотел обратиться только по вопросу политической реабилитации меня лично после октябрьского Пленума ЦК». Шум не смолкал, Ельцин собрал свои бумаги, словно готовясь уйти, и пробормотал: «Если вы считаете, что время уже не позволяет, тогда все». При этом он обернулся и посмотрел на Горбачева, сидевшего в центре «президиума» позади трибуны.

Горбачев жестом попросил его продолжать, сказав: «Борис Николаевич, говори, просят». Выступления на пленуме ЦК прошлой осенью еще не были опубликованы, потому Горбачев добавил: «Я думаю, товарищи, давайте мы с дела Ельцина снимем тайну Пусть все, что считает Борис Николаевич нужным сказать, скажет. А если у нас с вами появится необходимость, то мы тоже можем потом сказать».

Ельцин повернулся к залу и продолжил выступление, по–прежнему читая по бумажке. Он заметил, что привычной стала реабилитация через 50 лет, но он лично хотел бы реабилитации все же при жизни. Он напомнил решение прошлогоднего октябрьского пленума Центрального Комитета, признавшего его взгляды «политически ошибочными», и заявил, что считает единственной своей ошибкой то, что выступил не вовремя: не следовало омрачать семидесятую годовщину Революции, заостряя внимание на проблемах осуществления перестройки. Заметив, что «всем нам надо овладевать правилами политической дискуссии, терпеть мнение оппонентов», Ельцин обратился к делегатам: «Прошу конференцию отменить решение Пленума по этому вопросу Если сочтете возможным отменить, тем самым реабилитируете меня в глазах коммунистов».

Когда Ельцин закончил, на конференции был объявлен перерыв.

После перерыва планировалось продолжить работу для принятия резолюций, но вместо этого было предоставлено слово ряду делегатов, чтобы дать отпор выступлению и просьбе Ельцина. Контратака, похоже, была хорошо подготовлена и скоординирована. Лишь один из одиннадцати последующих ораторов в какой–то мере защищал Ельцина. Но самый неистовый отпор дал Егор Лигачев.

Лигачев поднялся на трибуну с готовым текстом в руке. Ответ свой он по большей части читал, часто поднимая глаза от текста, но по–ораторски искусно. Интонация, паузы, общий стиль выступления были эффектны. И хотя голос его звучал ровно, за ним чувствовался с трудом сдерживаемый напор чувств.

В словах же Лигачева чувств было еще больше. Он предпочел не обсуждать конкретные соображения Ельцина, а повести атаку на него лично, время от времени переходя к оборонительным самооправданиям. Все было исполнено в угоду аппаратчикам, составлявшим большинство в зале.

Лигачев обвинил Ельцина в серьезных упущениях, имевших место еще до того, как тот переехал в Москву когда, будучи секретарем Свердловского обкома, он якобы «прочно посадил область на талоны» (обвинение, позже оказавшиеся неправдой), и бросил фразу, ставшую знаменитой: «Борис, ты не прав!» Лигачев перешел на «ты», обычное в личном общении между членами Политбюро, и при публичном обращении это звучало снисходительно и обидно.

Пока Лигачев шел с трибуны к своему месту, зал громко и долго аплодировал. Никто не удивился, когда делегации отвергли предложение о Ельцинской «реабилитации».

У делегатов в зале Лигачев явно получил сильную поддержку однако куда менее благоприятное воздействие выступление оказало на обычных людей, увидевших его в тот вечер по телевизору целиком. Они–то знали, что у партийных аппаратчиков полно привилегий, и кто такой Лигачев, чтоб думать, будто он может их одурачить? Ясно же, на чьей стороне Борис Николаевич, и кого пытается защитить Егор Кузьмич!

Вскоре начинающие предприниматели изготовили значки с вывернутым лаконичным упреком Лигачева. На них значилось: «Егор, ты не прав!»

Навстречу свободным выборам

Формальная победа над Ельциным на партийной конференции не удержала собственную власть Лигачева от падения. Его оппозиция политической реформе заставила Горбачева прибегнуть к маневру, лишившему Лигачева фактического положения второго номера в партии.

Раскалывая своих противников, идя на компромиссы по некоторым из их предложений, используя себе на благо традицию партии всегда поддерживать предложения, выдвинутые вождями, Горбачев добился от партийной конференции формального утверждения политической реформы. Кое–кто из делегатов выступили против, но окончательное голосование Горбачев держал под контролем. Вслед за конференцией Горбачев развил свой успех. В сентябре, прежде чем всерьез взяться за подготовку первых в Советском Союзе свободных выборов, он основательно реорганизовал верхушку партийной структуры и перераспределил обязанности.

Секретариат партии как орган перестал собираться на регулярной основе, и обязанность Лигачева председательствовать на этих заседаниях отпала. Лигачев был удостоен сомнительной чести курировать сельское хозяйство. Чебриков был снят с поста председателя КГБ и назначен руководить партийной комиссией по правоохранительным органам и системе уголовного судопроизводства. Новые назначения звучали солидно, а отказ от предлагаемого поста противоречил бы традиционной партийной «этике».

Реорганизация преследовала две цели. Руководящему партийному работнику стало гораздо труднее прямо вмешиваться в действия исполнительной власти, и это во многом лишило организационной основы тех, кто препятствовал реформам. Несмотря на грандиозно звучащий мандат, новые партийные комиссии никогда не имели настоящей власти. На их работу чаще всего не обращали внимания. Их председатели становились политическими маргиналами.

Горбачев, не сумев ввести достаточное число реформаторов в руководство КПСС для проталкивания своих реформ, решил вместо этого ослабить КПСС. Конечно же, он не мог заявить об этом открыто, не рискуя повторить судьбу Хрущева. Пришлось сделать вид, будто он предлагает КПСС играть еще более действенную роль, ту, что позволит определять политику, оставляя грязную повседневную работу управленцев менее значительным фигурам в правительственных структурах.

Сомневаюсь, чтобы этот довод хоть кого–нибудь удовлетворил. Я достаточно долго общался с бюрократиями, чтобы понимать: работа по «выработке политики», не подкрепленная властью над теми, кто эту политику осуществляет, есть симуляция.

————

Всю осень и зиму 1988 года шла подготовка к первым в Советском Союзе свободным выборам. Комиссии на основе решений партийной конференции разработали подробные правила выборов, и к началу декабря они стали законом, получив утверждение старого, марионеточного Верховного Совета.

Предусматривалась совершенно иная структура исполнительной власти. Наиболее властным государственным органом прежде был Верховный Совет СССР, который теоретически являлся, по названию судя, «верховным». Председатель его Президиума был номинальным главой государства. Новые правила предусматривали совершенно новый орган: Съезд народных депутатов СССР в составе 2250 членов. Треть депутатов избиралась по территориальным округам, сравнимым с американскими округами по выборам в Конгресс; другая треть — по «национальным» округам в союзных республиках и других формально автономных образованиях и, наконец, остальные 750 депутатов избирались от «общественных организаций». Важнее всего было то, что выборы основывались на множественности кандидатов и тайном голосовании.

Съезд народных депутатов, созывающийся, как предполагалось, дважды в год на несколько дней, избирал из своих рядов не столь большой двухпалатный Верховный Совет; по 271 депутату в каждой палате, Эти депутаты становились профессиональными законодателями, освобождались от других обязанностей, но они замешались по принципу «ротации»: каждый год заменялось двадцать процентов членов Верховного Совета, новые отбирались из депутатов Съезда. Вероятно, неслучайно общее число членов Верховного Совета примерно соответствовало общему числу конгрессменов и сенаторов в парламенте Соединенных Штатов.

Глава государства — получивший новый титул «Председателя Верховного Совета СССР»[38] - избирался Съездом народных депутатов. Он, в свою очередь, называл кандидатуру премьер–министра, которую утверждал Съезд. После этого премьер предлагала кандидатуры на министерские посты, и они утверждались Верховным Советом. В теории, это походило на требование одобрения Сенатом членов Кабинета и других важных назначений в Соединенных Штатах, с той разницей, что утверждал весь Верховный Совет, а не одна его верхняя палата.

Мы из посольства с радостным волнением следили за подготовкой к выборам и слали бесчисленные отчеты в Вашингтон с описаниями того, как развивались события, совершенно неведомые для специалистов по советским делам. В кои–то веки нам, похоже, предстояло следить за ходом выборов в Советском Союзе, полностью предсказать результаты которых было нельзя.

————

В конце 1988 года, раздумывая над этими новыми структурами и правилами, я приходил к нескольким выводам.

Во–первых, система предлагалась очень сложная, она — даже в принципе — не была целиком демократичной. Выборы трети депутатов от «общественных организаций», руководимых Коммунистической партией, приведут к непропорциональному коммунистическому представительству, даже если выборы всех из остальных двух третей депутатов будут проходить честно (на большее человек реалистически мыслящий и надеяться не смел). Такая практика к тому же нарушала правило «одно лицо — один голос», поскольку какому–то из граждан придется голосовать во стольких организациях, во скольких он или она состоит. Один приятель заметил мне на другой день после выборов, что он ухитрился проголосовать шесть раз — и все на законном основании. Он опустил свой бюллетень как гражданин страны, но перед тем голосовал за списки кандидатов в Союзе художников. Академии художеств, организации ветеранов, Обществе дружбы с народами зарубежных стран и Комитете защиты мира.

Во–вторых, непрямые выборы законодательного органа давали дополнительные возможности для манипуляций. Одиозная статья VI Конституции, определявшая Коммунистическую партию как «руководящую и направляющую силу советского общества и ядро его политической системы», все еще сохраняла силу и это позволяло партийным руководителям контролировать отбор законодателей по своему усмотрению.

Тем не менее, при соблюдении, хотя бы частичном, новых правил, населению предоставлялись избирательные права, каких не бывало за всю советскую историю. Даже если бы большинство кандидатов были от Коммунистической партии, им все равно пришлось бы соперничать за голоса, а если голосование тайное и поданные бюллетени подсчитываются честно, то лица, доверием населения не пользующиеся, могли проиграть.

Избиратели, стремившиеся быть в оппозиции к «строю», получили в свое распоряжение еще одно мощное орудие. По правилам, побеждал кандидат, набравший не просто больше голосов, а большинство из поданных голосов, избиратели же могли сказать «нет» всем внесенным в списки кандидатам. Следовательно, если партия брала под контроль процесс выдвижения кандидатов и выдвигала тех, кто доверия не внушал, их можно было забаллотировать. Советские избиратели получали возможность, о какой американцы могли лишь мечтать: право голосовать «против всех указанных» и тем навести порядок.

Подлинность перемен явно оказывалась в зависимости от двух вопросов, ответов на которые пока не было: во–первых, станут ли выборы свободными или будут по–прежнему проводиться под надзором аппарата Коммунистической партии, как и «выборы» в прошлом, а во–вторых, окажутся ли избирательные комиссии, осуществляющие подсчет голосов, не зависимыми от партийного аппарата.

Я был убежден, что Горбачев добьется, чтобы кое–какие перемены оказались подлинными, ясно, однако, что самым большим препятствием для предлагавшихся им реформ станет крепко окопавшаяся партийная бюрократия, Если генсек намеревался следовать реформам, сохраняя при этом минимум безопасности в отношении своего поста, ему следовало создавать уравновешивающие институты, балансы власти.

Новый Съезд, похоже, задуман был именно с такой целью: ему предстояло вынудить косных партработников подчиниться тайному голосованию. Учитывая тогдашнюю популярность Горбачева у населения, можно было ничуть не сомневаться, что новый Верховный Совет изберет его председателем, независимо от степени демократичности выборов народных депутатов. Будучи же избран, Горбачев уже не так–то легко, как Хрущев, мог быть смещен враждебной кликой в партийном руководстве.

Реформаторы и население в целом сожалели, что Ельцин был отвергнут съездом партии, но многие интеллектуалы считали его политическим интриганом, доверять которому не стоило. И они гораздо больше винили Лигачева, чем Горбачева, за анти-Ельцинское решение на партийной конференции. По сути, как только Горбачев вышел вперед с осуществлением реформ, Ельцин стал выпадать из внимания общественности.

Проведенный в конце 1988 года опрос показал, что 55 процентов населения считают Горбачева достойным титула «Человек Года», Только 4 процента голосовали за Ельцина. Казалось, Горбачев наконец–то вышел на передний край радикального реформирования, оттеснил в сторону (хотя и не убрал совсем) консерваторов вроде Лигачева с Чебриковым и приступил к осуществлению своей программы демократизации. В том же, что экономику лихорадило и увеличивался дефицит всего, население винило правительство Рыжкова и партийных аппаратчиков, но не Горбачева.

Ропот, кое–где националистически окрашенный, доносился с окраин империи. Фактор тревожный, но, как казалось Горбачеву под конец 1988 года, вполне управляемый.

В любом случае, внешняя политика становилась его сильнейшим козырем. Начинали накапливаться ощутимые достижения, и в тот год они все еще пользовались внутри страны всеобщей поддержкой.

VI «Общие интересы человечества»

Мы поступаем совершенно оправданно, отказываясь рассматривать мирное сосуществование как особую форму классовой борьбы.

Эдуард Шеварднадзе, июль 1988 г.

Мы исходим из классового характера международных отношений…

Активное участие в разрешении общих для человечества проблем не должно давать повода притормаживать борьбу за социальное и национальное освобождение.

Егор Лигачев, август 1988 г.

Очевидно, что применение силы или угроза силой не могут и не должны быть инструментом внешней политики.

Михаил Горбачев в Организации Объединенных Наций, 7 декабря 1988 г.

Конец мая 1987 года, прелестный вечер, под громадной люстрой большого зала приемов в Спасо—Хауз собралась пребывавшая в постоянном движении толпа гостей. Один из них, американский журналист, подойдя ко мне, сказал: «Только что со мной произошел удивительно странный случай. Позвонил мне советский приятель и спросил, правда ли, что иностранный самолет сел на Красной площади. Казалось, полный бред, но, коль скоро по пути сюда я проходил мимо, то решил взглянуть: чем черт не шутит. И знаете, точно — там сидит «чессна», вся в оцеплении. Опознавательные знаки вроде немецкие, но, когда я спросил милиционера, что это за самолет, тот лишь выговорил: «Какой самолет?» — и уставился на меня невидящим взглядом».

Таким вот образом я впервые услышал о самолете, на котором девятнадцатилетний немец из ФРГ, Матиас Руст, пролетел от Гамбурга до импровизированной посадочной площадки возле кремлевской стены.

Жизнь иностранца в Москве всегда тяготела к безрадостному, а то и мрачному существованию. А потому история молодого человека, у кого хватило дерзости оставить с носом хваленую советскую систему противовоздушной обороны (систему, которая не раздумывая сбивала потерявшие курс пассажирские лайнеры) стала предметом множества шуток на вечерних коктейлях. Злословие обуяло не только иностранцев: многим советским гражданам по душе пришлось неудобство, ощущаемое их стражами в военной форме, которые обыкновенно относились к гражданской публике с надменной самоуверенностью, вызывавшей желание раз–другой осадить вояк. К тому же, «чессну» никак нельзя было отнести к военной угрозе.

Так что меня не удивило, когда на нашем следующем приеме Виктор Суходрев, исполнявший обязанности главы американского отдела МИД, хорошо всем известный как переводчике английского у советских руководителей, приветствовал меня такими словами:

— Вы слышали? Красную площадь переименовали!

— Что вы говорите! И как же ее теперь называют?

— Ну, Шереметьево-3, само собой.

Шереметьево-1 и -2 это названия двух аэропортов близ Москвы, осуществляющих международные перелеты.

Укрощение военных

Предавался ли шуткам по поводу выходки Матиуса Руста Горбачев, я не знаю. Едва ли ему по душе пришлось свидетельство того, что противовоздушная оборона его страны дырява. Тем не менее, с точки зрения политической этот постыдный инцидент случился в подходящее время.

Одним из главных препятствий на пути к внешней политике, рассчитанной на большее сотрудничество, была советская военщина. С самого начала своего правления Горбачев дал понять, что военные не будут играть той важной роли, что при Брежневе и Черненко: министр обороны, маршал Сергей Соколов, не получил статуса полноправного члена Политбюро, как то традиционно делалось. К тому же Горбачев носился тогда с новыми, еще плохо проработанными концепциями, вроде «оборонной достаточности».

Выходка Руста дала Горбачеву шанс перетряхнуть советское военное командование, и он проделал это незамедлительно. Немецкий самолет приземлился на Красной площади 28 мая, а всего два дня спустя, 30 мая, министр обороны Соколов был заменен. Как и командующий войсками ПВО наряду с рядом других генералов. Подбирая нового министра обороны, Горбачев использовал классический маневр политика, создающего систему руководства из лично преданных ему назначенцев на ключевые посты: обойдя большинство высших офицеров, он отобрал генерала, уступавшего им несколько ступенек в старшинстве. В данных обстоятельствах у генсека были все основания полагать, что неожиданное продвижение по службе обеспечит ему личную преданность Дмитрия Язова.

Внешне грубо отесанный, краснолицый, ростом далеко за метр восемьдесят, шестидесятитрехлетний Язов оказался грубоватым и простоватым на язык, но в личном плане приятным солдатом. Позже он признается на одной из встреч, что авария на Чернобыльской атомной станции заставила его основательно пересмотреть свои взгляды. До апреля 1986 года Язов искренне верил, что ядерную войну можно вести и в ней можно победить; Чернобыль же убедил его в том, что ни то, ни другое невозможно. На деле, нации грозит уничтожение, даже если ядерное оружие не будет пущено в ход, поскольку обычные бомбардировки атомных электростанций способны превратить в необитаемое пространство целые страны.

Другой ключевой фигурой среди военных в то время был маршал Сергей Ахромеев, начальник советского Генерального штаба. Родившийся в один год с Язовым, он обошел его по воинскому званию, став маршалом Советского Союза (соответствует пятизвездному генералу в армии США), в то время как Язов был все еще трехзвездным. Тем не менее, хотя Ахромеев и подчинялся Язову как министру обороны, он был ближе к Горбачеву. Как правило, Ахромеев был старшим представителем советских военных, участвовавших в связанных с разоружением встречах на высоком уровне, где он играл ключевую роль в переговорах с американскими официальными лицами.

Ахромеев был солдатом из солдат, по службе он возвысился из самых низов. Как–то в застольной беседе он вспомнил о своем боевом крещении, принятом в качестве сержанта морской пехоты при обороне Ленинграда в начале второй мировой войны. Первую военную зиму он провел буквально в окопах, ни на одну ночь не имея крыши над головой. Вскоре он был произведен в офицеры и быстро рос, еще до конца войны став командиром танкового батальона.

После войны он получал все более и более ответственные назначения, в том числе и командующего Дальневосточным военным округом, что рассматривалось необходимой ступенькой к посту начальника Генштаба, Затем более десятилетия он находился на высших штабных должностях в Москве, с перерывом в начале 80–х* когда он руководил действиями советских войск в Афганистане.

Ахромеев был стойким приверженцем Советского государства, противящимся какому бы то ни было ослаблению централизованного управления. Для него анафемой были национальные движения в республиках, поскольку он считал их предательскими по отношению к стране, какой он ее себе представлял. Ахромеев чувствовал себя своим в коммунистической системе и принимал принцип гражданского контроля за военными, хотя и был страстным поборником воинской чести. Когда Советская Армия подверглась усиленным нападкам в прессе, именно его голос оказался самым страстным из всех, поднявшихся на ее защиту.

Похоже, в переговорах с нами Ахромеева главным образом заботило то, чтобы соглашение было взаимным. Если предлагаемые сокращения затрагивали обе стороны в равной мере, можно было рассчитывать на здравомыслие Ахромеева. Если же, однако, по его убеждению, от СССР требовались большие жертвы, он станет возражать. К сожалению, он не всегда принимал во внимание, что для достижения паритета из–за непропорционально развитой советской военной мощи временами будет необходимо, чтобы СССР уничтожал больше вооружений, чем Запад. Впрочем, если соглашение было необходимо или желательно Горбачеву, Ахромеев с готовностью помогал достичь его, порой подавляя во имя этого свое собственное мнение.

Несмотря на взгляды, которые даже в консервативном министерстве обороны почитались жесткими, Ахромеев приобрел много друзей среди тех деятелей Запада, кому довелось иметь с ним дело. Располагающий к себе, с острым чувством юмора, он никогда не оставлял вас в сомнении насчет его собственной позиции, но при этом всегда был готов выслушать вас, он умел страстно, ожесточенно торговаться во время переговоров, не задевая и не оскорбляя личности партнеров. Как следствие, Ахромеев устанавливал и поддерживал непринужденные личные отношения с людьми по нашу сторону переговорного стола.

Два–три последующих года комбинация Язов — Ахромеев (эти двое настолько отличались друг от друга в личном плане, что говорить о них как о команде трудно) хорошо служила Горбачеву. С одной стороны, их военная репутация была безупречной у коллег по офицерскому корпусу. С другой, оба они были готовы подавить собственные чувства и удовлетворить нужды Горбачева как выразителя конституционной политической власти государства. Несомненно, они готовы были рьяно отстаивать политику, угодную советской военщине, но, стоило Горбачеву избрать иной курс, они поддерживали его, помогая тем самым сдерживать, остужая, склонные к горячке головы среди военных.

В принципе, советские генералы отнюдь не противились перестройке. Не так уж они были слепы, чтобы не видеть трудностей, с которыми сталкивалась советская экономика, плетясь позади технических достижений Запада. Гонка вооружений особенно донимала Советский Союз, и генералы видели перспективу еще большего отставания. В определенный момент количество просто–напросто неспособно заменить качество — и генералы это понимали, хотя, не в силах превозмочь себя, всемерно стремились получить количественно столько, сколько удастся.

В 70–е годы я иногда интересовался у моих советских знакомых, отчего их военачальники настаивают на таком огромном превосходстве в численности. Они располагали двойным против НАТО числом танков и более чем двойным числом артиллерийских стволов, у них под ружьем было гораздо больше людей. Разве не понимают они, что во всем мире это может восприниматься только как угроза? Разве не является это ясным доказательством намерения воспользоваться преобладающей военной мощью для установления гегемонии?

В те дни осторожные советские граждане, отвечая на подобные вопросы, просто–напросто отрицали факты: «Что вы имеете в виду, говоря, будто у нас больше, чем у вас? Вы накопили оружия больше нашего, чтобы сильнее давить на нас, и грозите развязать ядерную войну» — и так далее. Более изощренные аналитики факты отрицать не пытались, зато подыскивали убаюкивающее оправдание: «Видите ли, вам следует понять, что наша психология коренится в нашей истории. А история такова, что мы всегда проигрывали сражения, когда располагали равными с противником силами. Обычно, когда вспыхивала война, мы имели численное превосходство — и все равно проигрывали. Вспомните, насколько больше войск было у Кутузова, чем у Наполеона, и все же этот живчик взял Москву. Японцы разбили нас в 1905 году, действуя армией, во много раз уступавшей по численности нашей, В первую мировую войну у нас было не только солдат больше, чем у немцев и австрийцев, но и больше артиллерии. Во второй мировой войне наши вооруженные силы больше чем вдвое превышали вермахт, а превосходство в бронетехнике и авиации было и того больше, и все же, черт побери, мы едва не потерпели поражение.

Суть в том, что в душе никто из русских не верит, будто наши солдаты, а в особенности наше оснащение под стать немецким или американским — да и вообще иностранным, за исключением разве что китайских. Потому–то мы… ну, не можем чувствовать себя в безопасности при простом равенстве сил, да и все тут».

Всякий раз, слыша этот знакомый аргумент, я пытался объяснить, что мы не считаем его убедительным при том качестве их оснащения и при той главенствующей военной доктрине, которую по сути можно считать какой угодно, но только не оборонительной.

Тем не менее, приведенное выше оправдание и впрямь содержит элементы исторической правды. Не вызывает сомнений, что советские военные руководители играли на цене военной слабости в прошлом, дабы увеличить свою долю в бюджете. Им это блистательно удавалось при Брежневе, сторонники которого видели в советской военщине основу собственного престижа и власти, а потому склонялись к щедрости.

Тем не менее, даже большой кусок черствого пирога не очень–то радует. Вот почему советские генералы вполне могли поддерживать экономические реформы, покуда реформирование не означало уменьшения доли для военных.

Дилемма Горбачева состояла в том, что он не в силах был избежать покушения на прерогативы военных, если всерьез собирался оживить экономику, не мог он также избежать изменений в советской военной доктрине, если всерьез собирался ослабить международную напряженность, с тем чтобы больше внимания уделить реформе у себя дома. Короче говоря, чтобы дать дома реформам шанс, ему необходимо было избавиться от груза на спине в лице американцев и НАТО, а этого он сделать не мог до тех пор, пока советская политика и военная сила рассматривались на Западе как угроза, Брежневу приходилось привлекать генералов к власти — или, возможно, точнее сказать, генералы духовно привлекли к себе Брежнева с его кликой, — но во всяком случае и те и другие жили в отношениях полного симбиоза. Горбачеву предстояло найти способ покончить с укоренившимися привычками, не позволяя генералам покончить с ним самим.

————

Можно было полагать, что Язов и Ахромеев станут следовать политическому руководству Горбачева, однако они ни в коей мере не были марионетками, бездумно исполнявшими приказы свыше. Они на деле проявили себя стойкими защитниками военных интересов СССР и упорными участниками переговоров. Тем не менее, когда принимались политические решения сократить советские вооруженные силы или вывести их с баз за границей, Язов с Ахромеевым подчинялись без открытых протестов — во всяком случае, в течение нескольких лет.

В 1988 году пошла серия обменов визитами между офицерами США и СССР после того, как министр обороны Фрэнк Карлуччи встретился с советским министром обороны Язовым в Швейцарии, а затем в августе посетил Москву и несколько советских баз. Летом маршал Ахромеев совершил поездку по местам дислокации войск в США в качестве гостя адмирала Уильяма Кроу, председателя Комитета начальников штабов США, а впоследствии Кроу совершил ответную поездку в Советский Союз.

Эти контакты произвели глубокое впечатление на советских офицеров. По возвращении из Соединенных Штатов Ахромеев обедал у меня в Спасо—Хауз и рассказывал, как поразили его и оказанное теплое гостеприимство, и высокая выучка увиденных им войск США. Он сохранил благоговейную память о чудовищной огневой мощи американского авианосца, на котором побывал: абстрактно он ее, несомненно, представлял, но воочию не испытывал, поскольку ничего подобного на советском военно–морском флоте не было. И все же больше всего маршалу запомнился эпизод, случившийся, по его словам, в Форт—Блисс, штат Оклахома.

Сам бывший офицер–танкист, Ахромеев с пристальным интересом наблюдал за танковыми учениями, по окончании которых экипажи были построены для смотра. Ахромеев подошел к шеренге и остановился возле командира танка, все еще покрытого танкодромной пылью.

— Вы знаете, майор, кто я такой? — поинтересовался он.

— Да, сэр, — прозвучал ответ.

— А знаете вы, зачем я здесь? — спросил Ахромеев,— Нет, сэр, но, думаю, хорошо, что вы приехали, — ответил молодой офицер.

То были слова не врага и не империалистического агрессора, но — коллеги по профессии.

————

Это была не последняя поездка Ахромеева в Соединенные Штаты, но она, несомненно, произвела на него самое глубокое впечатление. Его преемник, генерал Михаил Моисеев, продолжил начатые в 1988 году контакты и тоже установил близкие, дружеские отношения с генералом Колином Пауэллом, сменившим адмирала Кроу на посту председателя Комитета начальников штабов, и контакты эти делались все более частыми, вовлекая все более низкие уровни наших военных учреждений.

Наивно полагать, будто личные контакты между военными деятелями (или, если на то пошло, политиками) сами собою обеспечивают мир. Многие конфликты в истории, в том числе и наша собственная Гражданская война, доказывают обратное. Тем не менее, знакомство и личное уважение, быстро развившееся между военными деятелями СССР и Запада_1 действовали как смазка в механизме переговоров о сокращении вооружений. Люди по другую сторону стола перестали быть тенями, незнакомыми личностями, прячущимися за сжатыми «биографиями», подготовленными военной разведкой, они обрели плоть и кровь человеческих существ, сталкивающихся с множеством одних и тех же профессиональных проблем. Обе стороны обнаружили (не обязательно к собственному удивлению, зато способом, исключавшим всякие сомнения), что их партнеры тоже считают столкновение НАТО и Варшавского Договора полнейшей катастрофой, избегать которой стоит любой ценой, кроме прямой сдачи или унижения.

Возьми верх такие убеждения, и все остальное решалось бы на переговорах, лишь бы политики не вмешивались. У Горбачева, как мы уже видели, были сильные причины искать временного примирения с Западом. Для Запада вопрос состоял в том, являлось ли желание советского руководителя улучшить отношения тактикой в расчете выиграть время и накопить силу для последующих вызовов или представляло собой фундаментальный сдвиг в советской доктрине.

————

Советская военная доктрина стала меняться к 1988 году. До того она основывалась на концепции «отражения агрессии» наступательными действиями. В Европе, например, это означало, что советские войска в случае возникновения войны немедленно устремляются к Английскому Каналу. То, что по планам войны советское развертывание предопределялось «агрессией» с запада, служило слабым утешением. Ничто ни в доктрине, ни в подготовке, ни в расположении вооруженных сил не помешало бы начать войну, прими советские политические власти такое решение.

На протяжении 1988–89 годов составители советских военных планов принялись облекать в плоть неясные, но наводящие на размышления термины, какие Горбачев стал использовать в 1986 году, «Разумная достаточность» постепенно сделалась «оборонительной достаточностью». Это выражение в свою очередь трактовалось как состав вооруженных сил, необходимый для отражения стратегического нападения и отбрасывания агрессора к границе, но не за ее пределами.

Маршал Ахромеев, вернувшись из поездки по Соединенным Штатам, опубликовал статью в военной газете «Красная звезда», в которой указывалось, что многие из советских военных все еще находятся «в плену старых взглядов», и утверждалась необходимость качественного совершенствования вооружений, дабы возместить сокращения в количестве, а также необходимость изменений в боевой подготовке войск, отвечающей чисто оборонительной доктрине, и осуществлении сокращений в советской военной структуре.

Некоторые изменения в боевой подготовке советских войск и проведении учений вскоре стали очевидными, однако без существенного сокращения вооруженных сил и радикального изменения их размещения подобное развитие легко можно было обратить вспять. Тем не менее, к концу 1988 года мировоззренческая основа для принятия равенства сил с вероятными противниками была заложена, В скрытом виде изменение в доктрине содержало признание того, что в ядерный век опасно пытаться достичь превосходства в вооруженных силах. Без такого изменения в подходе соглашения по сокращению вооружений, которые еще только предстояло выработать, едва ли оказались бы возможны.

Классовая борьба и мусорная корзина Истории

Прежде чем Запад уверился бы в готовности Горбачева наделе покончить с холодной войной, потребны были перемены, выходящие за рамки военной доктрины. И самая важная из этих перемен касалась марксистской доктрины классовой борьбы.

Теория классовой борьбы лежала в основе развития ленинской государственности и ведения холодной войны е Западом. Не будь ее, исчезли бы рациональные основания существования однопартийного государства, равно как и причина холодной войны.

В 70–е годы, когда Запад вступил в мимолетную разрядку с Советским Союзом, брежневское руководство ясно дало понять советскому населению, что соглашения о разоружении, подобные договору 1972 года о ПРО, не влекут за собой никаких изменений в концепции классовой борьбы. «В сфере идеологии никакой разрядки быть не может» — таков был часто повторявшийся лозунг. Высокопоставленные официальные лица вели задушевные беседы с «буржуазными» западниками, однако советское общество в целом было отгорожено от подобных контактов, для предотвращения идеологической заразы принимались меры; жестко ограничивались возможности выезда за границу, под контролем держалась пресса, глушились зарубежные радиопередачи.

Более того, теория классовой борьбы лежала в основе решений о помощи революциям в Африке, Латинской Америке, Азии и о вводе советских войск в Афганистан в декабре 1979 года. Хотя действительность не соответствовала этой теории, такие действия рассматривались брежневской кликой как законные акты классовой солидарности, которые — в случае успеха — возвеличивали силу и престиж самой клики, поскольку ей выдан мандат истории на выражение воли мирового пролетариата.

————

Познав на практике — в 70–е и 80–е годы — результаты приверженности СССР теории классовой борьбы, я следил за признаками того, что она видоизменяется или отвергается. До тех пор, пока она не окажется искренне и официально отброшенной, любые перемены к лучшему в наших отношениях были бы иллюзорными или, в лучшем случае, временными. Высоки ставки и для внутренней советской политики: трудно было себе представить, что когда–нибудь удастся принудить Коммунистическую партию к отказу от монополии на политическую власть и к допущению состязательности фракций внутри партии, пока она придерживалась теории классовой борьбы.

Поначалу Горбачев, Яковлев и Шеварднадзе отказывались от этой доктрины косвенным образом, словно избегая прямых споров. Перемены в политике прикрывались туманным термином «нового мышления». Раскрытие смысла того, что сие означало, сделалось предметом постепенных откровений. К лету 1988 года, когда возросла напряженность в отношениях между Яковлевым и Лигачевым из–за различия в подходах к внутренним вопросам, споры о классовой борьбе вырвались на всеобщее обозрение.

Обычно споры вокруг идеологии не подходящая тема обсуждений для иностранных послов. Хотя наше посольство заботливо слало в Вашингтон доклады об идеологических разногласиях в Москве, внимание на них обращали разве что специалисты по теории и практике коммунизма. Американским политикам, прагматикам по натуре, было трудно постичь значимость того, что представлялось им спорами по схоластическим, теоретическим вопросам, не имевшим, по–видимому, никакого отношения к реальной жизни. Для них эти словопрения походили на диспуты средневековых теологов: безобидная трата времени, на какую людям практичным лучше не обращать внимания.

Не удивительно — при таком отношении, — что мы никогда не получали указаний обсуждать или прояснять отдельные положения коммунистической доктрины с советскими официальными лицами. Тем не менее, я чувствовал, что от исхода спора в советском руководстве зависит многое, и хотел дать этому руководству понять, что кое–кто из нас следит за ним с особым интересом и что завершение спора повлияет на нашу уверенность в искренности Горбачева. Вот почему я решился при ближайшей возможности поговорить на эту тему с Шеварднадзе, не в плане официального запроса, а в плане личном.

Судьбе было угодно, чтобы я получил согласие Шеварднадзе на встречу 8 августа для вручения ряда посланий от госсекретаря Шульца. Мне было назначено на вечер, когда Шеварднадзе был не так стеснен временем, как в обычные рабочие часы. (В дипкорпусе хорошо знали, что он чаще всего работал вечерами почти до полуночи.) Так что, покончив с официальными делами, я затронул интересующую меня тему, пояснив, что мой долг объяснять происходящее в Москве Вашингтону и я хотел бы быть предельно точен в оценках. Я уже довел до сведения высказывание Шеварднадзе по поводу классовой борьбы, отнеся его к благоприятному развитию событий однако меня интересовало, всеми ли в советском руководстве, включая и Лигачева, разделяется эта точка зрения. Не мог бы министр помочь мне лучше понять ситуацию?

Шеварднадзе, всегда ощущавший неловкость от удобной или необходимой лжи, но все еще не привыкший обсуждать с нами внутренние разногласия, смущенно заерзал в кресле и уверил меня, что взгляды Горбачева являются авторитетными, что тот ясно заявил: недопущение ядерной войны это задача всеобъемлющая. Классовая борьба есть нечто происходящее внутри стран, заметил он, и Лигачев в своих высказываниях, должно быть, это имеет в виду.

Я указал, что, судя по «Правде», Лигачев без обиняков именовал классовую борьбу «руководящим принципом международных отношений». Тогда Шеварднадзе отступил и косвенно признал наличие разногласий, заявив: «Что ж, не всякое высказывание официальных лиц в вашем правительстве тоже последовательно. Уайнбергер не всегда с Шульцем соглашается». Затем он завершил беседу, уверив меня, что его правительство твердо верит в мирное разрешение споров.

Упоминая Лигачева, я вовсе не намеревался ставить Шеварднадзе в неловкое положение, напротив, я хотел укрепить его позицию во внутреннем споре, пожелай он воспользоваться моими замечаниями. Не будет вреда, считал я, если Шеварднадзе обратит внимание своих коллег на то, что американцы осознают последствия шедшей дискуссии и что дальнейшая поддержка теории классовой борьбы способна затруднить укрепление мира между двумя державами.

Я понятия не имею, произошло ли такое на самом деле, но уже через неделю Александр Яковлевдал ответ Лигачеву (не называя его по имени) в речи, произнесенной в Вильнюсе. Насыщенное философскими терминами, местами синтаксически столь сложно построенное, что приходилось по несколько раз перечитывать, дабы полностью постичь смысл высказанного, его выступление знаменовало собой явный пересмотр основополагающего марксистского принципа.

Сочетался ли этот пересмотр с марксизмом «Коммунистического манифеста» и «Капитала»? Пользуясь словами самого Яковлева, конечно же нет, поскольку Маркс действительно ставил интересы «пролетариата» выше интересов всех иных классов, И многие из других его ошибок проистекали из этой, основополагающей, Пожелай советские руководители искренне отрешиться от этой теории, имело бы мало значения, продолжали они называть философию, какой руководствовались, «марксизмом» или нет. То был бы иной «марксизм» в ином мире, мире, признаваемом всеми нами.

Воистину у человечества есть общие интересы, и, признай советское руководство, что разделяет их, холодная война ушла бы в историю.

Общая программа

Когда в 1984 году президент Рейган предложил состоявшую из четырех пунктов программу улучшения отношений с Советским Союзом, он указал, что его четыре пункта политически взаимосвязаны и что успешное разрешение проблем по одному из них будет содействовать прогрессу в других. Рейган сообразовывался с политической реальностью: Сенат США вряд ли ратифицировал бы крупное соглашение о сокращении вооружений, вторгнись Советский Союз еще в какую–нибудь страну, равно как Конгресс отказался бы снять барьеры в торговле, если советский режим серьезно нарушит человеческие права своих граждан. Останься советское общество закрытым, оказалось бы гораздо труднее следить за соблюдением договоров в области вооружений.

Как мы видели, в 1985–86 годах по всем этим вопросам шел оживленный американо–советский диалог, и в Рейкьявике руководители двух держав очень близко подошли к достижению беспрецедентного соглашения о сокращении вооружений. Начались консультации по региональным конфликтам, но тогда советские солдаты все еще сражались в Афганистане. В 1985 году на саммите в Женеве Горбачев согласился расширить контакты обычных граждан с Западом, но осуществлялось это медленно. Он по–прежнему противился переговорам по правам человека и отвергал как неприемлемое вмешательство попытки американской стороны обсудить эти проблемы, как то всегда делал Громыко, И хотя в Рейкьявике уполномоченные Горбачевым вести переговоры люди признали данную тему по праву включенной в повестку дня, в течение многих месяцев они продолжали отвергать наши обращения от имени политических узников и тех, кому отказывали в разрешении покинуть Советский Союз.

С конца 1987 года, однако, мы стали отмечать весомые результаты по всем пунктам американо–советской программы. Быстрота перемен была головокружительной для тех из нас, кто десятилетиями работал над давно казавшимися неразрешимыми проблемами в отношениях с СССР. Вот основные вехи:

• Декабрь 1987 г: Горбачев осуществляет свой первый визит в Соединенные Штаты на встречу на высшем уровне с Рейганом в Вашингтоне. Они подписывают договор об уничтожении целого класса ядерных вооружений, доставлявшихся баллистическими ракетами средней дальности. Будет покончено с угрозой советских СС-20 для Европы и Азии, в ответ на это США уберут и уничтожат свои «першинги-2» и крылатые ракеты, которые были размешены в качестве ответной меры на установку СС-20.

• Февраль 1988 г,: Горбачев объявляет, что Советский Союз выведет свои войска из Афганистана, и в апреле подписывается соглашение об этом.

• Май 1988 г.: Рейган наносит визит в Москву и выступает перед советской общественностью с сильными заявлениями, дающими представление о демократии, свободе и правах человека.

• Июнь 1988 г.: изменены правила, облегчившие советским гражданам выезд за границу; эмиграция и частные выезды начинают стремительно расти.

• Июль 1988 г.: Шеварднадзе созывает советских дипломатов на конференцию для обнародования политики, основанной на общечеловеческих ценностях.

• Советские средства массовой информации значительно чаще интервьюируют иностранных официальных лиц, дипломатов и журналистов; начиная с весны появляются статьи советских ученых с критикой политики прошлого.

• Усиливаются контакты с западноевропейскими лидерами, становятся регулярными визиты министров иностранных дел и более частыми контакты Горбачева с главами государств и правительств.

• Декабрь 1988 г.: выступая в ООН, Горбачев заявляет об одностороннем сокращении числа советских военнослужащих на пол миллиона и провозглашает «общие интересы человечества» основой советской внешней политики.

Программа Рональда Рейгана 1984 года стала непризнанной основой для нашего взаимодействия: сокращение вооружений, выход из военного противостояния в третьих странах, выработка уважительного отношения к правам человека и снятие железного занавеса. Горбачев, будучи убежден в необходимости демократизировать Советский Союз и вести внешнюю политику на основе общих интересов человечества, способен был рассматривать прогресс в этих вопросах как общую цель. Мы больше не играли в игру «сумма–ноль», где одна сторона автоматически теряет, когда другая выигрывает. Теперь могли выигрывать обе: и мы и они.

Вот почему Горбачев не капитулировал перед «требованиями» США, когда начал вести переговоры по пунктам программы» предложенной нами. Он и его коллеги постепенно приходили к пониманию, что эта программа определяет ключевые вопросы и что американские предложения не повредят мирному Советскому Союзу.

Нигде произошедший на советской стороне сдвиг не был более впечатляющим, как в сфере прав человека. На протяжении 70–х и начала 80–х годов нарушения советским режимом принятых международных принципов являлись серьезным препятствием для улучшения отношений. Наложенные им ограничения на свободу передвижения и эмиграции вызвали к жизни поправку Джексона—Вэника к Торговому Закону США от 1974 года, которая лишала СССР нормального торгового статуса до тех пор, пока он отказывается разрешить свободу эмиграции.

Брежнев, хотя и вносил изменения в существующую в СССР практику в надежде добиться конкретных уступок от Соединенных Штатов, всегда решительно отказывался считать права человека законным предметом для обсуждений и переговоров с иностранными государствами.

Горбачев, придерживавшийся поначалу старых позиций, в 1987 году согласился обсуждать данный вопрос, а к 1988 году права человека прочно заняли место в программах обеих сторон. В августе того года я обратился к Шеварднадзе с просьбой выпустить нескольких политических узников. Он сразу же согласился ознакомиться с их делами и либо решить их благоприятно, либо объяснить, почему такое невозможно. (Какой контраст со взрывом возмущения по поводу вмешательства во внутренние дела, какой я получил бы от Громыко!) И затем он сказал, что займется этим не потому, что мы об этом попросили, а потому, что это в советских интересах, поскольку советские руководители решили создавать государство, основанное на торжестве закона, для них стало важно укреплять права личностей.

Я уверил министра, что это наилучший из способов достичь чего–либо. Мы долго убеждали Советский Союз выказывать больше уважения к человеческим правам своих граждан не потому, что желали получить от этого какие–либо выгоды, а потому, что эти принципы важны, если все мы хотим жить в мире и спокойствии. Тот факт, что теперь советские руководители понимают это, добром скажется на наших отношениях в будущем.

Лица друзей

Встреча Горбачева лицом к лицу с Соединенными Штатами также подвигла его согласиться с американской программой. Один случай в особенности оказал на него глубокое впечатление.

Официальные мероприятия 10 декабря 1987 года, на третий день пребывания Горбачева в Вашингтоне, начались завтраком в честь вице–президента Буша в советском посольстве на Шестнадцатой улице. После завтрака, в соответствии с планом, американским гостям предстояло сопровождать Горбачева в кавалькаде машин до Белого Дома на встречу с президентом Рейганом.

Однако, когда завтрак завершился, нас попросили немного задержаться в советском посольстве, пока Горбачев свяжется с Москвой, Мы знали, что нами было предложено заявление в отношении стратегических вооружений, выходившее за рамки прежде согласованной советской позиции, и мы решили, что Горбачев захотел, прежде чем подписать, уточнить все с коллегами по Политбюро.

Итак, мы ждали… и ждали… и ждали. Что за проблема обсуждалась, нам не сообщили, сказали просто, что Горбачев пока еще к отъезду не готов. Я вообразил себе, что он дожидается, пока опросят всех членов Политбюро.

Поздно утром, наконец, он появился, и мы отправились в Белый Дом. В кавалькаде я следовал через несколько машин от Горбачевского лимузина. Обычно, по соображениям безопасности, такие кавалькады проскакивают путь на высокой скорости; перекрестки заранее расчищаются, и процессия нигде не останавливается, пока не прибудет к назначенному месту. И вдруг на Коннектикут–авеню, в нескольких кварталах от Белого Дома, наша кавалькада встала.

Я выскочил из машины посмотреть, что случилось. Всего шестью годами раньше в президента Рейгана стреляли лишь в нескольких кварталах от места, где встали мы. Тревога моя еще больше возросла, когда я увидел, как несколько «ведущих» машин секретной службы и приданной службы охраны КГБ быстро разворачиваются, окружая лимузин Горбачева. Затем, к своему несказанному облегчению, я увидел, как Горбачев вышел из машины и направился к толпе, стоявшей на тротуаре и наблюдавшей за его проездом. Горбачев на месте решил сойтись лицом к лицу со своими доброжелателями.

Рукопожатия длились всего пару минут, и вскоре мы продолжили наш короткий путь к Белому Дому В среде американских политиков остановиться, чтобы накоротке пообщаться с толпой, явление настолько обычное, да к тому же и Горбачев его на родине в моду вводил, что я поначалу склонен был расценить случившееся как прежде всего задумку для позирования перед объективами. (И в самом деле, на следующий день крупнейшие газеты поместили фото события на первых полосах.)Оказалось же, не только в этом было дело. В тот день на обеде в Белом Доме, Горбачев сказал нам, что на него этот случай произвел глубокое впечатление.

«Люди, которых я видел сегодня утром, не были людьми, которых, как мне говорили, я увижу в Америке», — заметил он, объясняя: они были дружелюбны и открыты и явно желали ему добра. Он знал, что такое не могло быть подстроено, поскольку сам заранее никого не посвящал в свое намерение сделать остановку. Затем, обратившись через стол к президенту, Горбачев добавил: «Хочу, чтобы вы знали, что отныне я никогда не буду думать об Америке так, как прежде». Он и прежде разумом понимал, что наши страны способны в ограниченном плане решить кое–какие из наших проблем, зато теперь он глубиной души постиг: не существует ничего, что помешало бы нам быть друзьями.

Возможно, звучит это наивно или нарочито. Но я убежден: в тот момент это не было ни тем, ни другим.

Русская толпа скупа на выражение чувств, если только она не рассержена, в каковом случае выражает свои чувства уж слишком щедро. Когда Горбачев на родине попадал в толпу людей, они часто задавали ему острые вопросы, даже тогда когда он пользовался популярностью.

Американская толпа была иной. Люди в ней приветствовали Горбачева, словно героя–первопроходца или кинозвезду, приветливыми возгласами, улыбками, неуемными попытками пожать ему руку. Скряг может раздражать этот американский обычай приветствовать знаменитостей, но за ним скрывается нечто искреннее, безошибочно уловленное Горбачевым: американское население не состояло из забитых рабов капитализма, мечтающих сбросить оковы, или из воинствующих шовинистов, поклявшихся покончить с Советским Союзом. Лица на Коннектикут–авеню светились свободой, благосостоянием и доброй волей.

Встреча эта поразила Горбачева не только потому, что она не укладывалась в стереотип, внедренный в его сознание. Горбачев был — и остается — человеком, кого радует пышность власти и обстановка, сопутствующая ей, кто жаждет публичного признания. У себя дома он уже стал пускать в ход узду при признаках того, что его популярность оказывалась меньше, чем всеобщей и «одерживать» политиков вроде Ельцина, выказавших больше, чем он, харизмы в общении с простыми людьми. В Вашингтоне же, как позже и в столицах Западной Европы, Горбачев нашел то, в чем ему было отказано дома: поклонение обожающей толпы.

Развитие личных отношений Горбачева с Рейганом, Бушем, Тэтчер, Колем, Миттераном и другими западными лидерами укрепляло то важное прозрение, которым эта краткая встреча на улице (и за ней последовавшие) наделила его. С декабря 1987 года он уже больше не видел в нас враждебную или потенциально враждебную силу, какую следовало подчинить, отразить, умиротворить — все что угодно, только не расположить к дружбе. Ныне фокус переместился на то, как нам совместно служить нашим общим интересам.

Для Горбачева было особенно важно доверять добросердечию западных лидеров, поскольку данные разведки, которые он получал от КГБ, по–прежнему раздували подозрительность к «империалистической угрозе».

И Виктор Чебриков, и его преемник Владимир Крючков склонны были выдвигать подобные обвинения во всеуслышание, и оба они пользовались дурной славой среди посвященных за перекосы в докладах Горбачеву, цель которых состояла в том, чтобы довести до максимума подозрительность в отношении к внешнему миру вообще и к Соединенным Штатам в особенности. Хотя относительно состояния дел внутри страны Горбачев сделался жертвой дезинформации КГБ, он выработал меру объективности в том, что касалось развития событий за рубежом, и постепенно, нуждаясь в непредвзятой информации, стал доверять собственным глазам и западным коллегам.

Не все из союзников Горбачева разделяли прозрение, которое снизошло на него во время краткой декабрьской встречи с толпой зевак в Вашингтоне. Позже, когда холодная война завершилась, маршал Ахромеев (оказавший ценную политическую поддержку Горбачеву в сокращении вооружений, вызывавшем у самого маршала сожаление) заметил моей жене, сидевшей рядом с ним на каком–то официальном обеде, что головой он понимал, что его стране необходимо меняться, но вот сердце его и ноги отказывались слушаться. В августе 1991 года его сердце и ноги взяли верх над головой, когда он поддержал гибельную попытку путча.

Новый «всеобщий принцип»

Быстрое исцеление отношений между Востоком и Западом проходило на фоне внутренних разногласий, которые мы уже рассматривали. Решение Горбачева приступить к политической реформе у себя дома требовало и создавало условия для восстановления дружественных связей с Западом. В конце концов, нельзя же провозглашать основанное на законе государство и продолжать держаться за первичность «классовой борьбы», равно как нельзя покончить с холодной войной, оставляя эту теорию в неприкосновенности.

Лигачев, похоже, не противился большинству конкретных шагов по улучшению отношений с Западом, хотя и отстаивал — и по–прежнему отстаивает — идею «классовой борьбы». Его разрыв с Горбачевым произошел из–за Горбачевского провозглашения политической реформы и Горбачевского требования более радикальных шагов по перестройке экономики. Лигачев, выиграв — временно — схватку с Ельциным, в то же время стал проигрывать в схватке с Яковлевым.

Речь Горбачева в ООН в декабре 1988 года стала кульминацией достижений этого года как внутри, так и вне Советского Союза. Его заявление об одностороннем сокращении вооруженных сил продемонстрировало, что ему удалось обуздать советскую военщину. Всего за неделю до этого высшие военачальники, в том числе и начальник Генштаба Ахромеев, настаивали, чтобы сокращение сил осуществлялось только в результате выработанных входе переговоров соглашений, по которым сокращения проходили бы с обеих сторон. Своей безоговорочной поддержкой общечеловеческих ценностей как основы внешней политики Горбачев по сути отвергал теорию классовой борьбы.

В этой речи содержалось еще одно судьбоносное положение: «Свобода выбора это всеобщий принцип; тут не должно быть места ни для каких исключений».

А положим, Восточная Европа предпочтет сбежать из Варшавского Договора? Положим, немцы предпочтут объединить свою страну? Положим, прибалты, украинцы или грузины выберут независимость?

Неужели действительно не было никаких исключений?

VII Волнения в собственном стане

Национальный вопрос, оставшийся от прошлого, в Советском Союзе успешно решен.

XXVII съезд КПСС, 6 марта 1986 г.

И пусть желающие сыграть на националистических и шовинистических предрассудках не тешат себя иллюзиями и не ждут никаких послаблений.

Михаил Горбачев, Пленуму Центрального Комитета, 27 января 1987 г.

…Утверждались представления о беспроблемности национальных отношений… Это приводило к общественной неудовлетворенности, которая приобретала порой конфликтный характер.

XIX Всесоюзная конференция КПСС, 4 июля 1988 г.

У Горбачева хватало множества забот и без этнических конфликтов внутри Советского Союза. Ему приходилось заботиться о сохранении собственного положения как главы Коммунистической партии и руководителя государства. Ему приходилось заставлять своих коллег соглашаться на фундаментальные перемены. Ему приходилось пролагать болезненный курс экономических реформ. И, разумеется, ему приходилось вести переговоры, добиваясь более благоприятной международной обстановки, и вытаскивать страну из Афганистана. И уж меньше всего ему нужен был разор в собственном стане, внутри границ своей страны.

К тому же Горбачев меньше всего и ожидал подобного, так что нас не должно удивлять, что он ничего не делал для решения проблемы до тех пор, пока сама она не завладела им целиком.

В первый свой год у власти Горбачев, на деле, ни с какими серьезными национальными проблемами не сталкивался.

На Украине, под жестким правлением Владимира Щербицкого, суды продолжали осуждать активистов движения за права человека. В апреле к восьми годам заключения в исправительной колонии и трем годам ссылки был приговорен Микола Горбаль из украинской Хельсинкской группы, а в августе Иосип Тереля получил семь лет тюремного заключения и пять лет ссылки за защиту прав украинских католиков, чья церковь была запрещена Сталиным.

К тому времени за отстаивание национальных и религиозных прав было арестовано столько много украинцев, что эти вызывающие негодование приговоры уже не удивляли. Они следовали обыкновению, заведенному в конце шестидесятых годов: засаживать в тюрьму или сумасшедший дом любого, кто осмеливался выступить против превосходства управляемых из Москвы общественных институтов.

К концу года, впрочем, волна начала спадать. Один из самых известных сидевших в тюрьме диссидентов, Вячеслав Черновил, три раза кряду отбывавший срок заключения по политическим или состряпанным уголовным обвинениям, был освобожден из колонии в Якутии под конец 1985 года. Еще несколько освобождений произошло в 1986 году, когда Горбачев с Шеварднадзе старались завоевать международное признание.

Быстрый рост антимосковских настроений на так называемых коммунистическими чинушами «окраинах» вызывался не просто выходом на свободу отборных «смутьянов»: то был результат ряда серьезных процессов, давших вылиться наружу накопленной обиде.

Одним из важнейших среди них стала гласность, позволившая мужественным редакторам, журналистам и ученым взяться за рассмотрение тем, бывших прежде табу. Поначалу лишь в отдельных статьях время от времени ставились под сомнение партийные догмы. Затем, когда выяснилось, что от этого крыша не обвалилась и дом не рухнул, статьи стали еще более смелыми.

Лозунгом этих внове обретших свободу журналистов и ученых стало: «Больше света» — название поразительного фильма о бедствиях от сталинизма, вышедшего в 1987 году. Больше света на прошлое. Больше света в темные закоулки оруэлловой «памяти», прежде скрытых от глаз общественности. Больше света на преступление правящей партии и строй, каким она управляла.

Невзирая на растущую тревогу Лигачева и спорадические усилия Горбачева взять все под контроль, немногие решительные редакторы, кинематографисты, писатели и — во все возрастающем числе — ученые упорствовали. Стоило добиться успеха им, как присоединялись новые.

Я воспринял этот изменившийся тон с некоторым удивлением, поскольку привык не ждать ничего путного от советских средств массовой информации.

Получив в 70–е годы назначение и приехав в Москву, я редко обременял себя чтением периодики, за исключением отдельных номеров какого–либо литературного журнала, дабы получить представление о том, какого рода произведения пропускает цензура. Если появлялась важная статья, свидетельствовавшая о какой–либо перемене в советской политике, сотрудники посольства обращали на нее мое внимание. Помимо этого чтение советской прессы было просто–напросто пустой тратой времени. Из нее нельзя было узнать больше уже известного, а то, что в ней сообщалось, по большей части либо вводило в заблуждение, либо навевало скуку.

Вернувшись в Москву в апреле 1987 года, я, к своему приятному изумлению, обнаружил, что произошли изменения. Советская пресса не стала ни самой объективной, ни самой всеобъемлющей в мире, но в ней появилось множество интересного, что стоило читать. К 1988–1989 годам газеты и журналы положительно будоражили душу разнообразием и насыщенностью политических и экономических споров на своих страницах.

Эта, бывшая внове, открытость вывела гласность за установленные ей границы и предоставила в распоряжение этнических и иных заинтересованных групп информацию, которая увеличивала их ярость в отношении существующего строя. Целые периоды истории, исключенные из учебников, постепенно доводились до сведения общественности. Сталинские преступления разоблачались с подробностями, прежде людям не ведомыми. Нацистско–советский пакт 1939 года стал предметом обсуждений и исторических исследований, равно как и экологические последствия осуществляемых с официального одобрения промышленных и аграрных проектов.

Советские нации, в том числе и русская нация, начали обретать вновь собственное прошлое.

Алма—Ата: неверно понятый предвестник

Это изменение отношений и особенности обсуждаемых тем в каждой из республик были различны, но общим для всех знаменателем стала растущая решимость противостоять политике Москвы.

Впервые прямой вызов практике присылки из Москвы политических наймитов для управления нацменьшинствами был брошен в Алма—Ате, столице Казахстана, в декабре 1986 года. Два дня буйствовали молодые казахи, после того как Динмухамед Кунаев, казах по национальности, был заменен на посту руководителя компартии республики Геннадием Колбиным, по национальности русским, не имевшим никаких корней в республике.

Тогда большинство из официальных лиц в Москве не вняли предостережению и списали все на местное сопротивление развернувшейся борьбе с коррупцией: Кунаев, считали в Москве, насадил в Коммунистической партии Казахстана целую сеть коррупционеров, и, когда из Москвы для расчистки грязи был прислан чужак, преступники подбили молодежь выйти с протестами на улицы. Таким образом, национальный элемент, хоть и имел место, но был вторичен по отношению к более серьезной проблеме коррупции.

Первоначальная команда Горбачева, унаследованная от Андропова, справедливо полагала, что им не реформировать ни партию, ни страну, если не удастся очиститься от коррупции, которая под опекой Брежнева поразила высшую партийную элиту. Однако входившие в команду верили и тому, что национальные различия сглаживаются и что вылепленный из человеческого материала «новый советский человек» очищен от этнических признаков.

В феврале 1986 года на партийном съезде Лигачев настаивал на необходимости «обмена кадрами между республиками», что на практике означало направление русских в нерусские республики на руководящие посты, Вызывалось это, как иносказательно выразился Лигачев, борьбой с «местным кумовством», который «одержал верх». Ничто не давало повода считать, что Горбачев в этом вопросе занимал иную позицию: Лигачев, официально отвечавший за кадровую политику, выступал от имени всего руководства.

Чего Горбачев со своими соратниками не понимали тогда, так это того, что «местное кумовство» и «коррупция» на местах станут почитаться благим делом, зашитой, по сути, от всеобъемлющих притязаний имперского центра. Ведь на деле–то многие руководители нерусских компартий ухитрились при падком на угодливость режиме Брежнева перестроить механизмы местных коммунистических партий на национальный манер.

Эти парторганизации, откупавшиеся от Центра политической преданностью и щедрыми дарами, а в ответ получавшие разрешение править у себя дома на благо местной партийной элите, считались бы преступными в государстве, где царит закон. Советская империя, однако, не являлась государством, основанном на законе, и национальные элиты, конечно же, возмущались попытками далекого и ненавистного Центра заменить их доморощенных мошенников на пришлых, готовых откачивать блага, которые без того могли бы оставаться и распределяться в самих регионах. Более того, национальные элиты могли, если бы захотели, легко возбудить свои «массы» призывами к этнической солидарности, когда на замену коррумпированных местных деятелей присылали русских.

Вот что произошло в Алма—Ате в декабре 1987 года.

Кунаев, долгое время возглавлявший партийную организацию в Казахстане, являл собой квинтэссенцию брежневца. Высокий, с приятными чертами лица, он даже во внешнем облике старательно подражал Брежневу, специальной краской подчеркивая густоту черных бровей. Эту пару связывала дружба еще с тех пор, когда в 50–х годах Брежнев работал в Алма—Ате. Кунаев стал протеже Брежнева, и, когда Брежнев стал номером первым в Советском Союзе, Кунаеву было позволено править Казахстаном как собственной вотчиной.

Я побывал у Кунаева в его обширной, роскошно убранной алма–атинской квартире лет через шесть после событий 1986 года. Он гордился своими «достижениями» за годы у власти и так и сыпал статистическими данными, свидетельствовавшими, что за время его правления выпуск промышленной и сельскохозяйственной продукции резко вырос.

Сидя рядом с ним в кабинете, полном собраний сочинений литературных классиков и украшенном большой коллекцией расписных зажигалок (друзья, несомненно, знали, какого рода подарки он предпочитает), я временами никак не мог отделаться от впечатления, будто нахожусь в присутствии чудом сохранившегося Брежнева. Коллекции и выбор книг у Брежнева были бы иными, но и у него полученные дары оказались бы горделиво выставленными, а полки забиты непрочитанными книгами. Брежневское русское произношение звучало бы неряшливее более элегантной речи Кунаева, но смысл высказываний был бы тот же: Горбачевская шайка никогда не признавала наших заслуг, и когда они нас отставили, то развалили страну.

Кунаев всегда пользовался уважением многих людей в Казахстане, даже тех, кто понимал, что в 1986 году пришло время перемен. В его правление казахская нация стала оправляться от последовательных встрясок коллективизации, насильственной эмиграции и переселения миллионов неказахов на исконные казахские земли.

Вдумайтесь в цифры: в 1926 голу казахи составляли более 57 процентов населения республики, но в 30–е годы прямым результатом коллективизации стала смерть каждого третьего казаха либо от голода, либо в результате массовых убийств, совершенных, когда Красная Армия была брошена на подавление мятежей. Около 20 процентов населения бежали от зверств, многие в Китай. Во время и сразу после второй мировой войны неказахское население в республике выросло почти на 3 миллиона человек, это больше общего числа живших там казахов.

К 1959 году доля этнических казахов в населении снизилась до 30 процентов. Русские, составлявшие около 43 процентов, численно превосходили казахов на 1,2 миллиона человек. После этого наступило время неуклонного выравнивания «пропорционального состава населения», и к переписи 1989 года казахи вновь образовал и большинство в своей собственной республике: 40 процентов в сравнении с 38 процентами этнических русских. Более высокая плодовитость казахских семей и прекращение широкомасштабной иммиграции в республику обеспечили этот сдвиг.

Кунаев скорее всего имел малое касательство к этим демографическим переменам, однако он много сделал для «казахизации» казахской Коммунистической партии. Поддерживая добрые отношения с жившими в республике русскими и сдерживая открытые проявления казахского «национализма», Кунаев втихую, но успешно передавал власть в партийных организациях республики казахам, которые составили абсолютное большинство в республиканской партии и заняли большинство ключевых постов.

В 1961 году, когда я впервые приехал в Атма—Ату и доверительно беседовал с руководящими работниками совнархоза, органа, созданного Хрущевым для управления экономикой республики, среди моих собеседников не оказалось ни единого этнического казаха. В конце 80–х годов три четверти, а то и больше руководящих деятелей, с кем мы имели дело, были казахами.

Кунаевская политика подготовки и утверждения казахских политических руководителей при притворной рабской преданности Москве предоставила новые возможности энергичным молодым казахам. Одним из тех, кто воспользовался новыми возможностями с поразительным успехом, был Нурсултан Назарбаев.

В годы «застоя» продвижения в карьере осуществлялись медленно, быстрый взлет Назарбаева был исключением. При всем при том, что выдающимися талантами Назарбаев не обделен, он, несомненно, многим обязан предпочтению, какое Кунаев отдавал этническим казахам. В 1986 году, став самым молодым в СССР премьер–министром союзной республики[39], он уже был в состоянии соперничать за руководство партией в республике.

Назарбаев не делал этого резко или открыто и все же воспользовался в 1986 году реформаторским духом, дабы привлечь внимание партийного съезда в Москве к «серьезным упущениям» в работе партийной организации Казахстана, Хотя Кунаева по имени он не назвал, его критика ставила под сомнение руководство Кунаева, поскольку тот стоял у руля более двадцати лет. Есть смысл предположить, что Назарбаева вдохновлял Лигачев или Горбачев — либо, возможно, они оба.

Первоначальная реакция Кунаева отличалась наивностью для человека его опыта: он попытался убедить Горбачева снять Назарбаева, преступившего грань, что отделяла верного протеже от затаившегося соперника. Когда Горбачев в этой просьбе отказал, Кунаев, должно быть, уяснил что к чему. Во всяком случае, и он и его друзья говорят, что он был готов добровольно уйти в отставку с поста первого секретаря партии.

Горбачев, однако, решил его отставку упредить, придав делу политический аспект.

11 декабря 1986 года в Москве было созвано Политбюро без участия Кунаева, хотя он и был полноправным членом, которое формально приняло его отставку. Одновременно был подобран преемник, явно без консультаций с кем бы то ни было в Казахстане. В типично имперской манере Политбюро направило представителя в Алма—Ату довести свое решение до казахской партии. Новым первым секретарем предстояло стать Геннадию Колбину, профессиональному функционеру Коммунистической партии и русскому по национальности, до того никак с республикой не связанному.

Решение было объявлено в Алма—Ате 16 декабря, и тут же на большой площади, примыкавшей к высившемуся на холме в центре города грандиозному новому зданию штаб–квартиры партии, стали собираться демонстранты, Демонстрантами были молодые казахи, в большинстве — по виду — студенты. Поначалу они просто толпились, переходя с места на место, но за день число их выросло от четырех–шести десятков до нескольких сотен, стали появляться рукописные плакаты и лозунги.

По словам Кунаева, его вызвали в штаб–квартиру партии и предложили поговорить со студентами, но Колбин своим решением этому воспротивился. (Колбин, с другой стороны, утверждал, что Кунаев отказался обратиться к демонстрантам.) В любом случае, к середине дня партийные вожди решили отправить кого–нибудь из секретарей партии помоложе побеседовать со студентами, в их числе и Назарбаева.

Однако демонстрации продолжались, и на следующий день толпа разрослась до тысяч людей, постепенно становясь все более буйной, полетели камни и прочие предметы в полицию, присланную для сдерживания студентов, и в окна партийной штаб–квартиры. Наконец, были отданы приказы разогнать демонстрацию, в ходе чего многие были ранены, а некоторые убиты. Тюрьмы не смогли вместить всех арестованных, и сотни людей вывозили на грузовиках в степи за шестьдесят–восемьдесят километров от города и там попросту выбрасывали вон. В этой части Казахстана декабрь месяц очень холодный. В конце концов, многие демонстранты получили длительные сроки тюремного заключения, а более тысячи студентов были исключены из университета.

Поскольку гласность еще не была в полном расцвете и в Алма—Ате не работали иностранные корреспонденты, мир получил лишь скудную и искаженную информацию о мятеже. Советская пресса кратко сообщила о «беспорядках», устроенных «хулиганами, тунеядцами и антиобщественными элементами».

Лишь постепенно факты процеживались изустно, и к концу года в иностранной прессе стали появляться более детальные описания, которые, естественно, основывались на слухах и, вероятно, преувеличивали число жертв.[40] «Известия» в январе опубликовали статью, осуждавшую неточность зарубежных описаний, однако, не считая этого, московская пресса всеми силами замалчивала мятеж. Премьер–министр Рыжков во время поездки в Финляндию, выслушав на пресс–конференции вопрос о мятеже, отмахнулся от него как от незначительного инцидента, в котором участвовала «пара сотен человек», к кому впоследствии присоединились «выродки из числа молодежи».[41]

Партийное руководство в Москве явно считало Кунаева, а не свое собственное решение направить Колбина ему на замену, повинным в мятежах. В 1987 году он подвергся нападкам именно за плохое управление и был выведен как из Политбюро, так и из Центрального Комитета. Тем не менее, опыт Алма—Аты кое–чему Москву научил: назначение Колбина стало последней попыткой навязать этнически русского нерусской республике в качестве партийного руководителя, Когда в последующие несколько лет принимались решения сменить партийное руководство в разных республиках, неизменно подбирался кандидат местной национальности.

Похоже также, что сам Колбин тоже кое–что постиг (впрочем, так не считают казахские политики, которые неизменно изображают его несведущим в местных условия и властным). На деле, когда он отправлялся в Алма—Ату, то имел солидный опыт работы в нерусских регионах, был он, inter alia, заместителем Эдуарда Шеварднадзе в Грузии. Высокий мужчина с располагающей улыбкой и обходительными манерами (по крайней мере, в общении с посторонними вроде меня), он поразил меня как человек, который в 60–70–х годах сделался бы непревзойденным партийным деятелем, явным совершенством в сравнении с властными самодурами того времени, рыльце которых постоянно было в казенном пушку, Колбин не был бесчувствен к национальным заботам казахов и публично убеждал русских жителей Казахстана в необходимости уважать и учить казахский язык.[42] К сожалению для Колбина, его отправили не в то место и не в то время, и, хотя он продержался на посту два с половиной года, назначение его до сих пор глубоко возмущает казахов.

Узбекистан и «коррупция»

В то время как в политических переменах в Казахстане в 1986–1987 годах обвинения в коррупции играли неявную роль, в соседнем Узбекистане они раздувались с необычайной силой и открытостью.

Кампания против коррупции там началась еще до того, как Горбачев стал генеральным секретарем. Когда в 1983 году умер Шараф Рашидов, друг Брежнева, много лет бывший партийным руководителем, свидетельства обширной коррупции выплыли на свет. Преемник Рашидова, Инамжон Усманходжаев, старался отвлечь внимание от самого себя, нападая на своего предшественника и напоказ содействуя с работниками правоохранительных органов. Самое одиозное из дел касалось сети из сотен официальных лиц, по сговору раздувавших данные о производстве хлопка и присваивавших доходы и почести от продукции, какой не существовало. Усилия Усманходжаева поладить со стражами закона оказались напрасными: в январе 1988 года его сняли и обвинили в различных уголовных преступлениях.

Сменивший Усманходжаева Рафик Нишанов заявил в 1988 году, что начиная с 1983 года в Узбекистане обвинения в коррупции были предъявлены 100 официальным лицам, 3000 были понижены в должности, 18000 человек были исключены из партии. Двоих обвинили в преступлениях настолько серьезных, что им вынесли смертный приговор.

Сколь ни обоснованны были обвинения (большинство, похоже, подтверждались фактами), кампания в Узбекистане в конечном счете сработала вхолостую, если не во вред. Узбеков глубоко возмутило, что им уготовили роль козлов отпущения в том, что сами они считали пороками системы в целом. В конце концов, многие получатели пресловутых взяток жили в Москве, а не в Ташкенте, однако, если не считать некоторых обвинений против родственников Брежнева, не было предпринято никаких мер, дабы привлечь к правосудию москвичей. Двух следователей, добившиеся наибольших успехов (в плане признаний и приговоров), Тельмана Гдляна, армянина по национальности, жившего в Москве, и Николая Иванова, русского из Ленинграда, обвиняли в использовании незаконных способов получения признаний и в привлечении к следствию невиновных. Их методы в конце концов стали предметом обсуждения в Москве, когда следователи попробовали направить перст обвинения на тамошних крупных деятелей.

За глумлением последовало притеснение, когда в Узбекистан были присланы чужаки (в основном русские), чтобы занять руководящие посты, ставшие вакантными после ареста узбеков. Чужаки мало что знали о месте, куда попали, и обычаях, никто из них не говорил на местном языке. Для множества узбеков вся затея «борьбы с коррупцией» была не более чем имперским трюком, дабы поставить их землю под еще более жесткий контроль Москвы.

Побывав в феврале 1988 года в Ташкенте, я заметил мало перемен в тамошней атмосфере по сравнению с 70–ми годами. Высшие партийные деятели еще не были доступны иностранным гостям. Нас, американцев, угощали щедрыми застольями и красочными танцами, но когда я на улице произносил речь по случаю открытия выставки, устроенной Информационным агентством США (ЮСИА), присутствовать разрешено было лишь людям, специально подобранным местными властями, а ярдах в пятидесяти от нас поставили звуковую установку поглощавшую все вылетавшие из наших громкоговорителей фразы, Политическое руководство явно велось жестко, поскольку в самом разгаре были преследования по «узбекскому делу».

Тем не менее, мне удалось посетить два запавших в память места: во–первых, Религиозный совет мусульман Казахстана и Средней Азии и, во–вторых, университет.

Мечеть и примыкающая к ней библиотека, хранящая три тысячи рукописных свитков и, возможно, вдесятеро большее число отпечатанных томов, содержались в хорошем порядке, но казались погруженными в бездействие, если не в дрему. И та и другая были почти безлюдны, когда я их осматривал. Тогда запреты на отправление религиозных обрядов только- только начали смягчаться. Спустя два–три года исламские общины охватит лихорадка строительства мечетей и организации все новых религиозных школ, но в 1988 году они все еще не были уверены в том, что уготовит им будущее, и крайне осторожничали в беседах с посторонними.

Университет был полон народу, однако он был устроен скорее на европейский, чем на среднеазиатский лад; по архитектуре и, особенно, по этническому составу преподавателей. Даже среди студентов, похоже, доля неазиатов была выше, чем их доля в населении республики. В тот год на узбекском отделении Ташкентского государственного университета учились два американских студента–выпускника. Оба специализировались в тюркских языках и культуре и общались в основном с узбеками и другими тюркскими студентами. Оба просили меня поддержать их просьбу к университетской администрации организовать курс разговорного узбекского языка, тогда не значившегося в обычной программе. Я был бы счастлив им помочь, однако пришлось лишь дивиться полному равнодушию, выказанному университетскими администраторами к культуре нации, которой данный вуз должен бы служить. В конце концов, где же углубленно учиться современному узбекскому языку, как не в Узбекском государственном университете?

Политические власти в Ташкенте по–прежнему отвергали самое мысль о создании центра тюркских исследований. Сталинская политика «разделяй и властвуй» все еще была в силе: Москва отказывалась поощрять исследования, которые напоминали бы тюркоговорящим нациям об их родстве, поскольку там боялись, как бы это не способствовало местному сотрудничеству в ущерб имперскому Центру.

Коммунистические чиновники опасались также, что внимание к общим тюркским корням, единым не только для казахов и большинства среднеазиатов, но и для ряда народов в Российской Федерации, таких как татары, башкиры и якуты, способно пробудить заинтересованность в более прочных связях с Турцией, единственным независимым тюркоговорящим государством. Турецкая Республика не только являлась членом НАТО: ее предшественница, Оттоманская империя, была главным противником Российской империи на юге. Во время Гражданской войны, последовавшей за большевистской революцией, некоторые из антикоммунистических предводителей сражались под лозунгами пантюркизма. Впрочем, родство соседствующих народов было столь явным, что официальное противодействие тюркским исследованиям на самом деле больше раздражало тюркских интеллектуалов, чем омрачало их этнические связи.

Насилие на Кавказе

После вспышки в Алма—Ате в декабре 1986 года последующие два года прошли в Средней Азии относительно мирно, хотя на местах ожесточалось отношение к прошлой политике, проводившейся Москвой. Иная картина складывалась к югу от Кавказских гор: здесь в течение 1988 года армяне и азербайджанцы втянулись в конфликт и развязали цель насилия, не стихавшего в течение многих лет.

Армяне давно возмущались границами, установленными, когда закавказские республики были включены в Советский Союз. Тогда в Азербайджан включили две территории, которые армяне считали по праву своими: Нахичеванский анклав, расположенный на турецкой границе, но с другой стороны окруженный Арменией, и район, называемый по–русски Нагорным Карабахом, полностью окруженный территорией Азербайджана. Со временем Нахичевань оказалась населена по преимуществу азербайджанцами, в то время как в Нагорном Карабахе сохранялось армянское большинство.

За десятилетия советского правления армяне время от времени жаловались, но Москва не обращала внимания на их жалобы, как бы говоря: что меняют эти формальные границы?

Тем не менее, укреплялась гласность, люди избавлялись от страха высказаться, и стало нарастать возбуждение в армянских районах Нагорного Карабаха и в самой Армении. Известнейшие армянские интеллектуалы взялись за дело, и зимой 1987–88 годов армянская община в анклаве трижды посылала делегации в Москву, дабы отстаивать свою правду. Каким–то образом у них сложилось впечатление, будто их желание объединиться с Арменией получит одобрение Горбачева, и вот в феврале парламент анклава, где армяне были в подавляющем большинстве, одобрил переход под армянскую юрисдикцию.

В Москве Политбюро просьбу отвергло и обязало коммунистические партии Азербайджана и Армении «нормализовать» положение. Тогда — и в последующем — Горбачев с крайним раздражением отнесся ко всем просьбам армян. Он неизменно суровей обходился с армянами, чем с азербайджанцами, однако какое–то время армяне продолжали лелеять надежду на то, что в конце концов генсек примет их сторону.

Москва не предпринимала никаких позитивных мер для того, чтобы разрядить обстановку, и та не замедлила выйти из–под контроля: демонстрации в Армении множились день ото дня, и вскоре в них участвовали сотни тысяч людей. Когда до Азербайджана дошли сведения (в действительности беспочвенные) о том, что в Нагорном Карабахе убиты два азербайджанца, горячие головы устроили бойню в Сумгаите, промышленном городе к северу от Баку. Сообщать об этих беспорядках было запрещено, но, когда по Армении расползлись слухи о массовых погромах с сотнями убитых, советское информационное агентство ТАСС, наконец, передало сообщение о гибели тридцати одного человека «разных национальностей». Прошли недели и «Известия» уведомили своих читателей, что во время беспорядков были убиты двадцать шесть армян и шесть азербайджанцев. Потрясение в Армении, где по сей день не угасла скорбь по массовой резне армян в восточной Турции во время первой мировой войны, было всеобщим. Армяне, похоже, снова столкнулись с силами, несущими геноцид.

В 1987 году в Азербайджане проживало полмиллиона армян, в основном в городах, за исключением Нагорного Карабаха, где армянское население было сельским. Более 180000 азербайджанцев жили в Армении, в основном в сельских районах. После Сумгаита началось массовое бегство армян из Азербайджана, на что армянские власти ответили принудительным выселением азербайджанцев из Армении, зачастую направляя в деревню грузовики для поголовного вывоза ее жителей со всем их скарбом через границу.

Москва колебалась, то пытаясь запретить информацию, то публикуя сообщения, призванные опровергнуть раздутые слухи, то критикуя армянских «экстремистов», а то обещая «справедливость» и исправление прошлых ошибок. Для того, чтобы унять жар, была создана комиссия для изучения положения и выработки рекомендаций.

В мае первые секретари компартий обеих республик были заменены лицами, не имевшими тесных связей со сложившимися партийными структурами, Подбирая новых партийных руководителей, Москва показала, что извлекла урок из промашки в Казахстане в 1986 году: на сей раз в Баку был направлен азербайджанец, а в Ереван — армянин.

Абдулрахман Везиров был советским послом в Пакистане и не имел явных связей с властной машиной Гейдара Алиева, десятки лет правившей Азербайджаном. Подвижный и расторопный в свои почти шестьдесят лет, Везиров предпочитал убеждение принуждению и в отношении неформальных объединений и мирных демонстраций следовал более снисходительной политике, чем его старомодные предшественники. При нашей встрече он поразил меня сходством с Горбачевым в типе: красноречив, относительно откровенен и умело располагает к себе.

Его армянский коллега, Сурен Арутюнян, был лет на девять моложе Везирова и, как и тот, являлся чужаком во властной элите Армении. Работал он в Москве, где его дети выросли и окончили школу.

Во время одного из моих приездов в Ереван, Арутюнян в разговоре упомянул, что его сын, тогда студент Ереванского университета, неважно говорил по–армянски до призыва в армию, зато на службе очень быстро выучил язык. Я поинтересовался, как такое могло случится, ведь в Советской Армии в ходу исключительно русский язык. Арутюнян ответил, что солдаты–армяне держались вместе и между собой говорили на армянском, что и дало его сыну необходимую практику для нормального овладения языком. Как только семья перебралась в Армению, Арутюнян–младший сделался активистом комитета «Карабах», участвовал в демонстрациях и сидячих акциях протеста, которые проходили почти непрестанно с весны 1988 года.

В тот год Андрей Сахаров оказался активно вовлечен в попытки загасить конфликт между армянами и азербайджанцами. Он направил Горбачеву несколько записок и писем, лично беседовал с Яковлевым и другими крупными деятелями. В декабре по предложению Яковлева Сахаров с женой, Еленой Боннер, отправились в Ереван, Баку и Степанакерт (административный центр Нагорного Карабаха), чтобы переговорить с обеими сторонами и попытаться их примирить.

Вернулись они глубоко разочарованными. Несмотря на все усилия отыскать способы сгладить противоречия (и при том, что обращались они к интеллегенции, которая, казалось бы, больше расположена к доводам разума, чем люди менее образованные), они выявили лишь полную поляризацию.

Сахаров избрал, с его точки зрения, принципиальный подход. Поскольку армяне составляли большинство населения Нагорного Карабаха, он полагал, что удовлетворить следовало их пожелания относительно его политического статуса. Если это азербайджанцам не понравится, то долг советских властей силой предотвратить вспышки ярости и бесчинств.

При всем моем уважении к честности Сахарова я считал, что предлагаемый им выход чреват опасностью. Формальная передача территории, как бы то ни было оправдано в принципе (а конечно же, это станут оспаривать), почти наверняка приведет к насилию и к утрате многих жизней. И не такое это простое дело защитить всех вовлеченных в конфликт людей — если только вновь не превратить Советский Союз в полицейское государство, чего Сахаров хотел меньше всего.

По этой причине я с пониманием отнесся к отказу Горбачева изменить конституционную структуру. А вот чего понять было невозможно, так это его неумения предпринять хоть что–нибудь действенное, а также нагнетания его явной предвзятости против армян. Уж если было намерение оставить Нагорный Карабах под юрисдикцией Азербайджана, то следовало бы во всеуслышание предупредить Баку, что права армян в анклаве должны обеспечиваться во избежание передачи земли в будущем, следовало создать подходящий механизм для наблюдения за этим, принять меры для предотвращения выселения людей иной национальности из обеих республик.

Люди, подобные Везирову и Арутюняну, получив право решать все своими средствами, имея поддержку Москвы» возможно, и нашли бы какой–нибудь выход. Однако свободы действия у них не было. Они оказались зажатыми между бесстрастной пассивностью Москвы и кипением политических страстей дома. Души как армян, так и азербайджанцев все больше ожесточались, и старая ненависть обрела новую жизнь.

Впрочем, в 1988 году ни в той, ни в другой республике не было сколько- нибудь значительного движения за независимость. Каждая добивалась поддержки Москвы своим территориальным притязаниям и ни одна — в тот момент — не ставила под сомнение свой статус в Советском Союзе или свою приверженность «социализму». Видя это, большинство московских деятелей, разбиравшихся сланным вопросом, считали, что речь идет об уникальной, хотя и острой, проблеме, а вовсе не о симптоме провала советской национальной политики в целом.

Прибалты смотрят в прошлое

На северо–западной границе Советского Союза зрел иного рода протест — гораздо более откровенный — со стороны трех прибалтийских республик, которые в 20–30–х годах были независимыми государствами.

В десятилетия советского правления в публичных выступлениях обязательно требовалось придерживаться мифов, содержавших правду и ложь. Утверждалось, что избранные парламенты обратились с просьбой о даровании привилегии войти в Советский Союз. Если и были кое–какие аресты после войны, то они применялись только к «классовым врагам», сотрудничавшим с нацистами и совершившим военные преступления.

Дабы обрести уверенность в собственном будущем, прибалтам вначале пришлось воскресить факты своего прошлого, в особенности свидетельствовавшие о том, как их силой затолкали в Советский Союз в результате циничного сговора между Гитлером и Сталиным — обвинение, которое Москва относила к империалистической пропаганде.

23 августа 1987 года, в годовщину соглашения, подписанного Молотовым и Риббентропом, эстонцы, латыши и литовцы подвергли испытанию пределы гласности, организовав демонстрации протеста. Группам, насчитывавшим более тысячи человек, было без особых возражений разрешено пройтись шествием. Годом позже на демонстрации выйдут десятки тысяч людей.

В 1988 году сопротивление прибалтов Москве стало более организованным. Поначалу тон задавали эстонцы. В январе они обнародовали программу партии национальной независимости, где были поставлены вопросы, остававшиеся в последующие три года основой всех политических обсуждений, в том числе такие, как восстановление «исторической правды» о поглощении Эстонии Советским Союзом и об актах репрессий против эстонцев, восстановление «приоритета» эстонского языка и принадлежности к эстонской национальности в республике, защита окружающей среды, замена централизованной плановой экономики на свободную рыночную, гарантии международно признанных прав человека, прохождение воинской службы только на эстонской земле, выборы на альтернативной основе, восстановление эстонских дипломатических представительств за границей и признание первоначального дня независимости Эстонии национальным праздником.

Эта декларация ясно говорила, что целью являлось восстановление эстонской независимости, хотя составители декларации выражали решимость «защищать интересы эстонского народа в нынешней политической ситуации, действуя как партия национальной оппозиции Коммунистической партии Эстонии».

В то время Коммунистическая партия являлась единственной законной политической партией в СССР, поэтому было решено в Эстонии и повсюду создавать не политические партии как таковые, а «национальные фронты». Называя свою организацию как–то иначе, нежели «партия», организаторы надеялись избежать преследований по закону, а также заручиться поддержкой изнутри национальных компартий. Вдобавок использовалось и еще одно средство улестить Москву: большинство объединений именовали себя «движениями в поддержку перестройки», демонстрируя тем самым свое намерение поддерживать, а не отвергать политику Горбачева.

Успех этой стратегии был поразительным. В апреле эстонцы образовали «Национальный (Народный) фронт в поддержку перестройки», и в течение двух месяцев в него вступили 40000 человек. В июне литовцы создали подобную организацию, которая впоследствии стала известна как «Саюдис», «движение» по–литовски. Вскоре примеру последовали латыши, и в конце лета — начале осени в местных газетах появились проекты программ. В октябре все три движения провели учредительные съезды и приняли программы, сходные с той, что была предложена эстонскими интеллектуалами в январе.

Примечательной чертой всех трех политических движений было значительное участие в них членов Коммунистической партии.

Постепенно демонстрации стали проводиться не просто от случая к случаю, а постоянно. 25 февраля в Таллинн около 4000 человек вышли на демонстрацию, отмечая семидесятую годовщину эстонской независимости. В марте и июне во всех трех республиках прошли демонстрации в память пострадавших и погибших в результате депортаций и репрессий. А в августе, в очередную годовщину нацистско–советского пакта, количество демонстрантов в каждой из столиц измерялось десятками тысяч.

Под сильнейшим общественным давлением вначале Эстония, затем Литва восстановили флаги и гимны своих независимых государств. Установленные коммунистами табу рушились с каждым месяцем, при все возрастающей поддержке местных Коммунистических партий.

————

Горбачев испытывал смешанные чувства по отношению к набиравшему силу национализму в Прибалтике, «Националистические» требования, будь то армян или прибалтов, он считал актами предательства, способными сокрушить перестройку, ибо они давали Лигачеву и другим консервативным элементам в руководстве повод для вмешательства и подавления. Случись такое, это означало бы конец перестройки, такой как ее понимал Горбачев. Не бывать тогда выборам 1989 года, с помощью которых удалось бы собрать поистине представительное собрание, насмешкой обернулась бы цель создать государство, основанное на главенстве закона.

Вместе с тем учитывался и зарубежный фактор. Горбачев, в конце концов, далеко зашел в прекращении холодной войны, и в мае ему предстояла встреча с Рейганом, а несколько позже — с Миттераном, Тэтчер и Колем, затем, в конце года, поездка в Нью—Йорк, дабы попытаться потрясти мир речью в ООН, а заодно удостовериться, что избранный президентом Буш будет следовать политике сотрудничества Рейгана. Обрушить удар на движения за независимость, особенно в Прибалтике, означало бы осложнить связи, которые Горбачев так тщательно налаживал, оказаться отброшенным на позиции конфронтации с Западом.

И все же никаких симпатий к сепаратистам он не испытывал. Не для того он забирался на вершину советской политической структуры, чтобы руководить ее разрушением. И не ему было становиться коммунистом номер один ради воссоздания капитализма.

Так что Горбачев тянул время, стремясь отыскать способ для избавления от всех проблем разом.

Прежде всего он попытался придать новый, более человечный, облик местным коммунистическим партиям. В июне — октябре все три первых секретаря старой закалки были заменены людьми, более подходящими для работы с крепнущими демократическими силами. Во всех трех республиках новые коммунистические руководители предпринимали деятельные усилия для сотрудничества с реформаторским движением.

Вдобавок в августе Горбачев, желая утихомирить обстановку, направил в Латвию и Литву Александра Яковлева. Как раз в ходе этой поездки Яковлев и выступил с сильной отповедью Лигачеву, защищавшему принцип классовой борьбы. Хотя Яковлев отверг, в частности, притязания прибалтов на открытие посольств за рубежом и введение собственной валюты, в целом его подход к намерению прибалтов обособиться основывался на понимании и мягкости. Поездка Яковлева, которую прибалты восприняли как поддержку Горбачевым их чаяний, воодушевила демократические силы в Прибалтике.

На деле, Горбачеву происходившее в прибалтийских государствах было не по душе. Когда вернувшийся из поездки Яковлев в частном порядке предложил предоставить им автономию в рамках конфедерации, ни Горбачев, ни другие члены Политбюро его не поддержали.[43]

Вместо уступок прибалтам Горбачев попытался обуздать их, ограничив их конституционные права на отделение. В октябре в связи с подготовкой к новым выборам был опубликован проект поправок к Конституции. Из него прибалты к своему ужасу узнали, что новый Верховный Совет СССР окажется наделен правом признать или не признать отделение союзной республики, равно как и аннулировать республиканские законы, которые вступят в противоречие с союзными законами.

Реакция всех трех прибалтийских государствах подтвердила, насколько глубоко националистические силы проникли в структуры местной власти. Национальные фронты, разумеется, отвергли предложенный проект, и в течение нескольких дней буквально миллионы людей поставили подписи под обращениями протеста. (В Литве подписавшие составили до двух третей всего обладающего правом голоса населения.) Но особо примечательно то, что три Верховных Совета, находившиеся под жестким коммунистическим контролем и все еще располагавшие подавляющим коммунистическим большинством, также отвергли попытку свести на нет право на отделение.

Эстонский Верховный Совет пошел еще дальше. 16 ноября им была принята декларация независимости, утверждавшая его право аннулировать советские законы, нарушающие положения эстонской конституции.

Тут Горбачев подвел черту — формально и официально. Он созвал Президиум Верховного Совета СССР и потребовал, чтобы тот признал недействительной акцию эстонцев. В речи на заседании Президиума он обрушился также на попытки эстонского парламента взять под свой контроль активы Эстонии и восстановить частную собственность.

«Как известно» — заявил Горбачев, — частная собственность является основой эксплуатации человека человеком и наша революция осуществлялась для того, чтобы покончить с ней и передать всю собственность народу. Попытка восстановить частную собственность это решение, тянущее назад, и оно оказалось бы серьезной ошибкой».

Этот раунд в схватке с эстонским парламентом Горбачев выиграл, поскольку Президиум Верховного Совета СССР с готовностью аннулировал эстонский акт. Однако он был вынужден отложить попытки ограничить право на отделение, поскольку против этих мер выступили многие республики. Его эмоциональное неприятие идеи частной собственности показали, сколь далек Горбачев был от принятия принципа, основополагающего для работающей рыночной экономики.

Нападки Горбачева на национализм и частную собственность ни к чему хорошему не привели ни в Прибалтике, ни на Кавказе. На деле националисты только набирали силы благодаря противодействию Горбачева. Вскоре им предстояло одержать полнейшие победы в тех самых выборах, которые устраивал Горбачев.

У западных границ

Не знавшие насилия, сотрясавшего Армению и Азербайджан, и — в ту пору — не имевшие общереспубликанских национальных движений, столь быстро созданных в Прибалтике, три западные республики, Белоруссия, Украина и Молдавия, тем не менее понемногу выходили из политического оцепенения, в которое были загнаны и в котором удерживались периодическими репрессиями. Естественно, территории, которые последними оказались в составе Советского Союза, первыми потребовали перемен.

Молдавия, наряду с западной Украиной и западными областями Белоруссии, была полностью поглощена Советским Союзом лишь после второй мировой войны. Как и государства Прибалтики, эти земли достались Советскому Союзу по нацистско–советскому пакту, хотя, в отличие от прибалтийских государств, они не являлись независимыми государствами до того, как стали советской территорией.

Во всех трех республиках широкую поддержку прежде всего приобрели требования придать больше значения национальному языку, В Белоруссии обнаружение массовых захоронений убитых по сталинским приказам дало еще один толчок кампании по созданию национального фронта по типу прибалтийского.

Молдавские писатели и другие интеллектуалы объединились в Демократическое движение в поддержку перестройки, которое летом собрало на митинг в Кишиневе пять тысяч человек. Движение выступало за провозглашение в республике молдавского языка государственным, восстановление латинского алфавита и замену коммунистического флага республики традиционным румынским триколором.

На Украине консервативный Владимир Щербицкий делал все для искоренения политических движений, ставивших под сомнение коммунистическую политику, однако новая позиция Москвы не позволяла воспрепятствовать образованию кое–каких «неформальных объединений», действующих исключительно на местах, прежде всего во Львове и других частях западной Украины.

Выпущенный в 1985 году из тюрьмы, Вячеслав Черновил вернулся в свой родной Львов и получил работу истопника за заводе строительных материалов. Он сразу же возобновил политическую деятельность, однако только в 1987 году ему удалось создать (в основном из других освобожденных политических узников) группу, которая назвала себя Украинским хельсинским союзом. Союз возобновил издание «Юкрэйниан геральд», которое Черновил подпольно выпускал до ареста.

В 1988 году Черновил и его сторонники приступили к формированию обширной организации для координации действий мелких оппозиционных групп. В июле они провели учредительный съезд, принявший составленную в решительных тонах «Декларацию Принципов», В ней текущая политика была названа «неприкрытым геноцидом» украинского народа, содержался призыв к восстановлению украинской государственности и замене СССР конфедерацией независимых государств.

В ответ режим Щербицкого держал их, по словам Черновила, «в осаде» шесть последующих месяцев.[44] Власти разгоняли демонстрации во Львове с помощью пожарных брандспойтов и полицейских собак. Лишь на следующий год этим группам удалось объединиться в общеукраинскую организацию, В то же время рос протест в организациях культуры типа украинского Союза писателей, требовавших большего внимания к использованию и развитию украинского языка.

Белорусские власти также заняли жесткую позицию, когда интеллектуалы в Минске стали организовываться, Тем не менее, ряд самых известных в республике писателей, художников и ученых образовали ассоциацию «Адрадженне», что означает «Возрождение». Основная цель ее, судя по названию, состояла в том, чтобы возглавить возрождение белорусского языка и культуры. Многие из создателей ассоциации активно участвовали и в работе общества «Мартиролог Белоруссии», занимавшегося расследованием сталинских преступлений против белорусского народа. Близ Минска, в местечке под названием Куролатский Лес, были найдены массовые захоронения: там НКВД накануне второй мировой войны устраивал массовые расстрелы, Хотя правительство создало комиссию по расследованию этого варварского преступления, для той же цели была образована и гражданская группа.

30 октября 1988 года неформальные объединения организовали большую демонстрацию. Хотя имелось официальное разрешение на собрание граждан, власти вызвали особые части полиции и грубо разогнали демонстрацию — впрочем, без жертв. Поскольку произошло это тогда, когда демонстрации спокойно разрешались в Москве, Ленинграде и прибалтийских государствах, организаторы шествия в Минске выразили резкий протест, а Василь Быков, белорусский писатель, произведения которого были хорошо известны в Москве, написал статью в «Москоу ньюс», в которой обвинил руководителей белорусской компартии в подрыве политики Горбачева.

Вскоре после публикации статьи Быков присоединился к группе известных интеллектуалов, сопровождавших Горбачева в поездке в Нью—Йорк и ООН. Неясно, включили ли его за то, что он подверг критике белорусских руководителей, или несмотря на это. Известность писателя, как и его соратников по Национальному фронту, являлась гарантией защиты от личных преследований, однако белорусские власти продолжали разгонять митинги общественности и препятствовали регистрации Национального фронта в качестве признанной общественной организации.

В конце 1988 года ни в одной из трех западных республик не было движения национальных фронтов под стать действовавшим в прибалтийских государствах, однако основы были заложены, что предопределило быстрый рост таких движений в следующем году.

Чебриковская ксенофобия

На протяжении 1987–1988 годов в Москве, похоже, не очень–то ведали, чем отвечать на растущее самоутверждение нерусских народов. Что–то разрешалось, что–то встречало возражения, но терпелось, а что–то запрещалось и подавлялось. Однако единого и четкого подхода не было.

КГБ, впрочем, ответ был известен. Когда летом 1987 году по ряду городов прокатилась волна демонстраций: ситуация беспрецедентная, ибо в прежние времена демонстрации происходили поодиночке и изредка, — шеф КГБ Чебриков счел необходимым изъясниться публично, И сделал это в сентябре, выступив с речью, где обвинил западные разведывательные ведомства в том, что они будоражат национальные меньшинства. Это мнение, время от времени возникавшее вновь, когда беспокойства нарастали, не имело под собой никаких оснований, однако уважение к фактам никогда не являлось отличительной чертой КГБ.

Впрочем, Чебриковские обвинения давали определенные оперативные выгоды его учреждению. Возлагая вину на иностранцев, шеф советской разведки освобождал себя от щекотливой обязанности разъяснять, что виновна во всем сама Коммунистическая партия. К тому же, обвиняя западные разведки, он тем самым предупреждал критиков строя, что их могут привлечь за шпионаж, если они станут усердствовать. В 1988 году Чебрикову еще предстояло повторить эти обвинения, а его преемник обратился к ним в самый канун краха Советского Союза.

Какая бы из причин ни порождала национальное недовольство, к лету 1988 года советские руководители убедились: их самодовольное утверждение, высказанное два года назад на XXVII съезде КПСС, не подтвердилось. «Национальный вопрос» не был решен. Недовольство населения нарастало, и вспышки насилия стали учащаться.

Наблюдая за этими событиями из Москвы, я не удивлялся, что прибалты воспользовались гласностью, чтобы потребовать перемен. Их кровные обиды были мне известны. Происходило, однако, и такое, развития чего я оказался не в состоянии предвидеть.

Во–первых, реформаторы из Москвы стали поддерживать позицию прибалтов как логическую часть собственной программы демократизации Советского Союза. Видные «либералы», такие как историк Юрий Афанасьев и социолог Татьяна Заславская, призывали прибалтов организовываться и отстаивать свои права. Ученый–правовед Борис Курашвили из советского Института государства и права первым выступил в печати за то, чтобы в республиках создавались организации в поддержку перестройке. Я полностью соглашался с ними в том, что настоящая демократическая реформа Советского Союза потребует предоставления прибалтам свободы выбора, и меня воодушевляло, что они не только понимали, что прибалтийская свобода не является врагом российской свободы, но и готовы были действовать исходя из такого понимания.

Во–вторых, движения за автономию получили широкую поддержку со стороны членов местных компартий. Это поставило перед Горбачевым четкую дилемму. Позволит ли он местным компартиям поддерживать требования автономии и, в итоге, независимости (ведь в таком случае ему пришлось бы позволить им действовать без оглядки на высшее партийное командование в Москве)? Или он станет настаивать на полном подчинении республиканских компартий Центральному Комитету в Москве, как то повелось со времен Ленина и Сталина?

Ответ на эти вопросы мы получим лишь позже. В 1988 году Горбачеву, похоже, хотелось и того и другого, В ООН он говорил о свободе выбора без исключений, однако, дома, похоже, выискивал причины исключения сделать.

VIII Вашингтон примеряется

Думаю, что холодная война не окончена.

Брент Скоукрофт, 22 января 1989 г.

К январю 1989 года, когда Джордж Буш дал присягу в качестве президента Соединенных Штатов, для меня стало очевидно, что Советский Союз больше не в силах управлять империей по внешнюю сторону своих границ. Решись восточноевропейцы сбросить советское ярмо, и Горбачеву ничего не оставалось бы, как принять неизбежный результат. Любая попытка с его стороны применить военную силу положила бы конец перестройке и его собственному правлению. Только–только выбравшийся из саднящей и непопулярной войны в Афганистане советский народ не потерпел бы еще одного решения Кремля, которое ввергло бы призывную армию в смертельную опасность за границей.

Год начался, и я пришел к заключению, что 1989–ый откроет перед Соединенными Штатами возможность оказать ощутимое воздействие на развитие советской системы. Наша политика уже способствовала тому, что СССР поставил в повестку дня такие вопросы, как права человека и свободный поток информации; пришло время дать ему почувствовать нашу экономическую мощь: не так, как мы делали во время холодной войны, используя санкции и принудительные меры, а поддерживая шаги, вовлекающие Советский Союз в сообщество свободных наций, склоняя его к партнерству.

Программа из четырех пунктов, выдвинутая нами в годы администрации Рейгана, намеренно обходила стороной экономические отношения. Тогда нам казалось, что более тесные экономические связи подождут до прекращения советской интервенции в Афганистан, советского вмешательства в другие конфликты в третьем мире, до ликвидации раздела Европы — другими словами, до окончания холодной войны. К тому же нам хотелось испытать готовность СССР к значительным сокращениям вооружения и убедиться, что советское руководство готово уважать права человека и позволить своим гражданам хоть как–то воздействовать на тех, кто ими правит.

К январю 1989 года тенденции развития стали очевидны, и я считал, что более активная американская политика в экономической сфере позволит ускорить советские реформы в направлении, отвечающем нашим интересам. Экономическое сотрудничество, разумеется, зависело бы от готовности Горбачева продолжать начатые им преобразования, однако перспектива отдачи в виде расширения торговли и капиталовложений — и, в конечном счете, если потребуется, некоторых видов помощи — облегчила бы Горбачеву трудные решения, стоявшие перед ним.

У меня не было намерения вливать деньги американских налогоплательщиков в советскую экономику. Это политически невозможно и само по себе неразумно. Излечить советскую экономику вливаниями извне было нельзя. Некая разновидность плана Маршалла в СССР не сработала бы. Европа в 1946 году была обессилена войной, но основные элементы структуры, необходимой для экономического возрождения, оставались на месте, так что план Маршалла мог запустить имевшийся экономический механизм. В Советском Союзе такого механизма не существовало, и попытки запустить его походили бы на орошение водой песчаной пустыни.

Тем не менее, я считал, что имеются способы, используя которые американское правительство могло бы поощрить продвижение крыночной экономике в Советском Союзе и одновременно послужить американским экономическим интересам. Взять, к примеру, энергетику. В 70–е годы индустриальный мир потряс нефтяной кризис, порожденный резким увеличением цен странами ОПЕК. К 1989 году нефтяной рынок стабилизировался, но мир продолжал оставаться в опасной зависимости от нефти с Ближнего Востока, Между тем крупнейшие в мире разведанные запасы находились в Советском Союзе, а добыча нефти там стала падать из–за плохой организации и устаревшей техники.

Окажись возможным убедить советское правительство улучшить условия для иностранных вложений в энергетическое производство, удалось бы привлечь крупные средства иностранного капитала не в качестве иностранной помощи, а в качестве инвестиций. Выиграли бы в результате все: Советский Союз получил бы более эффективное производство источников энергии и больше доходов в иностранной валюте, западные инвесторы — прибыли, а от более стабильных цен на энергоносители выгадали бы потребители повсюду.

Впрочем, ничего этого не получилось бы до тех пор, пока советское правительство осуществляло централизованный контроль над нефтегазовой промышленностью. Следовало убедить правительство так реструктурировать промышленность, чтобы добыча, переработка и доставка энергоносителей осуществлялись конкурирующими фирмами. Поначалу они могли бы находиться в собственности государства, но, будь они реорганизованы в акционерные компании, их было бы легче приватизировать в будущем.

————

Можно взять сельское хозяйство. С начала 70–х годов Соединенные Штаты ежегодно продавали Советскому Союзу от 8 до более 20 миллионов тонн зерна, главным образом пшеницу и кукурузу. Наши фермеры попали в зависимость от этой торговли, Когда президент Картер после советского вторжения в Афганистан ограничил ее[45], его решение вызвало бунт в сельскохозяйственных штатах. Торговля зерном финансировалась краткосрочными кредитами под гарантию государственного ведомства США, Продуктовой кредитной корпорации. СССР расплачивался всегда вовремя, но, случись ему когда–либо споткнуться, покрывать убытки пришлось бы налогоплательщикам США.

Положение было чревато бедой. Во–первых, вся торговля шла через централизованные советские организации, те самые организации, которые следовало сломать во имя успеха перестройки, Во–вторых, советское правительство накапливало такой большой внешний долг, который грозил вскоре превысить его возможности расплатиться без быстрого увеличения доходов от экспорта, на что надежд было мало. Следовательно, если Соединенные Штаты и Советский Союз продолжат торговлю зерном, как вели ее почти два десятка лет, обе державы подстерегают грозные потрясения. Советский Союз в конце концов не справится со своими долгом к великому ущербу для американских налогоплательщиков, а американское фермерство потеряет важный рынок, Между тем, нехватка продовольствия, которая в результате охватила бы Советский Союз, не только принесла бы большие страдания людям, но и породила бы крупную проблему для политического руководства.

Но впереди мне виделись не одни только опасности, но и возможности. Советскому Союзу не решить продовольственную проблему без ликвидации разорительных последствий сталинской коллективизации — путем вывода сельскохозяйственного производства из–под контроля бюрократов и воссоздания класса частных фермеров. К тому же, в стране никогда не наладить эффективное потребление продовольствия без замены централизованной, развращенной системы розничной торговли на открытую, конкурирующую систему, находящуюся в частной собственности. «Социалистическая» торговая бюрократия допускала, чтобы 40–50 процентов продукции уходило в отходы, так и не добравшись до потребителя. Современная, частная оптово–розничная система торговли значительно улучшила бы снабжение продовольствием, даже если бы производство сельхозпродукции и не возросло.

Кое–кто мог бы усомниться: в интересах ли Соединенных Штатов решать за Советский Союз его продовольственную проблему. Не лучше ли, последовал бы вопрос, оставить его зависимым от продовольственного импорта из США и дать американскому фермеру заработать на этом, чем поощрять СССР самому удовлетворять собственные потребности? Успех в данном случае лишал бы нас важного рынка сбыта.

Мне такой взгляд представлялся близоруким. Прежде всего, состояние советской экономики ухудшалось настолько быстро, что стране, в случае провала реформ, уже не под силу станет сколько–нибудь долго платить за наше зерно. А это значит, что нынешнее положение не могло продолжаться бесконечно. Во–вторых, даже при продуктивном, в основном самодостаточном сельском хозяйстве Советскому Союзу потребуются крупные закупки фуражного зерна, чтобы обеспечить населению необходимый рацион питания. СССР попросту лишен подходящих климатических условий для производства достаточного количества фуражного зерна, в то время как Соединенные Штаты производят его больше всех в мире. Это означало, что, даже если Советский Союз обеспечит себя зерном, идущим на хлеб, в результате чего наш экспорт пшеницы сократится, зато скорее всего увеличится экспорт кукурузы и сои для откорма кур и скота.

Вопрос, как я понимал, был не в том, в интересах ли Соединенных Штатов способствовать реформированию советского сельского хозяйства, а в том, можно ли его осуществить. Препятствий на пути приватизации сельского хозяйства, переработки пищевых продуктов и организации рынка было великое множество. Тут и доктринальные — основанные на марксистской теории, и правовые — поскольку не существовало частной собственности на землю, и налоговые — из–за запретительных налогов на прибыль, и структурные — поскольку не существовало банковской системы для рыночной экономики, источников вложения капитала и обеспечения деятельности рыночных механизмов. Такие препятствия одним махом не преодолеешь, а Горбачев к тому же и не решил, стоило ли устранять некоторые из них. Однако, если бы кто–нибудь смог объяснить Горбачеву, как должен работать рынок, его удалось бы убедить.

Один подход мне казался стоящим, Вместо того, чтобы без конца предлагать кредитные гарантии под займы для финансирования зернового экспорта, почему бы не предложить организовать дело так, чтобы США смогли продавать сельскохозяйственные продукты в Советском Союзе за рубли, а после вкладывать эти рубли в инвестиционный банк, работающий под американским контролем, для финансирования фермеров и предпринимателей в пищевой промышленности? Предложение должно последовать лишь после твердого обязательства советского правительства создать частный сектор для производства и распределения продуктов питания, но я думал, что у нас достаточно средств, чтобы подтолкнуть мысль, уже начавшую двигаться в этом направлении.

Трудность, разумеется, состояла еще и в том, что фермерам США пришлось бы платить из федерального бюджета, в то время как дефицит его и без того рос. Но мне казалось, что преимущества перевешивают недостатки. Гарантии займов, предлагавшиеся нами тогда (которые не имея альтернативной программы мы вынуждены были бы без конца предлагать), в долгосрочной и даже среднесрочной перспективе тоже окажутся не бесплатными. Продолжи мы нашу текущую практику, и налогоплательщику рано или поздно все равно придется платить за экспорт зерна, мы потеряем рынок, а у правительства США не окажется в Советском Союзе никаких накоплений, которые в конечном счете могли бы обеспечить возврат первоначальных инвестиций.

————

Или же взять космическую технологию. СССР заинтересован в том, чтобы не оказаться обойденным на мировом рынке по выводу объектов в космос. В частности, он не прочь побороться за контракты по доставке на орбиту спутников связи, Заинтересованы Советы и в том, чтобы сдавать в аренду свою космическую станцию. Традиционно мы старались не допустить их на рынок спутников связи (хотя у СССР имелась собственная спутниковая система) как из соображений безопасности, так и по коммерческим причинам.

Стоило, думал я, пересмотреть нашу традиционную политику. Если Советы пойдут на существенные сокращения своих баллистических ракет, присоединятся к нам в международном режиме контроля за распространением ракетной технологии, откроют собственную ракетную промышленность для иностранной инспекции и даже сотрудничества, не в наших ли интересах будет позволить им действовать на гражданских рынках? Их конкурентное участие в выводе на орбиту спутников связи помогло бы уменьшить расходы коммуникационных компаний и, в конечном счете, потребителей, а совместное использование космической станции, ими уже созданной, помогло бы сберечь американскому налогоплательщику миллиарды за счет прекращения разработки систем аналогичной техники.

————

Вот лишь несколько примеров того, каким образом Соединенные Штаты и другие развитые страны могли бы облегчить Советскому Союзу вхождение в мировую экономику и извлечь при этом ощутимые выгоды. Не сделай Соединенные Штаты предложений, сходных с описанными мною, сомневаюсь, чтобы Горбачеву либо другим реформаторам удалось успешно ввести Советский Союз в экономику свободного рынка. Им требовался содержательный, практический совет Запада, подкрепленный конкретными предложениями сотрудничества, способного несколько облегчить тяготы перехода. Но, если добиваться действенности и осуществимости, это должно быть сотрудничество: партнерство с обоюдной выгодой, — а не просто помощь.

Я, отнюдь не специалист во всех этих материях, понимал, что они в высшей степени сложны, что, прежде чем выдвигать ответственные предложения, все это следует тщательно изучить людям, знающим больше моего. У меня не было ни малейшего намерения настаивать на сырых, непрактичных проектах, способных вызвать лишь огорчение в случае провала. Вместе с тем меня беспокоило, что ни наше правительство, ни правительства наших союзников не задумывались о конкретных способах получения выгоды из демилитаризации и демократизации Советского Союза. Грустно, но факт: наши бюрократы по–прежнему уделяли внимание тому, что имело жизненно важный смысл, лишь пока шла холодная война, а стоило ей пойти на убыль, становилось все более несущественным, а то и — временами — по существу приводящим к обратному результату.

Очень скоро в Вашингтоне предстояло обосноваться новой администрации, и я надеялся, что она обнаружит, как нам поддержать благоприятные тенденции, теперь уже, по моему суждению, очевидные для всех.

Джордж Буш берет бразды правления

Имелось несколько причин с оптимизмом ожидать, что администрация Буша по–новому, творчески отнесется к американо–советским экономическим отношениям. И у Джорджа Буша, и у его госсекретаря Джеймса Бейкера имелся богатый деловой опыт и обширный круг друзей в мире бизнеса. Оба были прагматиками и оба, похоже, понимали, какие опасности ждут попавших в тенета правительственной бюрократии. Просто так, без ущерба, игнорировать бюрократию нельзя: от нее зависит осуществление политики, — но ею необходимо руководить твердо, когда необходима новая политика, поскольку сама природа бюрократии заставляет ее продолжать делать то, что делалось всегда.

Имелось также и политическое соображение, которое, я надеялся, привлечет внимание президента к обновлению политической линии. Хотя Джордж Буш был вице–президентом Рональда Рейгана и в этом качестве был тесно связан с разработкой политики Рейгана в отношении Советского Союза, он наверняка захочет придать внешней политике новой администрации собственный почерк. Он не мог просто продолжать политику Рейгана безо всяких перемен: ему необходимо было осуществить нечто важное, скрепленное его собственной подписью.

Однако в отношениях с Советским Союзом у Буша имелось осложнение, которое не доставляло неприятностей Рейгану: ему не доверяли многие из правого крыла республиканцев. Рейгана невозможно было обойти с правого фланга.[46] А Буша — можно, особенно при голосовании в Сенате по ратификации договоров, где ему требовалось располагать двумя третями голосов. Его слабое место — недоверие правых — заставит Буша играть роль крутого парня, дабы угодить своим потенциальным критикам.

Советские руководители усвоили, что могут вести дела с Рейганом, и к 1988 году им с ним было уже удобно и спокойно. Они предпочли бы видеть его президентом и на третий срок, но, раз уж это невозможно, удовлетворились тем, что выборы 1988 года выиграл вице–президент Буш. Они надеялись, что результат выборов означает политику последовательности, этот момент особо подчеркнул Горбачев на встрече и с Рейганом, и с Бушем в декабре 1988 года на Острове Губернаторов в Нью—Йорке.

Еще до того, как Буш вступил в должность, что–то подсказывало мне вероятность некоей паузы политической активности США, Буш, хоть и входил в политическую команду Рейгана по американо–советским отношениям, теперь попробует выработать политику, которую смог бы назвать своей собственной, и в этом случае ему придется приглушить опасения потенциальных критиков справа в том, будто его способно обмануть советское двуличие. Кое–кто утверждал, что перестройка является гигантским розыгрышем, задуманным для того, что укрепить Советский Союз в военном отношении, одновременно разоружив Соединенные Штаты и Запад. Данное суждение не опиралось ни на какие факты и оно противоречило логике, поскольку перестройка ослабляла, а не усиливала Советский Союз в военном смысле, однако сей аргумент являлся политическим фактором в США и с ним приходилось считаться.

Исходя из этого, я сознал, что предстоят несколько месяцев жесткой риторики в Вашингтоне, соединенной с демонстрацией того, что идет процесс доработки нашей политики в отношении Советского Союза: в итоге ей предстояло стать более требовательной. Если бы все эти ухищрения позволили развязать новому президенту руки для еще более активного вовлечения Советского Союза в реформы, они стоили бы непродолжительной затяжки.

Хотя я не получал — да и не ожидал — никаких указаний обсудить данный вопрос с советской стороной, все же счел нужным предупредить, что ей следовало бы приготовиться к некоторому замедлению темпов в наших отношениях и воспринимать ряд первых заявлений нового президента как попытку обезоружить своих критиков, а не как свидетельство ужесточения политики.

Наилучший способ донести свои соображения до руководства, полагал я, это изложить их высокопоставленному советскому лицу, кое–что смыслящему в политике США и способному объяснить те или иные наши шаги. Идеально для такой миссии подходил Александр Бессмертных, один из первых заместителей Шеварднадзе в МИДе, который большую часть своей службы провел в Вашингтоне. Бессмертных был способен понять, о чем я веду речь, знал, как преподнести это Шеварднадзе и Горбачеву, и занимал довольно высокое положение, чтобы свободно получить доступ к ним обоим.

Так что вскоре после наших президентских выборов я пригласил Бессмертных отобедать со мной в Спасо—Хауз. Когда речь зашла об администрации Буша, я предупредил Бессмертных, что хотел бы поделиться с ним личными соображениями. Выразив уверенность в том, что президент Буш, вступив в должность, станет стремиться к развитию сотрудничества, я сказал, что ему все же, возможно, придется время от времени выступать с грозными заявлениями, чтобы избавиться от упреков в «слабости». Если такое произойдет, советским руководителям лучше не делать вывод, будто Буш утратил интерес к конструктивным переговорам, а понять, что он прокладывает путь к более близким отношениям. Тем временем, я выразил надежду на то, что советские руководители воздержатся от действий, которые американская общественность могла бы принять за конфронтационные, поскольку они только усложнили бы Бушу разработку грядущей политики.

Бессмертных уверил меня, что у советской стороны и в мыслях нет идти на конфронтацию. Напротив, для СССР существенно важно улучшение отношений. Похоже, он понял, что я имел в виду, говоря о возможной грозной риторике, но напомнил мне, что Горбачеву тоже приходится считаться с политическими проблемами у себя дома и опрометчивые высказывания с нашей стороны осложнят для него достижение соглашений с нами.

Тем не менее, на протяжении весны 1989 года и Горбачев, и Шеварднадзе выражали беспокойство о том, в каком направлении станет развиваться политика США в президентство Буша.[47] Буш регулярно успокаивал Горбачева общими уверениями, как и в телефонном разговоре через несколько дней после вступления в должность, однако в американской политике явственно было заметно похолодание, а по ряду вопросов она становилась более требовательной. Советские руководители могли бы с пониманием отнестись к естественному перерыву в несколько недель, пока новый президент готовится и определяет курс, однако почти полная замена внешнеполитической команды Рейгана и месяцы «пересмотра политики» в 1989 году заставили их понервничать. Бессмертных вместе с другими «американистами» пытались убедить начальство, что Буш вернется к миролюбивой политике Рейгана, зато неверившие в улучшение отношений с США, такие как шеф КГБ Крючков и высшее военное командование, использовали «паузу» (так ее стали называть в Москве) как доказательство отсутствия у Буша намерения честно вести дела с Советским Союзом.

————

К январю стало ясно, что Буш почти полностью сменит внешнеполитическую команду Рейгана. С точки зрения кадрового состава, замена походила на ту, какая обычно происходит, когда президентство переходит к оппозиционной партии, а не на тот нормальный ход вещей, когда побеждает кандидат президентской партии. Случившееся меня не удивляло. Проработав в Белом Доме более трех лет, я имел представление о натянутых отношениях между «людьми Рейгана» и «людьми Буша» — хотя сам, будучи профессионалом, державшимся в стороне от партийных пристрастий в политике, вполне ладил с обеими группировками.

Тем не менее, ожидая от Буша замены большей части членов Кабинета и их ближайших сотрудников, я не был готов к его тактике, которая куда больше напоминала враждебные захватнические действия, чем переход к новому на основе сотрудничества. Дважды во время переходного периода я побывал в Вашингтоне, но, если не считать одного визита к избранному, но еще не вступившему в должность президента Бушу вместе с Андреем Сахаровым, так и не мог пробиться на прием ни к одному из лиц, назначенных им руководить новой внешнеполитической командой. Все они были многоопытны и хорошо представляли общее положение дел, однако никак не могли быть полностью осведомлены о многом из происходившего в то время в Советском Союзе и — в особенности — о растущем потенциале американского влияния на развитие событий там. Меня удручала невозможность обсудить эти проблемы с новыми творцами политики.

Вернувшись в Москву, я попросил сотрудников посольства подготовить всесторонний обзор произошедшего в Советском Союзе в последнее время и подумать о способах, которыми Соединенные Штаты могли бы с пользой для себя на это отреагировать. Несколько докладов были уже отправлены, когда президент Буш объявил, что готовится к всестороннему политическому анализу наших отношений с Советским Союзом.

Поскольку представить свои соображения новой команде мне лично не удалось, я решил предложить новой администрации свои рекомендации в серии личных посланий, причем заранее, с тем чтобы от них была польза во время политического анализа на уровне всего правительства. Штат посольства составляли сотрудники, о каких любой посол мог только мечтать, однако, как было мне известно, ничто не может заменить суждения главы миссии. Известно мне было и то, что никакое послание не будет — по содержанию, стилю, нюансам — доподлинно моим, если я сам не составлю его вчерне.

Еще до второй мировой войны наше посольство в Москве приобрело для отдыха сотрудников участок в четыре акра в деревне Тарасовка, откуда на машине примерно за час можно добраться до Кремля. Ребекке и мне нравились располагающие к покою окрестности, и в свои прежние годы в Москве мы с детьми ездили туда на выходные и по большим праздникам. Когда в 1981 году я стал послом, мы получили возможность проводить там почти все субботние вечера и воскресенья.

Впрочем, после нашего возвращения в Москву в 1987 году мы редко выкраивали время для дачи. Служебные обязанности в Москве, поездки в разные другие места занимали практически все выходные, и в праздники наша работа тоже не прекращалась. Тем не менее, я понимал, что рекомендации новой администрации нужно готовить быстро, если иметь в виду хоть какую–то пользу от них при принятии политических решений. На последние январские выходные я отменил все встречи и поездки, с тем чтобы отправиться на дачу и там, среди заснеженных сосен и берез, собраться с мыслями.

В пятницу вечером мы с Ребеккой отправились в Тарасовку, взяв с собой провизии на два дня, кипу желтых блокнотов и авторучку. Никаких документов, никакой справочной литературы я с собой не брал. Если имевшегося у меня в голове недостаточно для анализа и рекомендаций, то заполнять пробел было слишком поздно.

В пятницу вечером, после ужина, я принялся набрасывать основные тезисы того, о чем собирался сказать. Затем, с субботнего утра, я работал по два–три часа подряд, прерывался на полчасика, отправляясь бродить по тропинкам, протоптанным в снегу, привозя на тачке дрова в дом или просто любуясь на пламя в подобии камина, десятки лет назад сооруженного русским мастеровым из обычной русской печки. Большинство идей пришло мне в голову во время перерывов.

К воскресному дню я подготовил детальные наброски трех пространных телеграмм и черновые варианты первых двух из них. Вечером я возвратился в Москву с пачкой весьма помятых желтых листов, которые во время прогулок засовывал в карман куртки, а ночью прятал под подушку. Я сомневался, что Советы хоть что–то приобретут, ознакомившись с моими рассуждениями, но все же предпочитал держать их подальше от чужих глаз.

На следующий день секретарь героически расшифровала мои каракули и подготовила удобочитаемый текст. Тогда я разослал черновики и набросок рекомендаций своим ключевым сотрудникам. Мне нужны были их поправки, предложения и дополнительные соображения. Поначалу мы обсудили послания в комнате, защищенной от подслушивания, затем руководитель каждого сектора представил мне письменный меморандум, К концу недели два послания были готовы к отправке в Вашингтон. Потребовалось еще десять дней, чтобы завершить третье. Все послания были моими по стилю и содержанию, но я не написал бы их без множества соображений, выдвинутых моими коллегами.

Три послания касались, соответственно, развития внутренних процессов в Советском Союзе, развертывания советской внешней политики и рекомендуемых подходов в политике Соединенных Штатов. Я был убежден, что внешняя политика Советского Союза вырастает из его внутренней политики, а потому, прежде чем анализировать поведение страны за границей, следовало понять, что происходит внутри ее самой.

Внутри же этой страны происходила не более и не менее как революция. Определенные партийной конференцией 1988 года задачи по созданию правительства ограниченной власти, по принятию мер для создания представительного собрания, наделенного подлинной законодательной властью, снятие ограничений для общественного обсуждения в средствах массовой информации новых идей и тем, формальный отказ от идеологической подоплеки в борьбе с Западом привели в движение силы, наносившие невосполнимый урон старому строю. Широко развернувшаяся первая в советской истории подлинная предвыборная кампания ежедневно предоставляла свидетельства степени и глубины перемен. Горбачев, я чувствовал, по–прежнему твердо удерживал руководство, несмотря на то, что нарастала оппозиция его политике, и его политическое будущее зависело от продолжения курса реформ.

Поскольку для успеха перестройки необходимы были добрые отношения с Западом, я был уверен, что во внешней политике Горбачев будет и дальше делать упор на сотрудничество с остальным миром. Это означало: если в Восточной Европе образуются реформаторские движения, Горбачев не станет угрожать и не применит силу для их подавления, не принеся при этом в жертву свою внутреннюю политику и, вероятно, собственное положение.

Если консервативным силам и удалось бы свергнуть Горбачева (чего, на мой взгляд, не ожидалось), то даже они не смогли бы пойти на использование силы в Восточной Европе, поскольку это привело бы к широкомасштабным и, возможно, безудержным беспорядкам в самом Советском Союзе, Доктрина Брежнева, таким образом, оказалась мертва, поскольку ее уже нельзя было пустить в ход, как бы того ни желали правящие верхи в Москве.

Мне было известно, что кое–кто в Вашингтоне предсказывал, будто Горбачев долго не протянет, а потому новой администрации не стоит тратить время и силы на переговоры с ним. Я считал такое отношение совершенно ошибочным и указывал, что Горбачев продемонстрировал способность одолевать своих критиков и скорее всего сохранит такую способность в прогнозируемом будущем. Вместо того, чтобы сдерживать его, нам следовало побудить его к попыткам реформ в направлении, отвечавшем интересам США и тех советских людей, чьи подлинные интересы не противоречили нашим. Даже если сомневающиеся окажутся правы, мы ничего не потеряем, если решим как можно больше проблем, пока Горбачев находится у власти.

Следующий аргумент, который я отвергал, состоял а том, будто перестройка это трюк, дабы убаюкивать Запад, пока Советский Союз наладит свою экономику и превзойдет нас в вооружениях.[48] Разумеется, целью перестройки было улучшение советской экономики, однако избранные Горбачевым методы подрывали власть Коммунистической партии и военнопромышленного комплекса в управлении страной. Перестройка могла рассчитывать на удачу только тогда, когда она преобразовывала страну в открытое общество с правительством, контролируемым гражданами. А такое общество никоим образом не могло тратить четверть, а то и больше своего бюджета на вооружения.

Хотя я и был уверен, что цели Горбачева согласуются с нашими, я не был сторонником того, чтобы оказывать политическую поддержку ему лично. Мы станем обманывать самих себя, считал я, если уверимся, будто способны отбирать и подбирать советских руководителей; такое под силу только советскому политическому процессу. Демонстрация с нашей стороны фаворитизма по отношению к личностям могла лишь навредить им у них на родине. Я же предпочитал поддерживать определенные цели и политику. Если кто–либо из советских руководителей отстаивал (во имя своих собственных интересов) то же, что и мы, и тем самым выгадывал кое–что от сотрудничества с нами, — прекрасно, однако поддержка наша должна быть направлена на политику, а не наличности.

Я рекомендовал продолжить переговоры на основе программы из четырех пунктов, оправдавшей себя во время администрации Рейгана, но к ней следовало бы прибавить две категории: по–моему, процесс ускорился бы, прибавь мы к обсуждаемому экономическое сотрудничество и более тесное партнерство в решении таких транснациональных проблем, как терроризм, распространение наркотиков и нанесение ущерба окружающей среде.

Я рекомендовал, исходя из соображений необходимости для нас сдвига в сторону экономики, нацеленной на потребление, срочно провести комплексное исследование и выявить меры, благодаря которым Советский Союз мог бы войти составной частью в мировую экономику. Такое исследование, надеялся я, можно было бы использовать для консультаций с нашими европейскими и азиатскими союзниками, с тем чтобы согласовать с ними подходы к тому, что вырастало в крупную международную проблему. Проведи мы всю эту подготовительную работу быстро, то уже к осени вовлекли бы советских руководителей в обсуждение совместных мер, какие могли бы быть предприняты и нами, и ими. Если они оказались бы готовы уменьшить потенциальную военную угрозу нам и нашим союзникам, готовы избрать реалистический путь для присоединения к остальному миру, мы могли бы облегчить этот процесс, оказав поддержку в узловых вопросах.

Еще я рекомендовал проводить ежегодные встречи на высшем уровне, Они позволили бы нашим лидерам быть в курсе размышлений друг друга и благотворно сказывались бы на переговорном процессе.

Третья рекомендация вытекала из растущего сепаратизма во многих регионах Советского Союза. Глядя из нашего посольства в Москве и генконсульства в Ленинграде, мы пытались не отставать от происходящего в стране, население которой составляли люди более ста национальностей, которая протянулась через девять часовых поясов и выказывала все больше и больше признаков этнического и регионального сепаратизма. Располагая средним по величине посольством и намного меньшим консульством, никоим образом нельзя было уделить этой громадной территории того внимания, которого она заслуживала. Вот почему я предложил открыть несколько небольших учреждений, со штатом из четырех–пяти американцев в каждом, в административных центрах регионов. От них требовалось: следить за развитием событий и обозначать присутствие США, что не предполагало ни секретной документации, ни защищенных комнат для бесед, ни шифропереписки. Если нашим представителям потребуется послать конфиденциальное сообщение, они смогут приехать в Москву и отправить его из посольства.

————

Наши коллеги в советском отделе государственного департамента сообщили, что послания мои были хорошо восприняты и принесли пользу: в них новой администрации был впервые представлен всесторонний взгляд на ключевые вопросы наших отношений с Советским Союзом. Вместе с тем, если не считать предложения добавить к уже обсуждаемым транснациональные вопросы, рекомендации, похоже, мало повлияли на политику, которая в ближайшие месяцы постепенно явила себя миру. Особенно сильное сопротивление, в частности, вызвали советы использовать экономическое давление для того, чтобы быстрее подтолкнуть Горбачева к разоружению и рыночным реформам.

Восточная Европа

Во время работы над рекомендациями для новой администрации я узнал от коллег из государственного департамента, что госсекретарь Бейкер всерьез вознамерился предложить Москве переговоры о будущем Восточной Европы. Идея эта принадлежала бывшему государственному секретарю Генри Киссинджеру, который, сообщили мне, полагал, будто в Восточной Европе вскоре вспыхнут восстания и они, если не будет американо–советского понимания, приведут к хаосу либо к советскому вмешательству.

Киссинджер побывал тогда в Москве и встречался с Горбачевым. Со мной он свою идею не обсуждал, хотя, по–моему, поделился ею с Горбачевым. Если так, то скорее всего идея была встречена сочувственно. Сумей Горбачев втянуть Соединенные Штаты в обсуждение будущего Восточной Европы, переговоры оказали бы сдерживающее воздействие на восточноевропейских «националистов», какую бы позицию США ни заняли.

Вот почему я был потрясен, узнав об этом предложении. Положим, я был уверен, что в намерения Киссинджера вовсе не входило придать законность советскому захвату Восточной Европы, и все же предлагавшиеся им переговоры, похоже, именно это и делали. В лучшем случае они будут выглядеть как стремление сверхдержав ограничить свободу восточноевропейцев, а в худшем — как попытка нового раздела Европы.

Мне были известны аргументы в пользу обсуждения будущего Восточной Европы с Москвой. Положение в странах Варшавского Договора, особенно его «северной связки» из Венгрии, Чехословакии, Восточной Германии и Польши, под внешним покровом продолжающегося коммунистического правления становилось взрывоопасным. Случись в одной или нескольких из этих стран беспорядки, которые привели бы к такому же советскому вторжению, какие мы видели в Восточном Берлине в 1953 году, в Венгрии в 1956 году и в Чехословакии в 1968 году, либо к поддерживаемому Советами введению коммунистическими властями чрезвычайного положения, как случилось в Польше в 1981 году, весь ход перестройки и ослабления напряженности в отношениях между Востоком и Западом оказался бы нарушен. Множество людей могло погибнуть, а международная напряженность поднялась бы до опасного уровня. Этого следовало избежать всеми мыслимыми способами.

Тем не менее, я отвергал переговоры с Москвой по двум причинам. Во- первых, совершенно очевидно, полагал я, что повторение каких–либо подстроенных Советами репрессий, виденных нами в прошлом, невозможно. Несмотря на то, что Советский Союз по–прежнему располагал чудовищной военной силой, у него больше нет политической воли использовать ее в Восточной Европе. Если учитывать общественное мнение, то афганский опыт обошелся чересчур дорого, и Горбачеву только–только удалось вытащить страну из провалившейся авантюры. Он не мог позволить себе пойти на военное столкновение в сердце Европы, не отказываясь при этом от всей программы реформ и, вероятно, не утрачивая вдобавок своего поста.

Во–вторых, я ясно представлял, что Горбачев станет подталкивать коммунистических руководителей Восточной Европы к реформам в том же духе, в каком сам старался осуществить их в Советском Союзе. Если он это сделает, то высвобожденные силы, вероятно, сметут власть коммунистических режимов, но к тому времени, когда советские руководители поймут это, им не останется ничего другого как признать свершившееся фактом. Поступить иначе значило бы для них подорвать собственную власть у себя дома.

В этих условиях американское предложение провести переговоры о будущем статусе Восточной Европы неизбежно привело бы к обвинениям в адрес США ограничить свободу восточноевропейцев. Подобная попытка заранее обрекалась на провал, поскольку восточноевропейцы, уже взяв судьбы своих стран в собственные руки, не потерпели бы ограничений свободы действовать по–своему. Еще важнее то, считал я, что у нас нет моральных прав поступать таким образом и что (принимая во внимание позицию, которую мы занимали на протяжении почти всей холодной войны), решившись на такое, мы предали бы демократические силы в Восточной Европе.

Это не означало, что в обсуждениях с советскими руководителями нам следовало вовсе избегать упоминания Восточной Европы. Необходимо было дать ясно понять, что у нас нет никаких притязаний на эту территорию и что не будет никаких попыток продвинуть НАТО на восток, если страны Варшаве кого Договора пожелают обрести независимость. Необходимо было также, чтобы Горбачев твердо усвоил: все положительные сдвиги в отношениях между Востоком и Западом исчезнут в одночасье, если он попытается использовать советские вооруженные силы для недопущения демократии в этом регионе. Однако для этого не было необходимости предлагать особые переговоры о будущем Восточной Европы: все эти вопросы можно было выяснить в ходе наших обычных контактов.

Исходя из этого, я присоединился к тем коллегам в восточноевропейском и советском отделах госдепартамента, которые оспаривали целесообразность так называемой «инициативы Киссинджера». Вернувшись в конце апреля в Москву, я с облегчением узнал, что государственный секретарь Бейкер решил отказаться от переговоров с Советским Союзом по Восточной Европе.

Преобразованная советская внешняя политика

Пока администрация Буша занималась всесторонним анализом политики, Горбачев запустил поразительно успешную кампанию, дабы заменить силу и угрозы, на основе которых Советский Союз традиционно строил отношения с другими государствами, на сотрудничество и добрососедство.

К 15 февраля он, как и обещал, завершил окончательный вывод советских войск из Афганистана, затем усилил заигрывания с Западной Европой. Ведшаяся во имя «общеевропейского дома» кампания привела Горбачева в апреле в Лондон, в июне в Бонн, в июле в Париж и Страсбург, в октябре в Хельсинки, а в ноябре в Рим. Одновременно Горбачев делал все для ускорения переговоров между НАТО и Варшавским Договором о крупном сокращении обычных вооружений в Европе. На деле, он действовал с такой быстротой, удовлетворяя требования Запада на этих переговорах, что вызвал этим некоторые проблемы с координацией между участниками западноевропейского альянса. Ряд западных предложений делались в расчете на то, что Москва никогда их не примет. Когда же та приняла, то кое–кто из союзников засомневался, смогут ли они сами ужиться с собственными предложениями.

Поместив в центр внимания вопросы европейской политики и отношения между Востоком и Западом, Горбачев нашел время и для других чреватых осложнениями регионов мира. Состоявшийся в мае визит в Китай положил конец последним остаткам длившейся почти два десятка лет советско–китайской полемики. В течение года Горбачев провел визиты на Кубу и в Восточную Германию, а также принял нескончаемый поток зарубежных гостей в Советском Союзе.

Заметное ослабление напряженности в отношениях с Западной Европой и Соединенными Штатами явилось плодом более ранних перемен в политике. Тем не менее, покуда Европу разделял железный занавес, разговоры про «общечеловеческие ценности» не слишком убеждали. В предыдущем году Горбачев заявил в ООН, что свобода выбора не допускает никаких исключений. В 1989 году Восточная Европа подвергла это утверждение испытанию.

Восточная Европа на пороге свободы

Весной во время встреч с коммунистическими руководителями из Венгрии, Чехословакии, Польши и Восточной Германии Горбачев ясно дал понять, что ожидает от них опережения реформ, проходивших в Советском Союзе. В то время многие сомневались, отдает ли он себе отчет в последствиях того, что делает.

Я и тогда полагал, и сейчас полагаю, что Горбачев недооценил хрупкость советских позиций в Восточной Европе. Он знал, разумеется, что коммунистические режимы там столь же ущербны, как и в Москве, Он сожалел, что в 1968 году советское вторжение в Чехословакию положило конец попытке этой страны установить «социализм с человеческим лицом» и на два десятилетия преградило дорогу любым значимым реформам в Советском Союзе. И все же его не оставляло убеждение, что коммунизм можно реформировать и что результатом станет нечто похожее на версию Александра Дубчека времен Пражской Весны 1968 года. Ее Горбачев готов был не только терпеть, но и приветствовать.

Не понимал он того, что коммунистические режимы по всей Восточной Европе потеряли всякую надежду завоевать поддержку большинства не только оттого, что они коммунистические, но и оттого, что они являлись орудиями советского империализма. На деле, в «северной связке» от Венгрии до Балтийского моря, им удавалось удерживаться у власти лишь при поддержке советских танков: стоило убрать или лишить подвижности эти танки — и режимы бы эти пали.

Горбачев и остальные советские руководители не поняли своей уязвимости в Восточной Европе не только в силу психологической неготовности признать враждебное отношение к коммунизму как объективный факт, но и потому, что они не имели объективной информации о реальном положении в этих странах.

В распоряжении разведывательных организаций редко оказываются средства формирования общественного мнения, сходные с теми, какими располагали советские аналитики в государствах Варшавского Договора. У каждого коммунистического режима имелась своя точная копия КГБ, обученная советскими офицерами и послушно откликавшаяся на просьбы коллег из Москвы. Сети платных и неоплачиваемых осведомителей опутывали каждую страну. И все же система не предоставляла точную информацию политическому руководству — ни в самих странах, ни их советским хозяевам.

Почему? Да потому, что руководители задавали неверные вопросы и готовы были наказать всякого, кто сказал бы им правду. Они исходили из того, что всякий, ставивший под сомнение их политику, не заслуживал доверия (и, как правило, были в том правы), но они предполагали также, что число оппозиционеров ничтожно — и в этом крупно ошибались.

Советские представители в Восточной Европе редко вносили коррективы в пристрастные и корыстные оценки марионеточных правителей, потому что они сами являлись частью той же системы. Штаты советских посольств в государствах Варшавского Договора заполнялись не профессиональными дипломатами, а функционерами Коммунистической партии — аналог политических назначенцев в дипломатии США. Только они покупали себе посты не денежными взносами в избирательные кампании, а политической службой. Некоторые были отправлены в уютную ссылку, когда Политбюро сочло их пребывание дома неудобным. Хотя многие являлись способными специалистами в своей области, они не были подготовлены к пониманию иных общественных укладов. У них имелся доступ на самый верх — и им этого было достаточно.

Александр Бессмертных, великолепный, целиком отдающийся работе профессиональный дипломат, ставший вслед за Шеварднадзе советским министром иностранных дел, однажды сказал мне, какой шок вызвали в Москве события в Восточной Европе в 1989 году из–за неспособности советских посольств представить точную картину происходивших там событий. Когда МИД, получив сведения об общественном недовольстве, объяснял Бессмертных, запрашивал посольство, всякий раз советский посол отвечал примерно следующее: «Я только вчера виделся с Хонеккером [или с Гусаком, или с Ярузельским], и он говорит, что все прекрасно. Мы не должны поддаваться западной пропаганде».

————

Потребовалось несколько месяцев, прежде чем народы Восточной Европы, напуганные советскими вторжениями 1956 и 1968 годов, а также угрозами, заставившими Польшу объявить о введении чрезвычайного положения в 1981 году, осознали, что отныне они могут взять собственное будущее в свои руки. Но когда Горбачев принялся подталкивать их коммунистических руководителей к реформам, как это он сделал весной 1989 года во время своих поездок, люди в этом регионе узрели благоприятные для себя возможности.

Первое в Варшавском Договоре некоммунистическое правительство было сформировано в Польше в августе 1989 гола, Советская пресса отнеслась к этому с поразительной объективностью, а кое–кто из комментаторов по сути приветствовал подобное развитие событий. Шеварднадзе вскоре побывал в Варшаве, и Тадеуш Мазовецкий, новый премьер–министр, получил приглашение в Москву с уверениями, что Кремль больше не настаивает, чтобы одни только коммунистические правительства считались приемлемыми в так называемом советском блоке. Доктрина Брежнева, накладывавшая на СССР обязанность оберегать «социализм» в других странах, негласно ушла в историю.

Встречи на высшем уровне дают сбой

В январе–феврале, готовя свои рекомендации, я думал, что идея проведения ежегодных саммитов будет принята без вопросов. Президент Буш знал, какие трудности мы испытывали, устраивая встречи на высшем уровне, и, когда президентом был Рейган, сам высказывался в пользу частых саммитов, Встреча в конце весны или начале лета позволила бы ему осуществить пересмотр политики и вместе с тем убедить Горбачева в искренности своего намерения не терять темпа в улучшении отношений, достигнутого Рейганом и Горбачевым в 1987–1988 годах.

В марте, когда я прибыл в Вашингтон для консультаций, я был принят президентом и доложил ему о выборах в Советском Союзе, заметив, что было бы полезно назначить дату саммита и добиваться соглашения о ежегодных встречах. К моему удивлению, президент отреагировал так, словно подобная идея никогда не приходила ему в голову. Не воспользуются ли Советы встречей на высшем уровне, задал он вопрос, чтобы оказать на нас нажим, добиваясь уступок в переговорах по контролю за вооружениями? Я ответил, что не вижу, как это им удастся: когда они проделывали такое в прошлом, мы противились нажиму и, полагаю, готовы на это и впредь.

Брент Скоукрофт, новый помощник по национальной безопасности, полагал, что осложнить дело могут ожидания американской общественности. Если встреча не принесет крупного соглашения, средства массовой информации назовут ее провалом. Следует, ответил я, разъяснить, что целью встречи является обсуждение вопросов, а не заключение соглашений. Если мы добьемся ежегодных саммитов, общественность воспримет их как нормальную дипломатию и не станет всякий раз ожидать значительного соглашения. Еще я добавил: если мы станем откладывать встречу на слишком долгий срок, то ожидания могут возрасти и в то же самое время мы упустим возможность влиять на советскую политику в такое время, когда она на подъеме.

Президент завершил дискуссию, сказав: «Что ж, посмотрим», — однако, по голосу судя, не был убежден в необходимости скорого саммита.

В июне я снова оказался в Вашингтоне. Коллеги из советского отдела сообщили мне, что не заметили со стороны Белого Дома никаких признаков интереса к идее скорейшего саммита. Вот почему при встрече с госсекретарем Бейкером я повторил просьбу, высказанную в марте, сказав, что, на мой взгляд, Горбачев с Шеварднадзе все еще недоумевают, чем вызвана столь исключительно долгая пауза в разработке политики администрации. Бейкер и президент продолжали давать общие заверения, что мы желаем перестройке успеха и что усилия по улучшению отношений будут продолжены, однако Москва не видела особых сдвигов в том, что касалось конкретных предложений. Мне казалось, что имелась возможность достичь ряда выгодных для Америки целей и одновременно придать силы переменам в Советском Союзе, что позволило бы нам избавиться от холодной войны и наращивать все более широкое взаимодействие. Однако это потребует личного руководства президента и его личных встреч с Горбачевым. Чем дальше откладывается встреча, тем больше вероятность упустить такую возможность.

Бейкер с очевидным интересом прислушивался к моим доводам, но, выйдя из госдепа и направившись к Белому Дому, где мне предстоял доклад президенту, он попросил меня оставить при себе мои соображения о ситуации в Советском Союзе. Впрочем, во время короткой прогулки он передумал и, когда мы подошли к подвальному входу в Западное Крыло, сказал мне: «С другой стороны, Джек, почему бы вам и не рассказать президенту то, что вы рассказали мне про саммит».

Я так и сделал, и на сей раз мои соображения, похоже, пробудили подлинный интерес. Президент распорядился, чтобы его сотрудники тщательно взвесили все за и против и представили свои соображения.

Реакция на мое предложение расширить экономические отношения как в Белом Доме, так и в государственном департаменте, оказалась менее обещающей. Бейкер, похоже, подозревал, что Горбачев в основном намерен проторить себе дорогу в международные организации, вроде Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ), и играть в них роль «третьего лишнего», Беспокоило и то, что любой разговор о расширении торговли оживлял оппозицию справа и давал основания обвинить администрацию Буша в слабости перед лицом коммунизма. Кое–кто в Белом Доме опасался, что такой разговор ослабит поддержку в Конгрессе оборонного бюджета администрации.

Специалисты советского отдела в госдепартаменте понимали, что отныне мы способны влиять на ход событий в Советском Союзе и что, отказываясь использовать нашу экономическую мощь, мы упускаем возможность защитить интересы США, но их доводы попросту не были услышаны людьми, делающими политику. У каждого творца политики, похоже, имелась любимая отговорка по поводу привычного со времен холодной войны пристрастия к ограничениям в торговле, капиталовложениях и продаже техники. Никто, похоже, не пытался рискнуть хотя бы изучить, каким образом мы могли бы помочь преобразовать советское народное хозяйство из системы, управляемой государством и ориентированной на военное производство, в систему, действующую на принципах рынка и сосредоточенную на производстве для потребителей.

Между тем в Москве Горбачева все больше и больше беспокоило, с его точки зрения, бездействие США в вопросах, представлявших обоюдный интерес, и нечувствительность к проблемам, с какими он сталкивался дома. В декабре в ООН он объявил о крупных односторонних шагах по сокращению оружия и утверждению оборонительной позиции, однако, вместо того чтобы пройти свою половину пути навстречу, новая администрация США, казалось, прикарманивала любую уступку с его стороны да только и делала что ужесточала свои требования. Шедшие из Вашингтона сигналы были путанными: с одной стороны, Буш и Бейкер обычно говорили о своем желании улучшать отношения с Советским Союзом, и оба утверждали, что желают успеха перестройке, с другой стороны, Скоукрофт, его заместитель Роб Гэйтс, и министр обороны Ричард Чини подчеркивали, что Соединенным Штатам необходимо держаться настороже, и время от времени публично заявляли, что Горбачев, возможно, долго не протянет.

Подобные заявления неизменно подмечались советской прессой и служили пищей для тех твердолобых, кто противился Горбачевским попыткам осадить советскую военщину. Беспокойство Горбачева возросло, когда Буш объявил о поездке в Венгрию и Польшу и стал говорить о необходимости вывода советских войск из Восточной Европы. Дело это и в самом деле было достойным и необходимым, но превращение его в предмет всеобщих обсуждений, когда Горбачев у себя дома подвергался давлению со стороны великого множества сил, скорее всего приносило больше вреда, чем пользы. В конце концов, в начале июля Горбачев, воспользовавшись удобным случаем, передал мне послание для президента Буша.

В 1989 году Четвертое июля пришлось на вторник, и, поскольку в день нашего национального праздника мы планировали большой прием для советских гостей и членов дипломатического корпуса, то предшествующее воскресенье, 2 июля, отвели под традиционный пикник по случаю Четвертого июля для сотрудников посольства и всех американцев в Москве. В дополнение, в то воскресенье у нас в запасе было редкостное удовольствие: Ван Клиберн после почти двадцатилетнего перерыва давал свой первый концерт на публике в Москве, После победы в Конкурсе имени Чайковского в 1958 году Клиберн сделался легендой в Советском Союзе. Известие о том, что он вновь приедет в Москву и выступит на публике после стольких лет молчания, вызвало громадный интерес и оживление среди советской общественности и в американской колонии.

Чета Горбачевых, вообще–то редко куда выезжавшая по вечерам, за исключением мероприятий, обязательных для главы государства или руководителя партии, прибыла на концерт. Публика расценила их присутствие и как знак уважения великому американскому пианисту, и как жест в поддержку более тесных советско–американских культурных связей. Во время перерыва один из помощников Горбачева передал нам с Ребеккой приглашение четы Горбачевых обменяться впечатлениями после концерта.

Соответственно, пока в зале еще гремели несмолкавшие рукоплескания, нас проводили в укромную приемную, примыкавшую к президентской ложе, где Горбачев принимал Вана, его мать и ряд сопровождавших его лиц. Подали шампанское, икру и прочие закуски, и мы поднимали тосты за потепление отношений между нашими странами. Ван поинтересовался, можно ли приобрести квартиру в Москве, и Горбачев пообещал замолвить за него словечко перед Моссоветом.

Минут тридцать прошли в непринужденной беседе, и Горбачев объявил, что они с Раисой вынуждены уехать, поскольку перед самым концертом узнали, что умер Андрей Громыко. До возвращения домой они собирались навестить семью покойного. Пока гости выходили, Горбачев взял меня под руку и отвел в угол комнаты.

«Джек, — сказал он, — хочу, чтобы вы кое–что передали президенту». Я, разумеется, согласился, а он продолжил, отметив, что переживает «очень сложный и трудный период». Горбачев настроен двинуть вперед реформы, но оппозиция растет. Он считал, что его реформы обеспечат более тесные отношения с Соединенными Штатами, и полагал, что президент Буш понимает это и с этим согласен. Между тем, ряд прозвучавших в последнее время в Вашингтоне заявлений доставили Горбачеву настоящие беспокойства, «Передайте президенту, — заключил он, — чтобы он» уж пожалуйста, был немного внимательнее. Сказанное им отзывается тут».

«Я конечно же передам ваши слова, — сказал я, — только не могли бы выразиться точнее? Могу я привести президенту какие–либо примеры?»

«Нет, просто уведомьте его, что ряд заявлений осложняют дела тут. Если он хочет помочь, ему следует быть более внимательным».

Передавая послание Горбачева, я признался, что не уверен, какой именно поступок или высказывание задело Горбачева, но высказал предположение, что в преддверии поездки президента в Венгрию и Польшу Горбачева оскорбили разговоры о выводе советских войск из этого региона. Как ни желанна такая цель, все же открытое подталкивание к ней со стороны Буша затруднит, а не облегчит Горбачеву выражение своего согласия. Вероятно, Горбачева беспокоило, как бы в ходе самого визита президента в регион таких разговоров не стало больше.

Получив это послание, президент Буш тут же ответил уверениями, что он впредь и в самом деле будет внимательнее относиться к последствиям своих публичных высказываний. Он уполномочил меня обсудить это в более конкретном выражении, если Горбачев того пожелает. Между тем, когда я обратился с просьбой, Горбачев уведомил через МИД, что необходимости в этом нет. Бессмертных, сообщивший мне ответ Горбачева, высказал предположение, что раздражение Горбачева вызвало какое–нибудь заявление, вычитанное им в оперативной сводке новостей, какую генсек получает каждый день, и он, воспользовавшись случаем, излил мне свою досаду. Теперь же, три дня спустя, Горбачев, похоже, хотел забыть о том разговоре.

Между тем, слова Горбачева дали результат, на который, я полагаю, он рассчитывал. Пока Буш находился в Восточной Европе, его суждения по поводу роли СССР были настолько осмотрительными, что Шеварднадзе счел необходимым отметить это, передав на словах, что советская сторона удовлетворена «ответственным поведением» Буша во время поездки.

Вскоре после поездки Буша в Польшу и Венгрию его наконец–то удалось убедить предложить Горбачеву встречу Президент направил Горбачеву личное послание с этим предложением, беззаботно используя в качестве курьера маршала Ахромеева, оказавшегося в Вашингтоне: Буш опасался утечки в том случае, если приглашение будет направлено через государственный департамент. Шеварднадзе уведомили не сразу и он пришел в бешенство, узнав, что его обошли.

Хотя эта промашка не оставила надолго по себе злопамятного следа, поскольку подобное больше не повторялось, она характеризует достойную сожаления склонность Буша: тот испытывал ребячий восторг, устра- ивая «сюрпризы» в прессе, а порой заходил настолько далеко в сохранении банального секрета, что его аппарат был лишен возможности все тщательно подготовить. Существеннейшие секретные сведения о вооружении США оберегались меньше, чем информация о намеченной на конец года встреча Буша с Горбачевым. Положим, с уважением относясь к желанию президента держать встречу в тайне до тех пор, пока о ней не будет объявлено, я делал все, что было в моих силах, для неразглашения этой информации, и все же с трудом понимал, какой реальный вред был бы нанесен национальным интересам Америки, если бы общественность пораньше узнала о планах президента. Получилось же так, что в Вашингтоне о встрече стало известно за день до того, как намечалось объявить о ней официально.

————

В концу лета Вашингтон, похоже, стал выходить из летаргии, в какую сам себя вогнал. Разрабатывались планы встречи на высшем уровне в конце года, и Соединенные Штаты выступили с крупным новым предложением по значительному сокращению обычных вооружений в Европе, что доказывало: руководство со стороны президента способно привести к впечатляющим результатам.[49] По большинству же вопросов, однако, это руководство не было столь явным. Переговоры по стратегическим вооружениям зашли в тупик, потому что администрация Буша все еще не решила, чего хочет от соглашения — несмотря на то, что данный вопрос изучался на протяжении всех восьми лет президентства Рейгана и люди, назначенные Бушем, были о нем хорошо осведомлены. Ни один из высокопоставленных творцов политики не задумывался всерьез об активизации экономических отношений. Для того, чтобы сдвинуть с мертвой точки переговоры по сокращению стратегических наступательных вооружений (СНВ), потребовался визит Шеварднадзе в Соединенные Штаты в сентябре, а для включения экономики в повестку дня — декабрьский саммит на Мальте.

Вместе с тем, пока в Вашингтоне разбирались с собственной политикой, события в Советском Союзе развивались быстро.

IX Голос, с которым нельзя не считаться

Съезд [народных депутатов] и все, что ему предшествовало.., это убедительная победа перестройки, в сущности, новая страница в судьбе нашего государства.

Михаил Горбачев — Первому Съезду народных депутатов СССР, май 1989 г.[50]

Партия проиграла выборы.

Николай Рыжков — Политбюро» 1989 г.[51]

25 мая 1989 года обещало стать историческим днем в Москве. В Кремлевском Дворце съездов начинал работу Съезд народных депутатов, первый с 1918 года представительный орган власти в России, который — по крайней мере частично — избирался честным и тайным голосованием.

Иностранные послы получили приглашения быть свидетелями этого события, Обычно мой ежедневный распорядок был настолько плотно составлен, что я радовался, если удавалось проводить все встречи вовремя (о том, чтобы явиться куда–то пораньше, и говорить не приходилось), но в этот раз я попросил секретаря освободить мне весь день начиная с девяти часов утра. Я собирался приехать в Кремль пораньше, не только чтобы заполучить удобное место на дипломатической галерее, но и успеть встретиться, поговорить несколько минут с прибывающими депутатами, а также насладиться общей картиной.

Мой умеренно бронированный «кадиллак» с развивающимся звездно- полосатым флагом над правым крылом проследовал через Боровицкие ворота, миновал витиевато украшенный Большой Кремлевский Дворец и величественный ансамбль церквей XV века, окруживших Дворцовую площадь, свернул налево мимо зданий, где размещались кабинеты Горбачева и премьер–министра Рыжкова, и остановился перед выложенными из мрамора и стекла стенами Дворца съездов, откровенного порождения XX века.

В тот день, однако, в нем собирался не съезд Коммунистической партии, а, по сути, конституционное собрание, орган, призванный создать совершенно новую систему правления в Советском Союзе.

Я полагал, что дипломатов усадят вверху на балконе, куда их обычно помещали во время праздничных торжеств, но приятно удивился, когда был препровожден к ряду кресел на возвышении слева в зале, откуда прекрасно видны и сцена, где произносились официальные речи, и депутаты, сидевшие в той части зала, которая в американском театре звалась бы «партером». Ожидая назначенного на десять часов открытия, я размышлял о событии, произошедшем за одиннадцать лет до моего рождения, том самом, которое я считал поворотным пунктом в российской истории. Я имею в виду насильственный разгон Учредительного Собрания в январе 1918 года. Первому в истории России органу, избранному на основе всеобщего избирательного права, Учредительному Собранию предстояло составить новую конституцию послецарского периода. Большевики, захватившие власть перед самыми выборами в ноябре 1917 года, получили менее четверти голосов. После дня размышлений, за время которого стало ясно, что большинство не собирается покорно признавать большевистскую власть, на разгон Учредительного Собрания были брошены войска. Двух депутатов забили до смерти.

Презрев выборы, которые не удалось выиграть, Ленин покончил со всякой видимостью демократических процедур. Он ясно дал понять, что будет настаивать на власти, независимо от того, получит он народную поддержку или нет. Законность большевистской власти приходилось доказывать на основе марксисткой теории, а не на суверенитете народа, а это неизбежно вело к созданию полицейского государства, управляемого силой.

Временами я пускался в раздумья о том, что стало бы с Россией и с миром, окажись Ленин демократом. Пожелай он признать, что его партия, оставшись в меньшинстве, имеет право управлять только тогда, когда сумеет убедить большинство населения проголосовать за нее, он способствовал бы установлению конституционного порядка, который помог бы избежать гражданской войны, вражды Западной Европы, опоры на террор и автократическую структуру, которую Сталин сумел превратить втиранию.

Стоило мыслям устремиться в этом направлении, как к действительности меня возвращали слова, произнесенные по другому поводу нашим сыном, Дэвидом, когда ему было четырнадцать лет. Тогда Дэвид очень увлекался военной историей, особенно же его захватила вторая мировая война. Однажды, когда мы обсуждали гитлеровское нападение на Советский Союз, я заметил, что, если бы нацисты освободили людей от коммунистического правления, не обращаясь с украинцами и русскими как с Untermenshen и не подвергая геноциду еврейское население, они вполне могли бы захватить Советский Союз и выиграть войну, Дэвид посмотрел на меня с сомнением и спросил: «Другими словами, папа, не будь нацисты нацистами, все было бы по–другому?»

Вот именно. Не будь нацисты нацистами, не будь большевики большевиками… всеохватная трагедия двадцатого века в том, что и нацисты, и большевики оставались верны собственной природе.

Представительная ветвь власти?

Но вот я сижу в здании, выстроенном большевиками для проведения заседаний руководящего органа партии, ими созданной, и слежу за ходом заседания совершенно иного органа власти: того, что в значительной мере избран гражданами страны, того, у которого имелся формальный мандат на установление нового конституционного устройства, того, что был предложен главой Коммунистической партии и партией создан.

Суждено ли мне стать свидетелем искупления Горбачевым первородного греха Ленина против демократии? Не перестал ли быть большевиком руководитель Коммунистической партии Советского Союза? Вот какие мысли крутились у меня в голове, пока я наблюдал, как рассаживались депутаты по местам, различал знакомые лица, отвечал на приветственные взмахи рук, встречаясь взглядом с теми, кого знал. Настроение было праздничным: всех в зале, похоже, объединяло чувство, что мы участвуем в событии, которому уготовано стать поворотным пунктом в истории.

Заседание открылось с десятым ударом часов, и Председатель Центральной избирательной комиссии по выборам народных депутатов СССР зачитал свой доклад. Он оказался длиннее, чем нужно, и часть депутатов зашумела, выражая нетерпение заняться существом того, ради чего избирался съезд. Когда Председатель закончил, то в соответствии с повесткой дня должен был избираться Президиум съезда, однако на трибуну вышел депутат из Латвии и предложил почтить память погибших в мирной демонстрации в Тбилиси, разогнанной 9 апреля войсками. Затем депутат потребовал «сообщить во всеуслышание и сейчас, на Съезде народных депутатов СССР, кто отдал приказ об избиении мирных демонстрантов в городе Тбилиси 9 апреля и применении против них отравляющих веществ, а также сообщить название этих отравляющих веществ».

Такого, похоже, в первоначальном сценарии не было: неужели депутатам позволят действительно взять проведение заседания в свои руки? Ожидать такого было бы слишком. У Горбачева, несомненно, был свой план, и, допуская, возможно, отдельные отклонения, он, как и ожидалось, направил все в предопределенное русло.

Состав Президиума был утвержден без возражений, но перед голосованием за предложенную повестку дня я заметил, как к трибуне направляется знакомая высокая сутулая фигура — Андрей Сахаров. Этого организаторы тоже наверняка не планировали, подумал я.

Разумеется, меня интересовало, о чем будет говорить Сахаров, тем более, что основные обсуждения еще и не начинались. И все же мне казалось, что тот факт, что он стал депутатом, что ему позволено активно участвовать во всей этой процедуре, имеет большее значение, нежели то, что он скажет. Даже если бы этот первый Съезд народных депутатов не сделал ничего, кроме как узаконил роль Сахарова в советской политической жизни, он и тогда остался бы важной вехой в истории.

Вот он, Андрей Сахаров, на трибуне, полноправный участник величественного собрания, готовый обратиться к коллегам–депутатам. На липе Горбачева заметно некоторое раздражение, однако он смолчал.

Выступая от имени «группы московских депутатов», Сахаров внес два предложения по вопросам, которые группа считала принципиально важными: во–первых, право принятия законов СССР должно принадлежать исключительно Съезду Народных депутатов, а не меньшему по составу Верховному Совету, который съезду предстояло избрать, и, во–вторых, Председателя Верховного Совета следует избирать не в начале сессии, как планировалось, а в конце, после обсуждений по «всему кругу вопросов, определяющих судьбу страны», и рассмотрения всех возможных кандидатур. Выдвигая это предложение, Сахаров недвусмысленно заявил, что поддержит на выборах кандидатуру Горбачева, но считает плохим прецедентом проводить выборы до обсуждений.

Пока Сахаров говорил, в зале нарастал шум, и в конце голос выступавшего был едва слышен. Горбачев вмешался, заявив что выступления следует ограничить пятью минутами и что Сахарову пора заканчивать. Позже, когда состоялось голосование, предложение Сахарова было отвергнуто абсолютным большинством голосов.

————

Наблюдая за этой сценой, я испытывал смешанные чувства. Не могло не внушать огромного удовлетворения, что Сахарову дали высказаться еще до того, как начались обсуждения по повестке дня. Однако враждебность зала навевала зловещие мысли: настрой депутатов не свидетельствовал об открытости их сознания.

В то же время я считал, что Сахаров и связанные с ним депутаты продемонстрировали недальновидность в вопросах, избранных ими для его первого выступления. Сколь бы ни был либерален Горбачев, ясно же, что число раз, когда Сахарову позволят обратиться к Съезду, будет ограничено. Я сомневался, что обозначенные два вопроса были самыми животрепещущими, и гадал про себя, отчего Сахаров не подождал и не воспользовался предоставленным ему временем, чтобы затронуть предметы более насущные и значимые.

————

Из 2250 мест на новом Съезде народных депутатов лишь 1500 принадлежала избранным в избирательных округах. Треть мест предназначалась представителям «общественных организаций», таким как Коммунистическая партия и различные связанные с нею учреждения. Это явно было сделано для того, чтобы позволить ряду высших официальных лиц, как и самому Горбачеву, попасть в новый орган власти, минуя борьбу за голоса и без риска проиграть выборы. Теоретически Горбачев, используя аппарат Центрального Комитета, был бы в состоянии назначить всех 750 таких депутатов.

Жесткий контроль со стороны КПСС, однако, в ряде таких организаций уже дал сбой, что побудило другие организации попытаться стряхнуть к себя оковы партии с помощью выборной кампании.

Центральному Комитету Коммунистической партии было отведено 100 депутатских мест (самая большая квота для одной организации) — и уж они- то безусловно находились в распоряжении Горбачева. В этой квоте для придания ей целостности Горбачев свел концы с концами: наряду с представителями высшего руководства КПСС, включая Лигачева и Яковлева, в группе мелкими порциями были представлены все слои общества — управленцы, военные, писатели, председатели колхозов и тому подобное. В совокупности группа включала в себя отдельных реформаторов и гораздо большее количество слегка перекрашенных аппаратчиков.

После публикации результатов Горбачев заявил, что выборы стали победой Коммунистической партии, поскольку 87 процентов избранных депутатов являлись членами КПСС. Рыжков в своих мемуарах пишет, что он оспаривал это утверждение Горбачева и напоминал ему, что партия на самом деле проиграла, поскольку не смогла добиться избрания тридцати партийных руководителей крупных регионов, а многие члены КПСС были избраны не потому, что состояли в партии, а вопреки этому.[52] В то время я не был осведомлен об этих разногласиях, но мои оценки совпадали с Рыжковскими.

————

В общем и целом, результаты выборов обнадеживали тех, кто рассчитывал на установление демократии в Советском Союзе. И вовсе не потому, что все выборы проводились честно: во многих местах, если не в большинстве, это было не так. И вовсе не потому, что в результате был избран орган власти, ясно поставивший перед собой задачу создания конституционного государства, основанного на правлении закона: большинство депутатов были консервативно настроенными стойкими приверженцами КПСС, не желавшими допускать какой бы то ни было утраты власти.

Результаты радовали душу потому, что выборы выдвинули — в первый раз за всю советскую историю — значительную когорту представителей, завоевавших голоса народа в борьбе с реакционными политическими силами. Не менее важно было и то, что немалое число наиболее авторитарных руководителей КПСС позорно проиграли выборы. Выборы были не последние, и урок они преподнесли общественности в целом: если действительно постараться, то официально навязываемого кандидата «прокатить» можно.

Еще один аспект выборной кампании свидетельствовал о крупном сдвиге в отношениях общественности. Внезапно люди утратили боязнь высказаться. Это было замечательно в стране, где еще несколько десятилетий тому назад всего лишь подозрение в инакомыслии грозило смертью» а совсем недавно доводило до тюрьмы или ссылки. Внезапно словно бы у всех на устах оказались самые беспощадные поношения коммунистическому режиму.

Желание народа избавиться от мерзавцев не новость для Советского Союза, не удивляло оно и тех, кто был знаком с советским общественным мнением. Новым было то, что население выражало свое мнение открыто — даже перед камерами — и что средства массовой информации выпускали это мнение в эфир.

Парламент нового типа

После первоначальных отклонений от объявленной программы первый Съезд народных депутатов продолжал работу, в целом, в рамках, определенных Горбачевым и его сторонниками. Обсуждения шли острые и зачастую затрагивали вопросы фундаментальные. Решающее голосование часто требовало значительного закулисного маневрирования — тактики, которой Горбачев владел превосходно.

Было несколько случаев, когда Съезд едва не дискредитировал себя. Была развязана организованная кампания разнузданной критики Сахарова. В словах выходивших один за другим ораторов, обвинявших его в оскорблении Советской Армии, слышался отзвук оголтелой сталинской травли. Возможно, не Горбачев был инициатором этих безобразных потуг, но он ничего не сделал, дабы сдержать их.

Второй случай связан с Ельциным. Одна из задач, стоявших перед Съездом, заключалась в избрании из своей среды Верховного Совета, становившегося постоянным парламентским органом и включавшим в себя около четверти депутатов Съезда, или 556 из 2250. Ельцин выдвинул свою кандидатуру, и, принимая во внимание полученное им подавляющее большинство голосов избирателей, невозможно было себе представить, чтобы он оказался за бортом, пожелай депутаты соблюсти видимость демократического органа. И все же именно это едва не произошло.

Ельцин был одним из кандидатов от России, и при тайном голосовании получил на несколько голосов меньше, чем требовалось, чтобы занять место в Верховном Совете. России было отведено одиннадцать мест в Совете Национальностей, Ельцин же по количеству голосов занял в списке двенадцатое место. Голосование подтвердило то, что и без того было ясно: большинство депутатов Съезда гораздо больше были склонны поддержать партийную структуру, чем такие реформы, которые могли бы ее ослабить. В данном случае, отвергнуть Ельцина значило дискредитировать новые образования, которые Горбачев так долго и настойчиво претворял в жизнь.

Положение в тот день спас Алексей Казанник, дотоле безвестный сорокасемилетний профессор права из Омска, чью впечатляющую бороду, черную по щекам и седую на подбородке, уже привыкли узнавать миллионы телезрителей. Его включили в список кандидатов в члены Верховного Совета от России двенадцатым — и потому только, что Ельцин с другими настояли, чтобы число кандидатов превышало количество отведенных мест и у депутатов, таким образом, имелся бы выбор. Казанник заявил, что дома не сможет от стыда смотреть в глаза своим избирателям, если окажется, будто он виноват в том, что Ельцин не попал в Верховный Совет, а потому взял и уступил тому свое место.

————

Съезд избрал Горбачева Председателем Верховного Совета СССР — и, стало быть, главой государства — в ходе процедуры, напоминавшей о днях былых. Позволив такому случиться, Горбачев упустил две возможности создать прецеденты для демократической процедуры. Во–первых, он позволил Съезду отклонить предложение Сахарова провести до выборов обсуждения. Во–вторых, он позволил провести выборы без альтернативной кандидатуры.

Геннадий Бурбулис, преподаватель философии из Свердловска, который позже станет весьма заметной фигурой в Ельцинском правительстве России, выдвинул кандидатуру Ельцина, но Ельцин взял самоотвод. Впрочем, один депутат, Александр Оболенский, сорокапятилетний инженер Полярного геофизического института, расположенного близ Мурманска, возымел настолько сильное желание попасть в бюллетень по выборам Председателя Верховного Совета, что выдвинул себя сам.

Горбачев по этому поводу никак не высказался, и депутаты проголосовали против (в соотношении два к одному) включения Оболенского в бюллетень; результаты этого голосования могли бы быть иными, потребуй Горбачев состязательных выборов.

Другим партработникам Горбачев рекомендовал допускать состязательность при голосовании, и многие из них ожидали, что ему в свой черед следовало бы настаивать на втором кандидате. Очевидно, Горбачеву была невыносима мысль о том, что некоторые народные депутаты при тайном голосовании проголосуют за кого–то другого. Как оказалось, за него проголосовали 2123 депутата, против 87. Вероятнее всего, Оболенский получил бы не больше этих 87 голосов; соответственно, меньше 87 подали бы голоса против Горбачева, будь в бюллетене еще одна фамилия, поскольку какое–то количество сказавших «нет», вероятно, выразили протест его избранию на безальтернативной основе.

Выдвижение кандидатуры Горбачева все же не во всем следовало традициям прошлого. Перед голосованием прошли обстоятельные и довольно свободные обсуждения.

Марью Лауристин из Эстонии, например, задала кандидату три вопроса: какие положения, гарантирующие суверенитет республик, должны быть включены в новую конституцию; допустимо ли в демократическом государстве использование войск против гражданских демонстрантов; кто в Политбюро заранее знал о кровавом подавлении демонстрации в Тбилиси в апреле. Один депутат спросил, использует ли Горбачев государственные деньги для строительства себе дачи в Крыму. Кто–то напомнил Горбачеву, что его популярность падает из–за того, что продвижение перестройки замедлилось. Несколько депутатов потребовали, чтобы он сложил с себя обязанности генерального секретаря КПСС, если ему предстоит стать председателем законодательного органа. Перед голосованием Горбачев ответил на большинство из этих вопросов, однако не дал ясных ответов на вопросы Лауристин.

————

Конец первой сессии Съезда народных депутатов почти незаметно перетек в первую сессию нового Верховного Совета СССР, Люди уже привыкли (пристрастились, как сказали бы некоторые) к непривычному удовольствию наблюдать за политическими дебатами, так что заседания Верховного Совета, как и заседания Съезда, транслировались полностью — правда, по вечерам, с тем чтобы люди больше не отрывались от работы, дабы следить за ходом обсуждений в прямом эфире.

Новый Верховный Совет сразу же проявил независимый дух. Когда премьер–министр Рыжков представил свои кандидатуры на министерские посты, их стали отвергать одну за другой. Я сбился со счету на одиннадцатой (всего представлялось около шестидесяти министерских постов), и за обедом депутаты шутили, что мерки их требовательности выше, чем у Сената США, который редко отказывался утвердить назначения в Кабинет.

Обсуждения в ходе этой первой сессии были оживленными, Поскольку вечерами мы по большей части оказывались занятыми, я устанавливал днем свой видеомагнитофон на запись и просматривал ее, возвращаясь домой. Приходилось не спать допоздна, но дело того стоило. Многие вопросы, которые взялись рассматривать законодатели, относились к основам нового конституционного порядка, а в новом парламенте оказалось изобилие ораторов. Мне оставалось лишь поражаться, как добротно их выпестовали в тугих пеленках прежнего строя и как скоро они нашли себя в сумятице парламентских обсуждений.

Поначалу Горбачев большую часть дня проводил, лично председательствуя на заседаниях Верховного Совета, что во многом повышало престиж этого органа. Постепенно, впрочем, бремя других неотложных дел давало себя знать, и он передал бразды правления своему заместителю, Анатолию Лукьянову.

Еще совсем недавно Лукьянов работал в аппарате Центрального Комитета, вдали от глаз общественности. Так что для него полученный в Верховном Совете пост оказался первым, где он оказался в центре постоянного внимания средств массовой информации. Вскоре телезрители привыкли к уныло рассудительному выражению на его вытянутом лице и мрачноватому звучанию, какое он все время придавал своему голосу, призывая палату к порядку. Власть свою он осуществлял твердо. Толи от того, что радикальные реформаторы любили поговорить больше других, то ли от предвзятости со стороны Лукьянова, только чаще случалось так, что одерживать ему приходилось их, а не более консервативных депутатов.

Хотя Лукьянов редко улыбался, время от времени он ронял фразы, западавшие в память. Однажды мне довелось присутствовать на его встрече с группой американских старшеклассников из Нью—Джерси и Мэриленда; их приезд был частью программы обменов, начало которой положило составленное мною предложение к саммиту в Женеве. Я был в восторге, получив приглашение на их встречу с Лукьяновым.

Еще большее удовольствие я получил, увидев, как хорошо юные американцы говорят по–русски и какие серьезные вопросы они задают Программа обменов, похоже, работала именно так, как я в свое время рассчитывал. Школьники были хорошо подготовлены и знали о Советском Союзе куда больше, чем средний американский конгрессмен.

Лукьянов достойно справился с их вопросами о новом парламенте и текущем политическом положении, и тут последовала едкая реплика. Один из американцев спросил:

— Почему ребятам, с которыми мы здесь подружились, не дают паспортов, чтобы приехать к нам?

Лукьянов помолчал, глядя прямо в глаза ребятам, и сказал:

— Это показывает глубину глупости, на какую способны человеческие существа. Но мы это намерены уладить. Немного времени пройдет, и ваши друзья смогут получить паспорта для поездки за границу.

Тут же последовал вопрос:

— А они смогут обменять свои рубли на доллары?

— Этого я вам не обещаю, — ответил Лукьянов. — Эту проблему мы еще не решили.

Во всяком случае в тот день Лукьянов давал честные, прямые ответы. И все же по прошествии несколько месяцев стало ясно, что его представление о реформах ближе к Лигачевскому, чем к Горбачевскому.

Оппозиционная партия в зародыше

Реформаторы не делали погоду ни на Съезде народных депутатов, ни в его вспомогательном органе, Верховном Совете, но не были они и незначительным меньшинством. Они победили на выборах в столице, весомым было их представительство от других крупных городов, включая Ленинград и Ельцинский Свердловск, Они составили большинство депутатов от прибалтийских государств и имели своих представителей от других регионов, таких как Кавказ, Украина и Дальний Восток. К тому же многие общественные организации, объединявшие в основном ученых и интеллигенцию, избрали демократических активистов.

Эти избранники отличались ясностью мысли и речи, их в высшей степени вдохновляла определенная цель, а потому общественное воздействие, оказываемое ими, превосходило — благодаря телевидению — их долю в составе народных депутатов. Тем не менее, их было слишком мало, чтобы одерживать верх, если только их предложения не поддерживал Горбачев, обеспечивая тем самым голоса.

Реформаторы явно нуждались в организации, чтобы согласовывать политические действия, однако большинство из них все еще состояло в Коммунистической партии, а партийный устав запрещал фракционность. Вот почему реформаторы осторожно вели речь о «группах», а не о «фракциях» или — упаси господи — «партиях».

Инициативу взяли на себя депутаты от Москвы. Это от их имени выступал Сахаров при открытии Съезда, а в ходе его работы москвичи принялись за объединение реформаторски настроенных избранников, прибывших из других частей страны.

Хорошо известные московские интеллектуалы, такие как Андрей Сахаров, Юрий Афанасьев, Татьяна Заславская и Гавриил Попов, объединились с молодыми депутатами, такими как Сергей Станкевич, Аркадий Мурашев, Галина Старовойтова и Илья Заславский. Отыскивая симпатизирующих депутатов из других регионов, таких как Собчак из Ленинграда и Гаер из Владивостока, они одновременно укрепляли союз с Борисом Ельциным.

Даже после внушительной победы Ельцина на выборах в Москве многие московские интеллигенты не верили в его приверженность реформам. Многим Ельцин, сам по себе отнюдь не интеллектуал, представлялся типичным партийным боссом, крушившим устои, исходя из личных амбиций, а не политических устремлений. Обвинения, брошенные Горбачевым в 1987 году, оставили свой след, да и сам Ельцин с большей охотой действовал в массах, в толпе, чем в интеллектуальных салонах.

Тем не менее, реформаторы и Ельцин нуждались друг в друге. Настроенной на реформы интеллигенции, хотя она и неплохо проявляла себя в глазах общественного мнения, нужны были союзники с Ельцинской, уже проверенной, способностью привлекать голоса избирателей. Что касается Ельцина, то он со времени удаления из руководства в 1987 году превратился в своеобразного одиночку на политической сцене. Действовал он, опираясь на горстку помощников во главе со Львом Сухановым, с которым познакомился в Госкомитете по строительству, да нескольких политических союзников, таких как свердловский преподаватель Геннадий Бурбулис и московский журналист Михаил Полторанин, которые время от времени выступали в роли советников. Собственная платформа Ельцина все еще носила зачаточный характер, ее основу составляли противодействия махинациям Коммунистической партии да призывы ускорить перестройку. Если Ельцин собирался воздействовать на законодательный орган, ему в равной степени нужны были и политическая программа и организационная поддержка.

Какое–то время московские реформаторы проводили встречи в принадлежавшем партии Доме политического просвещения, а когда комиссии Верховного Совета временно разместились в гостинице «Москва», составление платформы и выработка позиций велись по большей части в номере, выделенном Ельцину как председателю Комиссии по строительству и жилищным вопросам. Иногородние депутаты жили в той же гостинице, что делало ее идеальным местом для создания коалиции. Тем же, кто по–прежнему видел свою задачу в возврате страны к подлинным принципам ленинизма, открывавшийся из гостиницы вид тоже внушал некоторое вдохновение, поскольку их окна выходили прямо на музей Ленина.

К лету желание сотрудничать с группой выразили более трехсот депутатов, и 19 июля Ельцин объявил Верховному Совету, что сформирован координационный орган для создания «Межрегиональной группы депутатов» и что учредительное собрание намечено провести в конце месяца. Цель Межрегиональной группы состояла в «ускорении процесса перестройки» и в осуществлении ее «более решительно и последовательно». Ельцин, не употребляя самого слова, дал понять, что, будучи в меньшинстве, группа намерена действовать как оппозиция, предоставляя альтернативные предложения по вопросам законодательства.

Таким образом, первое значительное оппозиционное движение, имеющее более широкую поддержку, чем в одной республике, воспользовалось приемом, уже апробированным национальными фронтами в отдельных республиках: организация в поддержку перестройки.

Кроме того, основатели прибегли к тактике, доказавшей свою эффективность во время избирательной кампании, особенно в Москве, Ленинграде и прибалтийских республиках: массовые демонстрации. Уступая численностью в самом парламенте, они были способны привлекать на массовые митинги десятки тысяч сторонников в одной только Москве и принялись делать это регулярно, особенно во время работы Верховного Совета. Поскольку главный «консервативный» довод против радикальных реформ состоял в том, что общество их не поддержит, способность реформаторов собрать более многочисленные толпы, чем то удавалось их противникам, стало действенным оружием, к которому сторонники реформ все чаще и чаще станут прибегать грядущей зимой и весной.

————

Сторонники радикальных реформ, считая себя оппозицией большинству Верховного Совета, в то же время были весьма и весьма лояльной оппозицией по отношению к Горбачеву. На деле, многие из них по–прежнему причисляли себя к самым последовательным сторонникам Горбачева, стремились мобилизовать общественную поддержку реформам, чтобы Горбачев наконец–то смог избавиться от твердолобых из числа членов КПСС. Некоторые, не желавшие вступать в партию до того, как Горбачев пришел к власти, решились на это, дабы оказать ему поддержку. Собчак стал членом КПСС в 1987 году, Станкевич в 1988–ом.

Даже Ельцин все еще говорил, что основная его цель в том, чтобы понуждать Горбачева к осуществлению правильных вещей, а не в том, чтобы бросить вызов или противодействовать ему. Однажды, спустя несколько недель после победы Ельцина на мартовских выборах, я спросил его, как он относится к Горбачеву. Он ответил, что у них состоялась почти часовая встреча с глазу на глаз и что он рассчитывает создать механизм постоянных контактов. «Думаю, он стал прислушиваться, — добавил Ельцин, — только все еще слишком держится за Лигачева и консерваторов. Может, выборы его чему–нибудь научат».

На тот случай, если Горбачев будет туго соображать, Ельцин устроил, чтобы Геннадий Бурбулис выдвинул его в противовес Горбачеву на пост председателя Верховного Совета, хотя сам предполагал снять свою кандидатуру. Ельцин понимал, что проиграет при голосовании на Съезде, однако хотел обратить внимание Горбачева, что тому придется позже столкнуться с прямым вызовом, если он по–прежнему будет отлучать Ельцина от своей команды.[53]

Через несколько дней после завершения работы первого Съезда к нам на обед пожаловали Ельцин и его очаровательная жена, Наина Иосифовна. Я поинтересовался, как он оценивает съезд.

«Неплохо, — ответил Ельцин. — Он сделал половину того, что должен был сделать», Затем, вспомнив вопросы, оставшиеся по–прежнему нерешенными, уточнил: «Ну, может, на самом деле не половину, но четверть — точно». Когда же я спросил, реалистично ли было ожидать большего, Ельцин подтвердил: нет, реалисту не стоит огорчаться.

Ельцин пребывал в оптимистическом настроении, поскольку чувствовал, что общественное мнение склоняется на его сторону. Он отметил, как в ходе второй недели работы настрой Съезда сделался менее враждебен к нему и к «московской группе» и связал это с потоком телеграмм в поддержку реформаторов, присланных избирателями своим избранникам. Пусть пока большинство депутатов следят, как голосует «их» первый секретарь, и тут же следуют его примеру (Ельцин живо изобразил человека, бросающего косые взгляды по сторонам и лишь потом поднимающего руку), в будущем, полагал он, такое будет случаться все реже и реже. Телепередачи со Съезда принесли обсуждения в дома простых людей по всей стране, и большинство из них не желало, чтобы их избранники попросту следовали партийной указке, За весь вечер в разговоре ни разу не прозвучало ни малейшего намека на то, что Ельцин мнит себя соперником Горбачева. Он по–прежнему соперничал с теми, кто вынуждал Горбачева замедлять перестройку, цель, им провозглашенная, состояла в том, чтобы убедить Горбачева: тот может и должен ускорить процесс реформирования и опереться на Ельцина как на своего основного сподвижника. Вероятно, надолго это не удовлетворило бы честолюбия Ельцина, но в то время его слова звучали искренне. Причиной жгучей личной неприязни, развившейся в последующие два года, стали неоднократные попытки Горбачева принизить Ельцина.

Вечер прошел без единого пренебрежительного замечания о личности Горбачева, Подобная сдержанность, увы, не относилась к другому члену семьи Горбачевых. При обсуждении возможной поездки Ельцина в Соединенные Штаты я убеждал его взять с собой Наину. Реакция его была выразительной: «Нет. Ни в коем случае! Я ей не дам вести себя» как Раиса Максимовна!»

Слова его были несправедливы по отношению к обеим дамам. Возможно, он так никогда и не переменил своего отношения к Раисе, зато ему предстояло постичь, что в Наине он нуждается больше, чем думает.

Могла ли восторжествовать реформа?

Стоял конец июня. Первая сессия Съезда народных депутатов стала достоянием истории, а новый Верховный Совет приступил к работе. Я же на борту самолета «Пан Американ» держал путь в Вашингтон для очередных консультаций. Покончив с обедом, я вместо того, чтобы смотреть кино, достал свой портативный компьютер и сделал несколько заметок для себя. Сомнительно, чтобы КГБ установил в самолете подслушивающие устройства, и я знал, что смогу оставить дискету в безопасном месте в Вашингтоне, Было небесполезно обдумать кое–какие вопросы» которые мне станут задавать во время моего похода по вашингтонским кабинетам. Вот что я писал:

1. Поворотный пункт? Горбачев утверждает, что Съезд народных депутатов им был. Он прав?

Может оказаться, что прав, но на самом деле сейчас этого утверждать нельзя. По–моему, он действительно прав, даже если кое в чем и допущен отход. Наметилось движение к представительному правлению, с которым трудно будет не считаться; если с ним не станут считаться, не возродится ли оно позже с новой силой?

Что появилось нового? Бесплодные попытки создать представительные структуры бывали и прежде: Думы, Учредительное Собрание 1918 года — и можно проследить некоторые сходные элементы (например, корпоративное представительство в первой Думе). Однако в прошлом все попытки изначально являлись усилиями снизу, которым более или менее успешно противостояла верховная политическая власть. Теперь же в этой самой верховной политической власти мы имеем наиболее влиятельную фигуру, двигающую вперед конституционный процесс и пытающуюся использовать общественные ожидания и вовлеченность для придания этому процессу движущей силы и динамизма. В этом отличие.

2. Насколько угрожающи имеющиеся негативные тенденции (пустые прилавки в магазинах, бюджетный дефицит, этнические и национальные волнения)? Кое–кто нынче поговаривает о возможности гражданской войны в ближайшие два–три года; другие толкуют об угрозе голода.

Угрозы в самом деле существуют, и они сделаются смертельными, если социально–экономический протест пойдет рука об руку с этнической ненавистью. Начало этому, в сущности, могли положить Фергана и Новый Узень. Будь то простая этническая вражда, ее, вероятно, удалось бы сдержать, применив достаточную силу, — так чтоб хватило удержать каждую из сторон от смертоносного нападения друг на друга. Однако эти разнообразные эмоции склонны образовывать, смешиваясь, чрезвычайно изменчивые комбинации.

Худший из возможных сценариев: цены продолжают расти, дефицит делается все более острым. Мелкие разрозненные протесты сливаются и делаются бурными, направляясь против самой удобной цели на местах: конкретного национального меньшинства, штаб–квартиры партии или милицейского участка — или обращаясь в общее буйство, Предпринимаются попытки унять его. Они помогают лишь частично либо не помогают вовсе, и движение протеста разрастается — от города к городу. Что тогда? Будет ли отдан приказ, как на площади Тянаньмынь? Вероятно. Сработает ли он? Вероятно, во всяком случае, кратковременно, но ценой самого процесса реформирования. И уверенность в том, что приказ сработает, не может быть высока. К подавлению скорее всего прибегнут как к последнему; отчаянному средству Но к нему могут прибегнуть, как ни противься я этой мысли, с какой силой ни пытайся подавить ее в себе и какой умозрительный выход тут ни отыскивай.

Все же необязательно, что этот худший аналитический вариант окажется наиболее реальным. А каким окажется наиболее вероятный? Двигаться, оступаясь, избавляясь от разрозненных возмущений, когда они возникают, но умиротворяя силу насколько это только возможно. Так сказать, как угодно крутиться и вертеться, избегая всеобщей вспышки протеста. (Жестокость сама склонна вырабатывать собственное противоядие: большая часть населения начинает больше бояться последствий жестокости и беспорядка, чем ненавидеть имеющиеся условия.) Так что может подняться вполне приличный шум, но и увеличатся попытки устранить некоторые поводы для недовольства, а с наступлением перемен все больше и больше людей и группировок сочтут за лучшее не подвергать опасности уже достигнутое, прибегая к силовым методам. Призрачные мечты? Возможно. Только не думаю, что такого рода будущее следует отвергать в качестве сценария, имеющего основательные шансы на реализацию.

3. Обеспечено ли положение Горбачева на ближайшие пять лет? Если нет, то что способно свалить его?

Мне с трудом давался правдоподобный сценарий, приводивший в результате к насильственному отстранению Горбачева до истечения его нынешнего срока полномочий как Председателя Верховного Совета. Разумеется, в плане теоретического предположения, такое могло произойти. Но в действительности кто мог бы такое осуществить (принимая во внимание преданность КГБ)? Я не видел ни одного кандидата на горизонте, за исключением, может быть, Ельцина — в конечном счете, Но ему, вероятно, не дано сделать решающий шаг, по крайней мере, лет пять. Он — анафема для всего партийного аппарата, а это означало, что реализовать свой вызов — открыто или косвенно — Ельцин мог лишь через избирательный процесс. А это на самом деле означало пять лет, считая отныне, — в следующем составе Съезда народных депутатов. Для этого потребуется политический поворот, от какого захватывает дух даже по нынешним, во многом пересмотренным, меркам.

Но вдумайся снова в худший вариант. Повсюду забастовки и беспорядки, раскол в Политбюро по поводу того, как с этим бороться. Обретает силу либо харизматический лидер (никто в нынешнем составе Политбюро, за исключением Горбачева, похоже, на такую роль не годится), либо заговорщик и бросает вызов — публичный и открытый либо скрытый и заговорщицкий. Центральный Комитет выносит решение; другие ведомства вынуждены взять под козырек и одобрить его, как в былые дни. Вероятность такого слишком основательна, чтобы ее сбрасывать со счетов.

4. Что произойдет, если Горбачева удалят?

Раньше я полагал, что это станет трагедией для советских народов, но не для Соединенных Штатов. Я по–прежнему считаю, что это так, потому что режим, который придет на смену, окажется настолько занят подавлением недовольства и стараниями удержать все от развала, что вряд ли будет способен пойти против нас или наших союзников в военном смысле. Я не видел никакой необходимости в пересмотре этого основного соображения. (Будет целесообразно обратить внимание в этой связи на то, что произошло в Китае; сделаются ли они агрессивнее? Сомневаюсь.)

5. Есть ли организованная оппозиция против перестройки?

Да и нет. Да — в том смысле, что кое–какие «консервативные» или реакционные группы формируются, (Антисемитская) «Память» и ряд образованных недавно в Ленинграде организаций с философией Нины Андреевой тому примеры. Однако в союзном масштабе — нет. И в смысле достаточной силы, чтобы образовать практическое противодействие, — тоже нет, Организованная оппозиция в этом смысле, вероятно, дело будущего, но я не сомневаюсь, что в конце концов она появится, особенно, если будет развиваться процесс демократизации. Так что отсутствие оппозиции ныне не дает основательных гарантий на будущее.

6. Покорятся ли партаппаратчики своему удалению со сцены?

Не по своей воле, но у них может не оказаться выбора.

————

Уже покидая самолет в Вашингтоне, я вдруг сообразил, что стягивавшее империю скрепы вскоре могут лопнуть.

X Прибалты выходят вперед

Краеугольным камнем предвыборной платформы является постепенный переход от суверенной союзной республики Советского Союза к государству, не зависящему от Советского Союза, союзнику; последующая цель состоит в том. чтобы стать независимым государством в демилитаризованной, нейтральной Балто—Скандинавии.

Эстонский национальный фронт, предвыборная платформа, октябрь 1989 г.

Если националистам удастся добиться своих целей, последствия могут оказаться гибельными для этих народов. Самое жизнеспособность прибалтийских наций может оказаться под угрозой.

Центральный Комитет КПСС, заявление, 27 августа 1989 г.

Сессия нового Верховного Совета СССР еще продолжалась, когда ко мне с просьбой о встрече обратилась группа депутатов из Литвы, представлявших «Саюдис», политическое движение, одержавшее верх на мартовских выборах в республике. В качестве посла в Советском Союзе я всегда отказывался от встреч с прибалтийскими официальными лицами, поскольку такие встречи могли создать впечатление, будто Соединенные Штаты признают насильственное присоединение прибалтийских государств Советским Союзом.

Это не означало, разумеется, что я отказывался отличных встреч с людьми из прибалтийских стран. Наделе, мы с готовностью шли на них, стремясь показать свою заинтересованность в их судьбе и быть в курсе происходящих там событий. Встречи с частными гражданами не противоречили нашей политике непризнания, поскольку не были официальными встречами с лицами, занимавшими посты в той структуре, которую Советский Союз именовал своей союзной республикой.

«Саюдис» откровенно просил об официальной встрече, и, прежде чем согласиться, я взвесил все последствия. Несмотря на то, что члены группы были депутатами Верховного Совета СССР, они не просили о встрече с ними в данном качестве. Они собирались представлять «Саюдис», а я знал, что эта организация по–настоящему популярна в Литве, Еще существеннее было то, что мои будущие гости победили в ходе свободных выборов. Решение, стало быть, оказалось простым. Встретившись с ними официально, я выражу поддержку демократическому процессу — и наше уважение к ним как к законным представителям оккупированного государства.

Я пригласил группу в свою резиденцию, Спасо—Хауз, а не в посольский кабинет, ибо хотел, чтобы советские власти видели: мы встречаемся открыто. Ничто не должно было дать повода для подозрений в подрывной или тайной деятельности: это могло быть использовано против моих посетителей, стоило только ситуации измениться.

«Саюдис» не объявлял себя политической партией (все политические партии, кроме Коммунистической партии, все еще были запрещены), считаясь движением в поддержку перестройки, куда входили коммунисты и не- коммунисты. Со времени его организации прошло менее года, и оно добилось убедительной победы на мартовских выборах, завоевав тридцать три из тридцати шести мест, и все, в основном, подавляющим большинством голосов. Мне не терпелось увидеться с некоторыми из победителей и услышать, о чем они собирались поведать.

Шесть депутатов прибыли все вместе и были приглашены в гостиную Спасо—Хауз, которую мы называли «музыкальной комнатой». Выражения лиц у гостей, когда они представлялись, были серьезны, даже чуточку суровы. Профессор Вайдотас Антанайтис, узнаваемый по коротко стриженной бороде, был научным сотрудником, занимавшимся экологией лесов, и одним из основателей движения «зеленых» в Литве. Казимир Антанавичтос[54], немногим старше пятидесяти лет, но выглядевший моложе, имел докторскую степень по экономике и работал старшим научным сотрудником в Вильнюсском институте экономики. Профессор Бронисловас Гензялис, лысину которого окружали реденькие седые пряди, хотя ему не было и шестидесяти, преподавал философию в Литовском государственном университете. Казимир Мотека был единственным в группе юристом. Выпускник Литовского государственного университета, он вел адвокатскую практику в Вильнюсе, Ромуальдас Озолас[55], вице–президент «Саюдиса», выделялся шапкой темных волос и густыми черными усами. До своего избрания он работал редактором в вильнюсском издательстве. Виргилиус Чепайтис[56], генеральный секретарь «Саюдиса», замыкал группу.

Вперед выступил Озолас, объяснив, что президент «Саюдиса» Витаутас Ландсбергис обратился с просьбой о встрече, чтобы официально уведомить правительство США о планах организации. Однако ему пришлось отлучиться из города, и он попросил эту группу высказаться от его имени и от движения в целом.

После такого вступления прибывшие по очереди стали освещать разные аспекты текущей стратегии их организации, которая больше не ограничивалась обеспечением экономической автономии и защитой литовской культуры от русификации, но имела целью достижение полной независимости к середине 90–х годов.

У движения имелся поэтапный план, предполагавший одновременное продвижение в правовых, экономических и политических проблемах. Они намерены устранить правовую основу своего включения в Советский Союз, объявив секретные протоколы к нацистско–советскому пакту 1939 года утратившими законную силу и отменив Акт о присоединении как насильственно навязанный под дулами пушек охвостью литовского парламента в 1940 году. Они намерены взять под свой контроль экономику, подчинив с 1 января 1990 года предприятия на территории Литвы правительству в Вильнюсе или местным властям. Они намерены также настаивать на выборах нового Литовского Верховного Совета по возможности до конца 1989 и в любом случае в начале 1990 года. Если «Саюдис» завоюет большинство — в чем, похоже, сомневаться не приходилось, — Верховный Совет предложит новую конституцию по образцу основного закона независимой Литвы и объявит о референдуме для ее утверждения не позднее июня 1990 года, после чего будет избран совершенно новый парламент — Сейм (такое название использовалось в двадцатые и тридцатые годы). Никакие выборы, проводившиеся под опекой Москвы, в независимом государстве не будут иметь силы.

————

Слушая этот смелый план, я подумал, насколько же быстро все переменилось. Я и представить себе не мог, что всего через год Литва станет свободной. Два, даже три года — и то были бы чудом.

Но дело заключалось не в том, реалистичны ли сроки, намеченные моими посетителями, а в том, что передо мной — серьезные, опытные люди, которые безо всяких традиций, безо всякого обучения провели успешную политическую кампанию, когда — впервые в их жизни — для этого представился случай. Они вполне настрадались под Советами, чтобы не питать никаких иллюзий в отношении строя, на который они замахнулись. И все же они явно рассчитывали победить.

Но не это навело меня на мысль о значительности перемен. Я давно знал, что большинство прибалтов хотят независимости. В этом никакой перемены не было. Новым было бесстрашие» с каким они говорили о своих намерениях. Еще три–четыре года назад тюремный лагерь или сумасшедший дом были бы уготованы всякому, кто призывал к отделению. Сорок лет назад за это полагалась пуля в затылок.

Ныне же лидеры организованной политической группы, не зависимой от Коммунистической партии, не только осмеливались говорить и писать о выходе из СССР, но во имя достижения этой цели рисковали своей карьерой, а может быть, и жизнью. Больше всего меня поражало то, что они пришли на беседу с послом Соединенных Штатов, подвергаясь риску быть обвиненными в государственной измене за разглашение иностранной державе того, что было у них на уме.

То были поступки психологически свободных людей, и с того самого дня 1989 года я никогда не сомневался в том, что они одержат победу — не в каком–то очередном поколении следующего века, а еще до окончания века нынешнего.

Победу они одержат, но какой ценой? Не спровоцируют ли они неандертальцев из среды Коммунистической партии, КГБ и военщины расправиться с ними силой? Всего несколькими неделями раньше китайцы продемонстрировали, как эффективно, по крайней мере, на какое–то время действует кровавое побоище. Но, если будут предприняты попытки сокрушить Литву и другие прибалтийские государства, это скорее всего развяжет гражданскую войну и приведет к возобновлению холодной войны на международной арене. Это повышало риск для всех нас.

————

— Какой, по–вашему, будет реакция советских властей? — поинтересовался я.

— О, они все сделают, чтобы зажать нас. Но мы верим: если мы не поддадимся на провокацию, мы добьемся успеха. Им пришлось бы убить тысячи, возможно, десятки тысяч, чтобы остановить нас. Если же они это сделают, то конец перестройке, конец Горбачеву. Думаем, им это известно.

— Что вы имеете в виду, говоря «поддаться на провокацию»?

— Ответить силой на силу. Они попытаются подтолкнуть нас к насилию, а затем использовать нашу реакцию как предлог для ввода в действие войск. Тяжелейшая для нас задача — убедить наших людей, в особенности некоторых наших молодых людей, что победить мы сумеем только сохраняя мир и порядок. Претерпеть лишения, оскорбления и даже насилие потребует больше мужества, чем схватиться за оружие и пальнуть в ближайшего солдата.

— Значит, вы действительно думаете, что это получится?

— Да. При каждом шаге на этом пути Горбачев будет сталкиваться с выбором: либо позволить нам еще чуть–чуть продвинуться навстречу нашей цели, либо покончить со всей своей политикой, а вместе с нею, возможно, и с собственной властью. На сей раз инициатива у нас, и мы не намерены ее терять.

Гости спросили меня, как поведут себя Соединенные Штаты, когда Литва объявит о своей независимости, и можно ли рассчитывать на помощь США, если СССР предпримет экономическую блокаду.

Я объяснил, что официального ответа на их вопросы дать не могу и сомневаюсь, чтобы Вашингтон пожелал бы отвечать на них в отвлеченном плане. Правительства не любят гипотетических вопросов. Я мог бы высказать лишь свое личное мнение.

По первому вопросу Правительство Соединенных Штатов и, по сути, все американцы отнесутся к Литве с симпатией, если та объявит о независимости. Тем не менее, немедленного признания скорее всего не последует, поскольку для признания необходимо удостовериться, что правительство на самом деле контролирует территорию, на которую притязает. Если Литва останется под действенным советским контролем, американское правительство вряд ли признает ее правительство независимым, с какой бы симпатией к нему не относилось.

Немедленное признание со стороны Соединенных Штатов, сказал я им также, способно побудить советских твердолобых применить силу. Для них это окажется прямым вызовом, а Москве известно, что Соединенные Штаты, какие бы чувства ими ни владели, не пойдут на риск ядерной войны, пытаясь обеспечить военную защиту Литвы. Раннее признание, помимо прочего, лишит советских умеренных руководители возможности вести переговоры относительно независимости, поскольку их станут обвинять в капитуляции перед «врагом» в холодной войне.

Относительно же экономической помощи я мог сказать лишь то, что из–за границы — ни американцам, ни немцам, ни шведам, ни кому бы то ни было еще — оказалось бы невозможно направлять экономическую помощь в том случае, если СССР прибегнет к блокаде. Советские вооруженные силы держат под контролем границы того, что считается Советским Союзом, и, если они не позволят, чтобы поставки пересекли эти границы, понадобятся военные действия, чтобы эту помощь доставить. Литовцам ни в коем случае не следует рассчитывать на то, что Соединенные Штаты или любая другая иностранная держава будут в состоянии оказать им прямую помощь, если действия Литвы вызовут военные или экономические санкции со стороны Москвы.

Один из гостей (я запамятовал, кто именно) посмотрел мне прямо в глаза и заключил:

— Значит, мы сами за себя. Вы за демократию и самоопределение, но мы сами за себя.

Слова задели за живое.

— Духовно и политически вы не совсем сами за себя, — сказал я, представляя дело в перспективе. — Мы не признаем, что вы на законном основании являетесь частью Советского Союза, и никогда не признаем, если только это не окажется свободным волеизлиянием народа Литвы. Если последуют попытки применить против вас силу или объявить экономический бойкот, наша реакция будет резкой, хотя и ненасильственной.

Не могу сказать заранее, в чем она выразится, поскольку все будет зависеть от обстоятельств, но ясно, что придет конец советско–американскому сотрудничеству, едва–едва начавшемуся. Добрые отношения с Соединенными Штатами и с Западом в целом жизненно необходимы для перестройки, и все это полетит в тартарары, если на Литву — или любое из прибалтийских государств — обрушатся репрессии. Вот почему я не говорю, что мы ничего не станем делать, дабы поддержать вас. Если вам удастся успешно осуществить ваши планы, то в отнюдь не малой степени и потому, что Москва знает: в случае применения силы ее ждет очень неприятная реакция Запада.

Однако, если все и в самом деле пойдет не так и Советское правительство применит силу, мы никак не сможем защитить вас. Вы будете так же уязвимы, как и китайские студенты на площади Тянаньмынь. В этом смысле вы и действительно сами по себе. Сожалею, что это так, а не иначе, но, утверждая что–либо другое, я не говорил бы правду.

Молчание. Десять секунд. Может, двадцать. Казалось, что дольше. Затем голос:

— Когда вы так ставите вопрос, нам, полагаю, следует согласиться. Да мы и не считали никогда, что другие станут делать нашу работу за нас.

Мы обратились к более легким темам. Нужно было получше узнать друг друга, ведь моим коллегам и мне предстояло в ближайшие месяцы находиться в постоянном контакте с этими и другими лидерами «Саюдиса».

Националисты на подъеме

Несмотря на то, что Горбачев прихлопнул эстонцев, когда те попытались в 1987 году утвердить свой суверенитет, они упорствовали, и их соседи в Литве и Латвии стали делать то же самое.

К февралю 1988 года все три республики сделали национальные языки «государственными языками». Прежде официальными были и русский и языки республик, но русские, жившие там, редко овладевали местным языком и общались с эстонцами, латышами и литовцами только на русском. Теперь, после переходного периода, все липа и организации республиканского подчинения обязаны были вести дела на местном языке, если того пожелают их клиенты.

Затем, в скорой последовательности, Верховные Советы всех трех республик заявили об экономической автономии и предприняли попытки ограничить иммиграцию. В мае литовский парламент принял декларацию о суверенитете почти идентичную эстонской, которая шестью месяцами раньше была решительно отвергнута Москвой. В июле то же самое сделали латыши.

Нарастало кипение страстей вокруг нацистско–советского секретного договора между Молотовым и Риббентропом. Съезд народных депутатов СССР на своей первой сессии образовал комиссию по правовой и политической оценке этого вопроса. Ответственные советские официальные лица больше не отрицали, что секретное соглашение некогда существовало, но заявляли, что оригинал не найден, а потому существование соглашения недоказуемо. Когда к годовщине пакта в августе комиссия своего доклада не опубликовала, литовский Верховный Совет обнародовал собственное заявление о том, что секретное соглашение являлось незаконным и, следовательно, не имело законной силы ad initio.

К 1989 году новые руководители прибалтийских коммунистических партий стали все более и более открыто сотрудничать с национальными фронтами — особенно в Эстонии и Литве.

Все эти преобразования, должно быть, бесили наблюдателей, не способных понять воздействие раздраженных избирателей на политиков, участвующих в подлинных выборах. Во–первых, законодатели поддержали автономию, учитывая упрямое сопротивление Москвы, и лишь в последующем они сделали резкий поворот к полной независимости. К осени 1989 года все три некогда марионеточных парламента перешли на сторону их патриотического братства.

В Эстонии Арнольд Рюйтель, председатель республиканского Верховного Совета, возглавил движение за независимость. В Латвии Анатолий Горбунов делал то же самое.

Активисты национальных фронтов заняли руководящие посты в республиканских правительствах, и многие государственные служащие стали поддерживать национальное дело, особенно после того, как мартовские выборы выявили силу национального чувства в обществе в целом, Например, Казимира Прунскене, экономист, бывшая членом совета «Саюдиса» и получившая место на Съезде народных депутатов СССР, в июле была назначена заместителем премьер–министра Литвы, Открытые призывы к выходу из СССР, редкие еще в 1988 году, стали обыденными.

Империя наносит ответный удар

Националистический пыл, воспламенивший сердца большинства этнических прибалтов, встревожил не только коммунистические власти в Москве, но и людей, недавно поселившихся в этих республиках, большая часть которых состояла либо из работников управляемых из Москвы государственных предприятий, либо из советских военнослужащих и их семей.

Жизненный уровень в Прибалтике, особенно в Эстонии и Латвии, был выше, чем где бы то ни было в Советском Союзе, и промышленным предприятиям легко было привлекать туда русских на работу. Военные, проходившие службу в прибалтийских государствах, зачастую, уходя на пенсию, оставались жить там, а не уезжали в Россию или другие советские республики.

Такая иммиграция, в сочетании с относительно низким уровнем рождаемости у прибалтийских народов, утративших во второй мировой войне значительную долю населения из–за большой эмиграции, а позже в ГУЛАГе, стала причиной огромных демографических сдвигов в Латвии и Эстонии. Латыши, например, некогда составлявшие 77 процентов населения независимой Латвии, к 1989 году сохранили лишь незначительное большинство — 52 процента. Продолжись такая тенденция, и они стали бы меньшинством в своей собственной стране еще до конца нынешнего века. В Эстонии картина была менее печальная, хотя и угрожающая: 38 процентов населения составляли неэстонцы, по сравнению менее чем с 20 процентами в 30–х годах. Более того, некоторые районы в восточной части Эстонии оказались населены в основном русскими. Литовцы по–прежнему сохраняли подавляющее большинство у себя в республике, составляя 80 процентов населения, но и они были обеспокоены растущим притоком чужаков.

Многие, хотя отнюдь не все, неприбалты, жившие в этом районе, были встревожены разрастанием националистических чувств. Если прибалты и впрямь возьмут власть в своих странах и ограничат иммиграцию, разрешат ли русским остаться? Если так, то станут ли к ним относиться как к гражданам второго сорта? Станут ли их насильно обучать местному языку, на который до сей поры им удавалось не обращать внимания?

Ключевые фигуры в Москве использовали это беспокойство. Бюрократы в экономических министерствах, считавшие предприятия, построенные ими в Прибалтике, своей частной собственностью, раздували антиприбалтийские чувства при активной помощи КГБ, твердолобых аппаратчиков в Коммунистической партии и офицерства вооруженных сил. Они принялись создавать в прибалтийских государствах оппозиционные группировки, которыми могли бы манипулировать, в надежде создать из них противовес прибалтийскому стремлению к независимости.

Их основной метод заключался в создании организаций, по большей части из этнических русских, называемых «Интернациональными фронтами», или «Интерфронтами», которые предназначались для проведения демонстраций и забастовок в знак протеста против мер, предпринимаемых национальными организациями. Эти действия широко освещались в центральных средствах массовой информации с намерением убедить русских и всех остальных за пределами Прибалтики в том, что прибалтийские националисты являются опасными экстремистами и пользуются слабой поддержкой у населения в целом. Однако подобные образования попросту сеяли раздор среди местных жителей и способствовали нагнетанию трений между прибалтийскими и неприбалтийскими общинами.

Летом 1989 года у московских интеллектуалов в ходу была такая шутка. «Националист это тот, кто говорит на двух языках: на своем родном и русском». — «А кто же тогда интернационалист?» — «Ну, это тот, кто говорит только по–русски».

————

Принцип «разделяй и властвуй» настолько укоренился в советской имперской практике, что любые попытки региональной кооперации, не инициированные Москвой, считались подозрительными. Стоило трем прибалтийским странам начать настаивать на большей автономии от Москвы, как они тут же принялись совершенствовать способы кооперации друг с другом. По сути, все они находились в одинаковом положении, и большинству патриотов было ясно, что никому не удастся достичь независимости, если каждый продолжит действовать в одиночку.

В мае представители литовского «Саюдиса», эстонского и латвийского Национальных фронтов образовали Балтийский Совет, воспользовавшись значительным представительством национального фронта в трех делегациях республик на Съезде народных депутатов. Первой их публичной акцией стал уход со Съезда народных депутатов в знак протеста против предложения учредить Комитет конституционного надзора.

Самая же впечатляющая совместная акция была проведена в августе. Отмечая годовщину тайного нацистско–советского сговора, национальные фронты — при содействии руководителей компартий Литвы и Эстонии — 23 августа 1989 года организовали «Балтийский Путь». Это вылилось в крупнейшую изо всех проведенных до той поры демонстраций.

Более двух миллионов людей откликнулись на призыв образовать живую непрерывную цепочку из взявшихся за руки людей, протянувшуюся через три столицы — Таллинн, Ригу и Вильнюс. Общее число эстонцев, латышей и литовцев, живших в трех прибалтийских государствах, чуть превышало пять миллионов человек, так что участниками «Балтийского пути» стали 40 процентов всех этнических прибалтов, населявших этот регион.

Горбачеву и властям в Москве, однако, летние события — и особенно людская цепочка — показались наглостью. Реакция из штаб–квартиры Коммунистической партии на «Балтийский Путь» последовала незамедлительно. 26 августа от имени Центрального Комитета из Москвы прозвучало строгое предупреждение.

Я прочитал в газетах заявление Центрального Комитета, находясь далеко от Москвы, путешествуя по острову Сахалину. Оно поразило меня своей эмоциональностью на грани бессвязности. В заявлении речь шла о «националистических, экстремистских группах», воспользовавшихся преимуществами «демократии и гласности» для того, чтобы ввести общественность в заблуждение. Национальные фронты обвинялись в создании организаций, подобных существовавшим «во времена фашистской оккупации», клеймились за то, что они прибегали к «запугиванию, голому обману и дезинформации». Отмечалось также, что «националистические лидеры» «злоупотребляют свободой международных отношений, устанавливая контакты с зарубежными организациями и центрами» (вроде американского посольства?) и «используя их в качестве консультантов и советников».

Что касается демонстрации 23 августа, то ее организаторы обвинялись в разжигании «националистической истерии», в навязывании людям лозунгов, полных ненависти к советскому строю, русскому народу, КПСС и Советской Армии. И решающий довод: «Судьба прибалтийских народов в опасности… Последствия могу быть ужасными… если националистам удастся добиться своего. Самое жизнеспособность прибалтийских народов может быть поставлена под вопрос».

Другими словами: станете продолжать, вас сомнут.

Тем временем в Грузии, Средней Азии и на западных рубежах

Политические выступления в Прибалтике были мирными, но 1989 год ознаменовался и вспышками насилия в южных приграничных районах советской империи. Противоборство между армянами и азербайджанцами из- за Нагорного Карабаха продолжалось на протяжении всего года, хотя схватки со смертельным исходом были редки и вовлекали немного людей. А вот в Грузии, Узбекистане и Казахстане много людей погибло при разнообразных обстоятельствах.

Вначале это случилось в Тбилиси, столице Грузии, 9 апреля, когда воинские подразделения грубо разогнали мирную демонстрацию, убив или смертельно ранив по крайней мере девятнадцать человек.

С апреля 1989 года в Грузии сменился политический настрой: желание усилить автономию республики внутри советской системы уступило место стремлению к полномасштабной независимости. Некоторые трения между грузинами и русскими имелись всегда, однако отношения были более гармоничными, чем между многими другими этническими группами. Ухудшились эти отношения быстро. К осени Грузия, похоже, устремилась в том же направлении, что и прибалтийские государства, хотя грузинские оппозиционные силы не были объединены в национальный фронт, а рассредоточились по десяткам соперничавших политических группировок.

Взрывы насилия в Узбекистане и Казахстане были еще кровопролитнее, но имели иные корни, В июне в Ферганской долине Узбекистана погибло более ста человек в ходе погрома, устроенного узбеками туркам–месхитинцам, Спустя несколько дней похожие беспорядки вспыхнули на северо–восточном побережье Каспийского моря в спешно возведенном нефтяном городе Новый Узень, где казахи напали на чеченцев и других северокавказцев.

Контраст между Тбилиси и Ферганой был разителен: в грузинской столице власти пролили кровь, разгоняя мирных демонстрантов; во втором же случае они не сумели или не захотели предотвратить кровопролитие, учиненное распоясавшимися хулиганами.

Волнения в Новом Узене были менее серьезными, но и они показали, какой взрывчатой смесью становится советская политика в отношении национальностей и экономического развития. Промышленные предприятия строились в спешке, почти без учета их воздействия на окружающую среду или заботы о создании удобств для нормальной жизни. Высокий рост рождаемости в Средней Азии и на Кавказе вынуждал все большее и большее число молодежи в поисках средств к существованию отрываться от земли и перебираться в города. Там они поселялись в переполненных трущобах с малыми надеждами на лучшую жизнь. Там же, где за жалкие крохи бились люди множества разных национальностей, мелкие стычки внезапно перерастали в настоящие побоища.

————

Три республики на юго–западе, Белоруссия, Украина и Молдавия, стали походить на Прибалтику годичной давности.

На Украине «Рух», тезка и структурное подобие литовского «Саюдиса», в начале сентября смог–таки провести учредительный съезд в Киеве и избрал своим председателем поэта Ивана Драча, главу украинского Союза писателей.

Хотя «Рух» утвердился в Киеве, наибольшей поддержкой он пользовался в западных областях Украины, особенно во Львове и его окрестностях. Оттуда Вячеслав Черновил и Михаил Горынь, оба в прошлом политические узники, руководили крепнущим движением за украинскую автономию.

В конце сентября Щербицкий, наконец–то, вынужден был уйти в отставку как глава украинской партийной организации. На смену ему пришел Владимир Ивашко, украинец родом из Харькова, где украинское национальное чувство проявлялось слабее, чем на западе, Ивашко, чьи взгляды, похоже, были близки Горбачевским, проводил более свободную политику, чем Щербицкий, но решительно стоял за увязку политики Киева с политикой Москвы.

Росло национальное самосознание. Еще год не кончился, а украинский Верховный Совет объявил, что с 1 января 1990 года украинский язык становится государственным. На весну 1990 года были назначены новые парламентские выборы, и «Рух» со своими союзниками вели активную избирательную кампанию. Перед самым визитом Горбачева в Рим в конце ноября был снят запрет на Украинскую католическую церковь, и конгрегации униатов стали занимать церкви, отобранные у них в 1946 году и переданные Русской православной церкви.

Два фактора особенно подорвали авторитет украинских коммунистов. Через три года после Чернобыльской аварии пресса наконец–то сообщила, что выпавших в результате нее радиоактивных осадков было намного больше, чем признавалось, и что придется эвакуировать людей еще из ряда районов. Ясно, что коммунистические руководители республики участвовали в сокрытии правды, что помешало должным образом отреагировать на последствия ядерной аварии.

Затем — Донецкий бассейн, крупный район угледобычи, где шахтеры устроили продолжительную забастовку. Они вышвырнули местных партработников и руководимых партией профсоюзников и создали собственные «рабочие комитеты», которые управляли территорией лучше, чем то удавалось местным властям. Миф о том, что Коммунистическая партия представляет рабочий класс, был поколеблен. Горбачеву наряду с экономическими уступками пришлось пообещать провести вскоре местные выборы.

Однако националисты на западе еще не образовали действенного союза с решительно настроенными рабочими на востоке. Западникам нужна была политическая реформа и украинизация; жившие же на востоке нуждались в улучшении условий работы и повышении жизненного уровня, а постепенная русификация территории их не очень–то беспокоила.

Несмотря на то, что белорусские активисты испытывали едва ли не самые суровые притеснения на протяжении почти всего года, откровения о Чернобыле оказали куда более сильное воздействие на республику, расположенную по ветру от АЭС и принявшую больше радиоактивных осадков, чем Украина. В пропорциональном отношении радиоактивное заражение Белоруссии оказалось куда более серьезным, чем Украины.

В Минске интеллектуалы продолжали разоблачать зверства сталинистов, возрождать белорусский язык и культуру и бороться с политикой, которая губила окружающую среду, однако коммунистические власти теснили их постоянно, Членам партии было запрещено участвовать в «Адрадженне», белорусском аналоге «Саюдиса» и «Руха»; лидерам «Адрааженне» было отказано в предоставлении помещения для проведения учредительного съезда в Минске. Они вынуждены были провести его в Вильнюсе, в соседней Литве. Сочувствующим редакторам газет грозили увольнением, если они станут уделять внимание неформальным группировкам.

Враждебное отношение со стороны властей пошло на пользу «Адрадженне». К концу 1989 года в организации было сто тысяч членов, 60 процентов которых вступили в нее после того, как организации пришлось проводить свой съезд в Литве.

————

Молдаванам повезло больше, чем украинцам и белорусам, поскольку они обеспечили себе поддержку республиканской Коммунистической партии в восстановлении своего культурного наследства, но они столкнулись с другой проблемой: их усилиям все сильнее противились этнические меньшинства.

В течение года поддержка молдавского Национального фронта росла быстро, как до, так и после учредительного съезда, проведенного в мае. В конце лета Национальный фронт собирал до трехсот тысяч человек на демонстрации в поддержку признания молдавского официальным языком и возврата к латинскому алфавиту, используемому в Румынии. Под таким нажимом Верховный Совет объявил молдавский государственным языком, а русский признал «языком межнационального общения». В парламенте депутаты могли пользоваться либо молдавским, либо русским языком, для тех, кто не был силен в обоих языках, был организован радиофицированный синхронный перевод.

Укрепление молдавского Национального фронта вызвало к жизни контрорганизацию, возглавляемую этническими русскими и названную «Единство», напоминавшую прибалтийские Интерфронты. Малочисленные меньшинства гагаузов (турок–христиан) и болгар также создали организации, основанные на национальной принадлежности.

Несколько месяцев власти затягивали с формальной «регистрацией» этих организаций, но в конце концов в ноябре пошли на это, В том же месяце Петр Лучинский был избран первым секретарем партийной организации республики, заменив консерватора Семена Гроссу, который незаметно покинул страну, чтобы занять на удивление низкий дипломатический пост сельскохозяйственного атташе советского посольства в Мехико.

Когда в 1990 году оппозиционные движения как на Украине, так и в Молдавии резко усилили свои требования, Горбачев перевел и Лучинского, и Ивашко, его коллегу с Украины, к себе в Москву, чтобы залатать ими дыры в Политбюро КПСС.

Демократия или независимость?

Едва начав объединяться, только–только оперившиеся оппозиционные группировки в Советском Союзе выявили две противоположные тенденции. Каждая группировка выступала за то, чтобы было больше демократии, больше открытости, чтобы пришел конец однопартийному правлению, однако оппозиция в России делала акцент на индивидуальные свободы, национальные же фронты, напротив, напирали на автономию или независимость для своих наций.

Это расхождение стало очевидным летом 1989 года, когда Ельцин, Попов, Афанасьев и другие основатели Межрегиональной группы попытались вовлечь в свою организацию националистически настроенных прибалтийских депутатов. Одни — например, профессор Виктор Палм из Эстонии — стали членами с самого начала, однако большинство прибалтов колебалось. Они поддерживали цели Межрегиональной группы и при голосовании в Верховном Совете та могла на них рассчитывать, и все же депутаты из Прибалтики полагали, что их собственная программа является более значимой, чем демократия во всем Советском Союзе. Они хотели как можно скорее отделиться от советских структур и тяготились излишней вовлеченностью в них, даже в качестве сторонников оппозиции.

Большинство российских реформаторов поддерживали самоопределение по принципиальным соображениям и, как правило, голосовали вместе с прибалтийскими национальными лидерами по вопросам, имеющим отношение к Прибалтике, однако, по их мнению, лишь демократическая эволюция Советского Союза открывала двери прибалтийской независимости; утверждение же национализма превыше демократии в конечном счете способно создать в отрывающихся республиках точные копии советского правления. Более того, «демократам», бывшим меньшинством на Съезде и в Верховном Совете, требовалась любая помощь, откуда бы она ни исходила, прибалты же все чаще и чаше выказывали намерение держаться в стороне.

Национальные фронты в других республиках, хотя и были на более ранних стадиях развития, выказывали ту же тенденцию. После апреля депутатами из Грузии овладело стремление еще больше отдалить свою республику от Москвы. У депутатов из Армении и Азербайджана уже вошло в привычку ставить во главу угла Нагорный Карабах. Молдаване, столкнувшиеся с сильным сопротивлением со стороны славянских меньшинств своим попыткам вновь обрести румынские культурные корни, также больше внимания уделяли происходившему дома.

Это породило дилемму для Горбачева, который искренне намеревался добиться либерализации строя — даже вопреки усиливавшейся оппозиции в недрах партийного аппарата и силовых органов. А эти самые «эгоистичные, помешавшиеся на власти националисты» — как он их потом называл — ставили палки в колеса желаемых им реформ.

Именно таким духом было пропитано зловещее предупреждение Центрального Комитета прибалтам, опубликованное в августе.

Был и еще один фактор, понуждавший Горбачева отвергнуть курс, предлагавшийся Межрегиональной группой, и не идти на компромиссы с прибалтийскими национальными фронтами, фактор личного свойства: растущая возможность у Бориса Ельцина заложить основу для соперничества с ним, Горбачевым.

За лето 1989 года был создан и упрочен союз между Ельциным и реформаторскими силами. Ельцин не стал единоличным лидером Межрегиональной группы (ряд известных ее членов, таких как Сахаров, все еще подозревали в нем притаившегося аппаратчика), но он являлся сопредседателем и самой популярной фигурой в группе. Если Горбачев изо всех сил препятствовал восхвалению Ельцина в 1986 году, когда его собственное положение было неколебимо, а Ельцин был верным союзником, то насколько же более бурной должна быть его реакция ныне, когда он чувствовал себя в осаде и уже успел убедиться в мощной поддержке Ельцина избирателями?

Тем не менее, летом 1989 года никто не мог с абсолютной уверенностью сказать, как поведет себя Горбачев. Он обнаружил замечательные способности маневрирования и, возможно, мог снова пустить их в ход. Поскольку теперь Горбачеву было ясно, что взять верх над Ельциным не удалось, ему могло достать мудрости вновь соединиться с ним, сохраняя за собой положение старшего партнера.

Ельцин, Горбачев и КГБ

На конечное примирение с Горбачевым возлагали надежду организаторы Межрегиональной группы. Они считали, что оказывают насущную помощь его устремлениям. Большинство из них понимали, что Горбачев, опасаясь повторения судьбы Хрущева, едва ли станет открыто поддерживать их группу. Однако они надеялись на то, что он косвенным образом защитит их, пока межрегионалы не обретут силу и не сумеют, таким образом, поддержать Горбачева, когда настанет время раскрыть карты перед партийными консерваторами.

В том, что касалось Ельцина, эти надежды вскоре пришлось оставить: Горбачев близко его не подпускал, а к осени стал и заметны несомненные признаки возобновившейся кампании по дискредитации Ельцина. Первое доказательство тому последовало за первой поездкой Ельцина в Соединенные Штаты.

————

В июне в разговоре со мной Ельцин упомянул, что хотел бы побывать в Соединенных Штатах. Я еще раньше обдумывал, каким образом можно было бы организовать его поездку. За границу он выезжал крайне редко, а в США не бывал никогда, и, если бы он узнал нас получше, то, полагал я, это было бы в интересах обеих стран.

Однако, пока Ельцин был заместителем председателя Госкомитета по строительству, для визита в США имелись препятствия протокольного характера. Его избрание в Верховный Совет изменило ситуацию. Теперь Ельцин являлся в нем председателем комиссии по строительству и жилищным вопросам, что решало протокольную проблему Я направил просьбу в госдепартамент побудить соответствующую комиссию Конгресса направить ему приглашение, полетом из этого ничего не получилось. Когда же ко Дню труда я вернулся из продолжительной поездки по Сибири и советскому Дальнему Востоку, то узнал, что Ельцин сам уже организовал поездку при содействии Джеймса Гаррисона из Эсаленского фонда в Калифорнии и 9 сентября отправится в поездку по Соединенным Штатам для чтения лекций.

К этому времени я успел хорошо узнать Ельцина, и новость вызвала у меня беспокойство. Он, несомненно, рассчитывал на большое внимание со стороны официальных властей, а я не был уверен, что организаторы его поездки способны устроить встречи, которых он, безусловно, хотел. Быстрая проверка в госдепартаменте подтвердила, что никаких встреч запланировано не было. Я тут же отправился на встречу с Ельциным, дабы выяснить, что происходит.

Мы встретились в номере гостиницы «Москва», который предоставлялся членам Верховного Совета для встречи с посетителями, На следующий день Ельцину предстоял полет в Нью—Йорк, и он ознакомил меня с предварительной программой, составленной для него американским спонсором. Я глянул на нее — и побледнел. Планировалось, что Ельцин будет выступать по два, три — порой даже четыре — раза в день, зачастую в разных городах. В один день, если память мне не изменяет, он должен был днем выступить с речью в Майами, а затем, после ужина, — в Миннеаполисе.

— Борис Николаевич, — сказал я, возвращая лист бумаги, — у вас великолепная выносливость. Но эта программа вас доконает. Не могу представить человека, который, справившись с нею, остался бы в живых. Вам надо потребовать от спонсоров, чтобы они облегчили ее.

Ельцин заметил, что он сам об этом думал, и добавил, что его беспокоят газетные сообщения, будто бы он едет в Соединенные Штаты зарабатывать деньги на лекциях. Такой цели у него вовсе нет, с жаром заявил он.

— Деньги от лекций пойдут на организацию борьбы со СПИДом, — сказал Ельцин. — Я намереваюсь закупить одноразовые шприцы для наших больниц, (В советских больницах по–прежнему в ходу были иглы, которые многократно применялись для инъекций, и недавно в одной из больниц на юге России несколько младенцев были заражены этой смертельной болезнью.) Так ведь главная–то моя цель не в этом. Главная моя цель политическая: посоветоваться с вашими лидерами, ну, еще и страну посмотреть.

Я уверил его, что сделаю все возможное для организации встреч в Вашингтоне, но предупредил, что с некоторыми из ключевых фигур встречи могут не получиться, поскольку слишком мал запас времени. Тогда Ельцин спросил меня, кто будет встречать его в аэропорту Кеннеди, когда он прибудет в Нью—Йорк. Не знаю, ответил я, возможно, об этом позаботится его спонсор.

— Но госсекретарь Бейкер–то будет, так?» Поначалу я решил, что Ельцин шутит, потом понял, что вопрос задан серьезный, и объяснил, что не в обычае высокопоставленных официальных лиц США встречать приезжих, даже самых знаменитых, когда те прибывают в аэропорты, и, более того, Бейкер будет в Вашингтоне, а не в Нью—Йорке.

— Ну, тогда, я уверен, туда приедет губернатор Куомо, — продолжал Ельцин. Пришлось мне избавить его и от этого ожидания напоминанием, что столица штата находится в Олбани, а в Нью—Йорк прилетает так много знаменитых зарубежных гостей, что у губернатора ни на что другое не осталось бы времени, вздумай он встречать хотя бы часть из них в аэропорту.

— Ну, не может быть, чтоб от Олбани было больше часа или около того на вертолете, — проворчал Ельцин.

Как оказалось, все это было подступами к основной его просьбе: по прибытии в Вашингтон он рассчитывал, как минимум, на встречу с президентом Бушем.

Я это предчувствовал. Мы уже обсудили этот вопрос с чиновниками в госдепартаменте, которые уведомили меня, что шансов на встречу с президентом у Ельцина никаких, а вот госсекретарь Бейкер и генерал Брент Скоукрофт, помощник президента по национальной безопасности, возможно, его примут.

Я крайне осторожно попытался образумить Ельцина, говоря, что его, несомненно, примут в Белом Доме и — на высоком уровне — в государственном департаменте, однако ему не следует ожидать формальной встречи с президентом, Ельцин упорствовал, говоря, что не ждал бы встречи с президентом, если бы отправлялся в Соединенные Штаты до недавних выборов. Теперь же все обстоит по–иному, Разве не встречался президент с лидерами оппозиции из демократических стран?

На это потребовалось объяснение, что, хотя время от времени такие встречи проходят, они вовсе не входят в заведенный порядок или обязанности президента. Я сдержался и не добавил, что Межрегиональная группа в формальном смысле не является группой оппозиции, что Советский Союз еще не демократическое государство, а Ельцин не единственный председатель, а лишь один из нескольких сопредседателей группы. Без сомнения, он отнес бы все это к несущественным формальностям и скорее всего заявил бы что–нибудь вроде: «Хотите, чтоб мы был и демократией, тогда почему не помогаете, и не обращаетесь с нами как с демократией?»

Со встречи я уехал еще более обеспокоенный, чем прежде. Ожидания Ельцина были, похоже, столь высоки, что ему трудно было не разочароваться. К тому же, если он решится справиться с такой напряженной программой, как та, что он мне показал, то к концу он совершенно выбьется из сил, последствия чего непредсказуемы.

Остаток дня я провел на телефоне, дозваниваясь до разных людей в Соединенных Штатах и выясняя, нельзя ли как–нибудь выправить положение, Ельцин упомянул, что со спонсорами его поездки связан Фредерик Карр, президент Оберлин–колледжа и один из самых проницательных американских наблюдателей за событиями на советской сцене, и он надеется, что Карр будет сопровождать его, по крайней мере, в части поездки. Если Ельцин не ошибся, я мог вздохнуть свободнее. Я знал Карра и знал, что ему нет равных в умении общаться с русскими.

В Оберлине Фреда не оказалось, но мой секретарь отыскал его в Новом Орлеане и соединил со мной. Я объяснил положение и к своему ужасу узнал, что, хотя несколько месяцев назад организаторы связывались с Карром и он согласился помочь с поездкой Ельцина, но с тех пор никто ему ничего не сообщал и в его нынешние планы эта поездка не входит.

Нашим следующим шагом была попытка убедить коллег в госдепартаменте добиться кое–каких встреч на высоком уровне в Вашингтоне. Я предложил им вернуться к вопросу о встрече с президентом; не для того, чтобы доставить личное удовольствие Ельцину (мы спокойно пережили бы любое разочарование с его стороны), а для оказания поддержки демократическому процессу в Советском Союзе, в этом случае будет ясно, что президент уделяет ему внимание.

Встреча с Ельциным подтвердила мои подозрения, что тот собирается использовать поездку в США для повышения политического престижа у себя дома, с тем чтобы его считали настоящим лидером оппозиции Горбачеву.

Я понимал, что нерешительность Белого Дома проистекает именно из этого: из огромного нежелания сделать нечто, способное обидеть Горбачева. Тем не менее, считал я, отношение Белого Дома основано на неверной посылке. Если Советскому Союзу предстояло развиваться в демократическом направлении, то придется позволить развиваться и оппозиции, а его руководителям придется уяснить, что для зарубежных правительств вполне допустимо поддерживать контакты с лидерами оппозиции. Я находил опасной политику, которая основывалась на личностях. Нам следовало поддерживать принципы, а не отдельных лиц.

Разумеется, отстаивай Ельцин политику, не совместимую с интересами США, следовало бы осмотрительно избегать действий, создававших видимость поддержки такой политики. Но в данном случае этого не было: Ельцин выступал за более быстрые сокращения в советском военном бюджете, чем Горбачев, и поощрял самоопределение Прибалтики. Его политика была ближе к нашей, чем Горбачевская. Вовсе не повредит, полагал я, слегка подтолкнуть Горбачева к сотрудничеству с Ельциным и его демократическими союзниками. В длительной перспективе это могло бы оказаться даже в интересах Горбачева.

Еще до того, как Ельцин прибыл в Вашингтон, мы достигли компромисса: никакой формальной встречи с президентом Бушем не будет, но президент с вице–президентом Дэном Куэйлом на некоторое время присоединяться к встрече Ельцина со Скоукрофтом. Такой подход казался разумным, и я был удивлен, когда получил указание направить через МИД объяснение Горбачеву. Поступил я в соответствии с указанием, хотя и понимал всю ненужность и снисходительность такого поступка. Мы не считали необходимым объяснять премьер–министру Маргарет Тэтчер, почему президент встречается с лидером лейбористов Нейлом Кинноком; отчего бы и не поймать на слове Горбачева, утверждающего, что он намерен создать демократическую систему управления государством? Если что–то в наших действиях вызовет у него вопросы, пусть задаст их — тогда и придет время объяснять.

По мере того, как проходила поездка Ельцина по Соединенным Штатам, я перестал волноваться. Реакция прессы, похоже, была позитивной. «Ю-Эс-Эй тудэй» в номере от 16 сентября одной из своих статей дала заголовок: «Борис Ельцин: рождение звезды состоялось» — и отметила: «Свободный от любого политического партийного клейма советский законодатель «зовите–меня–просто-Борис» Ельцин пленил США с налету — пожатиями рук, похлопываниями по спинам, позированием вместе с нищими, политиками и водопроводчиками».

К сожалению, Ельцин заметно устал ко времени, когда он добрался до Вашингтона» и в Белом Доме оставил о себе плохое впечатление. Как позже рассказывал мне Роберт Блэкуилл, ведавший в аппарате Белого Дома европейскими делами, когда Ельцин, направляясь на встречу со Скоукрофтом, вошел в Западное Крыло, он встал, раскинув руки, и заявил, что дальше ни шагу не ступит, если не получит обещания свести его с президентом. Не знаю, почему его не уведомили, что президент намерен присоединиться к их встрече, только такое его поведение симпатий вызвать не могло. Сама встреча, как утверждают, прошла гладко, хотя у сотрудников Белого Дома осталось впечатление, что Ельцин не сумел представить связную программу, а Скоукрофт, пока гость говорил, по сути, все время продремал. Присутствовавшие на встрече склонялись к низкой оценке Ельцина, характеризуя его как напыщенного политического легковеса, который вскоре сойдет со сцены.

Советская пресса поначалу уделила скудное внимание тому, что проделал Ельцин в Соединенных Штатах. «Правда» поместила краткое сообщение ТАСС о его встрече со Скоукрофтом и президентом, где говорилось со ссылкой на заявление Белого Дома, что президент Буш в ходе встречи высоко отозвался о своих весьма позитивных отношениях с Горбачевым и поддержал перестройку. Далее в сообщении упоминалась статья в«Вашингтон пост», где цитировались неназванные «официальные круги», заявившие, что предложения Ельцина были очень общи и непрактичны, «Правда» проявила больше интереса к визиту Ельцина, когда в итальянской газете «Ла Репубблика» появилась пространная статья, выставившая Ельцина в карикатурном виде. Вашингтонский корреспондент газеты Витторио Зуккони изобразил Ельцина пьяным шутом, которого бросало от одной выходки к другой и который неизменно вызывал чувство неловкости у своих хозяев. Созданный им портрет не был похож на человека, которого я знал, хотя мне было известно и о том, что порой Ельцин способен на не принятые в обществе поступки, особенно когда он утомлен, болен или раздражен, Заметил я и некоторые неувязки, свидетельствовавшие о том, что Зуккони не во всем щепетильно точен.

Для советских газет, и особенно для «Правды», было в высшей степени необычно перепечатывать целые статьи из зарубежной прессы, но в данном случае причина была очевидна: стало известно о намерении сделать все возможное, дабы уменьшить популярность Ельцина. Цитируя некоммунистическую газету, редакторы «Правды» рассчитывали вызвать у советского читателя больше доверия ко всей этой истории.

Статья Зуккони вполне могла появиться в «Правде» безо всякого содействия со стороны КГБ: скажем, просто передана в «Правду» отделением ТАСС в Риме. Последующие события, между тем, стали явно делом КГБ. Неделю спустя после поездки Ельцина в Соединенные Штаты депутаты Верховного Совета СССР стали получать по почте некое послание, являвшееся якобы копией конфиденциального письма Джеймса Гаррисона, американца, организовавшего поездку Ельцина, своему совету директоров. В нем менее цветистым стилем, чем у Зуккони, перечислялись многие, будто бы имевшие место случаи дурного поведения, которые упоминались в статье итальянского журналиста.

Некоторые советские политики в разговорах со мной упомянули, что в их почте загадочно появился русский перевод этого «письма». Один депутат с Урала прислал мне копию и спрашивал, является ли она аутентичной. Мне представлялось, что послание сработано профессионально, возможно, с помощью компьютера, в отточенном русском переводе, и направлено по почте из Швейцарии, из Цюриха, с ничего не говорящим обратным адресом.

Я ответил депутату, приславшему его мне, что не располагаю средством определить аутентичность того, что выдавалось за перевод частного письма, но он сам может задаться вопросом, кому по силам и кому выгодно добывать частную переписку, переводить ее, печатать профессиональным способом и отправлять по почте из–за границы.

Начиная с осени 1989 года произошла целая серия странных событий, связанных с Ельциным. Ему стали угрожать, то анонимные доброхоты, то якобы по поручению КГБ. На это он не обращал внимания, поскольку сомневался, чтобы даже у КГБ хватило дурости сделать из него в мученика: цель их состояла в том, чтобы подорвать доверие к нему и запугать его лично.

В 1992 году Ельцин, уже получивший доступ к документам КГБ, сказал мне, что находился под строгим наблюдением со времени исключения из Политбюро в 1987 году. Он все еще оставался членом Центрального Комитета партии и, таким образом, считался недоступным для подобного обращения, однако даже у него на кухне был и установлены подслушивающие устройства. Если все записи, полученные с их помощью, сложить стопкой, то, по утверждению Ельцина, та вырастет в вышину метров на шесть–девять.[57]

Трудно поверить, что Горбачев не знал об этой деятельности КГБ.

Экономические невзгоды

Пока формировалась оппозиция Горбачевской партийной машине, новости из области экономики оставались однообразно безрадостными. Усиливалась нехватка всего, начало падать производство, росла преступность. Считалось, что перестройка приведет к лучшей жизни, но люди жили хуже и мало надеялись на то, что провозглашаемые перемены улучшат их жизнь.

На деле при всех разговорах о новой политике и новых подходах бюрократы сопротивлялись всякой значимой перемене именно тогда, когда недостатки стало невозможно скрывать. Получив более точную информацию о жизни за рубежом, люди перестали бояться говорить, и, чем больше язв вскрывала пресса, тем большее недовольство выражала общественность.

В Москве проблемы экономики обсуждались бесконечно, и, вслушиваясь только в официальные речи, можно было прийти к выводу, что в управлении промышленностью совершается революция. Однако поездка в провинцию и несколько бесед с директорами обнаружили, что меняется не так уж много.

В Сибири и на советском Дальнем Востоке я расспрашивал нескольких директоров о государственных заказах и о том, как они пользуются свободой выходить на рынок с частью своей продукции. В каждом случае на долю госзаказов приходилось 90 процентов продукции, если не больше.

Директор крупного рыболовного предприятия на Сахалине заявил, что, будь его воля, он перевел бы на госзаказ все производство. Его право продавать 10 процентов продукции на рынке не имело для него смысла, потому что не существовало открытого рынка на товары, которые ему было необходимо закупать. Получить горючее и запчасти для своего рыболовецкого флота он мог только заполучив госзаказы. А потому ему пришлось сократить производство на 10 процентов.

Директор шерстяной фабрики в Улан—Уде с гордостью говорила мне, что у ее предприятия 100–процентный госзаказ и она будет все делать чтобы так и оставалось, поскольку иначе, без госплановского распределения, ей не найти ни шерсти, ни горючего, ни запчастей.

Ясно, что смена названия; планового пуска продукции на госзаказ — ничего не изменила по сути. Директора промышленных предприятий, хоть и избавились до некоторой степени от мелочной опеки местных партийных чиновников, все же как были, так и оставались зависимыми от Госплана и своих министерств. Однако система» подвергавшаяся нападкам и нуждавшаяся в постоянном латании дыр, работала еще хуже, чем прежде.

С 1987 года Горбачев стал приравнивать перестройку к революции, и в области политической предложенные им перемены имели заряд революционности. А вот его намерения в экономике были путанными: он настойчиво призывал к радикальным реформам, но никак не наполнял свои призывы реальным содержанием.

Премьер–министр Рыжков, убежденный сторонник постепенности, нес основную ответственность за осуществление экономической реформы. Он признавал нужность перемен и особенно необходимость перехода производства от военного к гражданскому, но считал, что сделать это можно постепенно и директивами сверху, дабы не задушить старую систему прежде, чем будет создана новая, и не понимал, что не будет никакой новой системы, пока старая остается в неприкосновенности и мешает ей.

На протяжении всего 1989 года отношения между Горбачевым и Рыжковым были натянутыми, но оба старались скрывать свои разногласия от глаз общественности. Рыжков, хотя и не разделял идеологического неистовства Лигачева, тем не менее все чаще блокировался с ним по экономическим вопросам, в то время как Горбачев настаивал на более скорых переменах, Никто из них, впрочем, не предложил программу, способную развернуть экономику, на что настойчиво указывали реформаторы из Межрегиональной депутатской группы.

XI Решающий год

Я бы сказал, перестройка началась по–настоящему, пошла с 1989 года, когда мы реально развернули процессы и по изменению нашей экономики и но изменению политической системы.

Михаил Горбачев, январь 1990 г.

Принципиально не приемлемы идеи федерализма в постороении КПСС.

Центральный Комитет КПСС, заявление, 20 сентября 1989 г.

В 1989 голу, возвратившись в Москву после обычного ежегодного отдыха в Крыму, Горбачев столкнулся с небывалым комплексом проблем. Отношения с внешним миром улучшались, но это было единственное светлое пятно на мрачной в целом картине. Экономика продолжала разваливаться, порождая все больший дефицит товаров, длинные очереди и отчаяние покупателей. Значительная часть депутатов нового парламента взяла курс на оппозицию партии и правительству Прибалтийские политики заговорили об отделении, и во многих других республиках националисты набирали силу. Восточная Европа вынашивала реформы, и в Москве не были уверены, что Варшавский Договор переживет грядущие перемены. Перед лицом всех этих невзгод Коммунистическая партия выказывала несомненные признаки обеспокоенности. Фракции, все еще запрещенные партийным уставом, были очевидны, как и тот факт, что все большее число руководящих партработников подвергали сомнению курс, определенный генеральным секретарем.

Самого пристального и неотложного внимания заслуживали норовистые националисты. На деле, большую часть своего отпуска Горбачев провел в размышлениях о них.

Какого рода союз?

В течение нескольких лет то и дело возникали слухи о созыве пленума Центрального Комитета партии для решения «национального вопроса». Проблемы множились, и в 1988 году, впервые за последние десятилетия, в партийных документах стало признаваться их наличие, однако предлагавшиеся решения выглядели настолько уклончивыми и противоречивыми, что пленум откладывался, откладывался и вновь откладывался.

К осени 1989 года стало ясно, что события далеко обогнали партию. Коммунистической партии, если она собиралась сохранить какое–то влияние на развитие ситуации, следовало принять ряд основательнейших решений. 19 сентября долгожданный «национальный пленум», которому предстояло разобраться в проблеме, наконец–то был созван.

Результаты не порадовали никого.

Пространный документ, принятый пленумом, признавал серьезные упущения в обращении с этническими группами и призывал к «обновленной федерации». В то же время в нем подчеркнуто отвергалась идея изменить структуру партии, чтобы обеспечить подлинную федерацию.

Есть немецкая поговорка, которую примерно можно перевести так; «Сказавши «А», говори следом «Б». Мне она вспомнилась, когда я читал проект национальной политики, утвержденный пленумом. Мне показалось, что Центральному Комитету удалось произнести «А», а вот «Б» он подавился. И вместо этого пустился туманно рассуждать, что должны где–то быть некие «А-прим», какими можно было бы завершить алфавит.

Вообще–то в документе признавалось, что «административно–командная система», созданная Сталиным, «игнорировала потребности национального развития» и «суживала автономию республик» до такой степени, что предоставленный Конституцией суверенитет сделался «во многом формальным». Более того, в нем указывалось, что имели место «массовые репрессии», насильственно переселялись целые народы, на основании ложных обвинений в национализме «подвергалась преследованиям» интеллигенция, В нем признавалось, что экономические решения принимались без учета их социальных и экологических последствий, что нанесло серьезный ущерб национальным ценностям и традициям. В нем опровергалось как мнение о том, будто различия между национальными группами уменьшаются, так и вывод о том, что национальный вопрос решен.

До сих пор все хорошо. Это значительно отличалось от самодовольного утверждения, сделанного съездом КПСС в 1986 году, и от суждений Горбачева, изложенных им в книге «Перестройка», вышедшей в 1987 году. И все же даже диагноз проблемы был неполным и могущим завести не туда, потому как в документе утверждалось также (при этом дважды), что существующий союз был «совершенно добровольным». Причина ясна. Поскольку в документе доказывалось, что все пошло не так только после смерти Ленина, и содержался призыв вернуться к подлинной ленинской политике, в нем едва ли могло бы быть признано, что Ленин совершил ошибку, отдав приказ о военном покорении многих из этих «республик».

Подобную нечестность можно было бы списать на необходимость пользоваться языком с двойным смыслом, окажись здравыми предписания для излечения болезни. Однако, несмотря на многословие по поводу того, во что выльются отличия «обновленной федерации», в документе отвергалась любая конкретная идея, которая могла бы к таким отличиям привести. И самое важное: в нем провозглашалось, что не должно быть и мысли о федерализме внутри самой Коммунистической партии.

Советская Конституция все еще содержала одиозную Статью VI, признающую Коммунистическую партию единственной законной политической организацией в стране и наделяющую ее «руководящей ролью» для всего общества. Таким образом, любая «федеральная» конституция оказалась бы пустышкой, если бы единственная законная политическая партия не была организована на федеральных началах.

К тому же в документе подчеркнуто отвергались самые важные требования республик: о том» что законы республик должны иметь преимущество перед законами СССР, а не составляться на основе «основных принципов», провозглашаемых СССР; о том, чтобы была ограничена иммиграция из других республик; о том, чтобы были установлены требования постоянного проживания для участия в голосовании. В документе также подтверждался принцип призыва на воинскую службу, не допускавший каких–либо возражений. Собственность в республиках могла принадлежать либо республике, либо СССР, однако не вызывало сомнений, какое из образований потребует себе львиную долю или у кого окажутся средства силой подкрепить свои требования.

Сразу по окончании «национального пленума» Шеварднадзе отправился в Соединенные Штаты на встречи в Вашингтоне и Вайоминге и для выступления в ООН. Похоже, что он был сдержанно оптимистичен в отношении того, что партия наконец–то обратилась к этой проблеме, и полагал, что теперь придется уделить внимание конституционному праву на отделение. Он предвидел разработку процедуры, которая позволила бы выйти из СССР законно и не нарушая порядка, однако сомневался, что дела зайдут настолько далеко, если власти станут подходить к данной проблеме с большей деликатностью. Шеварднадзе уверял нас, что сила не будет применяться ни в Восточной Европе, ни в Прибалтике. Использование силы в любом месте, заметил он, будет означать конец перестройки и, скорее всего, конец Горбачева.

————

После завершения «национального пленума» качалась серьезная работа в комиссии по выработке нового конституционного устройства Советского Союза. Появилось несколько научных статей; в ряде из них указывалось, что рассматривается идея гибкого союза, в котором составляющие его республики по–разному определяют свои взаимоотношения с Центром. Некоторые авторы напоминали, что в царской России такие территории, как Финляндия, имели конституционный статус, отличавшийся от положения губерний. Обращали они внимание и на то, что Пуэрто—Рико и Микронезия связаны с США по–иному, нежели штаты.

Мне подобные построения казались непрактичными в качестве основы для союза, Когда они срабатывали, как с Финляндией в XIX веке или с Пуэрто—Рико в XX, то становились исключениями в конституционных принципах, единых для большей части страны. Другими словами, я мог бы представить советскую федерацию с несколькими территориями, получившими особый статус, но никак не такую, где каждая союзная республика обладала бы уникальным статусом, который можно было бы менять по воле этой республики. В конечном счете, идея гибкой (или «многовариантной», если переводить русский термин дословно) федерации была отброшена как неосуществимая.

Помимо споров о природе новой советской федерации процесс работы комиссии, запущенный Горбачевым, шел так медленно, что всякий раз события опережали его. Позже многие обозреватели с сожалением говорили: если бы в 1989 году республикам предложили конкретное и великодушное предложение по федерации, оно было бы принятое признательностью и, возможно, предупредило бы нарастающий сепаратизм, — да только, кто знает?

«Внешняя империя» рушится

Одновременно с тем, что внутри Советского Союза нарастал нажим со стороны националистов, в Европе с захватывающей дух быстротой разваливалась советская «союзническая система».

Первое некоммунистическое правительство было образовано в Польше в августе. Венгры и чехословаки тут же пустились вдогонку за поляками, хотя коммунистические руководители в Венгрии вели себя более гибко, чем в Чехословакии.

Советская общественность поразительно пассивно воспринимала этот важный геополитический сдвиг. В то время как некоторые интеллектуалы с восхищением следили за происходящим к западу от границ, особенно в Польше, большая часть граждан была слишком занята борьбой с дефицитом и растущими каждодневными проблемами, чтобы уделять этому внимание. Большую часть советских граждан попросту мало трогала судьба внешней империи, от которой они не получали никакой личной выгоды. Многие были убеждены, что восточноевропейцы живут лучше благодаря советским субсидиям; коли так — скатертью дорога.

Советская общественность, несомненно, повела бы себя по–иному, будь она убеждена, что потеря Восточной Европы скажется на ее безопасности; если бы она, другими словами, по–прежнему верила, что Соединенные Штаты с их союзниками являются потенциальными агрессорами. В таком случае, отступление к границам СССР в Европе могло бы привести к страху перед войной. Но этого не произошло. «Новое мышление», выдвинутое Шеварднадзе и Яковлевым, пустило корни, во многом оттого, что советской общественности было известно о благожелательной реакции Запада на перемены в советской политике и она была лучше осведомлена о прошлой советской политике, которую Запад считал агрессивной.

Четыре–пять лет назад советскую общественность убеждали, что Соединенные Штаты разместили ракеты в Европе, с тем чтобы получить возможность нанести ядерный удар по Советскому Союзу, но в 1989 году атмосфера стала совсем иной.

Горбачев не ожидал, что Варшавский Договор распадется столь быстро, однако его внутренняя политика предоставляла ему поразительную свободу действий в этом плане. Он мудро решил обратить необходимость в добродетель и с пониманием — даже с благосклонностью — принял выбор, сделанный поляками, чехами, словаками и венграми.

————

Другое дело — Германия. Советская общественность в большинстве своем могла равнодушно взирать на творящееся в восточно- и центрально–европейских странах, но Германия — это особая статья. Для советских людей — и в особенности для военных — раздел Германии был самым очевидным доказательством победы во Второй мировой войне, и в тоже время самой ощутимой гарантией, что Германия никогда более не сможет угрожать Советскому Союзу или России.

Горбачев был способен с легкостью воспринять «реформированного коммуниста» в Восточном Берлине и — с большим трудом — даже некоммунистическое правительство там, до тех пор пока неприкосновенной оставалась Германская Демократическая Республика. Осенью 1989 года иллюзия, что подобное может длиться, по крайней мере, еще лет десять, облегчила Москве принятие происходивших тогда быстрых перемен. Вопрос германского единства переносился ка будущее, лучше, с точки зрения Горбачева, на время вахты кого–нибудь другого.

Збигнев Бжезинский, прибывший в Москву в октябре, потряс аудиторию советской Дипломатической академии, когда заметил, что разделенная Германия способна существовать в разделенной Европе, но никоим образом в объединенной Европе. Если Советам нужен «общеевропейский дом», им скоро придется решать вопрос о единстве Германии. Присутствовавшие в зале профессионалы от внешней политики вели себя так, будто подобная мысль никогда не приходила им в голову. А если и приходила, то они всеми силами ее подавляли.

Только к самому концу года советские руководители поняли истину, содержавшуюся в замечании Бжезинского. В начале декабря, сразу после нашего возвращения с саммита на Мальте, я обсуждал с Шеварднадзе положение в Восточной Европе. Он повторял: чтобы ни случилось, сила применена не будет — и, похоже, был удовлетворен развитием событий в северной связке, Он также предсказал скорые реформы в Болгарии, но выразил пессимизм в отношении Румынии, поскольку Николае Чаушеску прибег к репрессиям, а не к реформам. Обратившись же к Восточной Германии, Шеварднадзе сообщил, что на него произвела большое впечатление приверженность ее новых руководителей своей «государственности». Другими словами, объединение Германии немного подождет.

Всего несколько недель прошло, и творцы советской политики стали постигать ужасную истину: они стоят лицом к лицу с неудержимым напором германского единства. Ноябрьская брешь в Берлинской стене и открытие границы ГДР с Западной Германией вызвали такой поток эмиграции, что никто уже не верил в жизнеспособность отделенной Восточной Германии с открытыми границами. Перед самым Новым годом я встретился с Валентином Фалиным, тогдашним главой Международного отдела Коммунистической партии и «дуайеном» советских германистов, «Мы надеялись, что объединение Германии станет вопросом будущего, — заметил он, — но теперь ясно, что решать его нам».[58]

Так оно и было: из того, с чем Горбачев столкнулся в 1990 году, эта проблема стала одной из деликатнейших.

После Германии самым болезненным событием в некогда советском блоке для Коммунистической партии и КГБ явилась кровавая революция, произошедшая в Румынии в конце года. Насилие, направленное против Чаушеску, его семьи и сотрудников ненавистной тайной полиции «Секуритат», широко освещалось в советской прессе, и телевидение не оберегало своих зрителей от жестоких сцен, Однако, когда силы, противостоявшие Чаушеску, призвали себе на подмогу советскую интервенцию, Москва ответила отказом, давая понять, что дни военных интервенций в Восточной Европе — даже в условиях, которые Запад мог бы счесть терпимыми, — миновали.

Для многих советских официальных лиц Румыния была потрясением. Впрочем, урок был двойственным. Реформаторы доказывали, что Румыния показала, что может случиться, если строй будет сопротивляться переменам, А КГБ и партийные консерваторы уяснили, что в антикоммунистических революциях тайные агенты и партийные боссы чаще всего кончают жизнь на фонарных столбах.

Гласность под огнем

Общественное требование реформ усиливалось в сочетании с расширением свободы печати. «Московские новости», до той поры незаметный пропагандистский листок, при Егоре Яковлеве стал органом оппозиционных сил со всей страны. «Огонек» Виталия Коротича описывал ужасные преступления Сталина и доказывал расточительность оборонных затрат. «Литературная газета» Федора Бурлацкого публиковала вдумчивые статьи, раскрывавшие грубые внешнеполитические просчеты прошлого и нарушения прав человека. Сергей Залыгин поместил в «Новом мире» серию статей, рассказывающих об экологическом варварстве, и начал печатать Солженицына впервые со времени высылки последнего в начале 70–х годов. Иван Лаптев превратил «Известия» в респектабельную, объективную газету, довольно полно информировавшую читателей о происходящем в стране и сделавшую особый упор на частное фермерство и предпринимательство.

Но и эти редакторы не были действительно свободны; наиболее отважные из них вели постоянные баталии с Идеологическим отделом партии. За прегрешения, считавшиеся особенно серьезными, их вызывал к себе Вадим Медведев, кому перешел идеологический портфель от Александра Яковлева, а порой и сам Горбачев распекал их, после чего большинство редакторов делались осмотрительными на один–два номера, а затем возвращались к излюбленным темам. Нажим со стороны партии заставлял редакторов ходить по острию ножа, однако никого не увольняли.

Коротич постепенно пришел к выводу, что Горбачев время от времени кричал на них, дабы показать Лигачеву, Язову и Крючкову, какую он задал им острастку хотя сам в действительности не ждал, что они переменятся, — предположение это косвенно подтвердил Лигачев, когда заметил в своих мемуарах, что он никак не мог понять, каким образом удавалось Коротичу, не раздававшему обещания «исправиться», продолжать копаться все в той же грязи, за какую его отчитывали. Зато другим Горбачев грозил не на шутку — и все сильнее.

Вот чего Горбачев терпеть не мог: статей, в которых под сомнение ставилась его собственная популярность, В октябре 1989 года «Аргументы и факты» поместили небольшую заметку, сообщавшую, что среди читателей еженедельника Сахаров более популярен, чем Горбачев. Это вызвало последнюю серьезную попытку вернуть средства массовой информации под контроль партии.

Виновником был не один из редакторов, назначенных Александром Яковлевым в 1986–1987 годах, а самочинный странствующий рыцарь, превративший малозаметную газетку в одну из самых влиятельных газет в стране. Владислав Старков, долгое время бывший редактором «Аргументов и фактов», стремился избавиться от пропаганды и сообщать объективные факты о том, что интересует читательскую аудиторию. В 1981 году он сумел провести мимо цензоров целую программу, выдвинутую польским независимым профсоюзом «Солидарность», но тогда тираж еженедельника бы настолько ограничен, что ее мало кто заметил.

Советские издания только–только осмеливались на беседы с американским послом (первым был «Огонек»), но уходили от острых тем. Старков, между тем, сразу обратился к самым спорным вопросам в американо–советских отношениях. Его последний вопрос был связан с тем, что, должно быть, больше всего занимало советского читателя:

— Мы действительно понаставили «жучков» в вашем посольстве? И, если так, вы видели доказательства этого?

— Да, вы сделали это, — ответил я. — И я видел доказательства.

Вопрос редактора и мой ответ были напечатаны дословно. Читателям эта газета нравилась, потому что она задавала те же вопросы, которыми они задавались, и давала прямые ответы.

При всей своей смелости Старков не связывал себя ни с какой политической группировкой. Он с одинаковой охотой помещал интервью и с Лигачевым, и с Сахаровым» В прошлом среди информации, скрывавшейся от общественности, были данные опросов общественного мнения, и, как только опросы сделались регулярными, «Аргументы и факты» предоставили свои страницы для их результатов.

Октябрьская заметка, сообщившая, что читатели «Аргументов и фактов» считают Сахарова самым популярным политическим деятелем в стране, разъярила Горбачева. Сражаясь с партийными консерваторами за более открытый политический строй, он считал всякое умаление своей роли руководителя и всякое сомнение в своей популярности вероломством. Горбачев немедленно, 13 октября, созвал ведущих редакторов, журналистов и писателей в Центральный Комитет и отругал их за подрыв перестройки.[59]

На следующий день Старков был вызван в Центральный Комитет к Медведеву, который потребовал, чтобы тот ушел с поста редактора «Аргументов и фактов» и согласился на другую работу. На выбор ему было предложено стать редактором издающегося в Праге на советские деньги журнала либо бюллетеня Верховного Совета, где Старков оказался бы под присмотром Лукьянова.

Традиционно подобное требование секретаря ЦК КПСС, ответственного за прессу, не оспаривалось, однако Старков отказался тихо уйти и вынес вопрос на собственную редколлегию, которая поддержала его 47 голосами против 2. Формально вопрос о его работе решался не партией, а обществом «Знание», совет директоров которого собирался крайне редко.

Несколько недель Старков и реформаторы, которые многое поставили на свободу слова, с волнением ожидали, какие последуют шаги, чтобы вынудить его уйти. Ничего не последовало. Горбачев, очевидно, решил не усугублять дело. И все же этот случай убедил советских интеллектуалов, что им необходима законная защита от подобных притязаний, и в результате ими была начата кампания за законодательство, гарантирующее редакторскую независимость от контроля Коммунистической партии.

Хотя Горбачеву и не удалось настоять на своем, он совершенно напрасно создал себе врага. Старков был одним из сильнейших сторонников перестройки и продолжал поддерживать реформы, но он так никогда и не простил Горбачеву попытку уволить его. В 1992 году Старков предупреждай меня: «Если вы поставите гласность в заслугу Горбачеву, вы оскорбите всех нас, кому приходилось воевать с ним, добиваясь гласности. У нас заспиной всегда маячил Центральный Комитет, до самого августа 1991 года. Горбачев не давал нам гласности. Мы взяли ее».

Я спросил, считает ли он, что Горбачев действительно намеревался устранить его или просто хотел его припугнуть. Старков был абсолютно уверен, что Горбачев хотел вышвырнуть его.

— Тогда почему он этого не сделал? — спросил я. — Наверняка ведь смог бы, если настоял на своем.

— Нет, не смог бы, — ответил Старков. — Все изменилось.

Я не стал спрашивать, кто обеспечил эти изменения, поскольку было ясно: поведение Горбачева в 1989 году так подействовало на сознание Старкова, что оно не восприняло бы подобной иронии.

Прибалты наседают

Судя по результатам, резолюции по «национальному вопросу», принятые пленумом партии в сентябре, и суровое августовское заявление Центрального Комитета скорее придали прибалтам сил, нежели обескуражили их. В течение осени и зимы движение независимости во всех трех странах набирало силу, и едва ли проходил день без какого–либо выступления или контрвыступления.

К концу 1989 года литовцы перехватили у эстонцев лидерство среди движущихся в одном направлении трех стран, хотя и применяли другую тактику.

В августе три прибалтийские коммунистические партии провели чрезвычайную встречу, чтобы обсудить угрожающий залп Центрального Комитета, Официально они стремились сохранить миролюбие, не отказываясь от принципиальных позиций, но «идеологические секретари» в Эстонии и Литве (традиционно самые консервативные посты в руководстве) публично осудили московское заявление. Национальные фронты позволили себе еще большую резкость: латвийский, например, назвал заявление «неподобающим и самовластным» и сравнил его с отношением Москвы пятидесятилетней давности, когда были аннексированы прибалтийские государства.

Литовцы не просто подвергли критике августовское заявление. Их лидеры бросили вызов Москве, назначив на декабрь проведение съезда партии для обсуждения вопроса о выходе из Коммунистической партии Советского Союза, если КПСС откажется предоставить литовской партии автономию.

Воспользовавшись ослаблением контроля за выездом, люди из Прибалтики развивали контакты с иностранцами, в том числе и с прибалтийскими общинами в Скандинавии и Западной Европе, а поездки эстонцев к их этническим родичам в Финляндии стали обыденным делом. Стали приезжать многие американцы прибалтийского происхождения, а некоторые оставались, чтобы помочь советом и делом.

В октябре ко мне с просьбой об официальной встрече от имени эстонского Национального фронта обратилась группа эстонских депутатов Верховного Совета СССР. Двоих из трех членов группы я уже знал. Игорь Грязин, тридцатисемилетний профессор права с высоким лбом, небольшими усиками и не сходящей с губ улыбкой, сделался частым гостем на приемах в Спасо—Хауз. Он был избран от сельского района возле Пярну, хотя жил в университетском городе Тарту. Сын русского–отца и матери–эстонки, он говорил по–русски с эстонским акцентом. Имя Марью Лауристин, профессора филологии Тартусского университета, коротко стриженной блондинки с серьезной манерой держать себя, было известно в Эстонии: ее отец был коммунистом в независимой Эстонии и председательствовал на парламентском заседании, которое «обратилось с просьбой» о вступлении в Советский Союз. Но именно она оказалась одним из депутатов, задавших острые вопросы Горбачеву на Съезде народных депутатов. Грязи на и Лауристин сопровождал Хардо Аасмяэ, географ с торговыми связями в Таллинне, которого позже избрали мэром эстонской столицы.

В отличие от побывавших у меня в июле литовцев эти трое не раскрывали великой стратегии борьбы за независимость, а подчеркнули свою решимость добиваться независимости Эстонии всеми законными и ненасильственными средствами. Они считали Эстонию оккупированной страной, лишенной своих прав, но они также понимали, что простая констатация этого факта автоматически не принесет независимости. Им придется вести переговоры и проявлять гибкость. Превыше всего им следует избегать любого обращения к насилию. Как и литовские посетители летом, эстонцы хорошо понимали, что насилие положит конец их усилиям освободиться и принесет еще одну трагедию их народу.

От меня они хотели разъяснения политики США. Им было известно о нашей политике непризнания, но хотелось выяснить, что конкретно она подразумевает. В особенности их интересовало, не подорвет ли их вовлеченность в переговоры с советскими властями и участие в некоторых советских политических структурах их утверждения, что их включение в Советский Союз было незаконным, Возможно, мои литовские гости сообщили им о содержании нашей беседы, хотя сами эстонцы об этом не упомянули, желая услышать ответы от меня лично.

Я разъяснил им, как и литовцам в июле, нашу политику, подчеркнув, что нет никакой возможности изменения нашей позиции непризнания, только потому, что прибалтов вынуждают участвовать в советских структурах, пока они пытаются освободить самих себя. До тех пор, пока в ходе свободных и честных выборов они не проголосуют за то, чтобы быть частью Советского Союза, их вовлеченность в эту «систему» не может служить доказательством законности советского захвата. В то же время я объяснил, что декларации независимости будет недостаточно для признания Эстонии независимой страной: независимость должна стать реальностью, прежде чем окажется возможным формальное признание.

————

Закрытые общества полагаются на слухи. Когда обычные источники информации ненадежны, люди обращаются к друзьям, родственникам, коллегам и даже к случайным знакомым. В слово из уст, особенно кое–кого, кто знает кое–кого, чья золовка служит в правительственном учреждении, поверят скорее, чем утверждениям политиков и средств массовой информации.

К этому настолько была приучена общественность в Советском Союзе (что отнюдь не означает, что другим обществам неведомо обыкновение ставить под сомнение правдивость политиков), что растущей открытости советской прессы было недостаточно, чтобы отделаться от предубеждения, будто факты по–прежнему скрываются — или неверно преподносятся — властями, упорно вводящими общественность в заблуждение.

К осени 1989 года Восточная Европа ударилась в суматошный побег из советских объятий. Летом Коммунистическая партия проиграла выборы в Польше, венгерская партия переживала глубокий раскол и находилась на грани краха, в Чехословакии Бархатная революция охватывала всю страну, в Восточной Германии в отставку отправлен Эрих Хонеккер, а в Болгарии сместили Тодора Живкова. Чаушеску держался в Румынии (он был убит позже в этом году).

И вот посреди всех этих калейдоскопических событий официальные представители в Москве и в Вашингтоне объявили, что Буш и Горбачев планируют встретиться на Мальте в начале декабря.

Горбачев с воодушевлением откликнулся на предложение Буша о встрече, Если в прошлом ему случалось откладывать саммиты до тех пор, пока не появлялась уверенность в их исходе, то весь этот год он с нетерпением ждал официальной встречи с президентом Бушем, с тем чтобы убедиться, что политика США и дальше будет продвигаться по колее, проторенной Рейганом. Более того, Горбачев стал предпочитать разъезды по зарубежным странам и ведение дел с зарубежными лидерами устройству все более запутывающихся дел домашних, Поездку ка Мальту легко было совместить с обещанным визитом в Италию и давно намечавшейся встречей с папой Иоанном—Павлом II.

Для встречи на высшем уровне на Мальте имелось много веских причин с точки зрения обеих держав, но объявление о ней породило волну слухов в Прибалтике — и повсюду в Советском Союзе, — что Буш заключил или заключит сделку с Горбачевым; свобода Восточной Европе в обмен на негласное предоставление Горбачеву свободы рук в любых его действиях по отношению к националистам. Появившиеся ранее сообщения о рекомендации Генри Киссинджера вступить в переговоры с советскими руководителями о будущем Восточной Европы усиливали эти подозрения.

Слухи вызвали острую тревогу у новых политических лидеров в Прибалтике. Группа их тут же попросила встречи со мной. На сей раз представлены были все три страны. Те же трое эстонцев, бывших у меня в октябре, входили в группу, также как и двое литовцев (Антанайтис и Мотека), навестивших меня в июле. Среди новых лиц — Эгидиюс Бичкаускас, тридцатичетырехлетний юрист из Вильнюсской прокуратуры, темноволосый, в очках без оправы, с усами и пристрастием к темным сорочкам. Вскоре он будет назначен литовским постоянным представителем (то есть послом) в Москве и станет ценным коллегой. И — самая красноречивая в группе — Казимира Прунскенге, экономист, недавно назначенная заместителем премьер–министра и вскоре ставшая премьер–министром.

С ними вместе были два латыша: Илмар Бишер и Маврик Вульфсон. Бишер, профессор права Латвийского государственного университета, был заместителем председателя Совета Национальностей Верховного Совета и побывал в Соединенных Штатах в составе делегации народных депутатов. Вульфсон, седовласый старец лет за семьдесят, преподавал общественные науки в Академии художеств в Риге и был активным членом Комитета Верховного Совета по международным связям. Он был евреем, и это служило напоминанием, что отнюдь не все политические активисты, требовавшие независимости для Прибалтики, были этническими прибалтами.

День склонялся к вечеру, так что мы уселись в большой столовой Спасо—Хауз за столом, удобным для ведения записей.

Гости сразу заговорили о деле. Правда ли, что Буш и Горбачев заключили сделку, как гласит молва? Глаза всех были устремлены на меня, но в данном случае я с охотой шел на пристрастный допрос, поскольку мог сообщить добрые вести.

— Есть многое, о чем вам стоит беспокоиться, — сказал я, — но только не об этом. Ответ один: нет, категорически нет. Не было никакой сделки и не будет.

Убедить гостей было сложно. Их волнение было прямо–таки осязаемым.

— А что будет в Мальте? — поинтересовался один из них.

— Точно не знаю, но жду полезной дискуссии — по контролю за вооружениями, по Восточной Европе, нашим будущим экономическим отношениям. Зато точно знаю: чего не будет, так это перемен в нашей политике отказа признать советский захват прибалтийских государств.

— А что, если Горбачев потребует этого как плату за разрешение Восточной Европе идти своей дорогой?

— Президент Буш на это не пойдет Только я не думаю, что Горбачев потребует. Он достаточно долго имеет с нами дело, чтобы понимать, что это бесполезно. И потом, чем он способен подтвердить свою угрозу пойти на вмешательство в Восточной Европе? Применить силу ему никак нельзя — и это понимают едва ли не все.

Затем разговор перешел на перспективы экономической помощи, и здесь слова мои были менее успокоительными. Я указал, что бюджетный дефицит США, вероятно, будет препятствовать широкомасштабной помощи, даже если советское правительство позволит ее — в чем далеко нет уверенности. Лучше, заметил я собеседникам, стоять на более твердой почве и исходить из того, что иностранная помощь, даже при самых благоприятных условиях, будет ограниченной и что основные ресурсы для осуществления любой выбранной ими политики следует изыскивать внутри своих стран.

Когда встреча закончилась, я не был уверен, что гости ушли убежденными в невозможности какой бы то ни было сделки между США и СССР, но вскоре события подтвердили сказанное мною.

Официальный взгляд

Стремление Прибалтики к независимости служило частой темой множества разговоров, самый показательный из которых имел место с Александром Яковлевым в октябре, во время пребывания в Москве Збигнева Бжезинского. Мы задали несколько вопросов относительно Восточной Европы, и Яковлев уверил нас, что Советский Союз ни при каких обстоятельствах не применит силу, если ее страны покончат с коммунистическим правлением, что было точным повторением уже услышанного нами от Шеварднадзе.

Затем Бжезинский спросил, что произойдет, если о своей независимости объявят прибалтийские государства. Без промедления Яковлев ответил: «Это станет концом перестройки». И следом он заговорил о том, что прибалтам следует пять–шесть лет испытать новую федерацию и посмотреть, не подойдет ли она им. Они могут обладать, добавил он, «политическим и экономическим суверенитетом». Разъяснять, почему независимость Прибалтики будет концом перестройки, Яковлев не стал, но, насколько мы его поняли, имел в виду, что консервативные силы возьмут верх, если прибалты настоят на отделении.

Евгений Примаков, с которым я встретился несколько недель спустя, держался другой линии. Специалист по Ближнему Востоку, он оставил кресло директора Института мировой экономики и международных отношений (на этом посту Примаков заменил Яковлева) и стал председателем Совета Союза нового Верховного Совета, должность, примерно соответствующая нашему спикеру Палаты представителей. Примаков считал, что экономическая автономия, предоставленная трем прибалтийским государствам с 1 января 1990 года, окажет целительное воздействие. Прибалты убедятся, полагал он, что без остального союза у них ничего не выйдет, это осознание приведет их в чувство и крики об отделении утихнут.

Большинству советских людей было трудно понять, что даже если в результате независимости экономике прибалтийских стран придется туго (предположение далеко не безусловное), отношение прибалтов к независимости вряд ли изменится. Трудно было им также уловить, что национальная независимость не обязательно влечет за собой разрыв установившихся торговых связей или взведение барьеров на пути передвижений людей. Причина подобного непонимания ясна: десятки лет Советский Союз жил за железным занавесом, который препятствовал выезду в окружающий мир, равно как и всякой торговле, официально не осуществлявшейся Министерством внешней торговли. Многие политические руководители, которым полагалось разбираться в этом лучше, воображали, что независимость синоним изоляции.

Частично из–за таких неверных представлений большинство русских не симпатизировало целям прибалтов, а тем более населению Средней Азии, поскольку они считали — неправильно, — что высокий жизненный уровень Прибалтики свидетельствует: прибалты получали из союзного бюджета больше, чем была их доля ресурсов и вложений.

Демократические силы, начавшие организовываться в России в 1989 году, тем не менее, считали иначе и пытались выработать общие цели с прибалтами, И пусть большинство предпочитали демократическую федерацию или конфедерацию распаду Советского Союза, они понимали: демократия несовместима с удерживанием прибалтийских государств против их воли.

Саммит на Мальте

К тому времени, когда 1 декабря президент Буш прибыл на Мальту на давно намечавшуюся встречу с Горбачевым, он в конце концов убедился, что может и должен поддержать перестройку, Озадаченный критикой в американской прессе, обвинявшей его в отсутствии инициативы, кругозора и руководящей воли, президент вознамерился изменить представление общественности о себе, выступив с серией предложений, направленных на улучшение отношений. Многие из них относились к сфере экономики.

Аппарат президента опасался, как бы Горбачев не воспользовался встречей для достижения пропагандистских преимуществ, выдвинув какие–нибудь широкомасштабные предложения, однако я считал эти опасения напрасными. Мы неоднократно предупреждали Советский Союз избегать таких сюрпризов, как в Рейкьявике, и они нас в том заверили. Я им верил, поскольку считал, что интересы Горбачева диктуют ему стремление к договоренности с нами, а не препирательство ради крикливого одобрения толпы. Горбачев, по мнению Запада, прекрасно обходился и без ввязывания в пропагандистские игры. В самом деле, в большей популярности Горбачев не нуждался, ему было нужно конкретное американское сотрудничество для достижении тех целей, какие он наметил.

Буш надеялся на пакет крупных предложений, который он мог бы выложить перед Горбачевым, но его аппарат как правило приводил вашингтонский межведомственный процесс к наименьшему значению общего знаменателя, что привело к тому, что представлен был список мер, устраняющих барьеры времен холодной войны для торговли. Большинство их вполне можно было предложить шестью или восемью месяцами раньше — да и следовало предложить. Тем не менее, радовало, что мы наконец–то продвинулись в том, чтобы дать простор более активным экономическим отношениям.

Горбачев прибыл на Мальту, готовый упрекать администрацию Буша в том, что она слишком пассивна в развитии партнерства. Буш, однако, обезоружил его, выдвинув в самом начале первой встречи предложения по снятию экономических барьеров. Горбачев был явно доволен. Впрочем, в ходе последовавшего обсуждения советской экономики Буш с Бейкером были поражены тем, насколько слабо разбирается Горбачев в рыночной экономике. Так он утверждал, что на Западе большая часть собственности является коллективной: к примеру, принадлежит корпорациям.

Действительно, у Горбачева были смутные и порой неверные представления о капиталистической экономике, однако Буш упустил смысл его высказывания о том, что корпоративная собственность является коллективной. На деле–то Горбачев менял значение формулировки «социалистическая» собственность. Пусть язык у него по–прежнему не поворачивался выговорить термин «частная собственность», он был готов рассматривать корпорации, принадлежавшие владельцам акций, приемлемой формой «коллективной» собственности. Удайся ему отстоять такое определение, и оказался бы открытым путь к приватизации крупных государственных предприятий. Это, очевидно, говорило о существенной эволюции его мышления.

Впрочем, такие недопонимания были исключениями на этом саммите. Следом за встречей Рейгана и Горбачева в Рейкьявике, в этот раз удалось достичь, вероятно, большего, чем в любой другой американо–советской встрече на высшем уровне, даже несмотря на то, что никаких крупных соглашений не было подписано. Самым существенным на Мальте, помимо снятия барьеров для расширения торговли, было достижение неформального понимания в том, что касалось Восточной Европы, Германии и прибалтийских государств. Оно явилось результатом не переговорных «сделок» за спинами третьих сторон (чему, понятное дело, воспротивились бы наши союзники и восточноевропейцы), а скорее обоюдных уверений, выросших из обсуждения ситуации.

Горбачев уверил президента, что сила никогда не будет применена в Восточной Европе, что он осознает необходимость вывода советских войск и что он позволит восточноевропейцам свободно избрать себе политико- экономический строй. Он все еще надеялся сохранить в целости Варшавский Договор, но не станет для этого применять силу или грозить силой. Буш, со своей стороны, сообщил Горбачеву, что до той поры, пока не используется сила, Соединенные Штаты не станут пытаться извлечь преимущества из перемен в Восточной Европе и не предпримут ничего, что осложнило бы для Горбачева признание меняющейся ситуации.

Уверения Горбачева в том, что касалось прибалтийских государств, были менее твердыми, чем данные им по Восточной Европе. Он решительно настроен, заявил Горбачев, избегать насилия всеми возможными способами, поскольку использование силы будет означать конец перестройке. Готовый рассмотреть практически любую форму ассоциации для прибалтийских республик, он не допустит одностороннего отделения: прибалтам придется действовать в соответствии с требованиями конституции и закона.

Буш напомнил Горбачеву, что Соединенные Штаты никогда не признавали захвата прибалтийских государств и не признают. Но он уверил Горбачева, что, если против движения за независимость не будет применена сила. Соединенные Штаты не предпримут ничего для обострения положения. Впрочем, продолжил президент, стоит Москве прибегнуть к насилию, как Соединенные Штаты окажутся во власти антисоветских настроений, которые заблокируют дальнейшее развитие наших отношений.

Обмен мнениями по Прибалтике велся в ходе встречи с глазу на глаз. Когда меня посвятили в его содержание, я подумал, что президент избрал верный тон. Он дал ясно понять, что применение Москвой силы, будь то в Восточной Европе или в Прибалтике, положит конец продвижению к американо–советскому сотрудничеству, но заверил Горбачева, что не станет пытаться извлекать преимущества из быстро меняющейся обстановки. В то же время он избежал любых переговоров о будущем статусе восточноевропейских и прибалтийских стран, настаивая на принципе свободы выбора, с чем Горбачев был согласен.

Не все беседы проходили в согласии. Буш резко порицал поставки советского оружия в Латинскую Америку и поддержку Советским Союзом кубинских военных действий в этом регионе. Он заявил Горбачеву, что, пока они будут продолжаться, то будут оставаться главным источником для трений.

Высказал и Горбачев серьезную претензию: он возразил Бушу, заявившему, что восторжествовали «западные ценности». Поначалу Буш с трудом вник в смысл Горбачевского возражения, указав, что западные ценности основываются на тех же принципах, какие провозглашает и Горбачев: гласность и открытость, а также — в экономике — стимулы к прогрессу и свободному рынку. Яковлев пояснил, что данное выражение предполагает, будто «западные ценности» отличны от восточных ценностей — или северных и южных ценностей, — а потому многими в Советском Союзе с неприязнью будет воспринято как образчик западного идеологического империализма. Все согласились с предложением Бейкера, что приемлемо вести речь о «демократических ценностях» как основе общей платформы.

Обмен мнениями по контролю за вооружениями был менее результативен, чем мог бы быть, останься президентом Рейган. По ряду ключевых вопросов на переговорах по стратегическим вооружениям администрация Буша все еще не выработала позицию, а потому оказалась неспособной извлечь выгоду из сентябрьского предложения Шеварднадзе перестать увязывать сокращение стратегических вооружений с оборонительными и космическими системами, Вашингтон, похоже, по–прежнему был больше обеспокоен получением согласия Конгресса на новые системы оружия, чем поисками путей сокращения опасных в своей чрезмерности запасов у обеих держав.

Контроль за вооружениями, впрочем, перестал быть средоточием внимания СССР, каким был традиционно. Переговоры о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ) и обычных вооружений в Европе были важны Горбачеву, но на Мальте другое было ему еще важнее. При быстром крушении советских позиций в Восточной Европе ему необходимо было получить заверение, что Соединенные Штаты не поставят его в неловкое положение, попытавшись извлечь выгоду из его слабости. Ему необходимо было, чтобы видели: он ведет дела с Бушем на равных, а не как побежденный противник. Ему необходима была перспектива экономической поддержки разрабатываемых им реформ со стороны Соединенных Штатов.

Все это Горбачев на Мальте получил, но, когда он прилетел обратно в Москву, все это уже имело мало значения. Его ожидала жесткая, чреватая болезненными ударами, сессия Съезда народных депутатов.

Программа реформистов

Лидеры Межрегиональной группы депутатов, подстегнутые предстоявшими в республиках выборами и скорой сессией народных депутатов СССР, к тому времени выработали обобщенную платформу Основной политической целью для них стала отмена статьи VI Конституции СССР, дававшей законное основание для руководства Коммунистической партии государственными структурами. Те, кто были членами Коммунистической партии (практически все, за исключением Андрея Сахарова), настаивали также на изменении устава партии, с тем чтобы позволить создание фракций. Что касается экономики, то группа выступала против попыток правительства Рыжкова сохранить централизованный контроль, доказывая необходимость передачи ответственности за управление самим предприятиям, властям на местах и республикам, делая исключение для немногих секторов народного хозяйства, имеющих решающее значение для страны в целом. В дополнение они настаивали на поправках к конституции и законодательству, которые позволили бы фермерам владеть землей, а предпринимателям заниматься бизнесом. Многие считали, что Советский Союз должен стать конфедерацией, в которой находящийся в Москве Центр обладал бы только той властью, какую ему добровольно делегировали республики.

Горбачев противился всем этим новшествам либо оттого, что был неспособен добиться одобрения Политбюро (в случае со статьей VI), либо оттого, что искренне считал их плохими (частную собственность на землю, например). Споры особенно разгорелись на второй сессии Съезда народных депутатов в декабре. Тактика, использованная Горбачевым для ухода от всестороннего обсуждения этих коренных вопросов, убедила многих реформаторов, что Горбачев больше заинтересован в сохранении собственного положения как главы Коммунистической партии, чем в проведении реформ, которые сам же начал.

Самым показательным оказалось противоборство, имевшее место 12 декабря, на второй день Съезда, когда Андрей Сахаров предложил изменить повестку дня, внеся в нее обсуждение вопросов о земле и владении собственностью, о предприятиях, а также статье VI — тех положений Конституции, которые сдерживали перестройку. Съезд, убеждал Сахаров, должен, сняв конституционные запреты, расчистить путь Верховному Совету для принятия необходимых законов поданным вопросам.

Горбачев, который председательствовал на заседании, воспринял выступление с крайним раздражением и согнал Сахарова с трибуны, не дав ему времени обосновать свое предложение. Тут же Горбачев поставил на голосование предложение внести эти вопросы в повестку дня, и оно оказалось отвергнуто, но не подавляющим большинством. Поддержи Горбачев это предложение, оно бы с легкостью прошло, однако им овладело такое же упрямство, какое он проявил на первой сессии.

Сцена глумления Горбачева над Сахаровым, когда последний пытался внести бесконечно разумное предложение, была показана в тот вечер по национальному телевидению, Реформистские интеллектуалы почувствовали себя оскорбленными: для них реакция Горбачева была типичной для провинциального партийного босса (каковым, разумеется, Горбачев и был на протяжении большей части своей карьеры) и никак не вязалась с обликом национального лидера, настроенного на перемены в стране.

Два дня спустя, когда Андрей Сахаров тихо умер во сне, многие его друзья были убеждены, что грубое отношение Горбачева на Съезде способствовало ставшему смертельным для Сахарова сердечному приступу.

Отказ Съезда включить предложения Сахарова в повестку дня не помешал спорам по некоторым вопросам. Касаясь статьи VI, Горбачев убеждал решить данный вопрос, когда будет подготовлен проект новой конституции, и указал, что однопартийная система сложилась без соответствующей статьи в Конституции и не может быть устранена простой отменой конституционного положения.

Другие вопросы были тесно связаны с правительственным планом поэтапного перехода к «рыночным отношениям», представленным Съезду премьер–министром Рыжковым 13 декабря. Предусматривался постепенный переход в два этапа продолжительностью по три года каждый — все по плану, тщательно составленному в Москве.

Против Рыжковского централизованного постепенства выступил Гавриил Попов, бывший по–прежнему редактором ведущего экономического журнала в стране и ставший сопредседателем Межрегиональной группы депутатов.

Попов напомнил, что рыночная система не может вводиться «по кусочкам», поскольку один сегмент народного хозяйства зависит и зависим от других. Стартером не завести автомобильный двигатель, если отсутствует карбюратор, а значит и необходимые институты рынка должны вводиться одновременно. По выкладкам Попова, требовалось принятие пяти законов: о собственности, о земле, о предприятии, об экономической независимости республик и местном самоуправлении, — именно тех, о которых вел речь Сахаров, и Попов выразил сожаление по поводу отказа обсудить их на сессии Съезда.

Съезд, однако, подавляющим большинством голосов одобрил правительственный план и отверг требования предоставить большую экономическую независимость республикам. Многие депутаты разъезжались с этой сессии по домам разочарованными. Украинец Петро Паланчук, директор техникума в Киеве, с горечью говорил в интервью местной радиостанции:

«На черта такой союз, когда республика вкалывает во всю, а Центр все себе загребает, заставляя ее на коленях клянчить у Центра то одно, то другое?.. Нам нужно сломать командно–административную систему немедленно. Мы должны отделаться от практики, из–за которой наша республика вкалывала во всю, а в конце 95 процентов продукции ушло в Центр и всего пять процентов остались здесь».

Мученик реформы

Весть о том, что умер Андрей Сахаров, застала нас с Ребеккой в Брюсселе, куда я отправился на совещание американских послов в Европе. Государственный департамент запрашивал, считаю ли я, что президенту Бушу следует направить своего специального представителя на похороны. Я ответил, что по протоколу специальное представительство не требуется, однако оно будет абсолютно уместно и наделе политически желательно. «Будет ли обижен Горбачев?» — спросили меня. Скорее всего, ответил я, он предпочел бы, чтобы никакой высокопоставленный представитель не направлялся, но я считаю, что отношение Горбачева не самый важный фактор для принятия решения. Важно то, что Сахаров сделался не только глашатаем прав человека и демократии в Советском Союзе, но и воистину символом демократических перемен.

Я надеялся, что президент Буш назовет деятеля высокого ранга или своего близкого сотрудника, который будет представлять его на похоронах. Сахаров, думал я, достоин этой почести за то, что он собою представлял, а вовсе не по соображениям формального протокола. Если оказание почести Сахарову доставит неудобство Горбачеву, это будет достойно сожаления, но еще и благотворно, ибо, если и он ищет признательности всего мира, то ему следует серьезнее, чем так, как он это делал до сих пор, отнестись к делу, которое отстаивал Сахаров. Особое отношение к похоронам Сахарова позволит тактично довести эту мысль до сознания Горбачева.

Через несколько часов меня уведомили о принятом решении: никого из Соединенных Штатов для представительства не направлять, а поручить мне представлять президента США на похоронах. Для меня, разумеется, это было честью, какой можно было только гордиться, и все же я не мог не задаваться вопросом, не диктовалось ли такое решение неуместной заботой о Горбачевском эго. Выявил ли я опасную склонность Вашингтона вложить слишком много в отдельную личность? Я надеялся, что нет, но совсем отделаться от такой мысли не мог.

В воскресенье, 17 декабря, мы прилетели обратно в Москву и прямо из аэропорта направились ко Дворцу молодежи, где был выставлен гроб с телом Сахарова. Температура (по Фаренгейту) стояла намного ниже нуля, однако огромная цепочка людей, стоявших по нескольку в ряд, вытянулась по Комсомольскому проспекту на много кварталов. Большинству приходилось часами стоять, прежде чем увидеть зал в траурном убранстве. Нас как официальных иностранных представителей пропустили в начало процессии. Глубоко трогательная картина предстала перед глазами.

Гроб с телом Сахарова покоился на приподнятом постаменте в центре большого зада, где обычно устраивались выставки. Со всех сторон он утопал в цветах, и каждый проходивший добавлял еще и еще в этот и без того огромный, но аккуратный цветочный холм. Мы прошли мимо открытого гроба, замерли в молчаливой молитве и обратились со словами соболезнования к Елене Боннэр, его вдове, и другим членам семьи. Затем я отошел назад и встал, обозревая всю картину.

Проходили, разумеется, люди всех возрастов, но количество молодых было поистине замечательно. Какую бы ненависть ни вызывала деятельность Сахарова у полицейских, генералов и наймитов Коммунистической партии, ясно было, что он завоевал сердца (и, я надеюсь, умы) тех, от кого больше всего зависело будущее страны; образованной молодежи. Рыдания мешались с шарканьем ног людей, медленно проходящих мимо гроба. Вместе с цветами многие оставляли написанные от руки записки, иные величиной с плакат. Почти на всех варьировалась одна из трех тем: «Простите нас, Андрей Дмитриевич», «Больше никогда!» и «Прекраснейшему цветку русской интеллигенции».

На следующее утро тело Сахарова было выставлено для прощания в Академии наук СССР. Прибыли Горбачев и другие крупные деятели партии и правительства и расписались в книге соболезнований, Расписался и я вместе с другими иностранными представителями. Торжественные похороны, между тем, были назначены на вторую половину дня. Елена Боннэр настояла, чтобы церемонии проходили в месте, куда мог попасть любой желающий; ни одно сооружение не было настолько велико, чтобы вместить всех, кто скорее всего проявит интерес, поэтому траурную церемонию, несмотря на минусовую температуру, решили провести на открытом пространстве близ московского стадиона Лужники.

Было объявлено, что похоронная церемония продлится с 13 до 14 часов, затем в 15 часов состоится погребение на Востряковском кладбище. По просьбе Елены Боннэр, на кладбище отправлялись только члены семьи и близкие друзья, поскольку оно было слишком мало, чтобы вместить громадную толпу.

Мы с Ребеккой, сопровождаемые Татьяной Волков—Гфеллер, одной из способнейших сотрудниц политического отдела посольства, отправились на похороны сразу после полудня. Мы понимали, какая огромная толпа соберется, и хотели иметь в запасе побольше времени, чтобы занять место получше. И все же мы представить себе не могли этого людского моря, затопившего Лужники. Я поначалу подумал, что служба будет проходить на стадионе (в объявлении особой ясности не было), однако нас направили через открытое пространство, уже заполненное десятками тысяч людей, Мы пробирались сквозь толпу, поскольку я знал, как важно семье знать, что я присутствую. Люди узнавали нас, любезно уступали дорогу, направляя к огорожен ному прямоугольному участку примерно в четверть акра, где установили платформу для гроба, еще одну, побольше и повыше, для выступающих и несколько рядов стульев. Когда мы приблизились к огороженному месту, я с удивлением заметил маршала Ахромеева в полной форме, скромно стоявшего в толпе. Наши взгляды встретились, мы раскланялись, однако он не сделал попытки подойти поближе.

Его присутствие на похоронах в Лужниках до сегодня для меня загадка. Ахромеев был одним из самых яростных открытых критиков Сахарова. Если бы он считал, что необходим какой–то жест уважения, то мог бы попросту утром расписаться в книге в Академии наук. Однако вот он, стоит на холоде в самой гуще пылких сторонников Сахарова, Почему? Позже я спросил об этом Елену Боннэр (которая не знала, что маршал был в Лужниках), и она предположила, что Ахромееву было попросту любопытно увидеть, что произойдет, Я, однако, полагаю, что тут было нечто большее. Любопытство свое Ахромеев вполне мог удовлетворить статьями в газетах и докладами подчиненных. На мой взгляд, он чтил Сахарова как создателя советской водородной бомбы, а не как политического активиста, каковым тот стал впоследствии. А может, он пришел из уважения к личности, отстаивавшей свои убеждения несмотря ни на что. Сожалею, что не спросил Ахромеева, пока тот был жив, почему он был в Лужниках, Тогда же я просто дивился, насколько сложны бывают человеческие отношения и как часто доводится сталкиваться с неожиданным.

Попав во «внутренний круг», мы долго–долго ждали, пока прибудет гроб и похоронная процессия, — больше часа. Мы были укутаны в теплые пальто, меховые шапки и шарфы, однако холод пробирался под одежду. Первыми почувствовали это ноги, стоявшие на замерзшем снегу, и я пожалел, что валенки, привычные для русских крестьян, практически не проницаемые ни для сырости, ни для мороза, не допустимы для дипломатического одеяния. Но толпа вокруг нас росла. Сколько их? Сто тысяч? Запросто. Двести тысяч? Более чем вероятно. Полмиллиона? Возможно, нет, Но этого было более чем достаточно, чтобы оградить нас от ветра.

Наконец, на плечах принесли фоб, члены семьи и выступающие собрались на платформе. Те из нас, кто попал в огороженную площадку, поочередно вставали, по русскому православному обычаю, с зажженными свечками по четырем углам гроба, пока произносились траурные речи. Но церемония не была религиозной.

Да, звучали траурные речи, но в них содержалось нечто большее, чем похвалы усопшему: большинство было еще и политическими выступлениями. Собрались все лидеры Межрегиональной группы депутатов: Ельцин, Афанасьев, Попов, — а также представители многих нерусских национальностей. Сахаров был защитником и поборником всех, и скорбь от его смерти объединила этнические группы так, как не смог бы ни один политический вопрос.

Оратор за оратором бросали в толпу прямые призывы к политическому действию, и я уж стал подумывать, не превратит ли это похороны в политическую демонстрацию. А потом я понял, что, по крайней мере, в данном случае это уместно. Именно этого желал бы Сахаров; чтобы смерть его придала сил кампании за достижение целей, им поставленных.

Короткий декабрьский день начал клониться к закату еще до того, как мы отправились на кладбище. Елена Боннэр избавила нас от всякой неуверенности, можем ли мы с Ребеккой считаться причисленными к «близким друзьям и родственникам», отыскав и попросив нас сопровождать семью на кладбище. Там, при свете свечей, мы видели, как она в последний раз поцеловала покойного, как накрыли гроб крышкой и как опустили его к месту последнего упокоения. Каждый из нас по очереди бросил в могилу горсть земли. Человек, который — больше чем кто–либо из современников — олицетворял совесть своей нации, ушел навсегда.

Когда мы с трудом пробирались к машине по узким кладбищенским проходам, я вдруг осознал, что больше не чувствую холода. В отличие от речей, звучавших днем, церемонии у места погребения были человечными, не политическими. Своей нации — и миру — Сахаров оставил не столько политическую программу, какой бы, в его случае, восхитительной она ни была, сколько отношение, моральную позицию. Мне вспомнились послания, которые днем раньше принесли люди во Дворец молодежи и сегодня днем — на похороны, я попытался воспроизвести и дополнить их лозунги в своем сознании. «Простите нас за то, что мы молчали, когда вас мучили». «Больше никогда не утратим мы мужества подняться против тиранов». «Вы указали нам на долг русской интеллигенции».

Русское понятие «интеллигенция» наделено богатством моральных обертонов. Интеллигент не просто «интеллектуал», но человек познания и культуры, отдающий себя благу общества. Не докучающий своими благодеяниями, но личность наделенная моральным компасом.

Именно непогрешимый моральный компас Сахарова оставил свой след в его соотечественниках. Скорбь их была очевидна, приверженность их ясна. Но я не мог не думать о том, как они на самом деле поведут себя, когда придет время испытаний. Понадобился август 1991 года, прежде чем я получил ответ.

Раскол литовских коммунистов

Всю осень напряжение в Прибалтике продолжало расти, подхлестываемое ожиданием местных выборов в начале 1990 года. До республиканских компартий стало доходить, что они могут оказаться в стороне от предстоящих выборов, если не приложат больших усилий по обработке общественного мнения. Единственное, что могло их спасти, это поддержка независимости.

Сильнее всего лихорадка отделения трясла Литву, где компартия первой поддержала независимость. Все больше и больше членов партии требовали, чтобы литовская партия порвала с Коммунистической партией Советского Союза, если последняя откажется от реорганизации по федеральному принципу с предоставлением каждой входящей в состав КПСС партии свободы действия, Прикованная к Москве, партия непременно потонет в выборном прибое.

Горбачев вызвал в Москву все литовское руководство на небывалое совместное заседание с Политбюро КПСС, но его попытка запугать литовцев не удалась. Руководитель литовской партии Альгирдас Бразаускас объяснил Горбачеву, что партия не выживет как самостоятельная политическая сила в Литве, если не дистанцируется от Москвы. Горбачев этот аргумент отверг, а вместе с ним и всякую мысль о перестройке партии на федеральных началах. Партии предстояло оставаться единой, под московским контролем.

Столкнувшись с выбором: совершить в угоду Горбачеву политическое самоубийство или ослушаться его и тем сохранить себя на предстоящих выборах, — литовцы настаивали на своем сепаратистском курсе. Вернувшись в Вильнюс после схватки на Политбюро, Бразаускас объявил, что литовская партия в соответствии со своими планами продолжит подготовку к съезду. Теперь развод стал неизбежен. Опросы показывали, что всего 16 процентов членов партии в Литве были против разрыва. Поскольку нелитовцы составляли более 16 процентов населения республики, это означало, что некоторые этнические русские и поляки совместно со своими литовскими соседями поддержали независимость.

20 декабря 1989 года съезд Коммунистической партии Литвы, собравшись в Вильнюсе, провозгласил ее независимость от Коммунистической партии Советского Союза. Менее одной пятой делегатов не согласились с этим, покинули съезд и заявили, что сохраняют свои связи с Москвой.

Горбачев тут же созвал экстренный пленум Центрального Комитета для поисков выхода из кризиса, устроенного литовцами, Несмотря на то, что съезд литовской партии пользовался в Литве поддержкой подавляющего большинства ее членов, Горбачев упрямо противился их решению и категорически настаивал на сохранении единой Коммунистической партии, а не на перестройке партии на федеральных началах, как убеждали его некоторые, в частности Александр Яковлев. Слова Горбачева были полны драматизма:

«Разве не ясно, что, в случае, если мы перейдем эту черту (заменив единую структуру партии федеральной структурой), то, можно сказать, сознательно поведем дело к расчленению СССР, а это исторический тупик для всех народов Советского Союза?»[60]

Я с удивлением читал в газете на следующий день этот довод. Положим, я допускал, что Горбачев мог счесть невозможным в данный момент открыто поддержать федерализм в партии, зато никак не понимал, зачем ему было нужно отвергать его в столь категорических выражениях. В конце концов, если он намерен создать настоящую федерацию, то следовало бы оставить открытой возможность федеральной структуры для партии. Более того, настаивая на том, чтобы статус Литвы оставался таким же, как и любой другой советской республики, он закрывал дверь перед перспективой отнестись к прибалтийским республикам по–иному, чем к остальным двенадцати. Всего за день до его выступления на пленуме Съезд народных депутатов одобрил резолюцию, объявившую нацистско–советский пакт незаконным. На мой взгляд, он поступил бы мудро, придержав в запасе довод, что к прибалтийским государствам следует относиться иначе, чем к остальным республикам, из–за допущенной исторической несправедливости, однако слова Горбачева, похоже, исключали подобную возможность.

В пространной речи Горбачева содержался еще один аспект, обеспокоивший меня. Устроив разнос «Саюдису» и раскольникам из числа литовских коммунистов, Горбачев обвинил их в том, что они пытаются «интернационализировать» вопрос, «стучась в двери» американского посольства в Москве и Белого Дома в Вашингтоне. Раньше в заявлениях прибалты обвинялись в погоне за советом из–за рубежа, но на сей раз Горбачев впервые публично упомянул о встречах прибалтов с нами. Эти контакты явно раздражали его, а поскольку я намерен был продолжать их, то задумался, получает ли он точную информацию. Слова его пробудили подозрение, что КГБ препарирует свои доклады, дабы «доказать», что литовцы и другие прибалты действуют по нашему наущению.

Наделе, я бы расценил совет прибалтам с нашей стороны, возымей мы желание дать таковой, совершенно уместным, принимая во внимание нашу политику непризнания. Но мы не давали им советов, поскольку не могли их защитить, если Москва сорвется. Поверь Горбачев доводу КГБ о разжигании страстей извне, это лишь уменьшило бы для него возможность понять ситуацию, зато увеличило бы вероятность его согласия на применение силы.

Несмотря на крепкие выражения Горбачева пленум отложил окончательное решение по попытке создать автономную Коммунистическую партию до поездки Горбачева в Литву в январе. Но выступление Горбачева и резолюция пленума оставляли ему мало простора для маневра. Поездка в Литву могла оказаться успешной лишь в том случае, если бы Горбачеву удалось убедить литовцев сойти с пути, на какой они твердо встали.

Гласность торжествует

Редакторы и в особенности создатели телепрограмм по–прежнему подвергались попыткам политических властей «направлять» их работу. Средства массовой информации все еще небыли свободны, и консерваторы из партийного аппарата изо всех сил старались вернуть информирование общественности под свой контроль. Тем не менее, к концу года реформаторам дышать стало немного легче. Старков отбил попытку уволить его из «Аргументов и фактов», реформистские редакторы по–прежнему руководили «Московскими новостями», «Огоньком», «Известиями» и «Литературной газетой». Даже «Правда» сменила руководство: ее консервативный редактор, Виктор Афанасьев, в октябре был заменен философом Иваном Фроловым, личным другом Горбачева. Совместные усилия мужественных журналистов, редакторов и ученых позволили разоблачить множество ужасов и скандалов прошлого, которые в прежние времена сметались в оруэллову «дыру памяти».

То был год, когда советская военщина перестала быть недоступной для критики. Такие издания, как «Огонек» и «Московские новости», критиковали ошибки прошлого и нынешнюю безалаберность в управлении. Георгий Арбатов, директор Института США и Канады, который был хорошо известен американцам как выразитель интересов советской внешней политики в 70–е и 80–е годы, опубликовал серию статей, обвинявших советский оборонный бюджет в неумеренности трат, состав вооруженных сил в раздутой численности личного состава и снаряжения, далеко превосходящих потребности обороны.

Высшее советское командование, со времен второй мировой войны купавшееся в похвалах и обожании, ответило взрывом ярости. Маршал Ахромеев резко отреагировал на обвинения Арбатова, и перед общественностью развернулся спектакль, давно знакомый американцам: всеохватывающие споры по расходам на оборону. Советскую общественность никогда не уведомляли, сколько ресурсов расходуется во имя «обороны». Как только правда стала пробивать себе дорогу, общественность все больше убеждалась, что политические и военные руководители водили ее за нос.

Грязные тайны прошлого разоблачались, наполовину отрицались, затем не оспаривались, затем признавались официально. Так было в случае с массовым убийством НКВД польских офицеров в Катынских лесах под Смоленском. Десятилетиями советское правительство убеждало, что поляков убило гестапо после того, как немцы захватили эту территорию, и что утверждения о причастности НКВД это попросту антисоветская пропаганда, запущенная нацистами.

В 1989 году «Московские новости» опубликовали статью, содержавшую доказательства, безошибочно указывавшие на вину Сталина. Польский офицерский корпус, практически целиком плененный Советской армией вслед за разделом Польши, был уничтожен по его приказу, дабы не дать возродиться после войны «буржуазной» Польше» По большей части польские офицеры были не кадровыми профессионалами, а резервистами: юристами, врачами, бизнесменами. Лишенную своей «буржуазии» Польшу можно было бы, когда настанет время, обратить в «государство рабочих», послушное Советскому Союзу. Такой была «логика» марксистской классовой борьбы в искаженном сознании Сталина.

Статья в «Московских новостях» была явно нацелена на то, чтобы побудить власти признать то, что случилось. В конце концов, польские коммунисты уже сходили со сцены. Гораздо труднее пришлось бы при налаживании нормальных, дружественных отношений с Польшей, если бы Советский Союз продолжал отрицать очевидное.

Но советское правительство колебалось. Впрочем, к концу октября нами был получен сигнал, свидетельствовавший, что официальное признание случившегося не за горами. До своего прибытия в Москву Збигнев Бжезинский попросил разрешения побывать в Катыни, на месте, где совершались убийства. Неожиданно советский МИД ответил согласием и даже фактически организовал посещение. Бжезинский попросил меня сопровождать его в знак того, что правительство США заинтересовано в полном раскрытии тайны. Я, разумеется, с готовностью согласился.

Когда мы прибыли к одному из захоронений, где стоял памятник, то стали свидетелями трогательной сцены. На нескольких автобусах приехали поляки, многие из которых были родственниками убитых офицеров, чтобы почтить умерших в День всех усопших. Памятник был возведен Советским правительством, и на нем значилось, что он установлен на могиле польских офицеров, убитых гестапо в 1941 году Кто–то закрыл «гестапо» и «1941» написанными от руки буквами и цифрами «НКВД» и «1940». Советские хранители не убрали эти поправки с памятника.

Католический священник призвал приехавших поляков к молитве, а мы склонили головы, эмоционально опустошенные чудовищностью преступления, содеянного на этом месте.

Когда мы отошли от могилы, к нам подошел русский тележурналист и попросил Бжезинского дать интервью. Тот согласился и сделал красноречивое заявление, призвав советское правительство признать зверское преступление. Политика Сталина принесла страдания и Советскому Союзу и Польше, сказал Бжезинский, и признание этого факта заложит основу для советско–польского примирения. Меня попросили высказаться, но я мог лишь повторить слова Бжезинского и добавить, что, лишь осознав собственное прошлое, советский народ окажется способен никогда не допустить повторения подобных ужасов.

В тот вечер в выпуске новостей по первому каналу, транслирующемуся по всему Советскому Союзу, был показан сюжет о приезде поляков в Катынь, с крупными планами поправок на памятнике, с интервью с Бжезинским и со мной. Несколько недель спустя советское правительство выступило с заявлением, где признавалось, что ответственность за звере кое преступление несут Сталин и НКВД.

И все же не могу понять, отчего советским властям потребовалось так много времени, чтобы понять, что признание сталинских преступлений целиком в их интересах. Ясно, что могущественные силы внутри строя по- прежнему пытались скрыть правду. Ответ я получил в 1992 году. Я находился в Москве, чтобы побеседовать с официальными лицами в связи с этой книгой, и договорился о встрече с российским вице–президентом Александром Руцким. В назначенное время в приемную вышел помощник и уведомил меня, что наша беседа начнется позже. У Руцкого на приеме находилась делегация поляков, родственников убитых офицеров, и их встреча затянулась сверх отведенного времени.

Через пятнадцать минут поляки вышли, и нас пригласили войти. Руцкой, сам профессиональный военный, казалось, был потрясен встречей.

— Эти родственники хотят очень простых и понятных вещей, — вырвалось у него, — и они вправе требовать их. Не знаю только, сможем ли мы сделать то, чего они хотят.

Я спросил, что, собственно, он имеет в виду. Руцкой ответил, что польские родственники хотят, чтобы останки извлекли, опознали по возможности, и нормально перезахоронили, — и это уже делается. Но еще они хотят, чтобы все факты о массовом убийстве были подтверждены документами из архивов КГБ. Как раз в том, что это возможно, и сомневался Руцкой. Я поинтересовался, в чем тут сложность.

— Сроков давности на военные преступления не существует, — объяснил он, — и до сих пор живы люди, принимавшие участие в расстреле. Президент Ельцин и я не раз пытались заполучить полную документацию. Думаю, что Горбачев тоже пытался. Да только «органы» не дают информацию — и все. Они хотят своих уберечь, что бы ни случилось. Мы еще попробуем, но я сомневаюсь, чтобы полная информация когда–нибудь увидела свет.[61]

КГБ. Он остался государством в государстве, даже когда его бывших руководителей подвергли опале и сняли, а организацию преобразовали а российское Министерство безопасности. В 1989 году потребовался, должно быть, огромный нажим со стороны таких людей, как Шеварднадзе и Яковлев, при поддержке Горбачева, чтобы вырвать официальное признание очевидного.

Массовые убийства в Катынских лесах это всего одна из прошлых ошибок, которые предстояло официально признать. Накануне Рождества Съезд народных депутатов наконец одобрил резолюцию, объявившую секретный протокол между Гитлером и Сталиным не имеющим законной силы со времени его подписания. За этим последовало оглашение пространного доклада комиссии, возглавлявшейся Александром Яковлевым, где подтверждалась аутентичность текста соглашения, обнаруженного западными союзниками в Германии, несмотря на то, что русский оригинал найти так и не удалось.[62]

Не все из разоблаченных ошибок относились ко временам Сталина: Съезд народных депутатов расследовал также убийство демонстрантов в Тбилиси в апреле и в декабре принял резолюцию, осудившую применение силы и указавшую на необходимость принятия дальнейших мер. Однако многие сочли доклад менее чем удовлетворительным. Казалось, в особенности, что советская военщина скрывает информацию об ответственности за решение пустить в ход силу. Так что, хотя расследование законодателей и установило полезный прецедент, ясно было, что комиссия не обладает нужной властью для того, чтобы добыть факты у не желающей того бюрократии.

Разоблачения, касающиеся катастрофы на Чернобыльской атомной станции в 1986 году, оказали еще более значительное воздействие на облик работников Коммунистической партии в глазах общественности, поскольку выяснилось, что руководство КПСС, а также украинской и белорусской партий, участвовало в серьезнейшем сокрытии данных, что несло угрозу здоровью миллионов. Точная карта, обозначающая уровни радиации, впервые была выпущена в 1989 году, и выяснилось, что жители ряда наиболее пострадавших районов, не были ни эвакуированы, ни даже предупреждены. Наделе, радиационные дозиметры, розданные для нужд системы гражданской обороны, были отобраны, чтобы лишить жителей возможности обнаружить повышение радиационных уровней.

Многие называют 1989 год поворотным пунктом в своем отношении к существующему строю. Большинство людей в общих чертах имели представление о серьезных нарушениях в прошлом, но конкретные свидетельства, увидевшие свет в тот год, вызвали ненависть к режиму по всей стране.

После того, как Украина провозгласила независимость, я спросил президента Леонида Кравчука, когда он перешел от веры в коммунизм к убеждению, что Украина должна стать независимой. Он ответил: «В 1989–ом». А затем пояснил, что в общем зная о нарушениях и даже преступлениях в прошлом, он до того года не видел никаких конкретных доказательств. То, что Кравчук увидел и о чем узнал в 1989 году, убедило его: только независимость сможет спасти его страну от подобных ужасов в будущем.[63]

В одном из своих суждений Егор Лигачев был совершенно прав. Компания в средствах массовой информации, выставлявшая напоказ темные стороны советской истории наряду с существующими в стране неурядицами, подрывала самые основы режима.

Стратегия Горбачева

С весны 1988 года я был убежден в серьезности намерений Горбачева добиваться политической реформы в Советском Союзе и что это потребует добросердечного усилия столковаться с Западом. Последующие события укрепили мою убежденность. Был я также полностью осведомлен, какое массированное сопротивление встречает он в Коммунистической партии. До поры до времени оно по большей части наверняка было пассивным, однако оппоненты Горбачева начинали высказываться все более и более открыто, так что можно было ожидать появления внутри партии более цельной оппозиции. Я понимал, что никакая программа реформ не добьется успеха до тех пор, пока не будет сломлена хватка аппарата партии.

Впрочем, я не был уверен, что Горбачев понимает необходимость слома власти возглавляемой им партии для того, чтобы его реформы получили шансы на успех. Он все еще говорил так, будто был способен превратить партию в авангард реформ, но я никак не мог понять, то ли это риторика, нужная, чтобы выиграть время для маневра, то ли он действительно этому верит. Если бы Горбачев действительно верил в способность Коммунистической партии создать демократический строй, у реформы не было никакого шанса.

Тем не менее, меня не переставало впечатлять не раз доказанное умение Горбачева, маневрируя, одерживать верх над своими противниками, как и его способность учиться на собственных ошибках и, когда требуется, менять курс. Помня обо всем этом, я указывал в докладах Вашингтону и на разъяснительных брифингах американским журналистам в Москве, как рискованно делать ставки против Горбачева в схватках, какие ему предстояли. Несмотря на усиливающуюся критику и со стороны консерваторов, и со стороны реформаторов, Горбачев оставался самым популярным из всех политических руководителей страны, и эта популярность обернется незаменимой ценностью, стоит ему внедрить более демократические процедуры в политическую жизнь страны.

Даже считая, что Горбачеву удастся остаться на вершине советской политической структуры в обозримом будущем, я не верил в успешную реализацию его программы хозяйственной реформы. Наделе, она, казалось, обречена на неудачу, и основной вопрос, волновавший меня, состоял в том, поймет ли Горбачев это вовремя, чтобы принять программу более радикальных и фундаментальных перемен. Еще казалось, что он едва ли не слеп в отношении действительной движущей силы этнических и национальных волнений, и я раздумывал, сумеет ли он доказать, что способен так же справиться с ними, как сумел убедить партийных работников принять участие в подлинных выборах. Когда речь шла о выборах, Горбачев, похоже, знал, чего он хочет, даже когда шел извилистым путем. Что же касается национальностей — как русской, так и нерусских, — то либо он не знал, чего хочет, либо хотел чего–то недостижимого: добровольного согласия на имперский контроль.

Одно из критических замечаний, все чаще выплывавшее на поверхность, состояло в том, что Горбачев не ведает, куда идет. Он приводил в движение (как пеняли ему в своих мемуарах и Лигачев и Рыжков) политику, не определяя или не понимая желательного результата. Перед самым отлетом из Москвы с государственным визитом в Италию и Ватикан и на саммит с президентом Бушем на Мальте Горбачев опубликовал пространное эссе с намерением ответить своим критикам.

Озаглавленное «Социалистическая идея и революционная перестройка», эссе появилось на трех первых страницах «Правды» в воскресенье 26 ноября 1989 года. Подписано оно было: «М. Горбачев», — без титула, что давало понять: эссе представляет личную точку зрения автора и не получало одобрения Политбюро. Читая его, я поражался тому расстоянию, которое одолел Горбачев за два года после своей юбилейной речи об Октябрьской революции в 1987 году и после книги «Перестройка». Да, в статье по–прежнему провозглашалась приверженность «социализму», однако Горбачев переосмысливал этот термин в манере, куда более сопоставимой с западной социал–демократией, чем с социализмом, унаследованным от Ленина и Сталина.

————

Размышляя над статьей, я в гораздо большей степени ощущал себя вдохновленным, чем обескураженным. Оптимист по натуре, я обычно нахожу больше интереса в воде, заполняющей прежде пустой стакан, чем в объеме, оставшемся незаполненным. Не могу сказать, заполнил Горбачев стакан реформаторских целей на 20 или на 40 процентов, а может, и на все 60 процентов. Конечно же, в стакане оставалось много места. Но Горбачев показывал, что он извлекает пользу из опыта. В результате трудностей, испытанных им, его устремления становились более радикальными, а не более осторожными.

В этом эссе полностью отсутствовало упоминание о классовой борьбе, а его концепция основополагающих демократических институтов не отличалась от концепции Запада. Впрочем, экономические идеи Горбачева выглядели путаными. Догматические марксистские формулировки, заполнявшие «юбилейную» речь в 1987 году, отсутствовали; вместо них мы обнаружили смутные ссылки на коллективную собственность и управление да бесконечную настойчивость в защите «социализма» как обшей идеи. Не было указаний на важность продвижения к системе рыночных отношений, не было никакого признания того, что политическая демократия недостижима без права обладания частной собственностью.

Разумеется, даже от самого проницательного советского руководителя в 1989 году я не ожидал статьи, защищающей капитализм. Напиши подобное Горбачев — недолго бы ему оставаться советским руководителем. Квазиодобрение западной социал–демократии было, вероятно, тем, дальше чего в то время ему идти было нельзя. Тем не менее, у меня было такое чувство, что защита Горбачевым переосмысленного «социализма» была чем–то большим, нежели тактикой: он, похоже, действительно считал коллективную собственность явлением более высокого порядка, чем собственность индивидуумов. Не окажись эти убеждения потрясены последующими событиями, подобные верования запутывали бы и в будущем его мышление.

Высказывания Горбачева о партии, напротив, убеждали меня, что, несмотря на упоминания о ее «авангардной роли», он готовит почву для высвобождения политического процесса из–под опеки партии. Однопартийная система уже не выдавалась за необходимое политическое установление: она была просто «подходящей» для определенного времени. И хотя эссе содержало проповедь, в которой партия призывалась действовать как авангард общества, Горбачев заявил также, что общество меняется быстрее, чем партия. Другими словами, авангардом теперь стало общество, а партия плелась позади. А если партия будет продолжать сдерживать страну, сопротивляясь реформам, что тогда?

Горбачев об этом не сказал, но, я полагаю, понял. Его следующим логическим шагом станет создание базы власти для себя самого вне партии. Тогда он заставит партию следовать за ним, а если она не сделает этого, он в конце концов может порвать с нею, не теряя автоматически своего поста.

————

Я мог догадываться, какую стратегию изберет Горбачев, чтобы удержаться у власти, настаивая на политической перемене, зато и был меньше уверен, что понимаю его стратегию в отношении хозяйственных и национальных проблем, которые приближались к кризисной точке, Множились свидетельства того, что его понимание этих вопросов ошибочно.

Большая часть крупных и средних заводов и фабрик по всему Советскому Союзу управлялась из Москвы центральными министерствами и их громадным бюрократическим аппаратом. Это было не только неэффективно и расточительно: директора и рабочие на местах негодовали на контроль «издалека». Положение было достаточно плохим в краях и областях России, в других же республиках оно считалось нетерпимым, чистым проявлением империализма. В ходе всего периода перестройки велось немало разговоров о передачи ответственности за управление самим предприятиям, но такого никогда не случалось. До тех пор, пока сохранялись центральные министерства, такого и не могло случиться. Горбачев временами, похоже, это понимал, и все же, казалось, не хотел или не мог настоять на конкретных изменениях.

Вопрос владения собственностью также был связан с национальным вопросом. Покуда государство владело всеми средствами производства, у политических руководителей в республиках имелся мощный стимул оторваться от Центра, если такое окажется осуществимым на практике. Провозглашение независимости позволяло им притязать не только на правящую структуру в республике, но и на ее землю и имущество. Очевидные выгоды от независимости были, таким образом, гораздо выше, чем если бы система допустила значительную долю частной собственности — или собственности, которой владели небольшие, местные коллективы. Горбачев, который постоянно нападал на попытки восстановить частную собственность в прибалтийских республиках, казалось, пребывал в неведении об угрозе союзу со стороны централизованной собственности.

Таким образом, мне казалось, что, сдерживая шаги навстречу частной собственности и отказываясь предоставить подлинную хозяйственную автономию республикам, Горбачев создает осложнения для собственной политики. Я мог понять, что он, видимо, не в силах поддержать немедленную приватизацию, но я не понимал, отчего он считает необходимым столь категорически отвергать эту концепцию. Будучи неспособен начать процесс приватизации по всей стране, он должен был бы, по крайней мере, позволить передать решение вопросов хозяйственной реформы избранным руководителям республик. В противном случае, при продолжающемся хозяйственном упадке давление экономических проблем накладывалось на националистические эмоции, и страна готова была бы буквально разлететься на куски при первом же знаке того, что Москва больше не в состоянии утверждать свою волю силой.

Я считал, что для Литвы и других прибалтийских государств независимость теперь неизбежна. Если бы она была дарована достаточно быстро, и подлинная федеральная система была бы предложена остальным республикам, Горбачев мог бы соорудить спасающую от пожара «просеку» между прибалтами и остальными. Официальное признание, что нацистско–советский пакт никогда не имел законной силы, давало основание для восстановления суверенитета прибалтийских государств без такого же обращения с остальными республиками. Вероятно, правда, что Горбачев не мог немедленно предоставить прибалтийским республикам независимость и уцелеть, но он мог бы сделать больше, чтобы ослабить этот процесс. Вместо этого он, похоже, избрал в 1989 году тактику, не оставлявшую ему места для маневра, зато лишавшую его доверия у населения Прибалтики.

В конце 1989 года я считал, что Горбачев скорее всего останется у власти еще на несколько лет: вероятно, до конца своего срока в 1994 году, — если до той поры сохранится сам Советский Союз, Однако я сомневался, что он достигнет своих целей. Да, он быстро учился и, как я ожидал, положение его будет меняться к лучшему, и все же мне казалось, что он, подобно Коммунистической партии, стал отставать от общественного мнения в целом. Если он не сумеет совершить что–либо значительное в 1990 году, дабы обратить вспять нынешние тенденции, к 1991 году ему придется столкнуться с серьезными трудностями.

Гибельные инфекции?

Пользуясь преимуществами патологоанатома, который «задним взором» силен, я бы сказал, что 1989–й был годом, когда Советский Союз подцепил гибельные для себя инфекции. Общественное доверие легло мертвым грузом, стоило лишь позволить общественности выражать свои мнения, Национализм кормился за счет подпитки, разбрасываемой централизованной экономикой. Хозяйственная реформа застопорилась — или, скорее, и не начиналась всерьез, — а хромающая экономика вела к усиливающемуся истощению. Механизм власти Коммунистической партии оказался подорван.

Все это было серьезно, но, вероятно, еще не безвыходно. Мне казалось, что перед Горбачевым открыты две широкие перспективы. Он мог расколоть Коммунистическую партию, лишить ее действенного контроля и попытаться использовать избранных в республиках, краях и областях руководителей, а также настроенных на реформу интеллектуалов для осуществления реформ — либо он мог повернуться спиной к перестройке и попытаться восстановить настолько насколько это окажется возможным, старую систему К этому по сути, призывал Лигачев и с этим согласился бы Рыжков, коль скоро это проводилось бы под домовой завесой реформаторской риторики. Не было необходимости заявлять о смене политики, поскольку Москва могла бы вернуть себе рычаги управления, попросту сделав серию мелких шагов назад.

Трудность выбора первой стратегии состояла в том, что Горбачев, приняв ее, рисковал бы обречь себя на судьбу Хрущева. Трудность выбора второй была в том, что она не давала успеха в длительной перспективе. Даже если удалось бы успешно вернуть рычаги управления, страна оказалась бы в результате в положении еще хуже того, каким оно было до начала перестройки, и необходимость новой попытки начать реформирование была бы всего лишь вопросом времени — но тогда это стало бы уделом кого–то другого, а не Горбачева, который ушел бы в историю образчиком полнейшей несостоятельности.

XII Зима тревог

Теперь мы яснее представляем себе цель, к которой стремимся.

Эта цель — гуманный, демократический социализм, общество свободы и социальной справедливости.

Михаил Горбачев, новогоднее обращение,

31 декабря 1989 г.

Раб не тот, кого заковали в цепи, а тот, кто с восторгом целует свои цепи. Мы не станем целовать наши цепи.

Казимир Мотека, обращение к митингу в Вильнюсе в день прибытия Горбачева

Если [Горбачев] рассчитывает опереться на силы правых, мы проиграем. Если вместо этого он станет сотрудничать с прогрессивными силами, то и народ и партия поддержат его безоговорочно.

Борис Ельцин, январь 1990 г.[64]

Дальше так продолжаться не может.

Егор Лигачев, 2 февраля 1990 г.[65]

В Советском Союзе давно установился обычай, согласно которому высший политический руководитель обращается к народу 31 декабря за несколько минут до того, как пробьет полночь. Как правило, такие речи состояли из поздравлений самих себя с достижениями уходящего года и выражений уверенности, что в будущем станет еще лучше.

31 декабря 1989 года, между тем, традиционный подход не годился. Неприятности, скопившиеся за год, были столь очевидны, что любая попытка сделать вид, будто их не существует, возмутила бы людей. Горбачев это понял и обратился к своим соотечественникам, сохраняя трезвое самообладание, Он подтвердил, что 1989–й был «труднейшим годом перестройки», и признал, что хозяйственная реформа столкнулась с «непогодой», но заявил, что 1989 год, со всеми его болями, заложил фундамент для будущего мира и процветания. Окончание холодной войны позволит 90–ым годам стать «самым плодотворным периодом в истории цивилизации», Больше всего нужны окажутся «разум и доброта, терпение и терпимость».

Мыс Ребеккой следили за обращением по телевизору в кабинете на втором этаже Спасо—Хауз, где расположились с друзьями, приехавшими из Канзаса. Я попытался с ходу переводить речь, что вынудило меня уделить ей больше внимания, чем могло бы быть. Едва Горбачев закончил, кремлевские куранты пробили полночь и мы откупорили шампанское. Но я почувствовал: чего–то в речи не хватало.

Мы выпили за Новый год, и тут меня вдруг осенило: Горбачев ничего не сказал о Ленине, коммунизме или Коммунистической партии! Обычно эти темы обязательно звучали в таких речах советских руководителей. Неужели это первый год, когда они были опущены?

Когда наши гости отправились спать, я порылся среди своих видеозаписей и отыскал сделанную за год до того. Прокрутив ее, я обнаружил, что память меня не подвела: 31 декабря 1988 года Горбачев говорил о «возрождении ленинского понимания социализма» и об «ответственности ленинской партии».

В ту ночь Ленина убрали, а религию впустили. По одному из телевизионных каналов шла передача о «круглом столе» священнослужителей, обсуждавших социальные и человеческие ценности веры, и прозвучала проповедь митрополита Русской православной церкви. Контрасте прошлым, когда средства массовой информации упоминали религию, только подвергая ее нападкам, был разительным. На деле, так повелось, что самые популярные развлекательные программы показывались на пасху — в надежде, что это удержит молодежь от похода в церковь.

Телевизионное угощение в канун Нового года оказалось предвестником грядущего. Неделю спустя, когда Русская православная церковь согласно григорианскому календарю отмечала Рождество, по телевидению из собора в Ленинграде передавалась вся трехчасовая служба, причем, пояснения к ритуальным действиям давал священник. Впрочем, потребуется еще год, прежде чем известные политические деятели начнут посещать церковь по праздникам.

————

С началом 1990 года праздничный настрой угас и быстро испарился. У Горбачева не было передышки от забот, назревших в 1989 году. Кризис в партии, вызванный уходом литовцев и требованиями покончить с монополией партии на власть, ухудшающееся народное хозяйство, растущая оппозиция перестройке, внешняя политика, которая (с ускользающей Восточной Европой и Германией на пороге воссоединения) впервые вызывала нарекания, а не аплодисменты — вот с чем он столкнулся. Крупные демонстрации протеста, прежде приходившиеся, в основном, на теплые месяцы, во многих республиках стали зимним явлением, особенно в Прибалтике и Закавказье. Вспышки насилия продолжались в Азербайджане и стали возникать в некоторых частях Грузии.

Самой неотложной политической задачей для Горбачева была поездка в Литву. 25 декабря пленум Центрального Комитета осудил попытки литовской компартии стать независимой, но отложил окончательное решение до того времени, когда генеральный секретарь Горбачев посетит республику. Было очевидно, что он намерен убедить литовских коммунистов остаться в Коммунистической партии Советского Союза, а народ Литвы — дать возможность «настоящей федерации» проявить себя, прежде чем настаивать на отделении.

Поездка в Литву, должно быть, стала одним из самых трудных дел в нелегкой политической карьере. Горбачев любил ездить и любил общаться с толпами людей — когда те были настроены дружески. Но на сей раз оказанный ему прием, хотя и уважительный, в основе своей был враждебным. Большая часть обсуждений, имевших место за время трехдневного визита, была диалогом глухих.

11 января, в день прибытия Горбачева, «Саюдис» созвал в Вильнюсе массовый митинг. Организаторы пригласили Горбачева на митинг, но тот предпочел для основного своего хождения в народ более дружественные окрестности промышленного предприятия в городе. Между тем Кафедральная площадь была забита до отказа, люди даже напирали из боковых улиц, стараясь принять участие в митинге независимости. Советская центральная пресса сосредоточила свое внимание на Горбачеве и практически обошла стороной более крупное скопление людей, но на нем присутствовали представители нашего генконсульства в Ленинграде, а Информационная служба зарубежного радиовещания США переводила выступления, транслировавшиеся по литовскому радио.

Казимир Мотека, один из литовцев, посетивших меня прошлым летом, открыл митинг в два часа дня, объявив, что литовцы собрались заявить во всеуслышание, что не будут жить без независимости. Затем к микрофону подошел Витаутас Ландсбергис, председатель «Саюдиса», и заметил, что большинство политических лидеров, и на Западе и на Востоке, «советуют литовцам не спешить». Этим людям следовало бы приехать и пожить в Советском Союзе, чтобы получить представление, что означает их совет Толпа скандировала «свобода», «свобода», а Ландсбергис продолжал. Москва, сказал он, делает вид, будто не слышит ясно выраженной воли литовского народа: направлена петиция с 1.800.000 подписей, требующая, чтобы только литовские законы имели высшую силу в Литве; петиция с 1.500.000 подписей, требующая аннулировать пакт Молотова—Риббентропа; шесть месяцев назад группа депутатов Верховного Совета Литвы направила письмо с предложением начать переговоры о независимости. «Нами сказано все, что нужно сказать, и Москва не может строить из себя подростка, не понимающего, в чем дело».

Ландсбергис выразил сожаление, что Горбачев не присоединился к ним на площади, но заявил, что он верит в добрую волю Горбачева. «Он глава могущественной, хотя и опасной, восточной страны, символ ее новой политики. Мы хотим иметь дружественные и экономически взаимовыгодные отношения с этой страной на основе взаимного уважения и взаимной пользы».

Не каждый оратор готов был в такой мере отдать должное Горбачеву. Николай Медведев, этнический русский из Вильнюса, сказал: «Я бы очень хотел верить Михаилу Сергеевичу, но я знаю, кто стоит за ним… Я помню, как освистывали Андрея Дмитриевича Сахарова. Помню, как не хотели признавать, что большевизм устроил геноцид в собственной стране. Пока они лгут, нам нельзя им верить. Святую Россию все еще одурманивают ужасным марксистским ядом».

В тот день Горбачев выступал на заводе электрооборудования, делая упор на темах, которые повторял в течение всей поездки: советские народы связаны такими тесными узами, что, если их разорвать, проиграют все; попытки отделиться могут привести к этническому раздору и кровопролитию; литовцы могут обрести все что им угодно в новой, демократической федерации. Что касается Коммунистической партии, она должна сохранять единую структуру, обеспечивая связанность в новой федерации. В идее автономии для республиканских партий смысла столько же, доказывал Горбачев, сколько в том, чтобы убрать опоры из–под моста.

Даже из официального отчета о поездке было ясно, что большинство литовцев не принимало эти доводы. Независимость, твердили они, не означает разрыва хозяйственных и человеческих связей: им нужны тесные экономические отношения и открытые границы. Никакого кровопролития не произойдет, поскольку нет основы для этнического раздора. Более того, у них нет уверенности, что Горбачев сможет создать подлинную федерацию, особенно, если он откажется пойти на создание федеральной структуры в Коммунистической партии. Отказ Горбачева на просьбу об автономии, высказанную 80 процентами членов литовской партии, рассматривался как доказательство, что любая будущая федерация окажется обманом.

Уезжая из Вильнюса в Москву 13 января, Горбачев пытался выставить в лучшем виде не удавшуюся миссию. «Мы заложили хорошую основу для продолжения диалога», — заметил он, выражая надежду, что литовские коммунисты, порвавшие с Москвой, пересмотрят свое решение и направят представителей на следующий съезд партии. Бразаускас ответил на это во время церемонии проводов, повторив вежливо, но твердо, что выход литовской партии из Коммунистической партии Советского Союза окончателен и необратим. Диалог не будет продолжен на условиях Горбачева.

Через два дня после отъезда Горбачева из Вильнюса Альгирдас Бразаускас был избран председателем литовского Верховного Совета. Остатки Коммунистической партии Литвы, верные Москве, утратили всякое политическое влияние, несмотря на то, что Горбачев передал ей обширное имущество КПСС в республике.

Мне оставалось лишь гадать, зачем Горбачев предпринял миссию, обреченную на неудачу. Всякий, кому знакомы настроения в Литве, понимал, что его доводы не устроят литовскую общественность. Так зачем же он поехал? Одной из причин могла быть подготовка к смене политики. Положим, поехал он, сделал все что было в силах, затем вернулся в Москву и объявил: Литва научила его, что только федеративная структура партии жизнеспособна в будущем. Но сделал–то Горбачев вовсе не это: перед тем, как уехать, он отверг единственную уступку, которая оправдала бы его поездку.

Могла быть у него на уме и более макиавеллиевская тактика. Горбачев мог ведь и такое задумать: съездить в Литву, показать, насколько «неисправимы» литовцы, и воспользоваться этим как предлогом для последующего удара. Но и такое предположение тоже не отвечает фактам. За все время поездки Горбачев, несмотря на потоки замечаний и вопросов, какие он вполне мог бы счесть оскорбительными, ни разу не прибег к угрозе. Пустые угрозы, как в августе прошлого года, не прозвучали. И, кроме того, удар по Литве означал бы конец перестройки, которую Горбачев, похоже, собирался ускорить, а не искоренить.

Так почему он подверг риску свой авторитет, которому публичный отказ от его призывов, конечно же, нанес бы ущерб? Полагаю, есть две причины. Во–первых, его одурачили доклады КГБ, будто «националисты» в меньшинстве. Так что он действительно верил, что способен вызвать нажим на «отделистов» изнутри. И, во–вторых, он отправился в поездку, чтобы показать консерваторам: тем, кто раскалывает партию, от него не будет никакой поблажки. Горбачев готовил крупные предложения по изменениям в партийно–правительственной структуре. В лучшем случае, их окажется трудно провести через Политбюро и Центральный Комитет, в худшем, если его заподозрят к мягкотелости по отношению к национализму, ему не миновать судьбы Хрущева.

Возможно, Горбачев также опасался, что местные военные власти, поддерживаемые консерваторами в КГБ и партии, попытаются спровоцировать беспорядки в надежде принудить его вмешаться (как это они проделали годом раньше) или, вероятно, даже принудить его уйти в отставку. Поездка, следовательно, помимо прочего могла быть и попыткой выиграть время.

Наделе партийные консерваторы и большинство генералитета рассматривали несогласие с прибалтийской независимостью как пробу лакмусовой бумажкой на верность стране. Видя, как рушатся советские позиции в Восточной Европе, как торопится объединиться Германия, они укреплялись в стремлении противостоять появлению и ускорению любых перемен собственных границ Советского Союза, Практически все обозреватели, пристально следившие за событиями на московской политической сцене, считали, что ни единому советскому руководителю не удалось бы позволить Литве, не говоря уже обо всех прибалтийских государствах, отделиться и при этом сохранить себя как руководителя. Не сомневаюсь, что Горбачев так же оценивал ситуацию, и этим во многом объясняется его последующие маневрирования в данном вопросе.

Азербайджанская бесплодная революция

В то время как Горбачев все еще исполнял свою бесполезную миссию в Литве, утверждая, что сепаратизм способен привести к кровопролитию, множество людей погибли, когда в Азербайджане начались погромы и бунты: они стали результатом не сепаратизма, а этнической ненависти, накопившейся из–за Нагорного Карабаха.

Споры продолжали бушевать в 1989 году, и в Ереване и в Баку не стихали массовые демонстрации, однако было мало стычек, приводивших к гибели людей. Почти весь год Нагорный Карабах находился под управлением не Азербайджана, а старого партработника Аркадия Вольского, направленного в анклав Верховным Советом СССР в качестве особого управителя. Ни у армян, ни у азербайджанцев такой оборот дела радости не вызывал, но для армян он был более приемлем, чем для азербайджанцев. У армян появлялась надежда, что это первый шаг на пути передачи территории Армении, в то время как азербайджанцы видели в этом лишь покушение на территориальную целостность их республики.

В ноябре 1989 года я побывал и в Ереване и в Баку. Напряженность в обеих столицах была очевидной, Армения еще не пришла в себя от последствий разрушительного землетрясения предыдущего года, но было похоже, что внимание общественности даже больше обращено на судьбы армян в Нагорном Карабахе, Открытые требования передать территорию Армении сделались такими настоятельными, что ни один политик не мог рассчитывать удержаться у власти, не уделяя им хотя бы поверхностного внимания. Тем не менее, было очевидно, что на подобные действия азербайджанцы ответят насилием. Сурен Арутюнян, новый первый секретарь армянской компартии, сказал мне в частной беседе, что единственным достижимым выходом было бы держать Нагорный Карабах под прямым управлением Москвы, но он опасается, что это окажется неприемлемо не только для Азербайджана, но также и для Горбачева.

Абдулрахман Везиров, коллега Арутюняна в Баку, смотрел на дело по-другому. Армяне, говорил он, всегда жили в Азербайджане, и всегда им там будут рады. Бесчинства в Сумгаите устроили хулиганы, и больше такое не повторится. Он сожалел о том, что многие армяне в страхе уехали, и твердо намеревался сохранить для них и их рабочие места, и их жилье — в надежде, что скоро они вернутся. Следовало бы помочь вернуться и азербайджанцам, которых выдворили из Армении, убеждал Везиров. Но для того, чтобы из этого вышел толк, армянам придется отказаться от всех претензий на Нагорный Карабах. Территориальные претензии армян, убеждал он, возмущают общественность в Азербайджане и способны лишь привести к состоянию войны между двумя республиками де–факто.

Из обеих республик я уезжал с тяжелым сердцем. В каждой из них требования общественного мнения — к сожалению, нагнетаемые интеллектуальными элитами обеих наций, которые, похоже, склонны были будоражить чувства пристрастными и преувеличенными толкованиями истории, — не оставляли места для компромисса. Развитие событий предрекало взрыв.

Через несколько дней после моего возвращения в Москву, 28 ноября, Верховный Совет СССР проголосовал за прекращение особого порядка управления в Нагорном Карабахе и возвращение его под юрисдикцию Азербайджана. В то время в Москве исходили из того, что этот шаг заставит каждую из двух республик взять на себя ответственность за достижение согласия с другой. Это, как оказалось, было трагическим просчетом.

Тут же в Степанакерте, административном центре Нагорного Карабаха, вышли на демонстрации армяне, протестуя против решения вернуть их под власть Азербайджана. Армянский Верховный Совет осудил решение Москвы и 1 декабря проголосовал за объединение с Нагорным Карабахом. Азербайджанские власти, пользуясь тем, что практически все топливо и большинство товаров из России доставлялись в Армению по железной дороге через Азербайджан, ответили введением блокады Армении.

Общественное возбуждение нарастало в обеих республиках и приобрело массовый характер в Азербайджане. Азербайджанский Национальный фронт, легализированный несколькими месяцами раньше с разрешения партийного секретаря Везирова, воспользовался ситуацией вокруг Нагорного Карабаха для массового привлечения сторонников и в нескольких городах стал вытеснять коммунистических чиновников. К 11 января 1990 года (день, когда Горбачев прибыл в Вильнюс) демонстранты блокировали административные учреждения в Ленкорани, втором по величине городе Азербайджана, и в массовом количестве скапливались в центре Баку.

Еще через два дня столица Азербайджана стала свидетельницей самых кровавых беспорядков со времен Октябрьской революции. Погромщики нападали на жилые дома, в которых жили армянские семьи и убивали их обитателей. Женщин и детей в буквальном смысле выбрасывали из окон верхних этажей, и они гибли, разбиваясь об асфальт.

Азербайджанский Национальный фронт захватил власть в республике. Партийный руководитель Везиров улетел в Москву, а Национальный фронт взял под контроль все ключевые точки столицы. 15 января Москва ввела в этот район войска, однако они не входили в Баку до ночи 19 января. Вечером следующего дня Горбачев выступил по телевидению, призвал к спокойствию и миру и обвинил партийные и государственные власти обеих республик в неспособности наладить сотрудничество. Везиров был смещен с поста партийного вождя в Азербайджане, что давало основание полагать, что вина за насилие будет возложена на него.

К 21 января Советская Армия обеспечила контроль над Баку, однако город был неспокоен, Азербайджанский Верховный Совет единогласно проголосовал за проведение референдума о выходе из Советского Союза, если Советская Армия будет по–прежнему удерживать город силой.

Мы, сидя в Москве, с ужасом ловили сообщения об этих возмутительных событиях. Надо отдать должное Центральному телевидению за освещение происходившего, хотя дикторы чаще и больше говорили об актах жестокости, чем показывали их на экране, 21 января, просмотрев телевизионные новости, я набросал следующие соображения:

«После вчерашней военной акции Баку, как утверждают, спокоен, однако население бурлит. Какой–то генерал в интервью ТВ назвал положение «напряженным до предела». По официальным данным число убитых не превышает 100, но, похоже, все уверены, что их число гораздо больше. Обо всем об этом с великим тщанием было сообщено в «Семи днях», новой передаче «обзора событий за неделю» по воскресным вечерам. Би-Би-Си сообщила, что Нахичевань объявила о выходе из Советского Союза. Замечаю, что советская пресса не утверждает, будто обстановка там спокойная. Азербайджанский Национальный фронт призвал провести завтра всеобщую забастовку и митинги поминовения. Похоже, ясно, что комендантский час, если и соблюдается, то не всеми и не во всем.

Отсюда кажется, что у руководства не было другого выхода, как использовать войска и отдать приказ стрелять, если выступления и сопротивление будут продолжаться. Однако, представляется, акция может и не получиться быстрой, а если она затянется или если смертей будет чересчур много, это лишь усугубит страдания населения…

И еще одно ясно: правление партии на этой территории рухнуло. До такой степени, что, будь то порядок или беспорядок, ответственность за него возлагают на Национальный фронт или на Советскую Армию. Вот тебе и «ведущая роль».

Позже, читая заявление министра обороны Язова в «Известиях» от 26 января, я понял, что мое первоначальное впечатление о необходимости военного вмешательства, вероятно, было неверным. Как сообщил Язов, армия арестовала «около восьмидесяти» членов Национального фронта и неформальных организаций. Значит, первопричиной военного вмешательства было не спасение жизней, а устранение Национального фронта от власти! В самом деле, могли ведь и догадаться, что Национальный фронт прекратил бесчинства до вмешательства Советской Армии, поскольку он сам объявил чрезвычайное положение.

Спустя несколько дней я обсуждал эти вопросы с Андреем Гиренко, новым секретарем Центрального комитета партии, Прежде я встречался с ним в Крыму, где он возглавлял партийную организацию. Не так давно Гиренко был переведен в Москву в Секретариат партии и, когда начались бесчинства, направлен в Баку вместе с Евгением Примаковым. Они, по словам Гиренко, отправились в Баку 14 января, на следующий день после начала беспорядков, и попытались «найти политическое решение». Однако, как они выяснили, «здравые элементы» в азербайджанском Национальном фронте «уступили» во всем «террористам». 18 января Национальный фронт объявил чрезвычайное положение, а на следующее утро захватил все правительственные и партийные здания, На следующий день Москва объявила военное положение и послала войска.

Как и Язов, Гиренко подтвердил, что порядок был восстановлен до того, как вмешались советские войска, и что вмешательство было осуществлено, чтобы вернуть власть Коммунистической партии.

К такому заключению пришло большинство азербайджанцев и большинство советских мусульман. Друзья Национального фронта утверждали, что антиармянские погромы 13 января начали бездомные азербайджанцы, которых выдворили из Армении и которым негде было найти прибежище. Азербайджанские власти предприняли попытку избежать их расселения на постоянной основе, рассчитывая, что удастся организовать взаимное возвращение беженцев в Армению и Азербайджан. Когда начались погромы, власти оказались в параличе и Национальный фронт, по утверждениям его приверженцев, взял управление на себя и восстановил спокойствие.

Не все для меня в этом объяснении убедительно, поскольку Национальный фронт занял жесткую позицию по Нагорному Карабаху и тем самым способствовал созданию условий, приведших к погромам 13 января. Тем не менее, в ретроспективе кажется очевидным, что захват Баку Советской Армией увеличил, а не уменьшил количество смертей и что факторы политические перевешивали соображения гуманности, когда принималось это решение.

Решение устранить азербайджанский Национальный фронт силой дало повод для общенационального недовольства в республике, которое могло лишь подстегнуть будущие призывы к выходу из СССР. Вызвало оно и ряд серьезных побочных явлений в российском общественном мнении. В ряде крупных российских городов произошли демонстрации протеста против размещения советских войск в Баку; не потому что выражалась симпатия азербайджанскому Национальному фронту, а потому, что семьи призванных солдат не желали подвергать их опасности. Русские начали осознавать, что и они тоже могут стать жертвами этнического насилия. До сих пор погромы считались напастью, какая порой случалась с меньшинствами, с евреями, скажем, или с армянами. Когда же Советская Армия захватила Баку, семьи военных, проходивших службу в Азербайджане, пришлось эвакуировать оттуда, чтобы обеспечить их безопасность.

Военное вмешательство в качестве будущего средства «наведения порядка» в республиках выглядело все более и более сомнительным. Русский народ все меньше и меньше желал платить цену, назначавшуюся Советской империей.

Платформа для империалистов

У империи, впрочем, имелись защитники, и они стали объединяться, наблюдая — сперва с озабоченностью, а потом с ужасом — за крушением советских позиций в Восточной Европе, напористостью нерусских национальностей и ослаблением контроля из центра. В начале января 1990 года писатель Александр Проханов опубликовал в консервативном литературном еженедельнике «Литературная Россия» статью, ставшую призывным кличем и одновременно платформой для тех, кто хотел во что бы то ни стало сохранить империю. Проханов подверг нападкам Горбачева за подрыв основ советского единства, к которым он причислил социалистическую идеологию, политический контроль московского Центра и плановую экономику. Если все и дальше будет развиваться в том же направлении, предсказывал Проханов, то быть хаосу и гражданской войне, за которой последует иностранное вторжение.

Несмотря на то, что статья Проханова появилась в издании с небольшим тиражом, она привлекла к себе большое внимание, поскольку давала обоснование для политического союза русских с шовинистическим уклоном, большинство из которых эмоционально были привержены царскому строю и, стало быть, являлись антибольшевиками в принципе, с нынешним аппаратом Коммунистической партии, военщиной и полицией. Темой единения служила преданность империи, и, коль скоро коммунисты способны держать ее в целости, империалисты станут помогать коммунистам. Таков был подход, какому следовал Русский патриотический блок, образованный двенадцатью российскими «патриотическими движениями» в конце 1989 года для поддержки кандидатов–единомышленников на предстоявших республиканских выборах.

Я с тревогой читал статьи Проханова и официальные декларации Русского патриотического блока. Они подтверждали убеждение, которого я придерживался много лет: коммунизм, фашизм и империализм являются сходными политическими движениями, все они основаны на удержании силой власти одной группировки. Традиционно западные интеллектуалы как консервативного, так и либерального толка попадали под гипноз представления, будто фашизм это движение «правое», а коммунизм «левое», следовательно они противоположны. Многие западные интеллектуалы в 30–е годы отказывались осуждать сталинские чистки из страха, что это окажется на руку Гитлеру, и даже нацистско–советский пакт не смог выбить эту веру из их сознания. Среди французских интеллектуалов подобное отношение преобладало вплоть до вторжения в Венгрию в 1956 году и — кое для кого — до вторжения в Чехословакию в 1968 году «Консерваторы», между тем, зачастую оправдывали правых тиранов, поскольку считали их оплотом против коммунизма. На самом деле, любому тирану обычно было легче принять коммунистическую идеологию или уступить ей, нежели создать демократические институты, Воспринятая дихотомия «правых–левых» попросту искажала подлинную суть — высокомерие необузданной власти.

Тревожащим аспектом зачаточного альянса приверженцев империи являлась склонность самозваных русских «патриотов» с готовностью воспринять некоторые отвратительные черты царской России. Большинство являлось ксенофобами и антисемитами, хотя открыто заявляли об этом лишь экстремисты. Все сходились на том, что Россия призвана править огромной территорией от «Константинополя» до Тихого океана, от Балтийского моря до Индии и держать под своей рукой все приграничные страны. Они считали российское государство — в его наиболее законченной имперской форме — основным оселком национального самосознания, и сохранение такого государства, считали они, должно стоять выше прав отдельных личностей и народов за пределами России. Скорбя об утратах, понесенных Русской православной церковью от большевистского воинствующего атеизма, о разрушении традиционного деревенского уклада сталинской коллективизацией, о насилии бездумной индустриализацией над природой, они тем не менее были готовы выступить сообща с виновными в этих ужасах — дабы сохранить имперское государство.

Поначалу Проханов и другие видные глашатаи русского шовинизма воздерживались в своих писаниях от прямой критики Горбачева, хотя было совершенно ясно, что их нападки целят прямо в его политику. Зимой 1989–90 годов они все еще надеялись воздействовать на Горбачева и воспрепятствовать любому его движению к компромиссу с прибалтийским национализмом. И в этом их интересы совпадали с интересами самых непримиримых ретроградов в Коммунистической партии, КГБ и Советской Армии.

Реформаторы партии организуются

Реформаторы двигались быстрее, чем «строители империи», к тому, чтобы воплотить свои программы в организационную форму. В выходные дни, 20–21 января, в Москве от четырехсот до пятисот членов партии из семидесяти восьми городов собрались на конференцию, на которой основали Демократическую платформу в КПСС, Среди организаторов были лидеры Межрегиональной группы со Съезда народных депутатов, а также представители забастовочных комитетов из шахтерских районов.

Собрание призвало к установлению многопартийной системы, преобразованию Коммунистической партии в обыкновенную политическую партию, к отказу от «демократического централизма», к выборности партийных работников снизу путем тайного голосования. Некоторые организаторы, такие как Борис Ельцин, доказывали, что группа должна сосредоточиться на переменах внутри Коммунистической партии, другие же, такие как экономист Гавриил Попов и историк Юрий Афанасьев, намеревались силой расколоть партию, если предстоящие партийные выборы не будут проводиться по–демократически. Александр Яковлев в этой конференции участия не принимал, но очень многие ощущали его молчаливую поддержку. Его протеже, Вячеслав Шостаковский, ректор Высшей партийной школы, был среди лидеров и, на деле, составил большую часть программы.

Оглядываясь назад, можно подумать, что очевидная цель группы добиться «демократизации» Коммунистической партии была безнадежным донкихотством. На деле, у большей части лидеров группы отсутствовала уверенность в том, что они добьются успеха. Тем не менее, они считали, что демонстрация силы на предстоявшем съезде партии дело важное, поскольку вряд ли Горбачев решительно выступит против консерваторов в партии, пока не убедится, что способен победить. Стало быть, на реформаторах лежал долг показать, что в стране имеется вполне достаточная поддержка реформ и Горбачев может идти дальше. Во–вторых, им было известно, что рядовые члены партии возмущены властностью и привилегиями партийных функционеров. Подлинно демократические выборы снизу позволяли убрать многих партработников, которые занимали посты только благодаря своей преданности вышестоящим. Резкое сокращение бюрократического аппарата партии также убавил о бы возможность партийных работников надзирать за выборными органами или подминать их под себя. Наконец, имелся еще и вопрос обширнейшей партийной собственности, в особенности ее владения множеством средств массовой информации. Если бы реформаторы просто–напросто оставили партию, вся эта собственность досталась бы консерваторам. Демонстрация же силы, однако, могла вызвать раздел партийной собственности вслед за будущим расколом.

В конечном счете, реформаторы организовывались в надежде обрести — или получить силой — опору в Горбачеве. Еще не пришло время его открытой поддержки их, но все же Горбачевской программе реформирования не достичь успеха, если только она не пойдет путем тех мер, которые предписывались Демократической платформой.

Как делили разницу пополам

Весь январь советники Горбачева работали над основным политическим документом, который предстояло обнародовать на пленуме Центрального Комитета, намеченном на конец месяца. Вопросы для обсуждения вызывали такие споры, что пленум отложили на неделю, до 5 февраля. Реформаторы из Горбачевского окружения, чьи взгляды совпадали со взглядами Демократической платформы, убеждали его решительно порвать с консерваторами в аппарате партии. Водном из подготовленных ими документов указывалось, что партийные консерваторы стали ныне главным препятствием в осуществлении перестройки и что они начинают объединять усилия с самыми реакционными и шовинистическими элементами общества. Таким образом, Горбачев больше не мог руководить страной, обосновавшись в пространстве между реформаторами и партийными консерваторами. Во имя успеха перестройки Горбачеву следовало объединиться с радикальными интеллектуалами и порвать с партийными консерваторами — шаг; к которому уже почти три года его подталкивал Ельцин.

Хотя документ этот не публиковался в советской прессе, для партийных консерваторов не было тайной, что Горбачев подумываете разрыве с ними. По мере того, как споры внутри партии ожесточались, несколько политических обозревателей поведали мне, что консерваторы, в том числе и Лигачев, убеждены в отходе Горбачева от марксизма–ленинизма и в обращении его в социал-демократа западноевропейского толка. Отказываясь от классовой борьбы, Горбачев, в их глазах, отринул ключевой идеологический догмат, на котором покоился коммунистический режим. Отступая из Восточной Европы, он предавал тех, кто кровью своей заплатил за разгром нацистской Германии. Ослабляя тиски Коммунистической партии, сжимавшие общество, он грозил погрузить страну в хаос. Горбачев, похоже, не желал даже защищать территориальную целостность страны, раз отказался одобрить применение силы для подавления сепаратистских движений в прибалтийских государствах и во всех других местах.

Как заявил Лигачев итальянскому корреспонденту перед самым февральским пленумом, он опасался, что Советский Союз утрачивает свои сокровеннейшие ценности и свою веру в будущее. Страна становится неуправляемой, и все ставилось под вопрос. «Дальше так продолжаться не может», — заметил Лигачев, воспользовавшись без ссылки на источник выражением, которое с начала 80–х годов употреблял Горбачев, Только Горбачев имел в виду брежневский «застой», а Лигачев вел речь о Горбачевской перестройке. Решение проблемы Лигачев видел в восстановлении единства страны под эгидой Коммунистической партии: другими словами, в повороте вспять курса, которым Горбачев следовал с января 1987 года, когда положил начало своей программе политических реформ.

Ничто во взглядах Лигачева удивления не вызывало, они были знакомы тем, кто пристально следил за советской политикой. Что поразило лично меня, так это то, что для выражения их он прибег к услугам иностранной газеты. В конце концов, одним из основных обвинений, выдвинутых им против Ельцина в 1988 и в 1989 годах, стало обращение того к зарубежным средствам массовой информации для критики происходившего в Советском Союзе. Чаще и чаще все стороны, втянутые во внутрипартийную борьбу, выносили свои доводы на суд общественности, как у себя дома, так и за границей. Я находил это явление положительным, шагом к открытости и политической зрелости. И уж несомненно оно являло собой разительный контраст с тем мраком секретности, какой традиционно покрывал политические битвы в советском руководстве.

Горбачев, готовясь к пленуму, на открытые обсуждения как на главное средство не уповал. На деле, он тщательно избегал раскрытия своих планов, Вместо этого он маневрировал, обеспечивая себе контроль над пленумом Центрального Комитета, несмотря на враждебность, с какой относилось к его политике все возраставшее число его участников.

Когда пленум начал работу, я почувствовал, что Горбачев все искусно срежиссировал. Пока политические слухи вращались вокруг оппозиции генсеку, он расставил на пути оппозиционеров кое–какие высокие психологические барьеры. Помимо всего прочего еще и объявил при открытии пленума, что стенограммы его заседаний будут публиковаться полностью. В своем дневнике я сделал такую запись:

«Ну и что прикажете теперь делать какому–нибудь секретарю обкома, который приехал в Москву снаряженным как на медвежью охоту и жаждущим в лоскуты истрепать текущую политику? Осознавшему (вдруг?): всякое слово, прозвучавшее с трибуны, появится назавтра в утренней газете.

Так что, молчок против перестройки и возвращайся домой да погляди, что делается. Или, так, на всякий случай… более предусмотрительный ход?

Что до общей стратегии Горбачева, то, полагаю, и она становится более очевидной. Сказанное им во вчерашней речи о необходимости изучить преимущества президентской системы дает основания полагать, что он на самом деле намерен подготовить для себя пост, власти и авторитета которого вполне хватит, чтобы можно было расстаться со своим партийным постом поближе к концу года, В любом случае, если партию ждет быстрый упадок, какая ему охота скакать верхом на ней в забвение?»

Слухи о провале

С тех самых пор, когда прямое противодействие Горбачеву проявило себя на партийной конференции 1988 года, московская фабрика слухов периодически извещала о неизбежном отречении Горбачева. Я считал эти возобновлявшиеся слухи искаженным отражением внутрипартийной борьбы и в целом не обращал на них внимания, поскольку верил, что Горбачев наглядно продемонстрировал способность держать в своих руках партийную машину. Тем не менее, когда московский корреспондент «Кэйбл ньюс нетуорк» (Си-Эн-Эн) сообщил о подобном слухе 30 января 1990 года, это вызвало резкое падение котировок акций на нью–йоркской фондовой бирже и привлекло к себе внимание всего мира.

О сообщении Си-Эн-Эн я ничего не знал, пока не вернулся в Спасо—Хауз с парадного ужина, устроенного американским издателем Малколмом Форбсом. Тот день был особенно насыщенным: из тех, что напоминают мне слова Вуди Аллена о том, что 90 процентов жизни тратится всего лишь на показуху.

Для посла «показуха», личное появление на приличествующих случаю событиях — солидная часть его работы, Порой она вызывает скуку, если церемонии сопровождаются бесконечными и бессодержательными речами, но чаше все же приносит удовольствие.

В тот день события доставляли удовольствие: в кремлевской звоннице открылась выставка ювелирных изделий (драгоценных пасхальных яиц) Фаберже из зарубежных коллекций. На моей памяти это была первая выставка, устроенная иностранцами, которой позволили расположиться внутри Кремля, и, как заметил я в телевизионном интервью с ее открытия, она стала знаком нового доверия, крепнущего между нашими народами.

Последовали прием и обед в честь Малколма Форбса и мэра Сан—Диего Морин О’Коннор, способствовавших организации выставки. Устраивал их новый министр культуры СССР, актер и театральный режиссер Николай Губенко, что дало мне возможность поговорить с ним о возможном приезде в Москву Мстислава Ростроповича и вашингтонского Национального симфонического оркестра.

Ростропович, которого многие считали самым выдающимся виолончелистом мира и одним из крупных дирижеров, в 70–х годах вынужден был покинуть Советский Союз после того, как подружился с Александром Солженицыным. Когда он уехал, его и его жену, певицу Галину Вишневскую, лишили советского гражданства и всех государственных наград. Тогда он был назначен музыкальным руководителем Национального симфонического оркестра, ставшего, благодаря ему, одним из лучших в мире. Теперь явилась мысль о возвращении Ростроповича в Москву впервые после того, как он был выслан. Я был особенно заинтересован в этом не только потому, что речь шла об американском оркестре, но и потому, что Ростропович приезжал как наш личный гость. Еще когда я работал в Белом Доме, он говорил мне, что вернется в Советский Союз, только когда я стану послом, «чтобы защитить его», и когда ему разрешат привезти с собой его оркестр. Ныне оба эти условия наличествовали, и о приезде было объявлено.

Я поинтересовался у Губенко о гражданстве Ростроповича. Тот не ставил условием своего приезда восстановление в советском гражданстве, однако, очевидно, нынешнему правительству было бы важно исправить последствия мелочной мстительности Брежнева. Губенко горделиво сообщил мне, что ему удалось убедить Горбачева дать распоряжение о восстановлении Ростроповичу и Вишневской гражданства и всех регалий.

С этого обеда мы поспешили на торжественное открытие первого в Советском Союзе ресторана «Макдоналдс». Приятно было видеть улыбающиеся, приветливые лица русских служащих. В советских ресторанах обслуживали обычно с угрюмостью и неприязнью: официанты и официантки смотрели на посетителей как на досадную помеху, какой не стоило бы позволять нарушать их покой. Успех американской администрации «Макдоналдса» в воспитании навыка относиться к посетителю как к желанному гостю подтвердил мою убежденность, что при надлежащих стимулах и обучении русские в работе могут сравняться с кем угодно в мире. «Биг Мак», изготовленный целиком из местных продуктов, за исключением кетчупа, по вкусу был точно таким же, как дома.

Затем мы с Ребеккой вернулись в Спасо—Хауз, чтобы быть хозяевами на приеме для американцев, спонсировавших выставку в Кремле, Семье Форбсов разрешили прилететь в Москву на семейном лайнере, названном «Орудие капиталиста», а Малколм Форбс получил разрешение запустить свой воздушный шар вблизи центра Москвы.[66] Всего лишь год назад советские чиновники побледнели бы при одной мысли о допущении такой «буржуазной пропаганды».

Прямо с приема мы направились на торжественный ужин, устроенный на сей раз Малколмом Форбсом, в переоборудованной гостинице «Савой». Я сидел рядом с мэром О’Коннор и выслушивал подробности проведения прошлогоднего американо–советского Фестиваля искусств в Сан—Диего. Больше всего хлопот доставили его грузинские участники.

После массовых убийств демонстрантов в апреле грузины с самого начала отказывались от участия в любом фестивале, где их представляли как советских, даже если раньше и подписали соответствующий контракт. Я связывался с грузинским министром иностранных дел, уговаривая его направить группу танцоров, и в конце концов они поехали, однако грузины по–прежнему отказывались посылать музейную выставку, на которую предварительно согласие дали. В Сан—Диего грузинские танцоры отказывались выступать, до тех пор пока из зала не уберут все советские флаги. Рассказ мэра О’Коннор о трудностях, с какими город добивался от грузин выполнения контракта, дает представление о силе антисоветских чувств, вспыхнувших после побоища в Тбилиси, равно как и о том, что некоторые советские структуры начали действовать независимо от Москвы.

Как бы то ни было, домой я вернулся в бодром расположении духа. День был наполнен приметами значительных и вдохновляющих перемен. Страна делалась открытой, расширяя свои связи с внешним миром, и налаживала контакты с политическими и культурными диссидентами, некогда ее покинувшими. Свободное предпринимательство, возможно, получит шанс доказать свою жизнестойкость. Реакция грузин на зверства, ими вынесенные, подкрепит требования создать защитные механизмы против злоупотреблений властью в будущем.

В 10:30, когда мы входили в двери Спасо—Хауз, зазвонил телефон. Сняв трубку, я узнал, что на проводе был Джеймс Доббинс, исполнявший обязанности заместителя госсекретаря по европейским делам. Си-Эн-Эн, уведомил он, передает сюжет о том, что Горбачев уйдет в отставку с поста генерального секретаря. Не могу ли я, спросил Доббинс, пролить свет на это сообщение. Я сказал ему, что сюжет не видел (в те времена мы еще не принимали Си-Эн-Эн в Москве) и что сомневаюсь в намерении Горбачева уйти в отставку, но обещал навести справки.

В Вашингтоне день был еще в полном разгаре, ясно, что нельзя было ждать до утра, дабы внести какую–то ясность. Я позвонил своему заместителю, Майку Джойсу, и попросил его выяснить через наших сотрудников все, что можно, по поводу сообщения, поскольку вскоре мне, по всей видимости, предстоит разговор с президентом или государственным секретарем. Через пять минут позвонил наш политический советник и доложил, что московское бюро Си-Эн-Эн сообщило: Горбачев встречался у себя на даче с близкими соратниками, чтобы решить, следует ли ему оставить партийный пост, сделав это частью общей реорганизации. У журналистов нет информации, принял ли он твердое решение.

Я едва–едва успел облегченно перевести дух (мы в посольстве, в конце концов, обладали необходимой информацией, раз знали о проведении таких вот встреч), как телефон снова зазвонил. На сей раз это был госсекретарь Бейкер, и я был счастлив поведать ему, что сообщение об отставке, похоже, преждевременно. Однако, указал я, не вызовет удивления, если Горбачев в обозримом будущем откажется от своего поста в партии. И все же, выразил я сомнение, вряд ли он пойдет на это, пока не почувствует, что способен действенно управлять страной, занимая иное положение. Я был убежден, что Горбачев добровольно не откажется от руководства страной, и сомневался в способности его противников сместить его на этот раз.

Когда неделю спустя Горбачев открыл пленум Центрального Комитета, корреспондент «Нью—Йорк тайме» Билл Келлер обратил внимание на совершенство политической ловкости рук Горбачева, выбрав подходящее сравнение:

«И вот мистер Горбачев, этот Гудини[67] от политики, вновь на сцене, готовый к следующему представлению. Он выскользнул из тех двух опасно тугих узлов (Литва и Азербайджан) и вновь поставил в тупик доверчивых зрителей, которые всякий раз, когда опутанного цепями маэстро бросали в реку, верили, что они являются свидетелями его последнего в жизни трюка».[68]

Монополии партии приходит конец

Декабрьская сессия Съезда народных депутатов 1989 года отказалась даже рассматривать предложение реформаторов об исправлении статьи VI Конституции, служившей правовой основой для монополии Коммунистической партии на власть в стране, Этот пункт обсуждался в тот день, когда Горбачев оскорбил Андрея Сахарова, лишив его слова, Тогда я раздумывал, отчего Горбачев отверг это предложение столь категорически. Обсуждая этот вопрос с близкими ему людьми, такими как Александр Яковлев, я слышал подобные объяснения: «Время еще не приспело» или «Практически у нас уже была многопартийная система: взгляните хотя бы на Прибалтику».

Лишь позже я узнал что Горбачев, Яковлев и Шеварднадзе в 1989 году пытались получить поддержку Политбюро для отказа от узаконенной монополии партии на власть, но потерпели неудачу Грубость Горбачева по отношению к Сахарову и другим реформаторам на декабрьском Съезде народных депутатов, возможно, проистекала из его расстройства; приходилось отстаивать позицию вопреки собственному разумению. Вероятно, он знал, что требовавшие положить конец монополии партии на власть правы, однако был недоволен, что его выставляют на всеобщее обозрение, когда он связан партийной дисциплиной, требующей отклонить данное предложение.

————

Со времени острых споров прошло едва ли больше месяца, когда появились признаки возможного изменения позиции Горбачева. Когда его спросили в Литве о статье VI, он намекнул, что более защищать ее не намерен, сказав: «Я не вижу трагедии в многопартийной системе… если она возникает как результат нормального исторического процесса и отвечает потребностям общества». Политические наблюдатели в Москве расценили это высказывание как пробный шар: настрой покончить с монополией партии на власть явно креп.

За несколько дней до созыва февральского пленума я встретился с Иваном Лаптевым, редактором государственной газеты «Известия». По взглядам Лаптев был близок к Горбачеву но положение позволяло ему выражать их более откровенно, чем государственным служащим. Вопрос всегда вызывал у него подробный ответ, который давался русской скороговоркой, требовавшей от меня предельной сосредоточенности во избежание пропуска важной фразы. Я успел убедиться, что повышенное внимание к словам Лаптева себя оправдывало: его суждения и предсказания обычно отличались замечательной точностью.

На мой вопрос о статье VI Лаптев ответил, что от нее избавятся на следующей сессии Съезда. Он был стойким сторонником установления власти закона и понимал, что этому не бывать, если не лишить Коммунистическую партию ее власти над обычными ветвями государственного управления. Как выразился Лаптев, «четвертая власть в государстве», которая привыкла доминировать над остальными тремя, должна быть превращена в «нормальную политическую партию».

Еще Лаптев сказал, что он поддерживает создание президентской системы, которая позволит Горбачеву стать более независимым от Коммунистической партии и вырвет страну из административных тисков партии. Другие тоже высказывались в пользу президентства — среди них и Федор Бурлацкий, бывший составителем речей Хрущева, а ныне редактор «Литературной газеты», еженедельника весьма влиятельного среди интеллектуалов, — однако Горбачев не далее как осенью 1989 года отказался от этой идеи, ссылаясь на то, что президентство сосредоточит слишком много власти в руках одного человека.

————

Горбачев на деле ждал, пока 5 февраля не соберется Центральный Комитет, чтобы открыть свои карты. Формальным поводом для созыва пленума служило утверждение даты следующего съезда партии и одобрение проекта программы партии, которую предстояло рассмотреть съезду. Только съезд имел право менять структуру партии, и Горбачеву не терпелось созвать съезд для осуществления перемен, какие он замыслил.

Обращаясь к участникам пленума при его открытии, Горбачев подчеркнул необходимость «революционного изменения» в самой партии и формально предложил, чтобы КПСС отказалась от своей монополии на власть. «В обновляющемся обществе, — сказал он, — партия может существовать и выполнять свою авангардную роль только как демократически признанная сила. Это означает, что ее положение должно быть определено конституционными установлениями». Он не останавливался подробно на попутном предложении учредить президентскую систему управления государством, но все это было впечатано мелким шрифтом в проект программы партии, распространенный среди участников пленума, В очередной раз Горбачев выдвинул крупное предложение неожиданно, без предварительного широкого обсуждения, надеясь вырвать согласие, прежде чем недовольные таким предложением сумеют организоваться.

Тактика сработала. После трех дней ожесточенных споров Центральный Комитет подавляющим большинством голосов одобрил предложения. Они были по–настоящему революционными. Воплощенные в жизнь, эти меры позволяли создать высшую политическую власть, полностью независимую от Коммунистической партии, а самой партии удержаться у власти только в том случае, если она выиграет выборы.

Мне было ясно, почему Горбачев выдвинул эти предложения. Хотя открыто он этого сказать не мог, партийный аппарат сделался главной помехой перестройки — как и предрекал Ельцин. Горбачев был вынужден сдерживать свои реформаторские усилия, дабы избежать снятия недоброжелательным Центральным Комитетом. Начало подлинных выборов и создание Съезда народных депутатов обеспечили ему некоторую защиту, какой не было у Никиты Хрущева, однако не слишком надежную. Центральный Комитет, пожелай он того, мог добиться отстранения Горбачева как главы государства, отозвав его со Съезда, поскольку депутатское место на нем он получил как представитель партии. В качестве президента, избранного на определенный срок, он не был зависим от подобных махинаций. Создание президентской системы побудило бы Горбачева также ослабить Коммунистическую партию, оставаясь ее генеральным секретарем.

Как же тогда Горбачев убедил Политбюро с Центральным Комитетом одобрить меры, пагубные для них?

Во–первых, как я отмечал, он так срежиссировал спектакль, чтобы психологически затруднить всякое выступление против его предложений. Традиция всегдашней поддержки генерального секретаря по–прежнему была в силе, особенно среди «консерваторов», понимавших, что, окажись они в ходе обсуждений на проигравшей стороне, с их карьерами будет покончено. Общая критика текущего положения еще стерпится, но никак не открытое выступление против Горбачевских предложений.

Во–вторых, общественное мнение, особенно в Москве, где проходил пленум, сильно качнулось в сторону поддержки радикальной реформы, что подтвердила огромная, в 200.000 человек, демонстрация 4 февраля, в самый канун пленума. Воспоминания о декабрьском Бухаресте были еще свежи в памяти высокопоставленных аппаратчиков, составлявших Центральный Комитет.

В-третьих, Горбачев шел на компромисс с осторожностью, оставляя партийным «консерваторам» кое–что, особо для них чувствительное: он продолжал вести жесткую линию против «сепаратизма» в республиках и продолжал отстаивать централизованную структуру КПСС. Горбачев не поддержал легализацию фракций в партии. Он продолжал отстаивать «социализм» — хотя и переосмысленный — и отвергал право владеть частной собственностью на землю.

Компромиссы эти в конечном счете калечили перестройку, но Горбачев либо не понимал этого в январе 1990 года, либо считал, что создание президентства и пересмотр Конституции для допущения многопартийной политической системы важнее всего остального. До тех пор, пока он не оградит свое собственное положение от опасности отстранения враждебной кликой в высших эшелонах партии, он не сможет вести наступление на всех фронтах.

————

Литва была еще одной частью незавершенного дела. 25 декабря пленум Центрального Комитета отложил решение о статусе отколовшейся литовской Компартии до поездки Горбачева в январе. Теперь нельзя было откладывать этот вопрос, и повторился обмен мнениями, как и на декабрьском пленуме. Обе стороны держались своих прежних позиций, причем Горбачев продолжал настаивать на унитарной структуре партии, а Бразаускас, лидер раскольников, отказывался пересмотреть выход из Коммунистической партии Советского Союза, за который в декабре прошлого года проголосовал съезд его партии в Вильнюсе.

После перепалки, разгоревшейся по этому вопросу, резолюция, принятая на пленуме, выглядела мягкой. В ней осуждалось большинство литовских коммунистов за выход из Всесоюзной партии и признавалось незначительное меньшинство литовских коммунистов, сохранивших верность Москве, тем самым в их распоряжение передавались обширные партийные владения в Литве. В то же время в резолюции предлагалось отколовшейся части вернуться в КПСС и прислать делегатов на предстоящий партийный съезд в Москву.

«Демократы» перебегают

У меня не было никаких средств определить реальную силу оппозиции переменам в партии, ноя понимал, что сила эта велика. От того–то я и поражался победе Горбачева, обеспечившего формальное согласие на меры, которые могли бы освободить его от балласта партийного консерватизма. Если бы его конечные намерения были такими, какими я их себе представлял, у меня не появилось бы охоты заниматься пересудами по поводу его тактики. Доморощенные реформаторы, однако, были не столь благодушны. Их возмутили Горбачевские компромиссы по внутрипартийной демократии, в которых им виделось предоставление партийным консерваторам преимущества в отборе делегатов на предстоящий съезд партии. И, охотно поддерживая идею президентской системы в принципе, они всячески мешали Горбачеву добиться одобрения, сведя обсуждения к минимуму.

Относившиеся к реформам враждебно лучше знали психологию Горбачева, чем реформаторы. Председатель КГБ Крючков пользовался чувствительностью Горбачева к критике в свой адрес, всячески выпячивая критические высказывания, сделанные во время массовых сборищ «демократами», а то и извращая некритические замечания, которым придавался враждебный смысл.[69] Например, большая демонстрация 4 февраля помогла Горбачеву добиться от Центрального Комитета согласия изменить статью VI и установить президентскую систему, однако он счел ее враждебной, потому что в полученных им докладах особо подчеркивались критические выпады, допущенные немногими участниками, и в ложном свете — как анти Горбачевский — представлялся лозунг Юрия Афанасьева: «Да здравствует мирная Февральская революция 1990 года!» На деле в большей степени демонстрация была про Горбачевской, но подтасованные доклады Крючкова оставляли другое впечатление.

Когда те же организаторы собрались провести в Москве в воскресенье 25 февраля еще одну, более многочисленную демонстрации, Горбачев ударился в панику. Возможно, имела значение дата: 25 февраля (по старому стилю) это день, когда в 1917 году свергли царя, а русские любят исторические годовщины. Возможно, сказалась дезинформация о предыдущей демонстрации. Возможно, возымели действие ложные сообщения, которые Крючков пек как блины, в частности, будто организаторы намереваются брать приступом Кремль. Вероятно, все это сыграло свою роль, плюс раздражение, вызванное сомнениями в планах Горбачева ввести президентскую систему.

Как бы то ни было, но вместо того, чтобы разрешить проведение демонстрации и использовать ее как аргумент в пользу реформ, Горбачев попытался воспрепятствовать ей. Пошли слухи о намерениях прибегнуть к насилию, людей предупреждали об опасности, советовали держаться в стороне. Верховный Совет выступил с заявлением, в котором настоятельно указывалось, что разрешаются только санкционированные властями демонстрации в определенных местах. Премьер–министр Рыжков выступил по телевидению, убеждая граждан оставаться дома. Наконец, демонстрантам позволили собраться в Парке Горького, пройти по широкому московскому Садовому кольцу до площади напротив Министерства иностранных дел, однако в город были вызваны войска для усиления милицейских кордонов, закрывавших демонстрантам путь к центру столицы, к Кремлю.

Обычно я держался подальше от политических демонстраций, поскольку не подобает иностранному дипломату быть замеченным в поддержке каких–либо политических фракций, а меня слишком хорошо знали, чтобы я остался незамеченным. Тем не менее, этой демонстрации предстояло пройти всего в двух кварталах от нашей резиденции, и мы с Ребеккой прошлись пешком, чтобы посмотреть на нее с тротуара, просто ощутить, что это такое. Мы увидели, что официальная шумиха и предосторожности были излишни. Все было мирно, и атмосфера скорее походила на праздничное шествие. Около ста тысяч демонстрантов собрались у Парка Горького и мирно двинулись по Садовому кольцу к Смоленской площади, где успели соорудить трибуну для выступлений. Никто не пытался двинуться к центру города, не говоря уж о том, чтобы идти штурмом на Кремль. Да и речи не были особенно революционными: они попросту призывали к тому, чего много месяцев добивались Межрегиональная группа и Демократическая платформа. Мое внимание привлек громадный транспарант, на котором было начертано: «Семьдесят два года по пути в Никуда». Это не очень–то отличалось от того, что в последнее время имел в виду Горбачев.

Именно поэтому официальная реакция на подготовку этой демонстрации вызвала горечь у демократического движения. Неужели Горбачев настолько поверхностно понимает демократию, что прибегнет к силе, дабы не допустить свободу слова и собраний? Вызов в Москву войск для предотвращения нападения на Кремль, которое никогда и никем не планировалось, свидетельствовал в самом лучшем случае о неверной оценке ситуации, да кто же одобрит сильного деятельного президента, проявившего столь неразумную подозрительность? Сопротивление планам Горбачева в отношении президентства росло.

Через два дня после демонстрации, когда предложение установить президентскую систему правления было наконец внесено в Верховный Совет, многие члены Межрегиональной группы критиковали его как ошибочное. Большинство соглашались: президентскую систему в конечном счете установить следует, — но считали, что соответствующее законодательство составлено чересчур поспешно и давало слишком много власти президенту.

Я следил за ходом обсуждений по телевизору в тот вечер и заметил по лицу Горбачева, как росло его раздражение, по ходу того, как оратор за оратором вставал и выискивал какой–нибудь недостаток в проекте, предложенном Председателем. Перед самым голосованием Горбачев взял слово, чтобы защитить предложенное. Лицо его искажала нервная усталость, а в речи звучало больше оправданий и эмоций, чем нужно. В конце концов, он должен был знать, что располагает необходимым числом голосов, так что от него, похоже, ничего больше не требовалось как заявить, что внесенным замечаниям будет уделено должное внимание, прежде чем Съезд народных депутатов соберется для изменения Конституции.

Выступление было не слишком убедительным, впрочем, слова Горбачева уже не влияли на исход голосования. Подавляющим большинством голосов Верховный Совет проголосовал за созыв 12 марта чрезвычайного Съезда народных депутатов для принятия законопроекта о создании президентской системы правления как основы конституционных изменений.

В отличии от многих своих коллег по демократическому движению Борис Ельцин голосовал за предложение Горбачева. Пытался ли он снискать расположение Горбачева или попросту хотел учреждения поста, чтобы впоследствии занять его самому? Точный ответ известен только самому Ельцину, но в те времена в частных беседах он все еще говорил, что ничего так не желает, как оказаться в команде Горбачева.

Литва портит обедню

Литве не удалось провести республиканские выборы до конца 1989 года, как надеялись посетившие меня в июле активисты «Саюдиса», однако их провели 25 февраля 1990 года, несколько раньше, чем выборы в большинстве остальных республик. Как и ожидалось, «Саюдис» победил с подавляющим преимуществом. 4 и 8 марта были проведены последующие туры выборов, и 10 марта была назначена первая сессия нового литовского Верховного Совета.

Похоже, события развивались так, как предрекали навестившие меня литовцы. Более двух третей членов их нового парламента были избраны на платформе независимости. Можно было предположить, что одним из самых первых актов станет принятие формальной декларации независимости, но когда это точно произойдет, было не ясно.

Вскоре после литовских выборов мы получили просьбу встретиться с лидерами «Саюдиса» 7 марта, вдень, когда они намеревались быть в Москве. Цель их визита состояла в том, чтобы рассказать о положении в Литве после выборов. Я пригласил их прибыть в Спасо—Хауз в одиннадцать часов.

В тот день, проснувшись, я почувствовал, как голова у меня раскалывается, а все тело охватывает жар: было похоже на начало «суточного гриппа», обычного в Москве в это время года. Жестокость его, как правило, равнялась быстротечности. Я подумал, не провести ли мне день в постели, дабы покоем победить болезнь. Однако не успел я посоветоваться с нашим доктором, как из посольства сообщали, что Шеварднадзе просил меня повидаться с ним частным образом по срочному делу в десять часов. МИД расположен всего в трех кварталах от Спасо—Хауз, и я частенько ходил туда пешком, однако на сей раз, хорошенько закутавшись, я воспользовался машиной.

Обычно во время наших с Шеварднадзе встреч в комнате присутствовало по крайней мере еще два человека: каждый из нас прибегал к услугам референта для записи обсуждавшихся тем. Часто людей было еще больше, поскольку Шеварднадзе нередко приглашал присоединиться к нам заместителя или специалиста в вопросах, которые предстояло обсудить. На сей раз, однако, в кабинете были только мы вдвоем.

Шеварднадзе тепло поприветствовал меня, храня серьезное выражение на лице, извинился за столь спешное приглашение и предложил мне сесть на мое обычное место, на диване возле его кресла. Вошла секретарша, поставила ему чашку чая с молоком и чашку черного кофе мне и вышла. Я был частым гостем здесь, и она знала, что я предпочитаю. Шеварднадзе вынул из папки лист бумаги с записями, сделанными от руки, и положил его перед собой. Я обратил внимание, что текст был на его родном грузинском языке, а не по–русски. Записи явно делались им самим.

С мрачным выражением на лице Шеварднадзе повернулся ко мне и сказал, что хотел бы передать очень важное послание. Ему нужно, чтобы мы осознали: предстоящие выходные дни: 10–12 марта — окажутся «решающими» для судеб Советского Союза. План создания президентской системы и федерации суверенных государств принадлежит Горбачеву, однако ему противостоит сильная оппозиция. Экономические проблемы страны хотя и серьезны, но вполне контролируемы. Проблемы же национальные, напротив, решить куда сложнее.

Шеварднадзе уже говорил нам в частных беседах о трудности национальных проблем, так что его мнение о том, что они более серьезны, нежели вопросы экономики, к которым по–прежнему было приковано внимание общественности, удивления не вызывали. Был я, разумеется, осведомлен и о планах Горбачева, знал и об оппозиции им. Удивлен я был, однако, тем, что Шеварднадзе полагал, будто стремительно развивающийся кризис даст о себе знать уже в ближайшие выходные. Министр продолжал объяснять, не дожидаясь моих вопросов.

Внутреннее положение, сказал он, достигло взрывоопасной точки, особенно в отношении советских военных. Один непродуманный шаг способен буквально разжечь гражданскую войну и привести к власти военную диктатуру. Положение в Литве, продолжал Шеварднадзе, особенно хрупкое. Если ее новый парламент попытается провозгласить независимость до того, как Съезд народных депутатов утвердит образование президентской системы, может начаться гражданская война. Не вдаваясь в детали того, каким образом могла бы начаться гражданская война» министр указал, что в Литве размещено большое число оборонных предприятий и войск, имея в виду, что советские военные способны захватить там власть и без одобрения Горбачева— или, вероятно, что они попытаются даже сместить Горбачева.

Шеварднадзе меньше беспокоила перспектива провозглашения независимости после учреждения президентской власти в Москве. Если бы литовцы потерпели до тех пор, заметил он, Горбачев мог бы заняться этой ситуацией без ненужного риска.

И тут он обратился собственно к причине, по которой пригласил меня к себе. Насколько ему известно, сказал министр, у меня назначена встреча с лидерами «Саюдиса». Конечно же, мне самому решать, с кем беседовать, однако, по его мнению, было бы благоразумно отложить встречу до следующей недели во избежании любых подозрений, будто литовцы действуют «по указке» Соединенных Штатов, коль скоро они решатся в соответствии со своими угрозами провозгласить независимость в выходные дни.

Я глянул на часы. Было около 10–30, а литовцы должны были прибыть в Спасо—Хауз к 11:00. Я сомневался в целесообразности переноса встречи, но даже если бы и видел в том смысл — было уже слишком поздно. Я не сумел бы уведомить визитеров об изменении назначенного времени до их прибытия ко мне домой, а отказываться от встречи с ними не было никаких оснований. Гости, несомненно, сообщили бы об этом прессе, и многие заключили бы, что политика США в отношении прибалтийских государств изменилась.

Встреча должна состояться, как и намечалось, однако я не был склонен отмахнуться от беспокойства Шеварднадзе: положение вполне могло быть настолько хрупким, каким он его представлял. Если так, то найдутся люди, которые — без малейших на то оснований — решат, что любой контакт между литовцами и американским посольством означает, что Соединенные Штаты используют данную ситуацию для развала Советского Союза. Для таких людей это окажется мощным доводом в пользу того, чтобы силой покончить с движением независимости в Литве и во всей остальной Прибалтике.

Я сказал Шеварднадзе, что ценю его прямоту и все сделаю, чтобы мое правительство уяснило себе то, каким представляется положение министру. Хотя, как ему хорошо известно, мы никогда не признавали насильственного включения прибалтийских государств в состав Советского Союза, мы недоделали ничего, чтобы подтолкнуть прибалтов к опрометчивому действию. На деле, как могут подтвердить министру его собственные источники (я имел в виду подслушивающие устройства КГБ), я неизменно убеждал прибалтов, что им не следует ожидать признания со стороны США, пока они не станут действительно независимыми, и более того, что оказание экономической помощи из–за границы окажется невозможным, если на нее наложит запрет советское правительство. Таким образом, не давая никаких советов и не собираясь давать их, мы все объяснения нашей политики сводили к совету хранить благоразумие.

Что касается моей встречи с лидерами «Саюдиса», продолжил я, то она должна начаться через какие–то минуты, и я не представляю, каким образом ее можно отложить. Когда я вернусь, гости, вероятно, будут уже в резиденции, и, если я откажусь принять их, это может стать предметом выяснений между нашими правительствами. И все же, заверил я министра, я не скажу ничего, что побудило бы их к поспешному действию.

Лицо Шеварднадзе омрачилось, когда я объяснил, что не смогу отложить встречу, но он не возражал. Просто попросил меня провести ее как можно короче. Я сказал ему, что чувствую себя препаршиво и на долгую встречу не способен, так что он может быть уверен; в пространные обсуждения я вступать не стану.

Когда моя машина приближалась к воротам Спасо—Хауз, литовцы уже входили в дом. Возглавлял группу Витаутас Ландсбергис, председатель «Саюдиса», которого, похоже, изберут лидером Литвы после провозглашения ее независимости, среди пришедших с ним было несколько человек, чьи лица были известны в резиденции, такие как Ромуальдас Озолас, Вайтодас Антанайтис и Эгидиюс Бичкаускас.

Поприветствовав их, я объяснил, что плохо себя чувствую из–за гриппа и поэтому смогу уделить им совсем немного времени, но что они смогут продолжить встречу с сотрудниками посольства после того, как я их покину. Помня о просьбе Шеварднадзе, я, может, и преувеличил бы несколько свою болезнь, только в том не было нужды; я чувствовал, как колотится у меня в голове кровь, как пылают жаром щеки, как начинает садиться и хрипеть голос.

Поставив гостей в известность, что, к сожалению, мне скоро придется удалиться, я заметил (для подслушивающих устройств КГБ, равно как и для литовцев), что все мы должны с особым тщанием следить за тем, чтобы эта встреча и подобные ей не были неверно поняты. Мы, американцы, не собираемся одарять их советами, как решать и поступать в конкретных случаях, и ничто из сказанного нами не следует воспринимать как такие советы. Для обеих наших стран важно, чтобы не складывалось впечатления, будто все происходит по американской указке. Развитие политической ситуации в Советском Союзе, добавил я, идет быстрыми темпами, а это означает, что все участники должны поступать с величайшей осмотрительностью. После это я спросил, каковы намерения гостей.

Ландсбергис объяснил, что они пришли проинформировать нас о готовящемся созыве на выходные литовского Верховного Совета, который скорее всего провозгласит независимость. У литовцев два вопроса: во–первых, как отнесутся Соединенные Штаты к провозглашению независимости, и, во- вторых, имеется ли между Соединенными Штатами и Советским Союзом какое–либо понимание в национальном вопросе.

Провозглашение независимости, ответил я, не приведет, как я уже имел случай сообщить некоторым из членов группы прошлым летом, к автоматическому признанию со стороны Соединенных Штатов. Как правило, Соединенные Штаты признают любое особого рода правительство, лишь когда оно действенным образом контролирует свою территорию. Само по себе провозглашение независимости такого контроля литовцам не даст, следовательно, у них нет оснований ожидать признания.

Что касается второго вопроса, то у США, уверил я, не существует никакого «понимания» с Советским Союзом в отношении национальностей. Иногда, пояснил я, мы обсуждали такие проблемы, но только в том смысле, что разъясняли друг другу свою политику в соответствующей сфере. Мы постоянно вновь и вновь ставили советские власти в известность о нашем отказе признавать прибалтийские государства в качестве части Советского Союза, и эта позиция не претерпела изменений.

Ландсбергис заметил, что Литва большую часть потребляемой нефти получает из Советского Союза, и, таким образом, окажется уязвимой, если этому потоку суждено прерваться. Помогут ли Соединенные Штаты Литве, если Москва прекратит поставки нефти? Я ответил, что не вижу, каким образом Соединенные Штаты сумели бы помочь, если учесть, что все литовские порты и воздушное пространство окажутся под контролем Москвы.

Прежде чем откланяться, я поинтересовался, отчего они так спешат провозгласить независимость именно в эти выходные. Выбор времени имеет решающее значение, ответил Ландсбергис, потому что они намерены успеть сделать это до того, как Горбачев окажется облечен властью президента. Литовцы были убеждены, что Горбачев стремится получить дополнительные полномочия, дабы сокрушить их движение независимости.

Отметив, что ни в коей мере не могу говорить за Горбачева, я все же счел необходимым довести до сведения литовских гостей, что их суждение никак не соответствует тому, о чем нам говорили советские официальные лица. Они говорили нам, что Горбачев твердо намерен не применять силу, но станет рассматривать провозглашение независимости до принятия Съездом решения о президентстве как провокационный акт, способный повлечь за собой насилие. Ручаться за такую установку мы не можем, добавил я, но мы не располагаем никакими фактами, которые противоречили бы ей.

— Мы ему попросту не верим, — парировал Ландсбергис. — Власть ему нужна, чтоб разбить нас!

— Не хотите ли вы сказать, что сейчас у него нет власти применить против вас силу, захоти он того? — задал я вопрос. Молчание. — Я не вижу, чем президентство хоть как–то облегчит ему использование силы против вас, — заметил я. И заключил повторением того, что давать совет я не намерен, но гостям следует понимать, что я расцениваю ситуацию не так, как они.

Пробыв с группой минут пятнадцать и чувствуя себя все хуже и хуже, я откланялся и, попросив литовцев остаться и продолжить разговор с моими коллегами, поднялся наверх, в кабинет, Прежде чем принять предписанное доктором лекарство, я набросал отчеты о событиях этого утра и отослал их в посольство для передачи в Вашингтон. Затем я попытался обрести покой, поскольку необходимо было выздороветь до того, как наступят обещавшие стать хлопотливыми выходные дни.

————

К вечеру я почувствовал себя лучше и смог принять участие в семинаре американских и советских ученых, организованном нами для обсуждения понимания Достоевского в современном мире. Обсуждение проходило живо, бередило мысль и воображение (один московский литературный журнал впоследствии опубликовал отчет о нем), но я, признаться, с трудом вникал в обсуждаемый предмет. Предупреждение Шеварднадзе о надвигающейся угрозе военного переворота было достаточно правдоподобно, чтобы вывести меня из равновесия. Меня охватило ощущение, что литовцы не полностью отдают себе отчет в том, на какой риск идут, и я не мог взять в толк, почему так важно для них провозгласить независимость именно до того, как Горбачев станет советским президентом. Пожелай он сокрушить их, так и сделал бы, не взирая ни на какие сроки провозглашения.

Мысль, будто Горбачев стремится к президентству для того лишь, чтобы свалить литовцев, на мой взгляд, была лишена смысла. Куда более вероятно, что он рассматривал президентство как способ высвободиться из–под опеки партии и обрести больший контроль над силами, громко призвавшими обрушиться на прибалтийские государства. Коли так, то прибалтам следовало бы приветствовать такой шаг, а не пытаться воспрепятствовать ему. Впрочем, это было всего лишь мое мнение, и оно — без какого–либо доказательства с моей стороны — вряд ли пленило бы наших прибалтийских друзей.

Едва семинар закончился и гости разошлись, раздался звонок из Вашингтона, Звонил мой старый приятель Стэплтон Рой, бывший тогда ответственным секретарем госдепартамента (и впоследствии ставший послом в Китае). Он хотел уведомить меня, что мои послания привлекли внимание самого президента и к утру я, вероятно, получу дальнейшие указания.

Предвидение Роя оказалось, как всегда, точным. На следующее утро в 7:15 (11:15 ночи в Вашингтоне) он снова позвонил и передал, что мне следует найти Шеварднадзе и подробнее обсудить с ним ситуацию. Хотя 8 марта в СССР праздничный день и официально учреждения не работают, дежурный по министерству иностранных дел сообщил нам, что Шеварднадзе с удовольствием примет меня ближе к вечеру. Позже известили, что меня будут ждать к 6:00 вечера.

Простуда моя прошла, я чувствовал себя почти нормально, так что отправился в министерство пешком. Не было никакой необходимости вызывать пересуды о том, почему это американскому послу приспичило встречаться с советским министром иностранных дел в праздник, а такое могло бы случиться, если бы мою казенную машину с американским флагом заметили у входа в министерство.

После недолгого ожидания Шеварднадзе меня принял. Он был один, как и за день до этого. Я сообщил, что президент и государственный секретарь самым внимательным образом отнеслись к его позавчерашнему посланию и не предпримут ничего, что добавило бы напряженности в ситуацию, о которой поведал министр. Затем я кратко рассказал ему о своем разговоре с литовцами накануне. Хотя я считал, что, захоти Шеварднадзе, он получил бы запись от КГБ, но уже начал подозревать, что донесения КГБ не всегда точны, а потому решил: совсем неплохо, если они с Горбачевым получат описание этой встречи прямо от меня. Она ведь, что ни говори, носила конфиденциальный характер.

Шеварднадзе выслушал меня и, хотя явно не выразил одобрения, все же как будто остался доволен тем, как прошла встреча. Я сообщил ему, что Ландсбергис и его коллеги, похоже, решительно настроены устроить провозглашение в предстоящие выходные, и, по моему мнению, вряд ли кто–то сумеет разубедить их. И все же мне пришла в голову мысль, которую стоило бы принять во внимание, если ситуация настолько отчаянна, какою министр ее описал.

Для меня ясно, сказал я, что главная причина спешки литовцев с провозглашением независимости это их подозрительность к мотивам Горбачева в создании президентской системы. Я с сомнением отнесся к их выводам по данному вопросу, однако мое положение не позволило мне заявить им, что они не правы. Не исключено, что внутренне они были бы готовы отложить провозглашение на неделю или больше, если бы их убедили, что Горбачев не воспользуется своим положением президента для того, чтобы воздействовать на литовцев силой. Убедить их в том было бы нелегко, да и времени для этого осталось немного, но я был готов порекомендовать президенту Бушу, чтобы мы в частном порядке призвали Ландсбергиса и его коллег потерпеть с недельку, при том условий, что Горбачев даст нам свои личные заверения в том, что он с доброй волей пойдет на переговоры об условиях литовской независимости вскоре после того, как станет президентом. Нет никакой уверенности, добавил я, что Ландсбергис согласится. Подозрительность его велика, и, принимая во внимание ряд недавних заявлений и поступков Горбачева, я понимаю, отчего она такова. Тем не менее, других соображений, сулящих хоть какую–то перспективу убедить литовцев обождать, у меня не было.

Мысль, сказал Шеварднадзе, интересная, но влечет за собой ряд щепетильных моментов. Он не может принять ее без обсуждения с Горбачевым.

Я уверил его, что всецело понимаю щепетильность ситуации. Чтобы быть убедительными, нам потребуется сообщить Ландсбергису об обязательстве, полученном нами от Горбачева, но, если бы стало известно, что такое обязательство получено, это могло бы быть использовано против Горбачева его советскими противниками. Так что я пойму, если он не проявит интереса. Просто мне хотелось обратить внимание: если так важно, как предполагает министр, чтобы провозглашение не имело места до того, как будет принято решение о президентстве в СССР, то, возможно, и стоит рискнуть.

Шеварднадзе поблагодарил за предложение, обещал обговорить его, но предупредил, что нам не следует ничего больше предпринимать, пока он не даст нам «добро». Я уверил его, что все выходные пробуду дома и связаться со мной можно будет в любое время по телефону.

У меня было такое чувство, что министр меньше обеспокоен, чем в прошлый раз, и потому я был потрясен, когда он, поднимаясь, чтобы проводить меня до двери, глянул мне прямо в глаза и сказал: «Джек, скажу вам одно, Если я увижу, что наступает диктатура, то уйду в отставку. Меня не будет в составе правительства, у которого кровь на руках».

У меня ноги заплетались, когда я выходил из кабинета: шатало от внезапного осознания того, что по крайней мере один член Политбюро считает, что возврат к диктатуре может быть близок. Слова Шеварднадзе я вспомнил, когда в декабре он поразил весь мир своей речью при отставке.

————

Кончились выходные, звонка от Шеварднадзе не последовало, и события развивались в Вильнюсе так, как о том уведомлял меня Ландсбергис, Ранним утром в воскресенье, 11 марта, ровно пять лет спустя после избрания Горбачева генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза, литовский Верховный Совет проголосовал 124 голосами «за» при 0 «против» и шести воздержавшихся за провозглашение восстановления статуса Литвы как демократической независимой республики. Парламент утвердил название страны как «Литовская Республика» вместо прежнего «Литовская Советская Социалистическая Республика» и избрал профессора–музыковеда Витаутаса Ландсбергиса своим председателем и главой государства.

Выборы председателя были тайными, и Ландсбергис получил 92 голоса. Альгирдас Бразаускас, председатель Литовской коммунистической партии, порвавшей с Москвой, получил 31. Соотношение голосов, положим, не близкое, но все же оно подтверждало, что игра Бразаускаса удалась: он и его партия выжили в качестве политической силы в Литве, хотя теперь и не доминирующей. А последуй он совету Горбачева или поддайся его нажиму, то был бы выведен из игры в том политическом процессе, который разворачивался в Литве. Несколько дней спустя, когда Казимиру Прунскене провозгласили премьер–министром Литвы, Бразаускаса избрали ее первым заместителем.

XIII Неизбранный президент

Закон о президентстве следовало бы вносить только в том случае и тогда, когда он включается в цельный, сбитый, органичный текст новой демократической конституции. За пределами такого цельного конституционного контекста президентская власть опасно непредсказуема.

Юрий Афанасьев Съезду народных депутатов, 12 марта 1990 г.

Президентские властные полномочия будут использованы мною для подлинно решительного продвижения всех процессов перестройки на демократической основе.

Михаил Горбачев по вступлении в должность президента, 15 марта 1990 г.

С того момента, как Центральный Комитет дал принципиальное согласие, стало ясно, что Горбачев добьется конституционных поправок для учреждения президентской власти, при том условии, что станет действовать достаточно быстро, дабы предупредить попытки организованного противодействия этому принципу. Значительный разрыв при голосовании на Верховном Совете в пользу президентской системы свидетельствует о контроле Горбачева над этим органом — во всяком случае до той поры, пока тот имел на руках формальное согласие Центрального Комитета с его подходом. Не менее существенной победой в задуманной Горбачевым игре стало решение Верховного Совета созвать чрезвычайную сессию Съезда народных депутатов, в чьей исключительной власти было изменять Конституцию.

Третий Съезд собрался в Кремлевском дворце съездов 12 марта 1990 года, примерно через две недели после решения Верховного Совета и на следующий день после провозглашения Литвой независимости, Я присутствовал на нем в качестве наблюдателя, поскольку сессия обещала стать исторической вехой, пусть результат ее и был предсказуем. На деле, мне довелось полюбоваться на большее, чем я ожидал, число словесных фейерверков.

Реформаторы в оппозиции

Выступая от имени Межрегиональной группы депутатов, историк Юрий Афанасьев назвал «поспешную попытку» ввести президентство «крупной и очень серьезной политической ошибкой» и потребовал, чтобы вопрос о президентской системе правления был отложен до подписания нового союзного договора, выборов нового законодательного органа и установления многопартийной системы. К тому же он настаивал, чтобы первый советский президент избирался всенародным голосованием и чтобы ему не разрешалось одновременно занимать высокое положение в какой–либо политической партии. Афанасьев отверг утверждение Горбачева о том, что трудности в стране возникли из–за слабости исполнительной власти и вместо этого отнес их на счет «ошибочного и опасного» руководства Горбачева, исчерпавшего кредит общественного доверия. Когда же он пошел еще дальше, призвав к отказу от «отжившей коммунистической идеи» и заговорив о сталинских преступлениях и брежневской коррупции, давая понять, что президентская система приведет к их повторению, его известили, что время выступления истекло. Афанасьев попросил дополнительно еще минуту, но Горбачев, который председательствовал, ответил отказом, и оратору пришлось сойти с трибуны.

Я ожидал, что Афанасьев и другие члены Межрегиональной группы, прежде чем согласиться на президентскую систему, призовут к дальнейшим обсуждениям, и пять их условий не были неожиданностью, поскольку давно обсуждались во всеуслышание. Но невоздержанные личные выпады Афанасьева против Горбачева меня и вправду удивили: я понял, что Горбачевская критика демократических реформаторов ad hominem и его открытая враждебность по отношению к демонстрации 25 февраля породили меру вражды, которую трудно будет свести на нет. Еще за несколько недель до Съезда лидеры Межрегиональной группы (за исключением, пожалуй, Ельцина) по–прежнему готовы были признать доброту намерений Горбачева, теперь же они, похоже, отстранились не меньше Ландсбергиса, подозревая Горбачева в намерении обрести дополнительную власть только для того, чтобы получить возможность выступить против них.

Я сожалел об этом расколе. Афанасьев и его сподвижники «демократы», считал я, в принципе были правы, но избрали неверную тактику. В конечном счете, если Советскому Союзу суждено было когда–либо стать демократией, пять выдвинутых ими условий оказались бы выполненными, а вот требовать, чтобы они были выполнены, прежде чем Горбачеву удастся утвердить свою власть независимо от Коммунистической партии, с моей точки зрения, означало обрекать себя на поражение. Для того, чтобы прийти к демократической системе, необходимо было избавить политический процесс от мертвой хватки партии. Для осуществления этого не имелось иного практического способа, кроме учреждения президентства или чего–то похожего под другим названием.

План Горбачева включал в себя изменение статьи VI Конституции для ликвидации ссылки на «руководящую роль» Коммунистической партии и допущения многопартийной политической системы. С моей точки зрения, это было необходимой предпосылкой президентской власти, так что успех Горбачева, добившегося от Центрального Комитета согласия на президентство, следовало считать важным достижением. Между тем, Афанасьеве демократическими реформистами, похоже, не желали отдать Горбачеву должное за достижение того, что лишь несколько недель назад полагали своей основной целью.

Прими Горбачев их совет и согласись на все пять пунктов, скорее всего он не сумел бы заложить позицию для политического руководства вне Коммунистической партии, в особенности, если бы отказался управлять партией, пока она все еще была способна заблокировать политические перемены. Прежде чем избавляться от руководства партией, Горбачев должен был создать систему властного правления вне партии. Президентская система давала прикрытие для осуществления этого, и, как казалось мне, Горбачев намеревался использовать предстоявший партийный съезд и так перестроить партию, чтобы она не смогла в будущем напрямую править страной, подминая под себя официальные органы власти.

Обсуждая все эти вопросы в частных беседах со сторонниками Горбачева, как и с его критиками, я порой спрашивал себя, не слишком ли я доверчив и наивен. Горбачев — человек огромного личного обаяния (во всяком случае, в отношениях с иностранцами) и знает, к каким доводам прибегать, добиваясь расположения посетителя. У нас складывались личные отношения все возрастающего доверия, и это, конечно же, накладывало отпечаток на мое суждение. Вспоминаю, как один из самых выдающихся моих предшественников на посту посла в Советском Союзе, Леуэллин Томпсон, настолько попал под влияние личных отношений с Хрущевым, что не обращал внимания на признаки ослабления его позиций и не видел, что тот мог быть отстранен своими коллегами.

Будучи в 1963 году рядовым сотрудником посольства в Москве, я на себе ощутил силу недовольства Томпсона, когда подготовил сообщение, что некая фракция, скорее всего руководимая Брежневым, готовится сместить Хрущева, Томпсон, занимая в государственном департаменте положение главного советника по делам СССР, направил в Москву сотрудника советского отдела с указанием, чтобы мы прекратили заниматься «гадательной кремленологией», могущей подорвать уверенность Вашингтона в политическом долголетии Хрущева. В октябре 1964 года то, о чем мы сообщали как о возможности, стало реальностью: группировка, возглавляемая Леонидом Брежневым, отстранила Никиту Хрущева от власти.

Собственный опыт начала 60–х годов напоминал мне, как опасно позволять личным симпатиям и антипатиям влиять на оценки и выводы. Для пользы дела время от времени следовало напоминать о прошлом опыте своим сотрудникам и просить их возвращать меня на путь истинный, если, по их мнению, подобная склонность появится в моем поведении.

Анализируя положение, я приходил к убеждению, что верю в намерения Горбачева больше, чем кое–кто из его окружения, более того, из людей, которые были хорошо осведомлены и чье мнение я уважал. Я счел это предупреждением для себя: надо переосмыслить обоснованность своих выводов. Это я проделал, но как бы часто ни оценивал я недавние события, всякий раз разумом приходил к одному–единственному выводу: Горбачеву президентство нужно для провозглашения: ускорения перестройки, а еще для того, о чем он заявить не мог: оттеснения Коммунистической партии на обочину, чтобы в конечном счете порвать с ней.

Этот вывод я строил, исходя не из его высказываний, как публичных, так и частных: знал, что Горбачев способен лицемерить, когда это ему на руку. Вывод свой я основывал на его действиях и анализе открывавшихся перед ним альтернатив. И его поведение, в каких–то отношениях ошибочное и непоследовательное, и логика его положения убеждали, что к реформам он относится серьезно.

Несомненно, Горбачев любил власть. Несомненно, он содрогался при мысли потерять ее. Несомненно, он был слишком раним, недальновидно считая даже благожелательную критику предательством. Тем не менее, в его поступках не было бы никакого логического смысла, если бы цель состояла в простом усилении его собственной личной власти. С какой стати было ему стремиться к президентству для подавления литовцев или похода против реформаторов? Будь это главными его целями, он вполне достиг бы их куда легче и куда надежнее, используя имевшийся механизм партии, полиции и военщины. Будь его единственной и главной целью власть, он пользовался бы ею намного эффективнее, не меняя унаследованной им системы. Пытаясь реформировать страну, Горбачев шел на риск, и единственным рациональным оправданием этого риска, с моей точки зрения, служила поставленная им цель: государство, основанное на правлении закона.

Более того, я не понимал, что было терять реформаторам, которые стремились лишить Горбачева — хотя бы на время — привилегии колебания и сомнения. Пусть первоначальное законодательство по президентской системе не содержало всех сдержек и противовесов, необходимых в полностью утвердившейся демократии, зато оно налагало некоторые ограничения на властные полномочия — явное преимущество перед существовавшим строем, где никаких ограничений не было вовсе.

Более всего, по моему суждению, реформаторам следовало бы осознать, сколь жизненно важен временной фактор, чтобы Горбачев не оказался лишен надежды сломать власть партийного аппарата. Сама по себе президентская система этого не сделала бы, однако никакой другой курс не предвещал ни малейшей надежды на успех.

Короче говоря, реформаторы, по моему мнению, поступили бы мудрее, поддержав быстрое установление президентской системы в качестве ближайшего шага, заявив при этом, что для согласия с ней в более отдаленной перспективе, в новой конституции должны быть учтены определенные дальнейшие условия, Что до намерений Горбачева, о них лучше всего было бы судить после предстоявшего съезда партии. Не воспользуется Горбачев съездом для подрыва консервативного партийного аппарата, значит, заслужит более ожесточенного противодействия, зато преждевременное противодействие лишь свяжет ему руки в борьбе с теми, кто намеревался поставить заслон подлинным переменам.

Отказ от прямых выборов

Таковы были причины, из–за которых я огорчался, следя за нараставшей личной неприязнью между «демократами» и Горбачевым. Если так пойдет и дальше, это ослабит обе стороны. Между тем, одно из пяти условий, выдвинутых Афанасьевым, на мой взгляд, имело смысл: идея того, что президента следует избирать на прямых выборах.

Совершенно очевидно, получи президент прямой всенародный мандат, он пользовался бы большей политической властью, чем будучи избранным Съездом народных депутатов. Было ясно, что для осуществления задуманных Горбачевым реформ ему потребуется вся власть, какую он только способен заполучить. Тем не менее, законопроект, вынесенный на Съезд, предполагал первоначальные выборы Съездом народных депутатов сроком на пять лет, с последующим избранием президента на всенародных выборах.

Популярность Горбачева была все еще велика, особенно в сравнении с популярностью других политиков, и опросы указывали, что он, вероятно, получит большинство голосов, если выборы будут проведены в ближайшее время. Я не понимал, отчего Горбачев не воспользуется таким преимуществом, вместо того чтобы избегать проверки выборами и тем самым умалять силу своего мандата.

В предшествовавшие Съезду недели я беседовал на эту тему со многими советскими политиками и журналистами. Относившиеся к Горбачеву враждебно считали» что он избегает прямых выборов просто потому, что хочет исключить возможность поражения. Поддерживавшие его указывали, что выборы потребуют много времени и внимания, уведут в сторону, а время весьма важно, если Горбачев намерен держать перестройку на ходу.

Тем не менее, преимущества всенародного мандата казались столь очевидными, что я находил последний довод неубедительным, Я стал яснее понимать, почему Горбачев ушел от выборной кампании в 1990 году, когда наконец был опубликован проект законодательства. По этому проекту президентские выборы определялись большинством голосов в большинстве республик. Это положение явно предназначалось для того, чтобы избежать преобладания русских в отборе президента. Если бы президент избирался большинством всех поданных голосов, этнические русские могли бы избрать президентом того, кто не получил поддержку большинства в любой другой республике. Нерусские республики не приняли бы конституцию, которая позволяла такое.

Требование завоевать большинство в республиках Советского Союза, должно быть, казалось тяжким Горбачеву и его политическим советникам. Из пятнадцати республик семь (три прибалтийские, три закавказские и Молдова) уже серьезно отстранились, и Горбачеву было бы неимоверно трудно победить в любой из них. Это означало, что ему непременно нужно было победить во всех остальных, и кампания породила бы искушение для каждой умножить требования автономии, в качестве платы за поддержку.

Какими бы причинами Горбачев ни руководствовался, он избрал легкий путь и предложил, чтобы первоначально президента избрал Съезд народных депутатов. Борис Ельцин, в феврале голосовавший на Верховном Совете за создание президентской системы, заявил, что он может поддержать только президента, избранного народом. Накануне Съезда он сказал в интервью итальянской газете «Коррере делла сера»; «Горбачев хочет быть избранным Съездом народных депутатов, а не народом, а это такой метод, который я не одобряю и против которого буду выступать». Затем он добавил: «Это может приблизить срок, когда президент будет избран на основе всеобщего избирательного права: может, через четыре года, а может, даже через год. Если Горбачев не изменит курс, его замена станет необходимой».

————

Споры о президентстве продолжались 12 марта до конца дня и возобновились на следующее утро. После двух часов, однако, обсуждение было прекращено и объявлено голосование. Решение учредить президентство было принято 1817 голосами «за» при 133 «против» и 61 воздержавшемся.

Следующим пунктом повестки дня шло выдвижение кандидатов в первые президенты. В дополнение к Горбачеву были названы премьер–министр Рыжков и министр внутренних дел Вадим Бакатин, Оба сняли свои кандидатуры, с тем чтобы в бюллетене у Горбачева соперников не было.[70]

В противоположность закону, учредившему президентство, который был принят открытым голосованием, выборы президента проходили при голосовании тайном. Размах оппозиции Горбачеву, когда депутаты проголосовали тайно, был поразителен. Он победил, получив 1320 голосов «за» и 495 «против», однако 313 депутатов либо не приняли участия в голосовании, либо опустили недействительные бюллетени, это означало, что Горбачев получил голоса менее 60 процентов депутатов.

Количество голосов «против» и воздержавшихся было лишь одной из нескольких тучек на горизонте. Хотя стране еще предстояли ненастья, все это терялось в свете того факта, что всего за несколько недель, протекших со дня, когда Горбачев впервые публично заявил о подобной возможности, конституционная структура советской империи оказалась измененной до основания. У Коммунистической партии больше не было законного мандата на исключительную власть, структура государства и органов управления предусматривалась такой, какая не имела никаких формальных связей с прежде всевластными партийными органами. Перемена несла в себе семена революционности, однако ее осуществление по–прежнему оставалось делом будущего.

Литовский вызов

Провозглашение Литвой независимости не привело к перевороту, которого опасался Шеварднадзе, но оно определенно накалило обстановку на Третьем Съезде народных депутатов, который Горбачев явно рассчитывал обратить в подобие коронации.

С утра второго дня депутаты стали требовать обсуждения положения в Литве. Вайдотас Антанайтис прибыл из Вильнюса для оглашения послания Съезду от литовского парламента. Он отметил, что литовские депутаты присутствуют на Съезде как наблюдатели, а не как участники, объявил о решении литовского Верховного Совета восстановить независимость Литвы и призвал Съезд способствовать переговорам между литовскими и советскими властями.

Хотя эстонцы формально еще не провозгласили независимость, их представители на Съезде вручили Горбачеву официальную просьбу о переговорах по поводу эстонской независимости и заявили, что они не примут участия в голосовании за президента, поскольку это может повлиять на статус их республики.

Отвечая на призывы к переговорам, Горбачев твердо заявил делегатам, что «не может быть вопроса о каких бы то ни было переговорах с Литвой, или с Эстонией, или Латвией». До своего окончания Третий Съезд одобрил резолюцию, которая признавала не имеющим силы акт литовского Верховного Совета по восстановлению независимости и поручала президенту СССР, Верховному Суду и Совету Министров обеспечить законные права всех советских граждан в Литве, а также союзные имущественные права там.

Ландсбергис, стоя на своем, направил Горбачеву письмо, отвергающее резолюцию Съезда. В нехарактерной попытке смягчить удар он публично заявил: «Мы не ожидаем, что Советский Союз завтра же признает позицию Литвы, и пусть здесь не ожидают, что мы изменим свою позицию». Однако тут же добавил горькое замечание: «Третий Съезд… провозгласил право агрессора править своими жертвами».

В те выходные в Вильнюсе и других литовских городах прошли противоборствующие друг другу митинги. Русское население мобилизовали на демонстрации против провозглашения независимости, в то время как литовцы праздновали это событие. Демонстрации отличались исключительным порядком, однако по передачам Центрального телевидения у советской общественности складывалось иное впечатление.

Я тогда находился в поездке по Средней Азии и с особым вниманием смотрел телевизионные новости из Москвы. Прежде освещение прибалтийских событий, хотя и предубежденное против балтийских националистов, время от времени все же содержало объективные сообщения о том, что они делают и чего требуют. Внимательный зритель получал достаточно информации, чтобы отрешиться от предвзятостей и составить разумно достоверную картину происходившего. Теперь все изменилось. Из Москвы явно были отданы распоряжения при освещении событий придерживаться только точки зрения Москвы.

Искажения меня поразили, равно как и поношение избранных прибалтийских лидеров. Подробно освещались только демонстрации против независимости, и камера преувеличивала их численность. Зрителей пичкали речами недавно приехавших русских, обвинявших литовские власти в нарушении их элементарнейших человеческих прав, причем они не предоставляли никаких убедительных свидетельств, что подобное творилось. (Впоследствии мы узнали, что многих демонстрантов доставляли на автобусах из–за пределов Литвы!) Затем «говорящие головы», сидевшие в студиях, убеждали аудиторию, будто провозгласившие независимость «экстремисты» представляют лишь незначительное меньшинство литовского народа и по сути являются духовными потомками фашистов, сотрудничавших с Гитлером. Пораженный этим всплеском старомодной советской клеветы, я понял, что достижениям гласности быстренько придали обратный ход в электронной прессе, которая по–прежнему находилась под более жестким контролем, чем печать.

На следующей неделе и Рыжков и Горбачев издали указы, предписывавшие литовцам сдать все огнестрельное оружие, а правоохранительным органам «обеспечить права и законные интересы советских граждан в Литве», пограничникам «усилить защиту» литовской границы, а органам безопасности «пресечь нарушения, совершаемые иностранными гражданами». Даже если принять все за чистую монету, то и тогда некоторые из указов вызывали недоумение: не было никаких актов насилия со стороны литовцев, ни свидетельств, что владение огнестрельным оружием широко распространено (в противоположность положению, сложившемуся в Закавказье), ничто не свидетельствовало и о том, что советские власти лишились контроля над границей или что иностранцы пересекали ее без виз. Намерения указов были явно провокационными: создать повод для правоохранительных органов проводить в домах обыски, брать под контроль собственность или высылать иностранцев. Литовское правительство тут же объявило указы недействительными. Все было готово для дуэли на законах, которая переросла бы в физические столкновения, стоило лишь каждой из сторон попытаться силой подкрепить свои притязания.

На деле советские вооруженные силы в Литве стали поигрывать мускулами, увеличивая количество боевых вылетов и наземных учений. Премьер–министр Прунскене 21 марта направила послание Рыжкову, выразив недовольство такого рода активностью и указав, что статус советских сил в Литве еще не определен.

К 22 марта исходящие из Москвы угрозы показались в Вильнюсе столь серьезными, что литовский парламент издал «Обращение к народам мира». Отмечая, что «с каждым днем становится все более очевидно, что другое государство готовится применить вооруженную силу против Литовской Республики», законодатели призвали другие народы «своими протестами прекратить сползание к возможному использованию агрессии против Литвы»[71].

23 марта мы получили из советского МИДа уведомление, что все дипломаты должны покинуть Литву в течение 12 часов. Постоянного представительства у нас там не было, однако вот уже несколько недель мы держали в Вильнюсе по крайней мере двух дипломатов на временной основе для наблюдения за событиями. Одновременно журналисты «извещались», что временно поездки в Литву дозволены не будут. (Передвижения как дипломатов, так и журналистов все еще контролировались, хотя обычно поездки в прибалтийские столицы разрешались в рабочем порядке.) Распоряжение о высылке дипломатов было столь скоропалительным, что издавшие его не удосужились уточнить, окажется ли в наличии транспорт: наши представители из генерального консульства в Ленинграде не смогли приобрести билеты ни на самолет, ни на поезд, и выехать в предписанный срок им удалось, только отправившись на нанятой машине.

Попытку удалить из Литвы иностранных дипломатов, журналистов и граждан многие восприняли как самый зловещий шаг, предпринятый до той поры Москвой. Он свидетельствовал, что Москва считает насилие наиболее вероятным, потому что намеревается либо сама пустить в ход силу, либо спровоцировать это. По логике Москвы, похоже, высылка иностранцев из Литвы преследовала двойную цель: избавиться как от «чужеземных агитаторов», так и от свидетелей разгрома.

Мы — и многие другие страны — немедленно выразили протест в связи с распоряжением о высылке. Тем не менее, у дипломатов не было иного выхода, как подчиниться. Позже выяснилось, однако, что Москве не удалось выставить всех журналистов и иностранных частных граждан, некоторые из которых оставались в Литве под защитой литовских властей.

В воскресенье, 24 марта, я возвратился в Москву из поездки по Средней Азии и сразу же встретился с руководящим составом посольства, чтобы обсудить последние события. Я пришел к выводу, что Горбачев пытается запугать литовцев, но, вероятно, по–прежнему надеется избежать применения силы.

Вашингтон беспокоило, как бы любая вспышка серьезных беспорядков в Литве не остановила общего улучшения американо–советских отношений, не сказалась негативно на наших переговорах о сокращении вооружений и не осложнила решение оставшихся вопросов в Восточной и Центральной Европе, Кое–кто из циников, должно быть, подозревал, что Соединенные Штаты способны «пожертвовать» Литвой и другими прибалтийскими государствами во имя достижения этих «более важных» целей, но никакая администрация США не стала бы поддерживать тесные отношения с таким советским правительством, которое применило бы силу, дабы править в прибалтийских государствах. Конгресс связал бы руки любому президенту США, который после советского нашествия в Прибалтику попытался бы вести дела как ни в чем не бывало.

Хотя я предполагал, что советские руководители осознают, что реакция США на силовое решение в Литве окажется резко отрицательной, все же не было уверенности, что они постигли, сколь, очевидно, яростной станет наша реакция.

Было важно, чтобы Горбачев не строил никаких иллюзий, будто тесные связи с Соединенными Штатами выдержат карательную акцию в прибалтийских государствах. Пришло время, полагал я, четко предупредить его.

В данном случае в Вашингтоне мыслили в одном направлении со мной. Не успел я набросать предложение направить предупредительное послание, составленное на высоком уровне, как был уведомлен, что отправлено письмо госсекретаря Бейкера для Шеварднадзе. Прибыло оно в воскресенье утром, и мы сразу же передали его по назначению, поскольку события развивались с такой быстротой, что я не хотел рисковать, дожидаясь встречи с Шеварднадзе днем позже.

В тот же день в Москву прибыл сенатор от штата Массачусетс Эдвард Кеннеди. Его приезды были нечастыми, но всегда полезными. Сенатор оставлял дома все разногласия, возникавшие у него с администрацией, полностью держал нас в курсе своих действий и всегда следил за тем, чтобы сделанное им отвечало нашим двухпартийным целям в отношении Советского Союза. Особенно успешно он действовал в решении дел, связанных с правами человека.

Встретив сенатора Кеннеди в аэропорту, я заметил, что он глубоко озабочен. Он попросил меня коротко посвятить его в положение дел в Литве до его встречи с собравшимися журналистами. Серьезных инцидентов, уведомил я его, пока нет, но напряженность нарастает до опасного уровня. Тогда он выступил вперед и — перед объективами — подчеркнул необходимость мирного исхода в Литве и указал, какую опасность несет американосоветским отношениям насилие или подавление.

Это было важно и помогало нам. С учетом уже сделанных частных представлений было полезно, чтобы ведущий член Демократической партии выступил с теми же предупреждениями, тем более, что он мог высказать их во всеуслышание, не создавая впечатления, будто прибегает к угрозам.

В конце недели я стал замечать в московской прессе некоторые признаки смягчения до того неослабно антилитовского настроя. Телевизионные новости в пятницу вечером вслед за недоброжелательным освещением событий в Вильнюсе известили о заявлении президента Буша о необходимости диалога и показали интервью с профессором Гэйл Лапидус, ведущим американским специалистом по национальному вопросу в СССР. Она уведомила советских телезрителей, что решить проблемы национальностей они смогут, лишь предоставляя максимум свободы, и что Литва, в частности, не успокоится, пока не станет свободной. То были мудрые слова, но не те, какими говорили Горбачев и другие советские руководители. Кто–то на Центральном телевидении, похоже, пытался дать более объективное освещение событий в Прибалтике, чем то, к какому в последнее время стали привыкать мы.

Давление на Литву меж тем не уменьшалось, и высказывания советских официальных лиц, услышанные мною на следующей неделе, уверенности не внушали. Евгений Примаков, председатель одной из палат Верховного Совета, 26 марта дал в честь сенатора Кеннеди обед, во время которого, естественно, в центре внимания оказалась Литва. Когда мы с Кеннеди взялись убеждать Примакова в необходимости начать переговоры с Литвой, он ответил, что тактика, избранная литовскими лидерами, делает это невозможным. Если они сменят тактику, обсуждения могут и начаться, сказал Примаков, но переговоры — никогда. Я спросил, не запутываются ли власти в семантике: к чему такое резкое различие между «обсуждениями» и «переговорами»? Станет ли президент США вести переговоры с группировками внутри страны, задал вопрос Примаков, и я ответил, что, конечно же, станет: его переговоры с Конгрессом, с государственным департаментом, со всевозможными заинтересованными группами проходят постоянно.

— Но ведь не станет же он вести переговоры с губернатором штата, провозгласившего независимость, — заметил Примаков.

— Возможно, не станет, — ответил я, — только наша Конституция не предоставляет штатам право на отделение.

— В нашей право на отделение есть, но только в соответствии с законом, — заметил Примаков.

Стоявшие рядом переменили тему разговора прежде, чем я успел спросить, как можно делать «право» предметом утверждения другими, прежде чем им можно воспользоваться. Примакову хорошо было известно, что проект закона об отделении, обсуждавшийся тогда в Верховном Совете, ставил выход в зависимость от одобрения Съездом народных депутатов СССР.

Несмотря на то, что Примаков был непреклонен, отказываясь рассмотреть возможность «переговоров», он все же уверил нас, что намерений применять силу не было. Другие, впрочем, на сей счет были не столь благодушны. Когда в Москву приехал только что вышедший в отставку председатель Комитета начальников штабов США адмирал Уильям Кроу, была устроена его совместная с маршалом Сергеем Ахромеевым пресс–конференция, на которой маршал, отвечая на вопрос о Литве, заявил, что стабильность границ Советского Союза является предпосылкой перестройки и что, хотя главная задача армии защищать страну от внешней угрозы, она использовалась и будет использоваться для решения внутренних вопросов, «когда это необходимо». Его слова, похоже, подтверждали опасения Шеварднадзе.

По отношению к трем прибалтийским странам советские военные испытывали, разумеется, сильные чувства. Там у них были базы, имевшие некоторое значение, особенно для противовоздушной обороны, но наши военные атташе в посольстве — чьим профессиональным мнением я поинтересовался — полагали, что советская оборонная мощь не понесет серьезного ущерба, если государства Прибалтики станут независимыми, до тех пор пока они не окажутся под контролем силы, враждебной СССР Более того,, пожелай Москва в 1990 году согласовать на переговорах условия независимости Прибалтики, ей, вероятно, удалось бы сохранить там важнейшие из военных баз.

Притягательность Прибалтики для военных имела, вероятно, больше эмоциональную подоплеку, чем военную необходимость. Советская армия готовилась не щадя жизни защищать всю советскую территорию, и для нее прибалтийские государства были частью советской территории.

В поисках выхода

Открытое заявление президента Буша и последовавшее за ним послание госсекретаря Бейкера Шеварднадзе были своевременны, но стороны, похоже, не приблизились к диалогу, способному разрядить обстановку, Горбачев явно испытывал громадное давление со стороны требовавших «сделать что–нибудь» и пока воздерживался от прямого применения силы, однако, тем не менее, усиление психологического нажима все время удерживало на высоком уровне риск, что любая незначительная стычка выльется в неуправляемую ситуацию.

Я стал спрашивать себя, а потом и других: могут ли Соединенные Штаты или, коли на то пошло, кто–то другой извне помочь чем–то обеим сторонам снизить напряженность и начать диалог. Проект закона об отделении, пусть официально еще не одобренный, предоставлял возможность найти выход. Правда, он содержал ряд неприемлемых положений, зато допускал, что выход при определенных условиях становится законным, и гласил, что начало процессу кладет референдум в республике, результаты которого обретают силу, если будут подкреплены двумя третями голосов. Как казалось мне, само по себе требование референдума было не лишено основания. А что, если убедить Литву провести референдум, заручившись обещанием Москвы вступить вслед за этим в переговоры? Литовцы, несомненно, получат большинство в две трети голосов в пользу независимости, и это позволит Москве принять решение, не теряя достоинства.

Когда я обсуждал эту идею с литовцами и другими прибалтами, они поначалу сомневались. Во–первых, они отвергали подход о якобы выходе из Советского Союза, поскольку считали (как и мы), что на законном основании никогда не были частью Советского Союза, а являлись скорее оккупированной страной. Во–вторых, если получится, будто они следуют — даже частично — советскому закону, не даст ли это повод утверждать, что они признают советскую юрисдикцию? В-третьих, пусть литовцы уверены в том, что получат поддержку более двух третей своего народа, но не станут л и они предателями своих соседей по Прибалтике, если создадут, согласившись на референдум, прецедент? Латыши, скажем, составляют менее двух третей населения своей республики.

Я обратил внимание собеседников на то, что в их положении важны не столько юридические тонкости, сколько политическая реальность. Они могут выдвинуть абсолютно непробиваемый, безупречный довод — и не обрести независимость. Кроме того, они вполне могут провести референдум, не принимая в расчет юридических толкований Москвы. Референдум можно устроить как их собственное волеизъявление, дабы продемонстрировать миру лживость московских обвинений, будто большинство литовцев не хотят независимости.

Несколько бесед с представителями Прибалтики в таком духе убедили меня, что, несмотря на первоначальный скептицизм литовцев, их, пожалуй, можно будет склонить к проведению референдума, при том что Горбачев с чистым сердцем согласится начать переговоры, если большинство в две трети выскажется в пользу независимости.

В конце недели мне предстояло отбыть в Соединенные Штаты, чтобы принять участие во встречах с Шеварднадзе в Вашингтоне и чтобы побывать на свадьбах двух наших сыновей. Я рассчитывал добиться согласия на внесение такого предложения.

Движения мыслей в Вашингтоне и у нас, в Москве, продолжали идти параллельным курсом и с одинаковой скоростью. Вечером 29 марта я вылетел в Германию, во Франкфурт, рассчитывая на следующий день отправиться в Соединенные Штаты. Однако ночью меня разбудил телефонный звонок из Вашингтона: я получил уведомление, что должен буду утром возвратиться в Москву и передать важное послание.

Майк Джойс, мой заместитель, который не только с великим мастерством управлялся с посольством, где забот да хлопот было выше всякой меры, но и готов был в мое отсутствие взять на себя и мои обязанности, встретил меня в Москве в аэропорту. После посадки самолета нам едва хватило времени добраться до кабинета Александра Яковлева, с которым было условлено о встрече, а пока мы ехали, Майк прямо в машине посвятил меня в суть дела. Президент Буш направил Горбачеву личное послание, которое Майк утром вручил Шеварднадзе. В послании Буш ясно дал понять, что, испытывая нарастающее давление, он вынужден предпринять что–то более существенное в связи с Литвой, и предложил для выхода из создавшегося тупика рассмотреть возможность проведения референдума, если обе стороны заранее обещают считаться с его результатами. Днем должно было состояться заседание Совета Федерации, и Буш хотел, чтобы Горбачев получил его письмо до начала заседания, так как Совет мог принять какие-либо решения в отношении Литвы. Мне поручалось обсудить послание с Яковлевым и более детально подкрепить предложения президента.

Все указания мне легко было бы уместить в двух предложениях: «Укажите Яковлеву на опасности репрессий в Литве и выясните, как он относится к идее президента преодолеть нынешний тупик с помощью референдума. Объясните, что, если репрессии по любой причине произойдут, плодотворное сотрудничество, развившееся в последнее время, станет в дальнейшем невозможным». Любой дипломат, даже минимально компетентный, знает, каким образом представить эти соображения в наиболее убедительной для собеседника форме.

Я же, между тем, обнаружил (и это меня скорее позабавило, чем опечалило), что мне присланы инструкции, занимавшие две страницы убористого текста: хорошая идея фактически растворялась в потоке банального словоблудия. У меня на руках оказался типичный бюрократический продукт усердия чиновников, стремившихся доказать коллегам и начальству, как много они знают. Каким бы самоочевидным ни было то или иное положение, каждое безжалостно вымучивалось до мельчайших подробностей. Хотя содержание документа давало основание предполагать некомпетентность его получателя, я слишком хорошо знал «систему», чтобы придти к подобным выводам. Все официальные лица, в том числе и президенты, становятся жертвами подобных услуг «межведомственных комитетов», полных решимости ничего не оставлять на волю случая.

У длинного документа было одно преимущество: мне оставалось лишь прочесть его Яковлеву по–русски, а после оставить ему копию на английском, Это подтвердило бы, что я явился в качестве официальном, а не занимался самодеятельностью. После чего мы могли бы приступить к настоящему разговору.

Яковлев признал, что референдум мог бы положить начало процессу выхода, если бы литовцы в свое время пошли на это. А сейчас, чтобы это получилось, литовцам пришлось бы восстановить то положение, какое имелось до декларации независимости. Яковлев обвинил их в игнорировании всего многообразия связей, развившихся с остальной частью Советского Союза, и в искажении истории. Пусть секретный протокол к нацистско–советскому пакту незаконен, решение литовцев войти в Советский Союз в 1940 году имеет законную силу, и нынешнее литовское руководство не в силах отбросить это прочь простой декларацией.

Литовская акция, добавил он, дав волю чувствам, это «подарок консервативным силам», способный пустить под откос перестройку Требования пустить в ход силу растут, сообщил Яковлев, как и требования, чтобы литовцы расплачивались твердой валютой за все направляемые им товары. Тем не менее, уверил он меня, торговля будет продолжаться в рублях, поскольку от расчетов в конвертируемой валюте пострадало бы население в целом.

Я сказал ему, что не вижу никакого смысла спорить о юридическом статусе Литвы, поскольку каждому из нас известна позиция другого. Однако, как представляется, снижение напряженности в Литве отвечает интересам как Советского Союза, так и Литвы, Ясно, что никакой диалог не получится, если одна из сторон станет заранее требовать, чтобы другая сдалась. Но именно к тому и клонят советские руководители. Мудро или нет поступили литовцы, провозгласив независимость тогда, когда им захотелось, в данном случае не главное: ясно, что они не могут пересмотреть это решение только для того, чтобы переговоры начались.

Яковлев просто повторил, что референдум был бы приемлем только в том случае, если литовцы восстановят status quo ante и «прекратят свои беззаконные действия».

Поскольку в качестве аргумента против независимости Яковлев упомянул тесные экономические связи, я обратил внимание, что независимость не обязательно ведет к разрыву имеющихся связей. Пусть он вспомнит время, проведенное в Канаде: вот, пожалуйста, страна, которая, обретя независимость, сохранила самые тесные экономические и человеческие связи с Великобританией, частью которой некогда являлась.

На это Яковлев ничего не ответил, лишь пробурчал, что попытки «запугать друг друга» никуда не годятся. Когда Советский Союз подвергал критике недавние действия США в Панаме и на Филиппинах, он никогда не давал понять, что это отразится на советско–американских отношениях. «Угрозы» США в связи с Литвой были бы «контрпродуктивны».

Говоря, что репрессии в Литве сделают невозможным продолжение развития наших отношений, ответил я, мы не используем это как угрозу. Просто разъясняем политический факт жизни. Мы сочли бы себя нерадивыми, не сумей сделать этого и оставив нашу позицию неверно истолкованной.

В беседе мы прошли полный круг, и было ясно, что Яковлеву поручено не выказывать никаких «уступок». Я завершил встречу, заметив на прощание, что нынешняя тактика Москвы не решит проблему Когда это поймет Горбачев, возможно, он осознает, что референдум позволил бы ему политически обосновать переговоры об условиях независимости.

————

Литовский призрак витал над встречами, которые на следующей неделе Шеварднадзе провел в Вашингтоне, однако в обсуждениях этого вопроса никакого прогресса достигнуто не было. Его визит, вместе с тем, достиг основной цели: была согласована дата следующей встречи на высшем уровне. На этот раз Горбачеву предстояло приехать в Соединенные Штаты в конце мая — начале июня. Меня это соглашение радовало. Оно не только отвечало моему убеждению, что ежегодные саммиты являются полезной практикой, но и, помимо этого, стимулировало Горбачева делать все возможное, дабы избежать весной насилия в Литве и других прибалтийских государствах. У него не могло быть никаких сомнений, что кровопролитие там неизбежно приведет к отмене его запланированной встречи с президентом Бушем.

————

Вскоре после нашего возвращения в Москву 9 апреля, мы подготовили визит делегации семи американских сенаторов во главе с Джорджем Митчеллом, лидером демократического большинства в Сенате. Встреча делегации с Горбачевым дала еще одну возможность прояснить его отношение к данному вопросу.

Горбачев начал встречу долгими рассуждениями о важности перестройки и о трудностях, с которыми она сталкивается. Прямо о Литве он ничего не сказал, но, завершая свою вступительную речь, заметил, что был «удивлен реакцией Конгресса США на некоторые события у нас». Он определенно имел в виду принятые Конгрессом резолюции в поддержку Литвы.

Сенатор Митчелл поинтересовался перспективами соглашения по СНВ и спросил его об отношении к Литве. Горбачев коротко коснулся СНВ, заметив, что скоро предстоит визит государственного секретаря Бейкера, в ходе которого, выразил он надежду, оставшиеся вопросы будут сняты, хотя Соединенные Штаты все же, похоже, выискивают кое–какие односторонние преимущества. Затем он перешел к Литве и, невзирая на им самим сделанную в начале оговорку, что об этом в последнее время столько сказано, что трудно понять, что еще можно добавить, чуть ли не час потратил на изложение своих взглядов.

Мы терпеливы, уверял Горбачев. Раз они независимы, нам бы взять их да отсечь, начав относиться к Литве как к чужой стране. Вот тогда бы там испытали истинные тяготы в управлении. Однако по–настоящему проблемой является сам Ландсбергис, а вовсе не литовский народ, а мы не хотим, чтобы народ страдал.

Как и Яковлев, Горбачев настойчиво твердил, что любые переговоры о литовской независимости могут начаться только после того, как литовцы «восстановят положение, существовавшее до 10 марта», то есть до провозглашения независимости. Даже если такое произойдет, заметил Горбачев, переговоры скорее всего будут продолжительными и трудными, поскольку в Литве живут более 800,000 нелитовцев и многие уедут. Затем он добавил: если бы люди понимали, чем обернутся эти переговоры, они не поддержали бы «отделенцев».

Что касается самого Горбачева, то на него оказывают громаднейшее давление, призывая решить эту проблему. Люди обвиняют его в нерешительности и слабости, но он убежден, что сложившееся положение требует сдержанности и терпения. Тем не менее, он не может исключить жесткие меры и введение президентского правления, если ситуация того потребует.

Последняя фраза привлекла наше внимание. В ней, похоже, утверждалось обратное тому, что говорили Шеварднадзе и другие о неизменной решимости не прибегать к силе. Впрочем, Горбачев настойчиво продолжал свой монолог, не давая времени для вопросов или замечаний. Его особенно задели действия Конгресса США, так что он не собирался упускать возможность поделиться советом с группой видных сенаторов.

Конгрессу США, сказал Горбачев, не следует создавать впечатление, будто он вмешивается в эти вопросы, или брать на себя роль учителя, что может лишь нанести обиду. Кроме того, и другие страны, не только Советский Союз, беспокоит прецедент, каким станет выход Литвы из Советского Союза: такие федерации, как Бразилия, Индия, Канада и Югославия, все они, заявил Горбачев, могут оказаться затронуты.

Самого Горбачева, похоже, заносило все дальше и дальше от действительности, и я заволновался, уж не запутывается ли он окончательно. Похоже, он приготовился закругляться, но напоследок не удержался от еще нескольких колкостей.

— Не все зависит от нас, — заметил он, опять имея в виду, что исправляться придется литовцам. — Я им говорил, когда был в Литве, если они считают, что дело только в том, чтоб руки поднять и проголосовать, то они заблуждаются, Дело обстоит куда серьезнее. Впрочем, многие ищут способ заменить нынешнее руководство, так что, возможно, надежда есть. Между прочим, они наведывались к послу Мэтлоку перед тем как провозгласить свою независимость и, может, снова это сделают. Им, кажется, нужен его совет, вот только не знаю я, что он им говорит.

Тут я прервал монолог, не дожидаясь, пока переводчик переведет эти слова. И обратился к Горбачеву по–русски:

— Они не просили совета и не получили его.

Горбачев кашлянул, словно показывая, что в его замечании не было укоризны, и заметил:

— Ну так, они в последний месяц законы как блины пекли. Придется, — повторил он, — им вернуться к положению на 10 марта, если хотят, чтобы процедура развода началась.

Наконец, Горбачев умолк. Сенатор Митчелл попробовал было тактично привязать его к политике неприменения силы, сказав, что хотел бы выразить похвалу Горбачеву за его приверженность ненасильственным методам в решении проблемы. Горбачев тут же поправил его:

— Я сказал, что ненасильственные методы желательны.

У Митчелла не было охоты читать лекцию, однако он напомнил Горбачеву о давнишней американской политике непризнания. Это означало, что для нас ситуация не считалась всецело подпадающей под внутреннюю советскую юрисдикцию. Все же американцы надеются, что диалог проложит дорогу мирному решению. Горбачев поворчал еще какое–то время по поводу ряда недавних действий литовского правительства, затем завершил встречу Длилась она почти два часа, и почти все это время говорил один только он.

Когда мы выходили из кабинета, я задержался, чтобы объяснить Горбачеву безосновательность его замечания о моей готовности давать советы. Представители Прибалтики время от времени разъясняют нам свою политику, и я предупреждал, чтобы они не ожидали ни автоматического признания, ни экономической помощи. Таким образом, мы, всегда и четко заявляя о своей политике непризнания, не предпринимали ничего для подталкивания прибалтов к каким–либо определенным шагам. Горбачев схватил меня за руку, улыбнулся и произнес:

— Не беспокойтесь. Я знаю. Мне докладывали.

— В том, что вам докладывали, я уверен, — ответил я. — Я только хочу быть уверен, что доклады были точными.

Тиски сжимаются плотнее

Горбачевский монолог меня больше насторожил, чем успокоил. Хотя ничего нового сказано не было, все же рассуждения Горбачева показывали, что, съездив в январе в Литву, он ничему не научился. Как я уже отмечал, он меньше, чем Шеварднадзе, был склонен давать категорические уверения, что станет избегать применения силы, а встреча с сенаторами прояснила: Горбачев держит такую возможность в резерве, «если потребуется сохранить жизни». Когда в январе силу обрушили на Азербайджан, пользовались тем же объяснением.

Горбачев, похоже, по–прежнему находился во власти иллюзии, будто Ландсбергис не располагает поддержкой большинства. Личная антипатия, которую испытывали друг к другу эти два человека, какое–то время была очевидна, однако широчайшая поддержка, полученная Ландсбергисом в ходе и после недавних выборов, должна была бы убедить Горбачева, что тот представляет собой, выражаясь одной из любимых Горбачевских фраз, «политическую реальность», которую нельзя избежать. Вместо того Горбачев, похоже, уверовал, будто от Ландсбергиса старается избавиться его собственный народ. Так принимать желаемое за действительное можно, разве что основываясь на фальшивых докладах КГБ, призванных отвратить его от серьезных переговоров с избранным литовским руководством.

Довод, будто на другие страны подействует «прецедент», созданный Литвой, выглядел совершенно надуманным. Иногда я слышал от сотрудников министерства иностранных дел слова о том, что «другие страны беспокоит прецедент, который мы можем создать», однако мне никогда не удавалось обнаружить никаких свидетельств выражения подобной обеспокоенности, за исключением, возможно, югославов. Послы из других федераций уверяли меня, что их странами никогда не делалось никаких представлений, которые выражали бы или давали основания предполагать, что они против предоставления независимости прибалтийским государствам из–за влияния, которое оно могло бы оказать на их собственные внутренние проблемы. Западные страны по большей части не признавали советской аннексии прибалтийских государств, и для них было бы нелогично рассматривать восстановление прибалтийской независимости в качестве прецедента, опасного разрушением их собственных добровольных федераций. Статус Литвы просто–напросто никоим образом не соответствовал статусу Квебека или Пенджаба.

Горбачев, понял я, хватается за соломинки, подкрепляя свою позицию, которой он — как одухотворенный защитник — намерен следовать. Впрочем, у меня были сомнения, что он на самом деле верит в этот довод.

Его очевидная убежденность, будто все нелитовцы, проживающие в Литве, против независимости, также, по–видимому, отражала непонимание действительного положения дел. На недавних выборах около половины нелитовцев голосовали за «Саюдис», а Русская православная церковь в Литве активно проповедовала независимость. Об этой действительности Горбачев, похоже, тоже был в неведении.

Несмотря на то, что Горбачев все время подчеркивал важность конституционного процесса, он не обращал внимания на внутреннее противоречие между «правом», гарантированным Конституцией, и законом, который призван осуществить это право, но на деле ограничивает и потенциально отрицает его. По логике, конституционное право обладает преимуществом, Не обращал он внимания и на довод прибалтийских государств, что им нет нужды требовать выхода из Советского Союза, поскольку они были включены в него незаконно и насильно. Поскольку Горбачев сам получил юридическое образование, эти детали вряд ли прошли мимо его внимания, но, конечно же, действовал он не как юрист, а как политик, готовый игнорировать юридические тонкости, когда те не сообразуются с политическими целями.

Замечание Горбачева о том, что на него сильно давят и что у него «мало места для маневра», дают ключ к объяснению его одностороннего подхода. Частью он был дезинформирован, частью намеренно закрывал глаза на факторы, какие следовало бы признавать очевидными, но в очень большой степени он просто отвечал на требования сторонников жесткой линии положить конец порыву Прибалтики к независимости любыми способами, какие понадобятся.

————

Целый месяц реакция Москвы на литовскую декларацию независимости ограничивалась скорее психологическим нажимом, нежели какими–то особыми мерами принуждения. Однако 15 апреля Горбачев решил поддать пару.

Тот день я целиком провел на пресс–брифингах и встречах вместе с приехавшими сенаторами. Вечером же сенаторов Митчелла, Билла Брэдли и еще нескольких гостей пригласил к себе на дачу Евгений Примаков. То был знак как изменившихся американо–советских отношений, так и меры открытости, с какой высокие советские политические руководители входили во внешний мир. Традиционно иностранцев принимали только в ресторанах либо в особых «домах приемов», содержавшихся для этой цели. Никогда их не приглашали в дома советских руководителей.

Средних размероводноэтажный домик с верандой, укрывшийся в леске, всего в нескольких милях от столицы, дача Примакова была уютной, но не роскошной. Примаков объяснил нам, что построил дачу на собственные средства, пока был директором Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО), и стоила она 30.000 рублей, Большинство высокопоставленных чинов пользовались государственными дачами, предоставлявшимися вместе с должностными привилегиями, но Примакову было явно удобнее и уютнее в собственном жилище, и он с гордостью показывал нам свой дом.

Давно занимавшийся наукой в сфере международных отношений, особенно связанных с Ближним Востоком, Примаков вот–вот должен был вновь сменить вид деятельности. Он председательствовал водной из палат Верховного Совета (и таким образом представлял для наших сенаторов официально принимающую сторону), но только что был назначен в Горбачевский новый Президентский Совет. Я был знаком с Примаковым с 70–х годов. Со времени саммита в Рейкьявике в октябре 1986 года, где Примаков возглавлял с советской стороны переговоры по региональным вопросам, он все чаще и чаще выступал в качестве неофициального выразителя и толкователя внешней политики. Он был явно близок к Горбачеву и, по мнению многих, жаждал заполучить пост министра иностранных дел, занятый Шеварднадзе.

Вечер на даче был непринужденным и, по советским меркам, двухпартийным, поскольку среди немногих гостей находился и Анатолий Собчак. Как один из самых красноречивых реформаторов, который часто упрекал Горбачева в полумерах, Собчак уже считался оппозиционным лидером, хотя оппозиции еще в формальном смысле и не существовало, а он все еще являлся членом Коммунистической партии.

Хозяйкой дома был а дочь Примакова, и, рассматривая фотографии и семейные реликвии, мы вспомнили о личных горестях, обрушившихся на хозяина: вскоре после смерти жены Примакова его единственный сын, подросток, также расстался с жизнью. Семья была дружной и сплоченной, и у Примакова еще не зарубцевалась психологическая травма, порожденная тяжкими утратами. Показывая нам фото покойной жены, он заметил, что, хотя после ее кончины минуло четыре года, у него нет абсолютно никакого желания снова жениться. Ныне, судя по всему, его супружеством была работа.

Невзирая на эти печальные воспоминания, вечер проходил непринужденно, много говорилось о том, каким образом Конгресс США и Верховный Совет могли бы обмениваться информацией и работать сотрудничая. Ранее в тот же день, Примаков, между прочим, добавил сомнений в то, что Горбачев полностью привержен к мирному разрешению ситуации в прибалтийских государствах. В ответ на прямой вопрос, может ли он поручиться, что сила никогда не будет пущена в ход, Примаков ответил, что, в то время как «никто» не хочет насилия и нет никакого намерения пускать в ход силу, в конечном счете, всякая страна должна «защищать свои жизненные интересы», чтобы другие ни думали. Удержание Литвы явно относилось, в его понимании, к «жизненным интересам». Тем не менее, не было ни единого намека, что уже неминуемы дальнейшие шаги для приведения Литвы в повиновение.

В город сенаторы Митчелл и Брэдли возвращались вместе со мной. Когда мы затормозили у входа в гостиницу, я заметил телевизионные камеры собравшихся там репортеров. К чему бы это, подумал я. Внезапно, как только сенаторы вышли из машины, вспыхнули софиты, репортеры бросились вперед и один из них выкрикнул: «Что вы думаете об экономическом бойкоте Литвы?»

Пока сенаторы ужинали на даче, Московское радио передало сообщение. Горбачев, говорилось в нем, направил послание Ландсбергису, угрожая «прекратить поставку» продукции, обычно продаваемой за рубеж за иностранную валюту, если литовский парламент не аннулирует ряд последних решений, включая процедуру определения гражданства, отмену в Литве советского воинского призыва и попытки посягнуть на собственность, которую Москва объявляла своею. Литовцам было дано сорок восемь часов на исполнение.

Сразу трудно было понять, какую «продукцию» сочтут «обычно продаваемой за рубеж за иностранную валюту», но нефть явно имелась в виду. Практически весь свой природный газ и всю нефть Литва получала от других советских республик, а эти товары являлись к тому же самым большим источником экспортных доходов СССР. Как и предчувствовали заранее литовские лидеры, главной их экономической уязвимостью стала зависимость от Москвы в получении нефти, и неудивительно, что Горбачев теперь пользовался этой слабостью.

В субботу утром, по пути в аэропорт мы обсуждали с сенаторами Митчеллом и Брэдли, что могли бы предпринять Соединенные Штаты. Я сказал им, что не берусь предсказывать реакцию администрации: ясно, что президент пожелает сделать все возможное, дабы не допустить подобного нажима на Литву, но в то же время пожелает и избежать конфронтации, которая усилила бы позиции советских ретроградов. Тем не менее, по моим соображениям, было бы неплохо приостановить на время переговоры с советским правительством о новом торговом соглашении, пока в отношении Литвы будут действовать экономические санкции.

Горбачев явно рассчитывал подписать торговое соглашение, приехав в мае в Вашингтон. Нам следует, полагал я, отказаться от подписания, если он по–прежнему будет оказывать экономический нажим на Литву. С нашей стороны было бы неуместным стремиться к расширению торговли с Советским Союзом, в то время как он использует торговлю в качестве оружия против литовцев. Я с давних пор содействовал расширению экономических связей в подходящих условиях, но одной из целей этого являлось создание потенциального рычага воздействия в ситуациях вроде той, в какой мы оказались. Наложи Горбачев на Литву нефтяное эмбарго, было бы самое время воспользоваться таким рычагом. Сенаторы согласились: это было бы подобающим ответом. В любом случае, считали они, Сенат отказался бы ратифицировать любое торговое соглашение, пока Москва применяла экономические санкции против Литвы.[72]

Хотя я и считал, что нам следует ответить на карательные экономические действия Москвы против Литвы, я также считал, что важно избежать чрезмерности в наших ответных мерах. Могло ведь произойти еще и худшее, скажем, массовые аресты или более жестокие акции, и нам нужно было сохранить возможность предотвращать эти серьезные меры подавления.

————

В понедельник литовский Верховный Совет приступил к обсуждению ответа на ультиматум, полученный от Горбачева с Рыжковым. Обсуждения длились три дня, и вереду, наконец, была принята резолюция, против которой не голосовал никто.[73] В ней отвергалось требование пересмотреть ранее принятое законодательство, зато назначалась делегация для начала переговоров с Москвой и предлагалось не принимать до 1 мая никаких политически направленных законодательных актов, в случае если переговоры начнутся.

Москва это предложение игнорировала и на следующий день, 19 апреля, начала ограничивать поставки нефти и природного газа в Литву, Подача сырой нефти по трубопроводу к нефтеперерабатывающему заводу в Литве прекратилась на следующее утро, и поставки газа были урезаны на 85 процентов. Хотя меры эти и породили панику: по всей Литве на заправочных станциях лихорадочно скупался бензин, — они в то же время обратили внимание на трудность, испытываемую Москвой при попытках наказать Литву экономическими санкциями. Нефтеперерабатывающий завод в Литве обслуживал и другие республики, а фактически все поставки в российскую Калининградскую область (часть бывшей Восточной Пруссии, отобранная у Германии после второй мировой войны) шли через литовскую территорию. Атомная электростанция в Литве снабжала электроэнергией районы Латвии, Белоруссии и самой России. Никак нельзя было лишить Литву энергии, не заставив страдать при этом другие территории.

Тем не менее, частичный экономический бойкот продолжался не одну неделю и вызвал значительные неудобства и еще большую нервозность в Литве. Добавила напряженности и Советская Армия, усилив воинскую деятельность, увеличив число «учений» и прохождений войск через крупные города. Литовский парламент покончил с призывом на военную службу, но то был один из законов, которые Москва сочла недействительными, и министерство обороны разъяснило, что намерено провести весенний призыв по всей стране. Оно уже объявило о строгих мерах по задержанию литовских «дезертиров» из Советской Армии, солдат, покинувших части и вернувшихся домой после того, как Литва провозгласила независимость.

Кроме того, Москва стала отдавать распоряжения о захвате зданий: подобная практика в конечном счете привела бы к кровопролитию. Незадолго до того, как прозвучала угроза экономической блокады, войска ОМОН захватили здание, где хранились архивы Коммунистической партии Литвы, очевидно, для того, чтобы они не попали в руки отколовшейся литовской партии.

Эстония и Латвия выбирают независимость

Попытки запугать литовцев преследовали также цель отвратить остальных прибалтов от движения к независимости, однако они возымели обратный эффект — что предвидел бы любой, кому знаком прибалтийский склад натуры. Хотя эстонские и латвийские лидеры повременили с провозглашением немедленной независимости, они продвигались к этой цели с несомненной решимостью.

Нажим со стороны Москвы стимулировал развитие сотрудничества в прибалтийском регионе. Незадолго до применения к Литве экономических санкций три прибалтийских правительства подписали соглашение об экономическом сотрудничестве, нацеленное на создание объединенного прибалтийского рынка. В Риге будет учрежден Совет прибалтийского сотрудничества для координации работы по региональному инвестиционному банку, маркетинговой ассоциации и другим учреждениям. Между тем, подлинное сотрудничество не могло наладиться до тех пор, пока республиканские лидеры не вырвут у Москвы контроль за экономикой своих стран, В 1989 году Верховный Совет СССР принял закон, предоставивший с 1 января 1990 года прибалтийским республикам «экономическую автономию», но весной стало ясно, что на деле ничего не изменилось. Московские министерства по–прежнему считали промышленные предприятия в республиках своей собственностью и препятствовали любым попыткам местных властей взять их под свой контроль. Подобное положение лишь усилило нежелание прибалтов верить на слово обещаниям Горбачева.

Еще больше оснований для скептицизма дал закон об отделении, принятый наконец–то Верховным Советом СССР и подписанный президентом Горбачевым 3 апреля. Теоретически позволяя союзной республике выйти из состава СССР, закон предписывал процедуру столь сложную и столь полную «уловок», что следовать ему практически было невозможно. Референдум, требовавший большинства в две трети голосов, являлся лишь началом процесса переговоров, который на разных стадиях подлежал утверждению президентом СССР, Верховным Советом и Съездом народных депутатов. Съезд народных депутатов СССР определял переходный период, который мог длиться до пяти лети завершиться только по постановлению Съезда. В течение этого периода законы СССР имели приоритет над законами республики.

Не вызывало сомнений, что обещание нового закона воспользоваться конституционным правом на отделение было таким же лицемерным, каким было положение Конституции в сталинские времена. Я понимал, отчего прибалтийские лидеры отказались следовать этому закону.

————

К маю стало казаться, что отношения между Москвой и прибалтийскими парламентами застыли в мертвой точке. Горбачев продолжал отказываться от любых переговоров о независимости, не удовлетворявших требованиям закона об отделении, а лидеры всех трех прибалтийских государств отказы вались отменить сделанные ими декларации. Давление на Литву и в слегка меньшей степени на Эстонию и Латвию нарастало, но это давление не переходило грань прямого насилия.

Даже экономические санкции были далеко не всеобъемлющими. Породив кое–какое расстройство и сильное раздражение, они оказались недостаточными, чтобы вызвать жестокие страдания. Воинственные угрозы военных и полиции звучали зловеще, но не привели к кровопролитию. Горбачев, похоже, нагнетал давление в качестве средства потрафить сторонникам жестких мер, настаивавшим, чтобы он предпринял что–нибудь для приведения прибалтов к порядку. Между тем, и ему хотелось «преподать прибалтам урок» их полной и безусловной экономической зависимости от СССР. Какова бы ни была польза от первой из этих причин (а не исключено, что суровый тон и решительные указы на деле предотвращали попытки сместить Горбачева), вторая из них была обречена на провал. Экономического нажима было недостаточно, чтобы поставить прибалтов на колени, зато он был достаточно болезненным, чтобы укрепить их решимость стать независимыми. Исходное положение, избранное Горбачевым и его советниками, решившими, что давление принудит прибалтов к повиновению, дало отклонение от намеченного курса на 180 градусов.

Организация президентства

Отгораживаясь от требований прибалтов о независимости, Горбачев в то же время взялся за организацию президентской власти. Конституционная поправка, проведенная им через Совет народных депутатов, позволяла создать два консультативных органа: Совет Федерации, состоящий из руководителей парламентов союзных республик, и назначаемый Президентский Совет. Обязанности и властные полномочия этих органов были далеко не ясны. Выходило так, будто президент оказывался волен принимать или игнорировать их рекомендации по собственному усмотрению. Между тем, оба органа предусматривались для придания видимости коллегиальности процессу принятия решений.

Я подозревал, что Горбачев пошел на создание Совета Федерации, дабы создать у парламентов союзных республик ощущение, что их голос и вес имеют значение в центральных структурах власти, Станет ли Совет служить этой цели зависело от того, сможет ли он влиять на решения, имевшие значение для республик. Что касается Президентского Совета, то, по моему разумению, Горбачев будет стремиться использовать его как суррогат Политбюро. Если ему удастся переместить обсуждение политико–экономических вопросов из Коммунистической партии в канцелярию президента, под свой прямой личный контроль, ему окажется по силам дистанцироваться от партийной машины и в конечном счете обойти ее.

Через две недели после учреждения президентства Горбачев объявил о назначениях в Президентский Совет. В него вошли несколько ключевых правительственных фигур, такие как министр иностранных дел Шеварднадзе, председатель КГБ Крючков, министр обороны Язов, министр внутренних дел Бакатин, председатель Госплана Юрий Маслюков. Горбачев ввел в него также двух своих близких соратников, Александра Яковлева и Валерия Болдина, руководителя своего аппарата в Центральном Комитете, Три умеренных реформатора, физик Юрий Осипян, экономист Станислав Шаталин и писатель Чингиз Айтматов, были уравновешены тремя хорошо известными «консерваторами», писателем–сибиряком Валентином Распутиным, Вениамином Яриным, заводским рабочим с Урала, кого ретрограды считали потенциальным «Лехом Валенсой справа», и Альбертом Каулсом, директором сельскохозяйственного предприятия из Латвии.

Отбирая людей для Президентского Совета, Горбачев явно поступал, уделяя больше внимания политической сбалансированности, чем сущностным качествам личности или политики. Похоже, целиком обойдены оказались лишь радикальные реформаторы, поскольку академик Шаталин, позже сделавшийся радикалом, все еще причислялся к умеренным. Мне было понятно, как политически целесообразно убедить основные группировки страны в том, что они «представлены» в Президентском Совете, но я не мог понять, как эта группа собирается действовать в качестве сочлененного организма. На деле, так никогда и не было.

Тем не менее, Горбачев сделал все, что мог, для придания престижа Президентскому Совету. Свою первую встречу с ним он провел на следующий день после назначения и позаботился, чтобы встреча эта широко освещалась, К тому же он предоставил членам Совета роскошные кабинеты в Кремле, месте, отведенном для высших советских официальных лиц. К осени Президентский Совет заменил Политбюро партии как высший орган в протокольном отношении. На официальном приеме по случаю Национального праздника в ноябре члены Президентского Совета принимали зарубежных первых лиц, стоя на том месте, куда в предыдущие годы допускались только члены Политбюро.

С установлением президентства Совет Министров СССР был сохранен, так что структура скорее походила на имевшуюся во Франции, где кабинет министров отделен от президентства (и на самом деле премьером зачастую оказывался представитель иной политической партии), чем систему президентского Кабинета в Соединенных Штатах, Подозреваю, что Горбачев был не прочь поставить Совет Министров под собственный более непосредственный контроль, но решил не делать этого частично из–за массированного сопротивления правительственной бюрократии, частично во избежании публичного унижения премьер–министра Рыжкова, который поддержал создание президентства и отказался стать соперничающим кандидатом в президенты. Тем не менее, многие наблюдатели, в том числе и я, ожидали, что Горбачев сократит размер Совета Министров и передаст функции большинства министерств экономического профиля республикам, как только это окажется политически осуществимым. Поначалу же, однако, президентство не привнесло никаких существенных перемен в структуру или кадровый состав Совета Министров.

Апрельские события к тому же, похоже, шли в разрез кое с какими предположениями, сделанными мною в отношении намерения Горбачева ослабить хватку партии на шее правительства в ходе предстоявшего съезда КПСС. Радикальные реформаторы в рядах партии обнародовали — в полном соответствии с партийным уставом того времени — «Демократическую платформу» к съезду. Я не ждал, что Горбачев поддержит платформу, поскольку против нее выступило большинство партийных работников, но я ожидал, что он убедит ее составителей остаться в партии. Без них в ходе съездовских обсуждений у реформ не оказалось бы сильной и последовательной поддержки, Влиятельные сотрудники собственного аппарата Горбачева уговаривали его в январе прийти к общему соглашению с этими интеллектуалами–реформаторам и, и, несмотря на то, что он предпочел пойти в этом вопросе на компромисс и подвергнуть критике реформаторов за придирки к условиям президентства, я полагал, что Горбачев понимает, что нуждается в них, — хотя бы для того, чтобы выглядеть умеренным перед своими консервативными коллегами. Более того, реформаторы по–прежнему показывали, что способны побеждать на выборах в ключевых точках, Объединение «Демократическая Россия» в ходе выборов в марте победило в Москве, Ленинграде, Свердловске и нескольких других крупных городах.

К моему удивлению, эти победы — как и Ельцинская до того — скорее, похоже, обидели Горбачева, чем убедили в полезности для себя демократического движения. Вместо того, чтобы позволить «демократам» оказывать максимально возможное влияние на отбор делегатов на съезд партии, Горбачев предпринял попытку выставить их из партии до того, как соберется съезд. 11 апреля 1990 года перед самым началом выборов делегатов в партийных организациях по всей стране, «Правда» поместила открытое письмо Центрального Комитета, в котором, по сути, требовалось, чтобы создатели «Демократической платформы» ушли из партии. В письме они обвинялись в попытках «превратить партию в своего рода бесформенную ассоциацию с полной свободой для фракций и группировок». За сим следовал риторический вопрос, могут ли «такие люди оставаться в рядах КПСС», и, хотя отрицалось, что письмо призывает к чистке, наделе именно это делалось предложением партийным организациям выступить против тех, «кто создает фракционные группы».

Юрий Афанасьев, лично раскритикованный Горбачевым, рассказал мне, что, когда появилось это письмо, он перестал видеть смысл в дальнейшем сохранении своего членства в партии. 18 апреля он публично заявил о выходе из Коммунистической партии. Большинство других реформаторов, между тем, решили остаться в партии по крайней мере до партийного съезда, с тем чтобы ретрограды не победили из–за отсутствия контраргументов с их стороны.

Официальный нажим на сторонников «Демократической платформы», увы, не подвиг их на создание единого фронта по ключевым вопросам. Вскоре последовала череда открытых перепалок, зачастую основанных на личной неприязни. Николай Шмелев обвинил в «Известиях» Гавриила Попова в одобрении карточной системы распределения. Реформистски настроенная Лариса Пияшева, экономист, заявила, что ее, кандидата от «Демократической России», бросили на произвол судьбы, потому что она подвергла критике кое–какие взгляды Ильи Заславского. В общем, не успели «демократы» обнародовать платформу, как тут же последовали ссоры из–за нее.

Сторонники «Демократической России» не смогли поначалу и объединиться в поддержку определенных кандидатур. Когда Горбачев, став президентом, освободил пост председателя Верховного Совета, Съезд народных депутатов избрал преемника. Горбачев поддерживал Анатолия Лукьянова, бывшего его заместителем, но у того был широкий круг противников, особенно среди реформаторов, считавших, что Лукьянов больше заинтересован в сохранении коммунистической номенклатуры, чем в продвижении реформ, Тем не менее, они не сошлись на одной кандидатуре, и в результате голоса их оказались распределены между несколькими, включая профессоров права Константина Лубенченко и Анатолия Собчака, физика Евгения Велихова, Алексея Казанника, депутата из Омска, уступившего свое место в Верховном Совете Ельцину, Геннадия Фильшина, экономиста из Иркутска. Даже при расколе внутри оппозиции Лукьяновское большинство оказалось худосочным: 53,6 процента, — что дает основание предположить: будь его противники объединены, победа в тот день могла быть и на их стороне.

Приобретенный таким образом опыт побудил реформаторов объединиться вокруг Ельцина, когда спустя несколько недель собрался новый российский парламент. Тогда меня не оставлял вопрос: случилось бы такое, окажи Горбачев поддержку кому–либо из умеренных, вроде Лубенченко, а не Лукьянову? Выказывая расположение кандидату, про кого было известно, что он против скорых политических и экономических перемен, Горбачев, сам того не желая, помог Ельцину создать коалицию в новом российском Верховном Совете и увеличить вероятность того, что двум органам власти предстоит схватка. Зато Лукьянов со своим грубым лицом и унылым голосом не производил большого впечатления на телезрителей и не был способен соперничать с Горбачевым в популярности. В случае с таким красивым, жизнерадостным и красноречивым человеком, как Константин Лубенченко, подобной уверенности быть не могло.

Отправной пункт для экономической реформы

Нежелание или неспособность Горбачева реорганизовать Совет Министров, бюрократический аппарат центральной власти, являлись и симптомом и причиной углубления экономической немощи. Оценивая той весной положением видел в том, как велись дела, лишь мрачные перспективы для советской экономики.

Затяжки подлинной экономической перестройки отныне сделались хроническими, и, как я считал, если не удастся отыскать способ разорвать на экономике удушающую хватку московской бюрократии, общественная мораль и доверие к руководству Горбачева войдут в «штопор».

Во время поездок, за пределами Москвы я тщетно отыскивал свидетельства того, что полномочия на принятие хозяйственных решений передаются от московского Центра. Несмотря на разговоры о достоинствах рыночной экономики, шаги по ее созданию были крохотными и неэффективными. Это являло собой разительный контраст со скорыми и фундаментальными переменами в политической системе. В ней оказались высвобожденными силы, которые волей–неволей подталкивали к демократизации. Зато так и не пришли в движение силы, способные сломать оплот бюрократизма в народном хозяйстве.

Вся страна выбивалась из сил под тяжким бременем: лишь весьма немногие действительно понимали, как работает рынок. В республиках и регионах зрело недовольство управлением из Москвы, что также способствовало этническим трениям, Горбачев, похоже, все еще уповал, что планированием и осуществлением его экономических реформ займутся Госплан и министерства, а это было равносильно тому, чтобы доверить лисице отвечать за сохранность курятника.

Я опасался, как бы предпринимавшиеся частичные меры и полумеры на самом деле не ухудшили положение, поскольку они не сопровождались изменениями системного свойства, которые придали бы им действенность.

Возникающие неурядицы были столь очевидны, что описывать их не составляло труда для нашего посольства (зато я сомневался, что «система» снабжала объективными описаниями Горбачева). Другое дело — выявить, что можно предпринять, дабы с успехом вовлечь советскую экономику в мировой рынок. У каждого экономиста» похоже, есть своя излюбленная формула, но они обычно игнорируют такой важнейший элемент, как политическая осуществимость. Сравнительное исследование «исходных пунктов» при переходе от командной к рыночной экономике, которое я в 1989 году советовал провести правительству США, насколько мне известно, так и не было проведено. И в самом нашем правительстве и вне его среди специалистов не было единства в отношении того, за чем мы должны наблюдать, что отслеживать, оценивая перспективы успешной экономической реформы в Советском Союзе.

К 1990 году мне стало ясно, что нашему посольству нечего ожидать указаний из Вашингтона в виде постановки задач для сообщений о состоянии советской экономики. Если мы хотели, чтобы посольские сообщения были связными, и если для обоснования наших суждений требовались надежные критерии, нам следовало позаботиться об этом самим. Я попросил экономический и политический отделы посольства, во главе которых стояли Джон Блэйни и Рэймонд Смит, два очень способных дипломата, хорошо знавшие Советский Союз, вести систематическое изучение ключевых проблем. Мы периодически встречались для обсуждений, и зачастую наши встречи походили на университетские семинары дипломников, с той лишь разницей, что в таких случаях «профессор» оказывался, на деле, студентом.

Обсуждения с сотрудниками нашего посольства и собственные мои наблюдения за разваливающейся советской экономикой убедили меня; самого большого эффекта советское руководство добилось бы, пойдя на ликвидацию центральных хозяйственных министерств и передав большинство их функций директорам предприятий, доверив, возможно, осуществлять кое–какие обязанности гораздо меньшим по размеру министерствам союзных республик. Таков был бы первый шаг, нацеленный на прекращение централизованного, имперского контроля над экономикой, разрушение монополии производителей и создание основы для последующей приватизации.[74] На первых порах такой радикальный шаг был бы болезненным и разрушительным, зато он высвободил бы силы, способные создать конкурентноспособное народное хозяйство. Мне казалось, что быстрая ликвидация механизма централизованного контроля: прерывание пуповин, связывавших центральные министерства с предприятиями, — с неизбежностью приведет к следующему:

• Директорам предприятий, чтобы выжить, придется создать рынки.

• Если республики и области получат прямые полномочия надзирать за народным хозяйством, Горбачеву удастся уклониться от ответственности за будущие ошибки.

• Экономические стимулы добиваться независимости потеряют в силе, как и один из источников этнических трений.

• Некоторые республики, получив такую возможность, быстро придадут легитимность частной собственности и другим институтам, необходимым для рыночной экономики и тем возбудят в остальных соревновательный дух сделать то же самое.

• Децентрализация позволит установить надежную базу налогообложения для республик и других административно–территориальных образований, поскольку Москве, если она перестанет субсидировать непроизводительные отрасли по всей стране, потребуется гораздо меньше средств на центральные органы власти. Более того, бюрократам, которые тормозят реформы, придется пойти на работу на предприятия, в местные и региональные органы власти, и это изменит их подход и отношение к происходящему.

Столь радикальные шаги, как те, какие я считал необходимыми, без сомнения, окончились бы провалом, стань они причиной слишком многих социальных перетрясок. Положим, ни у кого не было уверенности в том, когда «много» превратится в «слишком много», и все же следовало предпринять меры для смягчения воздействия перемен на обыкновенного жителя. Мне виделся такой вот минимальный набор мер, сопровождавших основательную децентрализацию экономического управления:

1. Укрепление рубля как мера экономическая посредством контроля за денежной массой и сокращения бюджетного дефицита, львиная доля которого вызывалась производством ненужных вооружений, субсидиями непроизводительным отраслям промышленности и содержанием громадной бюрократии. (Одним из способов уменьшить «избыточную массу рубля» могла бы стать продажа фондов, находящихся в государственной собственности, частным предпринимателям.)

2. Разрушение монополий и принятие строгого антитрестовского законодательства.

3. Содействие развитию — в основном, вне государственной структуры — институтов, необходимых для рыночной экономики: например, коммерческих и инвестиционных банков, средств внедрения коммерческих кодексов, центров обучения для привития необходимых новых навыков.

4. Передача основных социальных служб от предприятий местным и муниципальным властям — предпосылка успешной приватизации. Службы должны содержаться за счет имущественных налогов и перераспределения фондов из центрального бюджета.

5. Создание предохранительной системы, включая пособие по безработице, индексацию низких фиксированных доходов, таких как пенсии, до прожиточного минимума и программы вспомоществования беднейшим слоям населения, такой как продуктовые карточки. Оказание целевой помощи определенным группам населения будет куда менее дорогостоящим для бюджета, чем частичное возмещение расходов на питание и жилье для всех, как то делалось при существовавшем строе.

Такое развитие событий, конечно же, потребует времени, но, полагал я, реформа провалится, если не будет включать в себя быстрые» конкретные шаги в указанном направлении. Бюрократические институты не изменятся, пока их к тому не принудить, а бюрократы не станут предпринимателями в условиях, позволяющих им оставаться бюрократами. Зато, если окажется, что деваться некуда, многие быстро приспособятся к изменившейся действительности. Если физически здоровый человек отказывается учиться плавать, то, возможно, единственный способ научить его — бросить в воду на глубину.

Я понимал, что иностранцам, как бы хорошо они ни были осведомлены и сколь ни добры были бы их намерения, всего этого для советских людей не осуществить. Советские граждане должны сделать это сами. Я не собирался подзадоривать их или пытаться «продать» им свои любимые представления о реформе. Но к весне 1990 года у меня в сознании наконец–то сложился набор отправных пунктов, сверяясь с которыми, я мог судить о различных программах реформирования, которым в ближайшие месяцы предстояло стать предметом обсуждения.

————

Организуя свое президентство, Горбачев явно сознавал, что система политической инерции отторгнет радикальную экономическую реформу такого рода, какую я считал необходимой. А окажется ли он готов к тому, чтобы предпринять эти шаги, когда укрепит свое положение как президента и реорганизует летом партию на партийном съезде? Чтобы узнать ответ, мне ничего другого не оставалось, как ждать, по крайней мере, до осени, Важнейшим был вопрос: захочет ли Горбачев избавиться от центральных учреждений хозяйственного контроля?

XIV Россия делает выбор

«Если, товарищи, подвергнуть очень серьезному анализу то, что он [Ельцин] говорил, то получается, что нас призывают под знаменем восстановления суверенитета России к развалу Союза».

Михаил Горбачев Съезду народных депутатов РСФСР, 23 мая 1990 г.

«Считаю, что сейчас надо уходить от прежней формулы: все ради сильного центра.

Наша страна — Союз будет сильным только с сильными республиками, и чем сильнее, самостоятельнее союзные республики, тем, наоборот, более сильным станет центр} наш Союз».

Борис Ельцин, 31 мая 1990 г.

Воскресенье 2 июня 1990 года было третьим полным днем второй для Горбачева встречи на высшем уровне в Вашингтоне, Официальные переговоры завершились днем раньше, и два президента провели выходной в спокойствии кэмп–дэвиде кого убежища президента Буша в Мэриленде. Вечером за ужином к ним присоединились высокопоставленные члены обеих делегаций.

Ельцина избрали председателем российского парламента за четыре дня до этого, перед самым отлетом Горбачева из Москвы в Соединенные Штаты и на следующий день после того, как улетел я, чтобы принять участие в вашингтонских совещаниях накануне прибытия Горбачева. У меня не было возможности расспросить Горбачева о выборах Ельцина, явившихся для него, должно быть, тяжелым ударом, особенно учитывая его открытые попытки воспрепятствовать им. Я надеялся, что ужин окажется достаточно неофициальным и я смогу перекинуться с Горбачевым парой слов в сторонке.

Так и оказалось, Гости уже собрались в гостиной за бокалом белого вина или стаканом апельсинового сока (ничего крепче, к огорчению некоторых советских участников), судача по поводу того, как метко метнул Горбачев подкову с первой попытки да как он едва в дерево не врезался, в свой черед управляя коляской для игры в гольф. И тут появился Горбачев.

Из американских участников я один мог беседовать с ним без переводчика, что придавало нам ощущение уединения. Как только мы, покончив с мелочами, завязали разговор, я спросил, считает ли он, что в будущем сможет работать с Ельциным.

«Это вы мне скажите, — ответил Горбачев, пожимая плечами. — Вы его в последнее время чаще видели, чем я».

Это замечание, полунасмешливое, полульстивое, представляло собой типичный для Горбачева прием, когда ему хотелось уйти от трудного вопроса и самому выиграть несколько очков. Из его слов можно было понять, будто я играю какую–то роль в советских внутренних политических интригах, что могло быть как комплиментом, так и предостережением, поскольку для посла рискованно ввязываться во внутреннюю политику. Оставляя же намеки в стороне, я знал, что сказанное Горбачевым было правдой: в последние несколько месяцев я виделся с Ельциным чаше, чем он. Мне казалось, что так получилось больше из–за политического просчета Горбачева, нежели от избытка рвения с моей стороны. Ему следовало бы сотрудничать с Ельциным, как бы то ни было неприятно ему лично. Тем не менее, я решил воспринять его замечание безо всякой задней мысли, лишь бы не дать ему уйти от ответа на мой вопрос.

«Что ж, он говорит мне, что хочет сотрудничать, — сказал я, — и он поражает меня своей искренностью. Только мое мнение значения не имеет. Важно, что вы думаете».

«Все зависит от того, согласен ли Ельцин играть конструктивную роль или нет. У него есть склонность к политическим играм. Но если он успокоится и станет действовать ответственно, мы сможем работать вместе». Горбачев добавил, что недавние высказывания Ельцина вселяют в него некоторую надежду, что так и получится. Впрочем, склонность Ельцина к «демагогическим призывам», которые приведут к «уравниловке», еще более затрудняет создание таких экономических стимулов, какие нужны для перестройки.

Я не спорил с Горбачевым, хотя и считал последнее его замечание несправедливым. Ельцинские нападки на партийные привилегии были нацелены против неоправданных преимуществ, а вовсе не против различий в доходах, полученных по заслугам. Выходило забавно: термин, каким Горбачеву случалось обозначать результат Ельцинских призывов — «уравниловка», — был тем самым словом, которым воспользовался Ельцин во время нашей с ним первой встречи в 1987 году, когда описывал, от каких отношений следует отрешиться во имя успеха перестройки. На деле он не был против экономических стимулов, однако кто–то явно убедил Горбачева в том, что Ельцин против. К тому же, хотя Ельцин вообще все больше предавался популистской риторике, мне казалось, что он прибегает к ней потому что вынужден пробиваться обратно на политическую арену, используя голоса избирателей, а вовсе не из–за своего якобы безответственного отношения к реформе, Предприми Горбачев побольше усилий, чтобы удержать Ельцина в своей команде, и придай побольше ускорения процессу реформирования, и Ельцин оказался бы лишен кое–каких полемических козырей, какие он пускал в ход.

Российские выборы

Пост председателя в Российском Верховном Совете достался Ельцину с большим трудом и с минимальным перевесом голосов. Мартовские выборы народных депутатов на Российский Съезд привели к созданию резко разделенного органа, где сторонники Ельцина оказались в меньшинстве.

Тем не менее, в Москве, Ленинграде, Свердловске и ряде других крупных городов демократические реформаторы действовали исключительно хорошо, завоевав в этих городах большинство мест на Российском Съезде. На обширных же просторах России картина, однако, была иной. Хотя большинство «демократов» были непрочно связаны сдвижением «Демократическая Россия», у них не было развитой общенациональной организации и во многих избирательных округах они не могли даже выставить кандидатов. Из этих районов местные организации Коммунистической партии, взяв верх просто из–за отсутствия противников, направили на Съезд аппаратчиков и директоров государственных предприятий. Хотя партия уже не обладала законной монополией, она по–прежнему держала в своих руках рычаги власти на большей части территории страны.

До того, как Российский Съезд собрался в мае, я — как и другие наблюдатели — не мог предположить, каким окажется соотношение сил различных политических направлений. Партий, групп, коалиций было в изобилии, и союзы, заключавшиеся в одну неделю, распадались в следующую. Многие из вновь избранных депутатов были фигурами неведомых политических качеств, их взгляды предугадать было невозможно, но нам было достаточно известно о них, чтобы считать, что на сей раз реформаторы представлены лучше, чем на Съезде СССР, «избранном» в предыдущем году. Сторонники «Демократической России» составили меньшинство, но весьма значительное. Похоже, было сомнительно, что машина Коммунистической партии сумеет так же управлять этим собранием, как и Съездом СССР.

Сразу после открытия Российского Съезда я пригласил двоих новых депутатов на обед: Леонида Волкова, политолога, помогавшего основать Российскую социал–демократическую партию и представлявшего один из московских округов, и Валерия Киселева, бывшего шахтера из Кузбасса в Сибири. Оба были членами объединения «Демократическая Россия», но их подход к экономической реформе был различен: Волков понимал, что реформа повлечет за собой болезненную перестройку, а Киселев отчаянно противился любым мерам, способным увеличить безработицу или вызвать скоротечную инфляцию. Впрочем, они были согласны в том, что касалось политической направленности Съезда: Демократическая Россия, считали они, обеспечит себе не больше 40 процентов голосов, Для того, чтобы политика движения восторжествовала, потребуется привлечь значительное число депутатов из более либерального крыла группы Коммунистической партии.

Я спросил, каковы шансы Ельцина стать председателем Российского Верховного Совета, и они ответили, что это возможно, но далеко не однозначно. У кандидата КПСС, Александра Власова, впрочем, шансов быть избранным еще меньше, чем у Ельцина, поскольку он считается слишком пассивным, чтобы осуществлять действенное руководство. Блеклая речь, произнесенная им при открытии Съезда, усугубила впечатление слабости. Хотя демократы извлекли уроки из своих прошлых разногласий и окажут твердую поддержку Ельцину, тот, полагали мои гости, сможет победить, если получит 10–20 процентов голосов депутатов–коммунистов. В противном случае председательское место вполне может достаться темной лошадке среди претендентов, каковым был Вадим Бакатин, министр внутренних дел СССР.

Выборы председателя, проходившие на следующей неделе, подтвердили первое из этих предсказаний. Несмотря на сильную поддержку Горбачева Власов не был избран в первом туре, где голосование шло по семи кандидатурам. Ельцин его обошел, тем не менее набрал далеко не большинство голосов. Во втором туре Власов и еще три депутата сняли свои кандидатуры, и основным соперником Ельцина стал консервативный партийный босс Иван Полозков, уже заявивший о себе как о противнике реформ. Ельцин снова одержал верх, но и на этот раз ему не хватило голосов — двадцати восьми. В то же время сторонники жесткой линии показали свою силу: Полозков получил почти столько же голосов, сколько и Ельцин.

Отправляясь из Москвы на саммит в Вашингтон, я считал, что Ельцин, вероятно, взял все голоса, какие мог, и что это открывало дорогу какому–нибудь новому кандидату, такому как Бакатин. Однако Полозков выбыл из третьего тура, а Власов вновь бросил свой жребий в круг. Верная оценка впечатляющих результатов Полозкова и убежденность в том, что Власов для такого поста не годится, побудили немалое число центристов отдать голоса Ельцину, что и позволило ему вырвать победу: он набрал всего на четыре голоса больше при свыше тысячи голосовавших.

Победа знаменательная, но хлипкая, Депутаты, отдавшие ему свои голоса, не составляли цельной группы, и Ельцин тут же заявил, что он не войдет ни в какую партию или фракцию, а станет представлять народ РСФСР в целом. Тем самым он отказался от всякой попытки установить контроль над только что созданной российской Коммунистической партией или образовать собственную партию. Тогда это решение выглядело тактически мудрым, однако оно создало прецедент, который впоследствии подорвет способность Ельцина эффективно взаимодействовать со своими законодателями.

Особо сильные сомнения вызывало то, что ему удастся собрать на Российском Съезде две трети голосов, чтобы внести изменения в Конституцию касательно введения президентства и прямых президентских выборов. Ельцин и его сторонники уже стали говорить о необходимости президентской системы в России, и было совершенно ясно, зачем они это делали.

Скорее всего на прямых президентских выборах Ельцин, представься такая возможность, победил бы с подавляющим преимуществом и тем поставил бы в неловкое положение Горбачева, который не решился выйти к избирателям при учреждении президентства СССР. Но летом и осенью 1990 года у Ельцина просто не было голосов на Съезде народных депутатов РСФСР для утверждения президентской системы правления.

Тем не менее, он напрямую противостоял Горбачеву на Российском Съезде и победил. Власть и авторитет Ельцина росли, а вот у Горбачева стали падать.

Суверенная Россия

Недели через две после избрания Ельцина председателем Российского Верховного Совета, этот орган власти провозгласил Российскую Социалистическую Федеративную Советскую Республику суверенной. Она не первой из пятнадцати советских республик сделала это: первыми были три прибалтийские республики и Азербайджан, — зато в политическом плане ее решение имело самое большое значение. Сделанное Россией вызвало цепь таких же решений в других республиках, и еще до конца года все пятнадцать приняли декларации о «суверенитете».

Более ранние декларации прибалтийских парламентов явно были шагом по пути выхода из Советского Союза. В случае же с Россией и большинством других республик данная процедура имела двойственный смысл. В строго законном плане, провозглашение суверенитета являлось излишним: Конституция СССР уже определяла союзные республики как «суверенные». Ее положение гласило: «Союзная республика — суверенное советское социалистическое государство, которое объединилось с другими союзными республиками в Союз Советских Социалистических Республик»[75].

С развитием советской власти суверенность, закрепленная в Конституции, оказалась такой же иллюзорной, как и право на выход. Объявив о суверенитете или о восстановлении суверенитета, различные республики тем самым заявили о своем праве пересмотреть Союзный Договор на своих собственных, а не московских, условиях. Горбачев обещал создать «подлинную федерацию» на добровольной основе, но к лету 1990 года стало ясно, что переговорный процесс представлялся ему как ведущийся между центром и различными республиками, причем во всем, что касалось раздела власти, последнее слово было за центром. Все большее число руководителей республик считали, что выйдет у него наоборот: они стали соглашаться с Ельцинской логикой, по которой различные республики как суверенные образования должны между собой решить, какого рода союз им требуется, а потом навязать свою волю центру.

Горбачев, разумеется, не мог оспаривать принцип суверенитета союзных республик. Обращаясь к Съезду народных депутатов РСФСР 23 мая 1990 года, он похвалил их за постановку этого вопроса и объявил о своей полной поддержке «стремления укрепить суверенитет РСФСР». Затем он перечислил меры, которые считал желательными» такие, как укрепление власти избираемых органов (советов) на всех уровнях, предоставление хозяйственных ресурсов в распоряжение республик и улучшение культурной жизни различных национальных групп. Ни одна из Горбачевских рекомендаций не была нацелена на укрепление автономии республики.

Этого он, разумеется, не допускал, хотя и утверждал, что различие между его и Ельцинской концепциями суверенитета кроется в отношении к социализму. Ельцин, доказывал Горбачев, стоял за то, чтобы отбросить социализм и даже советскую власть, и он указывал на то, что Ельцин предложил сменить название РСФСР на просто «Российскую Республику», выбросив из него сразу и «Социалистическая» и «Советская». Такое понимание суверенитета, подытоживал Горбачев, может привести только к краху Союза.

Это замечание, несомненно, рассматривавшееся в качестве неотразимого аргумента против предложения Ельцина, не было столь пророческим, каким казалось. Отказ от «социализма» и советской формы правления не приводил автоматически к краху Советского Союза. Не пройдет и года, как Горбачев сам предложит переименовать СССР в Союз Суверенных Государств, опустив оба определения, которые всего год назад считал столь необходимыми. Между тем его попытка сохранить социалистическую систему с централизованным властным контролем преградила путь добровольному союзу, который он провозгласил своей целью.

Выло, впрочем, в провозглашении Россией суверенитета два аспекта, оказавших прямое воздействие на последующее развитие событий, хотя в то время широко они и не обсуждались. Первый, и более основательный, касался того, что стояло за определением России как национального государственного образования. Второй, более отвечавший нуждам текущей политики, состоял в воздействии на политическое положение Горбачева и Ельцина.

На протяжении всей советской истории Россия являлась аномалией среди союзных республик. Намного превосходящая их всех по территории и населению, сама формально будучи федерацией, она обладала самыми слабыми структурами. Почти во всех отношениях она управлялась напрямую министерствами СССР, Не существовало формально отдельной российской Коммунистической партии, как это было в других союзных республиках. Академия наук СССР надзирала за научными исследованиями в РСФСР, в то время как в других республиках имелись свои академии. Министерство культуры СССР содержало основные драматические и оперные театры, музеи и библиотеки России, но не других республик. Теоретически РСФСР была одной из пятнадцати союзных республик, но на практике большая часть ее структур были слиты с союзными.

В общественном сознании это приводило к замешательству, стоило л ишь попытаться определить, что же такое, собственно, «Россия». Была ли она, если не по имени, так по сути, тем же, что и Советский Союз, прямой наследницей Российской империи? Или была чем–то более ограниченным, втиснутым в границы Российской Социалистической Федеративной Советской Республики? Советская официальная теория говорила одно, но опыт зачастую подсказывал другое. Для тех, кто придерживался первого толкования, идея выхода РСФСР из Советского Союза была логическим абсурдом, Как может часть России отделиться от целого и все равно остаться Россией? Зато для тех, кто придерживался второго толкования, отделение могло выглядеть как рациональный шаг, необходимый для высвобождения России из–под контроля централизованного, управляемого коммунистами государства или для освобождения ее от обязанности поддерживать менее развитые нации в СССР.

Когда Верховный Совет РСФСР принял Декларацию «О государственном суверенитете», он подспудно поддержал концепцию Российского государства как более ограниченного образования, чем Советский Союз во всей его целостности.[76] Логически рассуждая, если РСФСР провозглашает суверенитет, то таким же правом обладают четырнадцать остальных республик, а это означает, что они на самом деле не являются частью России, Политически же российская акция вынуждала остальные республики заявить о своем суверенитете, дабы оказаться в состоянии вести на равных переговоры о новом союзном договоре.

Избрание Бориса Ельцина председателем парламента РСФСР в сочетании с принятием поддержанной им декларации о суверенитете преобразило его политическую дуэль с Горбачевым. Он был уже не просто председателем какой–то относительно малозначимой законодательной комиссии в Верховном Совете СССР или мнимым лидером некоей оппозиции, все еще хилой и лишенной организации, а руководителем крупнейшей в СССР союзной республики. Прежде Ельцин стремился заставить Горбачева вернуть его в советское руководство и прислушаться к его советам. Теперь же у него была своя, не зависимая от Горбачева, основа власти. Сумей Ельцин взять под контроль свой собственный разобщенный законодательный орган, сумей сойтись ради общего дела с руководителями других республик, и он вынудил бы Горбачева поделиться большей частью своей власти, и — в случае неудачи — поставить под вопрос существование самого Союза. Политическая игра между ними приобрела куда больший, чем прежде, характер перетяжки каната, хотя Горбачев, похоже, относился к ней так еще с 1987 года.

Возможность добраться до Горбачева путем разрушения Союза в 1990 году была еще не очевидной. На деле, Ельцин неоднократно — и, верю, искренне — утверждал, что Россия не должна понуждать союз к развалу. Того же мнения придерживались и большинство его сторонников. Они рассматривали победу Ельцина и российскую декларацию о суверенитете как средство подтолкнуть Горбачева к дальнейшей децентрализации процесса принятия хозяйственных решений и к экономической реформе в сотрудничестве с Ельциным.

Реформаторы, бывшие членами Межрегиональной группы на Съезде народных депутатов СССР и Демократической России на вновь избранном Съезде РСФСР, полагали, что прежде всего им необходимо способствовать сотрудничеству между Горбачевым и Ельциным. Их обеспокоенность возросла, когда Горбачев, похоже, обратился против реформаторов в партии, когда он подверг нападкам ad homenem критиков своего предложения о президентстве и одобрил циркуляр Центрального Комитета, призвавший их выйти из партии. Кое с кем из реформаторов я виделся почти ежедневно, и едва л и не в каждом разговоре не обходилось без ссылок на необходимость политического воссоединения Горбачева с Ельциным.

На деле, в обычных разговорах в Москве политика стала занимать такое же главенствующее положение, какое издавна занимала в Вашингтоне. Это особенно сильно поразило меня, когда в апреле я оказался за праздничным ужином на свадьбе Виктора и Оксаны Ярошенко. Член Межрегиональной группы депутатов, Виктор был избран на Съезд народных депутатов СССР от Московского округа, в котором находилось наше посольство, и мы шутливо называли его «нашим конгрессменом». Ельцин на свадьбе был шафером и сделался душой общества, перетанцевав со всеми дамами и беспрерывно предлагая поднять бокалы за новобрачных.

Впрочем, в промежутках между тостами разговоры неизменно переходили на серьезные темы. Гости со стороны Оксаны были сотрудниками музеев Кремля, где она работала, у Виктора же приятелями были политики. Несмотря на то, что «Демократическая Россия», к которой все они себя причисляли, вышла из мартовских выборов политической силой, уступавшей только Коммунистической партии, на душе у многих было смутно. Страна, похоже, разваливалась на куски, и соперничество между Горбачевым и Ельциным, если его не остановить, могло вылиться в хаос или гражданскую войну. Почти каждый гость говорил мне о необходимости отыскать способ, как склонить эту пару к сотрудничеству.

Генрих Игитян, депутат СССР, директор музея современного искусства в Ереване, бывший на свадебном пиру тамадой, высказывался еще определенней. «Мы должны спасти Горбачева и спасти Литву — кричал он мне в ухо сквозь гром музыки. — Те, кто заставит Литву остаться в Советском Союзе, вышвырнут Горбачева при первой возможности. Только союз с Ельциным может спасти его — и Литву». Трагедия, по мнению Игитяна и других присутствовавших на свадьбе политиков, состояла в том, что Горбачев этого еще не понимал.

Российская Коммунистическая партия

С усилением сепаратистских тенденций в нерусских республиках, среди членов Коммунистической партии в РСФСР ширились требования создать отдельную российскую партию. С двадцатых годов отдельной партийной организации в РСФСР не существовало. Словно бы намеренно затушевывая различие между двумя значениями понятия «Россия», партийное руководство упорно отказывалось создавать в РСФСР партийную организацию, подобную имевшимся в остальных союзных республиках.

В предшествующие годы я часто задавал официальным лицам РСФСР вопрос, не считают ли они желательным создание отдельной «Российской партии». Рядовые партийцы зачастую отвечали, что считают, и указывали на, по сути, дискриминационный характер существующей партийной структуры в отношении русских и РСФСР. Чиновники рангом повыше, однако, придерживались существующей линии и отрицали всякую необходимость в такой организации. Скажем, я задал этот вопрос во время визита к премьеру РСФСР Александру Власову Вообще он был откровеннее своих предшественников, говоря о своих взглядах, но в данном случае поддержал официальную точку зрения: отдельная партийная организация для России нежелательна. При том, как было, пояснил Власов, он мог обращаться за решением вопроса прямо в Политбюро, Появись же российская партийная организация, пришлось бы сначала пройти ее, прежде чем вопрос попал бы в Политбюро. Просто в процессе принятия решений появился бы лишний бюрократический уровень, сказал он, который уменьшил бы влияние правительства РСФСР.

Поздней весной 1990 года идею российской партийной организации отверг и Горбачев. Однако внутри партии быстро крепло настроение в пользу такой организации, по мере того как все больше и больше республиканских партий бросали вызов Центру а в самой РСФСР стали создаваться некоммунистические партии. Иван Антонович, бывший в то время проректором партийной Академии общественных наук, учреждения, проводившего секретные исследования и опросы внутри КПСС, впоследствии сообщил мне, что к весне 1990 года более 65 процентов членов партии в РСФСР были за отдельную организацию. В конце мая Горбачев, обращаясь к первой сессии нового Съезда народных депутатов РСФСР, в конце концов поддержал эту идею. Партийные работники развернули бешеную подготовку по созданию Российской партии до созыва съезда КПСС, намеченного на июль.

Горбачев то ли из–за спешки, то ли из–за занятости другими делами (за то время он почти неделю потратил на поездку в Соединенные Штаты), то ли в результате политического просчета утратил контроль за этим процессом. Когда в июне представители российской партийной организации собрались на то, что стало их учредительным съездом[77], было очевидно, что про Горбачевские реформаторы оказались в меньшинстве. Все шло к тому, что один из самых твердолобых ретроградов среди провинциальных партийных боссов, Иван Полозков из Краснодара, края, соседствующего с родным Горбачеву Ставропольем, может стать первым секретарем. Известен он был как один из самых яростных критиков перестройки.

С запозданием Горбачев попытался воспрепятствовать избранию Полозкова, Иван Антонович вспоминал, как однажды ночью, далеко за полночь, у него дома зазвонил телефон и его уведомили, что Горбачев срочно желает его видеть и что за ним уже выслана машина. Антонович вошел в кабинет Горбачева, когда было около двух часов ночи, и увидел, что тот изможден и явно страдает от регулярного недосыпания. «У него все лицо было серое, — вспоминал Антонович. — Когда Горбачев очень уставал, у него с лица краска сходила».

Горбачев велел Антоновичу, делегату учредительного съезда, сделать все возможное, дабы помешать избранию Полозкова первым секретарем российской Коммунистической партии, Антонович согласился попробовать помешать избранию Полозкова, но убедился: кандидатура Полозкова чересчур сильно раскручена, чтобы ее удалось остановить за оставшиеся до голосования несколько часов.[78] Позже в тот день съезд российской партии избрал Полозкова первым секретарем. Таким образом, хотя Антонович и оказался среди отобранных для Политбюро, новая партийная организация — намного превосходящая все остальные в КПСС — попала в руки противника Горбачева.

————

В то время я не ведал о предпринятой Горбачевым в последнюю минуту попытке заблокировать Полозкова, но всякому было очевидно, что новая партийная организация скорее примется саботировать перестройку, чем поддерживать предлагаемые Горбачевым реформы. Это вряд ли могло обрадовать Горбачева, но, если он намеревался лишить партийных работников прямого участия в исполнении власти, поражение его кандидата имело бы благотворный эффект. У него появился бы еще больший стимул создать прочную основу власти вне партии.

Реформаторы же были вне себя, и все больше и больше следовали примеру Юрия Афанасьева, прекращая свое членство в Коммунистической партии.

Борис Ельцин, между тем, делал вид, что его все это не касается. Когда через несколько недель после его избрания председателем Верховного Совета РСФСР он и Наина приняли наше приглашение отужинать по–семейному в Спасо—Хауз, я спросил его, не возникнут ли у него трудности из–за антиреформистского руководства российской Коммунистической партии.

«Никаких! — воскликнул Ельцине мальчишеской усмешкой. — Они теперь не имеют значения. Российский Верховный Совет собирается управлять российским правительством».

Я спросил, собирается ли он сам оставаться в партии. Он помялся, потом сказал, что еще не решил. Он собирался попасть на партийный съезд (до него оставались считанные дни) и посмотреть, что произойдет. Съезд был последним шансом для партии реформировать себя.

После Наина заметила: «Когда с чем–то была связана вся твоя жизнь, не так–то легко взять и уйти».

Несколько недель спустя, когда Борис Николаевич демонстративно ушел со съезда, он убедительно продемонстрировал, что это легко.

Тупик в Прибалтике

Подвергнув сразу после Пасхи Литву частичному экономическому бойкоту, Горбачев, похоже, не знал, что предпринять дальше. Экономическое и военное давление не только не привело к повиновению литовцев и не напугало эстонцев с латышами, но, напротив, усилило их открытый протест. Советские военные вместе с консервативными элементами в КГБ и партии убеждали Горбачева действовать решительно, чтобы призвать прибалтов к порядку, но он не мог рисковать, прибегнув к силе. В конце мая ему предстояло отправиться в Соединенные Штаты и, как он надеялся, подписать торговое соглашение. Народное хозяйство слабело еще быстрее, чем прежде, в прессе и в народе уже шли разговоры о кризисе. В скором времени ему понадобятся от Запада крупные кредиты, чтобы приостановить падение. Насилие в Прибалтике похоронит всякую надежду получить их.

В мае, когда в Москву прибыл госсекретарь Бейкер для подготовки вашингтонского саммита, Литва была основной темой. Бейкер продолжал настаивать на настоящих переговорах между сторонами и после встреч с советскими руководителями демонстративно встретился в Москве с литовским премьер–министром Прунскене.

С самого начала, во время частных бесед, Шеварднадзе немного утешил нас по поводу готовности Горбачева вести переговоры о независимости Прибалтики. Наделе, он в совершенно не свойственной ему манере прочел Бейкеру строгую лекцию. Когда Бейкер предложил делать различие между правовым статусом трех прибалтийских государств и остальных республик, Шеварднадзе возразил, что народы Кавказа столь же сильно, как и прибалты, переживают свое насильственное включение в Советский Союз, и многие в Средней Азии тоже. Он также заметил, что, хотя ему и не по нраву уходить от обсуждения, относя данную проблему к «внутреннему делу», Соединенные Штаты все же должны понимать, что Советский Союз великая держава и у него есть своя гордость. Как бы он и Горбачев ни желали улучшения отношений с Соединенными Штатами, целостность Советского Союза для них важнее. Позволь они любой республике выйти из Союза, и начнется гражданская война.

Горбачев, продолжал Шеварднадзе, сделался объектом усиленной критики в этом вопросе, и кое–кто говорит, что Сталин и Брежнев были более умелыми руководителями. Если подобные чувства возобладают, все достижения последних пяти лет могут быть утрачены.

Многие из этих доводов были знакомы, но впервые Шеварднадзе открыто предупредил: если придется выбирать между хорошими отношениями с Соединенными Штатами и территориальной целостностью Советского Союза, как они это понимали, Горбачев выберет второе. Шеварднадзе заговорил так, как говорил Примаков в апреле.

На следующий день Горбачев внес более умиротворяющую ноту. Только что состоялась его встреча с литовским премьер–министром. Мы склонны были видеть в этом знак того, что он намерен покончить с экономическими санкциями по отношению к Литве до того, как направиться в Соединенные Штаты на свой второй вашингтонский саммит. Не обещая переговоров о литовской независимости, Горбачев заявил, что, если литовцы «приостановят» свою декларацию независимости, он тут же создаст согласительную комиссию и отменит наложенные на них экономические санкции. Зная, что литовцам легче будет пойти на приостановку осуществления своей декларации, чем на отказ от самой декларации, Бейкер спросил, не окажется ли этого достаточно, но Горбачев от прямого ответа ушел.

Встретившись с Горбачевым, Бейкер прибыл в Спасо—Хауз на встречу с госпожой Прунскене. Ее сопровождали два заместителя Ландсбергиса, Бронюс Кузмикас и Чесловас Станкевичюс, и литовский представитель в Москве, Эгидиюс Бичкаускас. До той поры я не был осведомлен о трениях, появившихся между Прунскене и Ландсбергисом, но состав ее окружения говорил о том, что Ландсбергис послал двух своих заместителей приглядывать за ней. Для нее более обычным было бы взять с собой собственных заместителей или помощников. Когда спустя несколько месяцев Прунскене вынудили покинуть пост, я, благодаря уже полученному намеку, не так уж и удивился этому.

Не менее Ландсбергиса преданная литовской независимости, Прунскене более умело вела себя в переговорах. Она избегала простого повторения лозунгов и впечатляющих поз (привычка Ландсбергиса), знала, как надо слушать и разумно отвечать на предложения и замечания других. В тот день ее, в основном, беспокоило, не явится ли приостановка действий, связанных с провозглашением Литвой независимости, свидетельством того, что Литва добровольно соглашается на советскую юрисдикцию. Бейкер уверил ее: что бы литовцы не решили сделать в этом отношении, Соединенные Штаты будут твердо придерживаться своей политики непризнания.

Хотя госсекретарь воздержался от советов, смысл его слов был ясен: Литва ничего не потеряет, если приостановит декларацию независимости на время переговоров с Москвой.

Провожая Прунскене к выходу после ее встречи с Бейкером, я спросил, когда она вернется в Вильнюс. Она ответила, что сразу же улетает домой на литовском правительственном самолете. То была интересная деталь. Москва, отказываясь принимать литовскую декларацию независимости и применяя разнообразные формы давления на литовское правительство, в то же время во многих отношениях позволяла литовцам следовать курсом независимости. Литовский «правительственный самолет», несомненно, был из числа машин «Аэрофлота», приданных Литве до провозглашения независимости. Теперь литовские лидеры пользуются им, чтобы свободно летать в Москву и обратно, а может, и в другие места тоже. Вот еще одно свидетельство, что Горбачев» несмотря на грозные и враждебные речи, еще не собирался пускаться во все тяжкие и сокрушать избранных литовских лидеров, а сохранял некоторую возможность переговоров.

————

Дискуссии вокруг Литвы в ходе встречи на высшем уровне не дали ничего нового, но желание Горбачева заключить торговое соглашение давало кое–какую возможность удержать его от решения, санкционирующего применение силы. Ранее я советовал прервать переговоры о торговом соглашении, когда в апреле Москва применила экономические санкции, однако переговоры были продолжены на том основании, что никакое соглашение не станет выполняться, если с санкциями против Литвы не будет покончено.

Впрочем, не только этот вопрос имел отношение к делу. Мы не раз уведомляли советских руководителей, что президент не пойдет на подписание торгового оглашения, пока советское правительство не примет закон, который обеспечит свободу эмиграции. Проект этого закона уже несколько месяцев находился в Верховном Совете, но к моменту прибытия Горбачева в Вашингтон принят еще не был.

За день до прибытия Горбачева Буш обсудил этот вопрос со своими советниками. И хотя окончательного решения он не принял, похоже было, что он склонен не подписывать торговое соглашение, пока Верховный Совет не утвердит приемлемый закон об эмиграции, а Горбачев не откажется от санкций против Литвы, На следующий день, с началом переговоров на высшем уровне, госсекретарь Бейкер уведомил Шеварднадзе, что президент Буш, судя по обстановке, вероятно, не сможет подписать соглашение. Шеварднадзе эта новость очень огорчила, и он возразил, что о соглашении уже объявлено и если Буш откажется подписать его, вновь на сцену выйдет дух конфронтации, дух соперничества. Он убеждал, что диалог с литовцами уже ведется, а эмиграция практически разрешена.

Переговоры по этому вопросу продолжили лично Буш с Горбачевым и вели их даже после того, как 1 июня в Восточном зале Белого Дома собрались гости, чтобы присутствовать при официальном подписании соглашений, достигнутых во время саммита. Одно — о сокращении химических вооружений, было готово для подписания, текст торгового соглашения был согласован, а Буш все еще не решил, подписывать его или нет.

В конце концов Горбачев убедил Буша подписать торговое соглашение, но вынужден был при этом принять два условия. Первое условие, доведенное до сведения общественности, состояло в том, что Буш не направит документ в Конгресс до тех пор, пока Верховный Совет не примет закон об эмиграции. Второе, оставшееся неоглашенным, обязывало Горбачева также снять экономические санкции против Литвы, прежде чем соглашение уйдет в Конгресс.

Вскоре после возвращения Горбачева с саммита в Москву напряженность в отношениях с Литвой стала падать. 12 июня Ландсбергис встретился с Горбачевым, а на следующий день с Рыжковым и заручился их обещанием увеличить поставки природного газа. После возвращения Ландсбергиса в Вильнюс Прунскене предложила литовскому Верховному Совету подвергнуть декларацию независимости «мораторию» на время переговоров с Москвой. Тем не менее, хотя предложение поддержали и премьер–министр и председатель парламента, Верховный Совет воспринял его более противоречиво, чем ожидалось: последовали ожесточенные споры, и предложение не принималось до 30 июня.

Это решение и в самом деле привело к официальному прекращению санкций и улучшило тональность диалога между Вильнюсом и Москвой. В основе же своей, между тем, тупик оставался. Москва продолжала настаивать, чтобы переговоры шли либо относительно закона об отделении, либо в контексте нового союзного договора, в то время как все три прибалтийские республики теперь настаивали, что независимость является фактом де–юре и единственное, что следует обсуждать, это как ее претворить в жизнь.

Единая Германия — и Европа

К январю 1990 года Горбачеве Шеварднадзе избавились от представления, будто единство Германии это вопрос будущего. Им пришлось иметь дело с той реальностью, которая, как считали они оба, уготована была их преемникам. Тем не менее, понимая, что им не сдержать политический вал, прибивавший Германскую Демократическую Республику к западу, они надеялись ввести в определенное русло последствия этого движения. Консерваторы в КПСС, включая Егора Лигачева, наряду с советскими военными руководителями хотели помешать единению Германии и сохранить восточногерманское государство любой ценой. Давние специалисты по Германии, такие как бывший советский посол Валентин Фалин, ныне возглавивший партийный Международный отдел, понимали, что невозможно воспрепятствовать слиянию двух германских государств, однако убеждали, что от объединенного германского государства необходимо потребовать, чтобы оно вышло из Организации Североатлантического Договора (НАТО) и дало обет нейтралитета.

Советские руководители к тому же проявляли особую заинтересованность в том, каким образом будет происходить объединение. Их устраивал постепенный процесс, определяемый переговорами между правительствами Восточной и Западной Германии, которые оставались бы разделенными и суверенными еще несколько лет. Это позволило бы советским войскам задержаться в Восточной Германии на длительный и, вероятно, неопределенный период и позволило бы советской дипломатии воздействовать на условия объединения. СССР утрачивал бы эти преимущества, если бы объединение велось на основе Статьи XXIII западногерманской Конституции, как предлагал канцлер Гельмут Коль. В соответствии с этой процедурой восточногерманские Lander (земли) индивидуально присоединялись к составу федеральной Германии: ГДР попросту исчезала бы, а составлявшие ее части поглощались бы ФРГ без какого–либо изменения конституционной структуры последней.

В этих вопросах советские руководители заняли жесткую позицию. Когда 5–6 марта с визитом в Москве находился премьер–министр ГДР Ганс Модров, Горбачев заявил журналистам, что любая форма участия объединенной Германии в НАТО «абсолютно исключается». Представитель ГДР сообщил, что советское правительство согласилось с тем, что объединение не должно осуществляться на основе статьи XXIII западногерманской конституции, а берлинская газета процитировала сходное высказывание Шеварднадзе. Впрочем, кое–кто из советских официальных лиц стал намекать, что советская позиция, возможно, и не такая жесткая, как явствует из официальных заявлений. Им было известно, что Советский Союз может многое выиграть от дружеских отношений с единой Германией, и они не желали, чтобы их считали врагами германских национальных чаяний.

В апреле Владлен Мартынов, сменивший Примакова на посту главы престижного Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО), заметил мне во время ужина в Спасо—Хауз, что «некоторые западные страны» (читай: Великобритания и Франция) более мнительны в вопросе германского единства, чем Советский Союз, но представляют дело таким образом, будто Советы виноваты в блокировании быстрого объединения. «Их ждет сюрприз, — заметил Мартынов. — Мы не собираемся нести ответственность за препятствие естественному желанию Германии объединиться».

В начале 1990 года большинство западных дипломатов в Москве, в том числе и я, слабо надеялись, что Горбачев способен согласиться на постепенное растворение ГДР и участие единой Германии в НАТО и при этом уцелеть политически, сохранив достаточно власти для сохранения перестройки в живых. Дело не в том, что будущая НАТО с единой Германией вредила бы советским интересам, на деле, сточки зрения миролюбивого Советского Союза, в этом было много привлекательного. Германское членство в НАТО давало бы гарантию,, что никогда в будущем правительство Германии не решит обзавестись атомным оружием — в смысле безопасности худшего кошмара у советских руководителей не было, Горбачев понимал и то, что некоторое американское военное присутствие в Европе, и особенно в Германии, было в советских интересах, а НАТО являлась единствен ной правовой и политической основой для этого.[79] Он хотел, чтобы в Европе было меньше американских войск, но не хотел, чтобы они ее вовсе покинули.

Трудность была не в том, что Горбачев не понимал, что единая Германия в НАТО не станет у грозой советской безопасности, а скорее в том, насколько трудно убедить в таком новом подходе свой собственный народ. При том, что Варшавский Договор уже пребывал на последних стадиях роспуска, образ разрастающейся НАТО, включающей в себя всю Германию, в то время как советские войска оставляют эту территорию, а другие советские «союзники» становятся нейтральными или потенциально враждебными, рисовался общественности как поражение СССР, равное проигрышу в войне.

Государственный секретарь Бейкер, осознав трудности, стоявшие перед различными сторонами в начале 1990 года, выступил с инициативой создать такую переговорную основу, которая позволила бы Германии и ее западным союзникам достичь своих целей и при этом уменьшить политические трудности для Горбачева.

Приехав в феврале в Москву, Бейкер предложил Шеварднадзе переговорную формулу, названную им «два плюс четыре». Это значило: два германских государства в ходе переговоров урегулируют внутренние проблемы объединения, а затем к ним присоединятся четыре державы, получившие оккупационные права в Германии после второй мировой войны, — Советский Союз, Франция, Соединенное Королевство и Соединенные Штаты — для переговоров о «внешних аспектах», Шеварднадзе сразу же спросил с улыбкой: «А как насчет «четыре плюс два»?» Бейкер ответил, что в математике порядок слагаемых, может, и не имеет значения, зато в политике — имеет. Сторонние державы не должны создавать впечатления, будто они навязывают немцам решение вопроса. Два германских государства сначала должны договориться друг с другом, и только после этого остальная четверка присоединится к переговорам. После некоторого дальнейшего обсуждения — и благожелательного кивка Горбачева — Шеварднадзе согласился с формулой.

И без того скорый ход германского объединения приобрел добавочное ускорение в марте, когда партия западногерманского канцлера Коля, Христианско–демократический союз (ХДС), одержала головокружительную победу на выборах в ГДР, получив более чем вдвое больше голосов в сравнении со своей ближайшей соперницей, Социал–демократической партией. Лотар де Мейзьер, возглавлявший восточногерманский ХДС, стал премьер–министром и тесно сотрудничал с Колем в проведении объединения в соответствии с предложениями Коля. Уже через две недели после визита Модрова в Москву в начале марта стало ясно, что объединение Германии произойдет путем вхождения восточных Lander в Западную Германию, а не постепенного слияния двух суверенных государств. Надежды Москвы манипулировать податливым правительством ГДР для представления советских интересов на переговорах с Бонном оказались миражом, и это обострило для Горбачева политические трудности у себя дома. Выборы в ГДР, лишившие восточногерманских коммунистов всякого политического влияния, состоялись ровно через неделю после провозглашения независимости Литвой и всего через несколько дней после того, как Горбачев стал президентом Советского Союза.

При активном содействии канцлера Коля и молчаливом согласии других союзников по НАТО Бейкер свел в один большой пакет изменения в структуре и доктрине НАТО и передал его Горбачеву, когда они встретились в мае в Москве. Это будут, объяснил он, новая Германия и новая НАТО. Лихорадочно изыскивая способ оградить внутреннюю политику от взрывоопасных проблем, возбуждаемых германским вопросом, Горбачев помог представить советской общественности НАТО в менее угрожающем виде. Шеварднадзе нанес официальный визит в штаб–квартиру НАТО в Брюсселе и благожелательно отозвался о вкладе НАТО в европейскую безопасность. Он также пригласил генерального секретаря НАТО Манфреда Вернера посетить Москву.

События между тем развивались настолько быстро, что даже форсированный марш дипломатии с трудом поспевал за ними, 18 мая Горбачев при встрече с Бейкером продолжал настаивать на своем несогласии с членством объединенной Германии в НАТО, поскольку это представляло собой «фундаментальный сдвиг» в балансе сил и походило бы на поражение для Советского Союза. Пока Бейкер перечислял все способы, какими Соединенные Штаты, Западная Германия и их союзники по НАТО пытались принять во внимание советские интересы, Горбачев стоял на том, что Европе необходима совершенно новая структура безопасности, возведенная вокруг нейтралитета Германии. Хотя он и не открыл все, что в точности было у него на уме, похоже, он прощупывал подходы к некоему решению Запада, которое можно было бы представить как уравновешивающее крах Варшавского Договора. Когда же Бейкер не оставил никаких надежд на самороспуск НАТО во имя создания видимости симметрии, Горбачев заметил, что он сам, возможно, придет к убеждению обратиться с просьбой о вступлении в НАТО. Хотя он и убеждал пораженного Бейкера в своей полной серьезности, но развивать дальше идею советского членства в НАТО не стал. На деле, беседа о Германии завершилась на утешительной ноте, и Горбачев признал, что Бейкер привел основательные доводы, которые следовало серьезно рассмотреть.

Уделяя в беседах с нами особое внимание политическим факторам, Горбачев и другие советские руководители договаривались с немцами о деньгах, В мае во время негласной встречи Хорста Телтшика, советника Коля по национальной безопасности, с советскими руководителями Рыжков и другие пространно расписывали советские экономические трудности и настаивали на крупных кредитах. Циник уловил бы тут запах шантажа, но у реалиста не вызвало бы удивления, что Горбачев стремится получить ощутимые выгоды, чтобы сбалансировать политическую цену, какую ему пришлось бы заплатить, санкционируй он пребывание единой Германии в НАТО.

Как только закончился советский партийный съезд, Горбачев стал действовать стремительно, завершая сделку по Германии. В июле, под самый конец советского партийного съезда, генеральный секретарь НАТО Вернер прибыл с официальным визитом в Москву. Поджидая вместе с другими послами его в аэропорту, в месте, отведенном для прибывающих глав государств, я с удивлением разглядывал на флагштоках флаги НАТО. Едва ли пять лет минуло с той поры, когда была развернута ожесточенная советская пропагандистская кампания, поносившая НАТО как зловредный, агрессивный альянс, желающий развязать новую мировую войну. А теперь вот ее генерального секретаря принимают с почестями, оказываемыми главам государств, а альянс изображается важным компонентом международной системы мира и безопасности.

По зрелом размышлении, именно уступки Германии дали Горбачеву все необходимое для соглашения. Пока Соединенные Штаты и НАТО в целом совместно переосмысливали предназначение НАТО (эти обсуждения были формализованы на НАТОвском саммите в Лондоне 5–6 июля), только немцы были способны предложить ограничения для своих вооруженных сил и разнообразные виды финансовой поддержки, чтобы облегчить Горбачеву решение политической дилеммы. 15 июля канцлер Коль прибыл в Советский Союз на встречу с Горбачевым, вначале в Кисловодск, поблизости от родных мест Горбачева, а затем в Москву, и сделка была заключена. Численность германских вооруженных сил ограничивалась 370,000 человек, и Германии предстояло выплатить 12 миллиардов марок (около 8 миллиардов долларов) на обеспечение вывода советских войск из Германии, подписать договор о дружбе, а также предоставить другие виды экономической и технической помощи.

Таким образом, за четыре месяца, прошедших после победы ХДС на выборах в Восточной Германии, основные элементы соглашения были готовы. В течение нескольких недель были согласованы и подписаны окончательные документы: Договор об объединении Германии 31 августа, договор «Два Плюс Четыре» 12 сентября, советско–германский Договор о дружбе 13сентября и соглашение об окончании прав четырех держав в Германии и Берлине 1 октября.

————

Германское объединение, еще летом 1989 года казавшееся задачей отдаленной, стало реальностью раньше, чем в 1990 году с деревьев в Центральной Европе опали листья. Случилось это настолько быстро, что многие на Западе, едва минуло первоначальное удивление и недоверие, стали считать все это неизбежным, едва ли не автоматическим процессом.

Несомненно, искусственное восточногерманское государство не могло существовать вечно. Оно было обречено на конечный крах, поскольку никогда не испытывало чувства легитимности, будучи образованием, явно навязанным иностранной державой. Тем не менее, не было ничего неизбежного ни в сроках, ни в образе, ни в форме договоренностей, которые вновь объединили Германию и покончили с искусственным разделом Европейского континента. Я уверен, что история воздаст должное переговорам, проходившим между мартом и июлем 1990 года, назвав их образцовой дипломатией, а их итогам как одному из благороднейших достижений государственных деятелей во все времена.

«А разве Горбачев не был чересчур слаб, чтобы воспротивиться? — спросит скептик. — Страна его разваливалась, а его собственное положение на родине было столь непрочным, что едва ли он мог противиться требованиям Запада. Единственное, что требовалось от западных стран, это решить, что же им нужно, а все остальное шло само собой!»

С этим я не соглашусь. Положим, правда, что холодная война закончилась и Советский Союз был уже не в состоянии пользоваться или угрожать военной силой за рубежом, зато Горбачев способен был сыграть роль разрушителя на переговорах о единстве Германии и действительно укрепить собственное политическое положение у себя на родине. Положим, закрыть границы и вновь насадить марионеточный режим в ГДР ему бы не удалось, зато он не давал бы официального благословения на объединение. У него в Восточной Германии было 370.000 солдат, и ни немцы, ни НАТО в целом не смогли бы силой убрать их оттуда. Для стабильности объединенного германского государства было жизненно важно, чтобы СССР согласился на условия и на вывод советских войск из восточных Lander. Для Германии и НАТО было жизненно важно, чтобы Советский Союз отказался от всех притязаний на особые права на германскую землю и признал право Германии свободно выбирать себе союзников. Горбачев мог бы надуться и отказаться участвовать в выработке таких документов. Поступи он так, и перед немцами встала бы дилемма: либо членство в НАТО, либо объединение, но никак не то и другое вместе, — во всяком случае, не то и другое сразу. Со временем же, вероятно, набрали бы силу требования общественности пойти на сделку, согласившись на нейтралитет.

Среди западных лидеров двое больше всего способствовали успеху переговоров: канцлер ФРГ Гельмут Коль и государственный секретарь США Джеймс Бейкер. Коль разглядел предоставившуюся возможность и понял, что ею надо воспользоваться, пока условия благоприятны для соглашения. Бейкер сорганизован усилия дипломатии, определив, что немцам следует позволить сам им прийти к договоренности по внутренним вопросам и защитить их от нажима выйти из НАТО, ной Горбачеву следовало обеспечить политическое «прикрытие», коль скоро требовалось склонить его к подписанию.

Горбачева ругали в ту пору и до сих пор подвергают нападкам со времени краха Советского Союза за то, что он недостаточно отстаивал советские (и российские) интересы во время переговоров об объединении Германии. Подобные обвинения, несомненно, неизбежны, особенно когда страна проходит через такое обилие потрясений, какие обрушились на Россию и другие государства, ставшие преемниками СССР. Однако обвинения эти ошибочны. Условия объединения Германии были очевиднейшим образом в интересах Советского Союза того времени — и сегодняшней России. Вряд ли объединенная Германия с ее скромной армией, позволенной договорами, представляла угрозу для Советского Союза, тем более, если она оказывалась под командованием НАТО. Дружественная, процветающая Германия могла стать выгодным торговым партнером и перспективным инвестором для Советского Союза или России. Для того, чтобы понять эти преимущества, требовалось заменить настроения Второй мировой войны и идеологию классовой борьбы на «новое мышление» и признание того, что соседи скорее всего окажутся дружелюбными и участливыми, если оставить попытки обуздать их силой.

Горбачев был целиком и полностью предан интересам своей страны, заключая те самые договора. История должна воздать ему должное за то, что он отрешился от настроений прошлого, распознал, в чем состоят подлинные интересы страны, и противостоял политическому нажиму у себя на родине, толкавшему его на иной путь. Нажим был основательный и во многом проявил себя на партийном съезде, собравшемся в начале июля. Вовсе не случайно Горбачев отложил договор с Колем до завершения работы съезда партии.

КПСС на задворках

Провалившаяся попытка Горбачева поставить под контроль руководство новой российской Коммунистической партии привело к повышению ставок на съезде КПСС, начавшемся несколько дней спустя. Хотя съезд был отмечен резкой критикой политики Горбачева, он последовал рекомендациям генсека, когда дошло до выборов высшего руководства.

В итоге, впрочем, не появилось Политбюро или Секретариата, заполненного реформаторами. Новые партийные руководители были скорее бесцветной группой. Былые стойкие партийцы в Политбюро, как «левые», так и «правые», ушли либо вынуждены были уйти. Шеварднадзе, Яковлев, Лигачев и Рыжков — все они вышли из Политбюро и на смену им пришли личности, мало известные широкой общественности. Горбачев сохранил свое положение генерального секретаря (хотя почти четверть делегатов голосовала против него[80]) и пропихнул на новый пост заместителя генерального секретаря своего протеже — Владимира Ивашко, сменившего Владимира Щербицкого на посту главы Коммунистической партии Украины.

Уход Лигачева из руководства не был тихим, Сначала он призвал Горбачева уйти в отставку с партийного поста, а затем составил конкуренцию Ивашко при выборах заместителя генсека, и, хотя Лигачев проиграл, он получил весьма приличное количество голосов.

Выступления на съезде дали ясно почувствовать, что Горбачевское сближение с Западом уже не является больше политическим капиталом чистой пробы. На деле, внешняя политика сделалась одной из наиболее противоречивых тем. Раздавалось все больше и больше голосов, обвинявших Горбачева с Шеварднадзе в том, что их согласие на воссоединение Германии привело к утрате Восточной Европы, к разбазариванию плодов победы во Второй мировой войне. Многие все еще избегали напрямую критиковать Горбачева и сосредоточивали свой огонь на Шеварднадзе.

Шеварднадзе, не колеблясь, поднял перчатку и, отвечая своим критикам, произнес одну из самых красноречивых и трогательных речей за всю свою карьеру. Касаясь вопроса, кто упустил Восточную Европу, он заявил:

«Своих стратегических союзников, товарищи, мы потеряли тогда… когда использовали силу в Венгрии в 1956–ом году, вторглись в Чехословакию в 1968–ом году, вошли в Афганистан. И с Китаем поссорились не в годы перестройки. И кризисные явления в Польше начались не в связи с перестройкой, а задолго до нее».

В отношении Германии он отрицал какую бы то ни было «сделку», чтобы отдать ГДР Бонну. «Жители ГДР сами решат свою судьбу. В этом все дело», — объяснял он.

Горбачев выказал меньше пыла, защищая свою внешнюю политику, но это больше походило на политическое благоразумие, нежели на предвестие некоего изменения внешнего политического курса.

————

Итоги съезда я анализировал со смешанными чувствами. Обсуждения показали, что внутри партии быстро нарастает оппозиция реформам, однако это не помешало Горбачеву снова добиться своего. То, что выборы руководства проводились тайным голосованием, было новшеством, и это был первый съезд после прихода Сталина к власти, на котором проводились подлинные выборы руководителей.

Тем не менее, в новом Политбюро не оказалось реформаторов под стать Александру Яковлеву и Эдуарду Шеварднадзе. Единственное преимущество, которое у него было в сравнении с прежним составом, это отсутствие стати; при желании, Горбачеву теперь гораздо легче было не обращать на Политбюро внимания. Похоже, в том и состояла его негласная цель. Одно из самых частых обвинений, бросавшихся ему противниками на съезде, состояло в том, что он не советовался с Политбюро, прежде чем принимал важные внешнеполитические решения. Тем не менее, как ни сильна была на съезде критика политики Горбачева в отношении Германии, он пришел к соглашению с канцлером Колем всего через несколько дней по окончании съезда. Ничто не указывало на то, что новое Политбюро хотя бы хмыкнуло при этом.

В общем, итоги партийного съезда подтверждали мои предположения о намерениях Горбачева. Пусть не удалось ему получить всеобъемлющую поддержку наиболее радикальных направлений перестройки, зато он остался во главе партии и фактически принизил роль центральных органов партии. Теперь Горбачев волен был пойти на союз с реформаторскими элементами и — со временем — отделаться от партийной машины, если та станет ему мешать.

Так, во всяком случае, мне представлялось в июле 1990 года.

К суверенитету сломя голову

Провозглашение суверенитета Россией вызвало ожидаемую реакцию в других республиках. Узбекистан и Молдавия объявили о суверенитете в июне, Украина и Белоруссия в июле, Туркменистан, Армения и Таджикистан в августе, К концу октября все пятнадцать республик провозгласили либо суверенитет, либо полную независимость. Казахстан и Киргизстан, чьи руководители все еще пытались сотрудничать с Горбачевым в создании федерации, сделали это последними.

Весной и летом 1990 года я побывал в Молдавии и Узбекистане, Туркменистане и Казахстане, а также в ряде автономных республик России, таких как Удмуртия и Бурятия. В сравнении с предыдущим годом перемены во взглядах были поразительными.

————

Кишинев, прежде тихий заштатный город, в начале мае, когда мы туда приехали, бурлил. За несколько месяцев до этого молдавский парламент принял закон о языке, вернувший латинский алфавит языку, который официально именовался молдавским, а на самом деле был так же близок к румынскому, как язык, на каком говорят в Соединенных Штатах, к английскому. Закон обязывал также служащих, имеющих дело с населением (в почтовых отделениях, сберкассах, больницах и тому подобном) в течение пяти лет выучить молдавский язык. Тогда же традиционный румынский флаге тремя, синей, желтой и красной, вертикальными полосами сменил красное знамя, унаследованное от советского флага.

Успех вызвал у молдаван ликование. Близились к осуществлению планы провести в ближайшие выходные дни массовую демонстрацию на берегу реки Прут, на границе с Румынией, закрытой до того почти для всякого передвижения. Молдаванам предстояло сойтись и обменяться цветами со своими родичами, живущими через границу. Демонстрацию поддержала даже местная Коммунистическая партия, научившаяся, вероятно, кое–чему после бесплодного противостояния «Балтийскому Пути» прошлым летом. Первый секретарь Коммунистической партии Лучинский говорил мне, что собирался лично участвовать в ней.

Впрочем, в волне местечкового национализма почувствовали угрозу жившие в республике этнические русские. Однажды за ужином в отдельном кабинете местного ресторана мы с Ребеккой оказались свидетелями страстного спора, в котором участвовали обе стороны. Два лидера Национального фронта, Ион Хадирка и Ион Унгуряну, едва прибыв, заявили, что им придется уйти пораньше; надо было участвовать в телевизионной передаче. Местные советы в двух городах к востоку от реки Днестр, Тернополе и Бендерах, отказались вывесить новый молдавский флаг. Городское население в них в основном состояло из русских и украинцев, так что этот шаг являлся протестом против растущего молдавского самоутверждения. В тот день молдавский Верховный Совет признал действия этих местных советов неконституционными. И вечером наши гости были приглашены разъяснить свою позицию по телевидению.

На мой вопрос, насколько серьезен вызов с восточного берега, они ответили, что дело весьма серьезно, поскольку, похоже, может привести к попытке отделиться от республики. Затем они долго рассказывали о притеснениях, которым подвергались молдаване со стороны русских иммигрантов, и отстаивали закон о языке как акт элементарной справедливости. У русских, занятых а сфере общественных услуг, будет время, чтобы научиться изъясняться на молдавском языке, но, если они этого не сделают, то будут уволены, Что касается парламента, то в нем говорить будут на молдавском и на русском, а все речи сопровождаться синхронным переводом.

Оба Иона, как и многие в Кишиневе, спрашивали, признают ли Соединенные Штаты Молдавию законной частью Советского Союза. Им было известно, что мы не признаем включения в него прибалтийских государств, а поскольку Молдавия тоже потерпела от секретного протокола к нацистско–советскому пакту, собеседники считали, что и к ней следует подходить с теми же юридическими мерками.

Пришлось разъяснить, что, к их огорчению, данный случай имеет иную правовую подоплеку Большая часть нынешней Молдавской республики между двумя мировыми войнами являлась частью Румынии, а не независимой, как государства Прибалтики. После второй мировой войны Румыния официально уступила эту территорию Советскому Союзу. Хотя это и было сделано не совсем добровольно — Румыния являлась побежденным союзником Германии, местность находилась под советской оккупацией, — ее передача входила составной частью в мирный договор с Румынией, в котором участвовали и Соединенные Штаты, Следовательно, у нас не было юридического основания ставить под сомнение статус Молдавии как части Советского Союза.

«Очень жаль, — произнес Хадирка. Потом, после паузы, добавил: — Все равно мы добьемся независимости. А потом и решим, хотим ли мы возвращаться к Румынии, оставаться независимыми или договариваться о каком–либо объединении с Советским Союзом». Его слова были первым упоминанием независимости как реалистической цели, услышанным мною от высокопоставленного молдавского лица. В то время Хадирка был не только лидером Национального фронта, но и заместителем председателя молдавского парламента, а также народным депутатом СССР Унгуряну, театральный художник и кинематографист, был молдавским министром культуры.

Пока наши молдавские гости делились своими политическими и культурными чаяниями, гости русские сидели молча с хмурыми лицами. Учитель английского языка по образованию, Людмила Лобзова была директором местного музея Пушкина и в тот день устроила нам изумительный показ его экспозиций. Когда разговор за столом стих, она неожиданно попросила разрешения прочитать — в русском и английском переводах — стихотворение молдавского поэта Михаила Эминеску. Остальные гости почтительно выслушали и вернулись к прежнему разговору, во время которого лицо Людмилы снова нахмурилось.

Когда Хадирка и Унгуряну уехали в телестудию, а другие гости–молдаване увлеклись беседой между собой, Людмила вдруг принялась делиться со мной своими «русскими» горестями и страхами. Ей представлялось, что молдавские «экстремисты» считают русских «захватчиками» и намерены выслать их. Оправдывая свое незнание молдавского языка, который она так и не выучила за многие годы жизни в Кишиневе, она заявила, что вместо этого учила английский, «который каждому пригодится». Людмила всю жизнь работала, не жалея сил, за тринадцать лет накопила денег на кооперативную квартиру, и нигде больше в Советском Союзе у нее никого не было.

«Националисты», жаловалась она, пытались перенести памятник Пушкину из центра парка, носящего его имя, куда–то на задворки. Справедливости ради: там он и стоял, но был перенесен на более почетное место, когда парку присвоили имя Пушкина. Возражала она и утверждению, что Россия играла роль захватчика, когда присоединила Бессарабию в 1812 году. «Мы пришли защитить православных молдаван от турецких угнетателей», — утверждала она.

Попутно Людмила делилась фактами из своей собственной биографии: дочь морского офицера, она девочкой жила в Хабаровске. Отца ее перевели в Измаил, порт на черноморском побережье Молдавии, когда Людмила была подростком. Она приехала в Кишинев, поступила в институт и с тех пор жила здесь. И вот теперь, когда и старость не за горами, оказалась одна в городе, который все больше и больше делался чужим, охваченная страхом потерять работу и единственный дом, какой знала.

Прими участие в этом разговоре наши гости–молдаване, они, без сомнения, развеяли бы ее страхи. Пройдет совсем немного лет, убеждали бы они Людмилу, и она конечно же вполне овладеет молдавским, чтобы объясняться с посетителями ее музея. Требование это не было ни необоснованным, ни трудным для выполнения, зато оно сохранило бы ей место в молдавском обществе.

Людмила же инстинктивно чувствовала, что беду ее так просто не разрешить, даже если бы у нее и хватило желания сделать такое усилие. Настроения, которые, как она считала, несли опасность, предвещали, казалось, политику, которая оставляла Молдавию одним только молдаванам, а может, и отдавала бы ее под власть Бухареста. Настоящее понимание между большинством молдаван и русских перестало существовать.

————

Такого брожения, какое я наблюдал в Молдавии, в Узбекистане и Туркменистане, похоже, не было, или же его загнали под спуд, но тамошние коммунистические власти действовали с большей независимостью от Москвы и стремились прибрать к рукам местный национализм.

В Самарканде Палат Абдурахманов, секретарь обкома партии, долго говорил со мной о планах отхода от хлопковой монокультуры и выращивания больше фруктов и овощей, Его огорчало, что так мало удалось сделать для развития промышленной переработки местной продукции: особенно выгодным представлялось расширять текстильную и перерабатывающую отрасли. Тем не менее, его область все еще ощущала на себе диктат центральных хозяйственных министерств. Узбекам, жаловался Абдурахманов, по–прежнему не позволялось свободно торговать продукцией, произведенной сверх плана, или продавать такую продукцию за границей за твердую валюту, Законы, позволяющие подобные операции, были приняты много месяцев назад, но заинтересованные министерства никак не могли привести свои инструкции в соответствие с этими законами.

В большинстве крупных городов Средней Азии возводились новые мечети, хотя исламские учреждения по–прежнему находились под неослабным контролем и коммунистические власти как в Узбекистане, таки в Туркменистане отказывали в регистрации исламским политическим партиям. Предложение Саудовской Аравии прислать в Среднюю Азию миллион экземпляров Корана все еще не осуществилось, поскольку Москва не давала разрешения на ввоз.[81] Впрочем, республиканские власти пересмотрели давнюю политику запрета на соблюдение традиционных исламских празднеств. В 1990 году, впервые за десятилетия, общины по всему Узбекистану отмечали праздник Навруз, знаменовавший начало нового сельскохозяйственного года.

Тем не менее, в некотором смысле Узбекистан и Туркменистан больше напоминали мне Советский Союз прошлого, чем большинство других регионов, где произошли крупные изменения. Многие встречи, о которых я просил, особенно со студентами, молодежью, неформальными объединениями, так и не состоялись. Беседы с руководящими работниками мало чем отличались от таких же встреч в годы прошлого.

Первый секретарь Компартии Ислам Каримов, например, принял меня в пышно убранном зале заседаний нового здания Центрального Комитета компартии в Ташкенте. (Во многих других республиках КПСС уже стремилась принять более скромный облик, передавая новые здания, теперь обреченные на неподобающую претенциозность, государственным и другим организациям: в Кишиневе, к примеру, новое здание горкома партии было переоборудовано под детскую больницу.) Вопросы он воспринимал с властной самоуверенностью былого партийного босса, Когда я спросил, почему основное оппозиционное объединение, «Бирлик», не было зарегистрировано в соответствии с новыми советскими законами, он попросту заявил, что оно не заслуживает регистрации, поскольку верх в нем взяли безответственные элементы, организовавшие демонстрации, которые могли повлечь за собой беспорядки. Несколько недель спустя после моего посещения Каримов устроил собственное избрание в качестве президента Узбекистана и тем положил начало параду среднеазиатских партийных руководителей, жаждавших заполучить более внушительные титулы, Эта особая причуда не ограничилась Средней Азией.

В то время Каримов все же терпел одну небольшую оппозиционную группу, которую возглавляли известные узбекские интеллектуалы, вышедшие из «Бирлика». Троих из них мы с Ребеккой пригласили на ужин.

Не так давно разменявший шестой десяток Еркин Вахидов, известный узбекский поэт, объяснял, что возглавляемое им движение, «Ерк», «Воля» по–узбекски, ставит целью установление политической и экономической автономии Узбекистана. Входящие в движение намеревались, впрочем, использовать исключительно «парламентские средства» и избегать больших демонстраций, чреватых насилием. Оба его коллеги, ужинавшие с нами, тоже были писателями: Нурали Кабул писал романы и политические эссе (одно из последних, о будущем Узбекистана, привлекло к себе широкое внимание), а заодно и руководил издательством; Амман Марчан был редактором молодежного журнала и, даром что сам молодой, имел на своем счету более двадцати изданных поэтических сборников.

Меня не удивляло их внимание к разрушению окружающей среды: в Средней Азии было общеизвестно, что невнимание к данной проблеме самоубийственно для политических движений, рассчитывающих на голоса избирателей. Однако их предложения шли дальше обычного списка: покончить с хлопковой монокультурой, увеличить водосброс в Аральское море, использовать менее расточительные способы полива и создать промышленную отрасль, базирующуюся на местном сырье. Понимали они — в отличие от многих московских интеллектуалов — и то, что экономические проблемы Узбекистана не решить, если не признать право частной собственности.

Они надеялись убедить узбекских законодателей принять новую конституцию. Когда я спросил, какие материалы использовались при разработке ее проекта, собеседники пожаловались на скудость библиотечных фондов в Ташкенте, не позволившую им изучить конституции стран за пределами Советского Союза. Впрочем, в их распоряжении были составленный Андреем Сахаровым проект конституции и русский перевод Конституции США, который один из их членов получил, побывав на приеме в Спасо—Хауз. Мы часто предлагали своим гостям интересующую их литературу, и радостно было обнаружить, что кое–что из этого и в самом деле пошло в ход.[82]

Большая часть намерений Ерка, похоже, сводилась к обретению автономии в составе СССР, поэтому я удивился, когда один из гостей признался в своем желании стать послом независимого Узбекистана в Соединенных Штатах.

«Это осуществимо?» — поинтересовался я.

«Не прямо сейчас, но дайте мне пять лет!» — рассмеялся тот в ответ. И он вовсе не шутил.

————

Казахстан, где я снова побывал в июне, являл собой политический контраст в сравнении с соседями на юге. Нурсултан Назарбаев, сменивший Колбина на посту партийного секретаря, говорил о проблемах и чаяниях республики с подчеркнутой прямотой. Казахстан, сказал он, хочет остаться в СССР, а он всецело поддерживает Горбачева, но союз необходимо переосмыслить, предоставив республикам полный суверенитет. Назарбаев выразил готовность сотрудничать с Ельциным и другими руководителями республик для достижения этого и в то время совместно с другими республиками участвовал в разработке проекта союзного договора взамен предложенного Москвой.

Он глубоко осознавал колониальный статус Казахстана и твердо намеревался изменить его. Его не устраивало представление, преобладающее в Москве, будто Казахстан получал инвестиционных средств больше, чем создавал сам. Обширные ресурсы республики, указывал он, позволили бы ей самой содержать себя, если бы в торговле с другими республиками применялись рыночные цены вместо искусственно заниженных цен, диктуемых Москвой. Средней Азии, считал также Назарбаев, необходимы структуры для региональной кооперации и, несмотря на неприязнь Москвы, неделю назад он председательствовал на встрече среднеазиатских руководителей.

Местные политики, хотя и не столь открытые и независимые в суждениях, как в Москве, казались менее зашоренными и более непосредственными, чем в Ташкенте. Несколькими годами ранее Олжас Сулейменов, известный поэт, организовал общество «Невада—Семипалатинск», выступившее против ядерных испытаний, (Большая часть советских ядерных испытаний проводилась на семипалатинском полигоне к северо–востоку от Алма—Аты.) Группе удалось добиться, чтобы некоторые из запланированных испытаний был и отложены, и вскоре она превратилась в более широкое политическое движение. Сам Сулейменов был активным членом парламента СССР. Он все еще оставался членом Коммунистической партии, но, похоже, создавал независимую нишу для своего движения.

————

Стремление избавиться от контроля имперского центра крепло во всех союзных республиках. В одних, таких, как прибалтийские государства и Молдавия, движущая сила исходила от национальных движений, обычно возглавлявшихся интеллектуалами. В других, таких, как Узбекистан и Туркменистан, она исходила от коммунистических партработников, жаждавших сохранить контроль за политической системой, который оказался бы под угрозой, укоренись в их республиках перестройка. Даже такие лидеры, как Назарбаев, желавшие и реформ и союза, требовали положить конец имперскому правлению.

Сепаратистские чувства, охватившие теперь большинство союзных республик, проникали и в самую РСФСР. Руководители ряда «автономий» в России также стали заявлять права на суверенитет. В августе Карельская АССР провозгласила суверенитет. За считанные недели верховные советы еще шести АССР, от Удмуртии и Татарстана до Якутии (переименованной в Саха) и Бурятии, проголосовали за суверенитет. Многие к тому же сменили свои официальные названия, избавившись от термина «автономные» и став именовать себя «Советскими Социалистическими Республиками» — точно так же, как и союзные республики. Это было более, чем просто символ, ибо со сменой наименования пришли требования таких же прав, каких домогались и союзные республики: контроль над природными ресурсами и хозяйственной деятельностью, исключительное право сбора налогов и — зачастую — право на отделение.

Ненависть к централизованному управлению была такова, что лихорадка суверенности охватывала все меньшие и меньшие образования, включая «автономные» области и округа, некоторые из которых имели крошечное население.

Большая часть этих автономных образований находилась в России, но два в Грузинской республике: 25 августа Верховный Совет Абхазии провозгласил суверенитет и статус союзной республики (тем самым выходя из Грузии), однако грузинский парламент тут же аннулировал этот акт. В следующий месяц совет Юго—Осетинской автономной области также провозгласил себя республикой и, получил такой же отпор со стороны Тбилиси. Две эти декларации выявляли гораздо более глубокие разломы, чем большинство трещин в РСФСР: абхазцы и югоосетинцы настаивали на переходе из Грузии в Россию или на суверенном статусе в составе СССР. Со временем обе территории окажутся втянуты в войну с Грузией — на деле, она уже началась в Южной Осетии.

В большинстве деклараций по РСФСР, с другой стороны, открыто заявлялось, что суверенная республика останется частью России, Требования большего контроля за своей политической системой, ресурсами и народным хозяйством частично являлись естествен ной реакцией республик на ослабевающий контроль из Центра и прошлые несправедливости. Порой, впрочем, местные руководители лишь попросту пользовались ослаблением Центра, чтобы сам им захватить побольше политической власти. Некоторых — особенно в Грузии поддерживали консервативные чиновники в Москве. Создание трудностей в России воспринималось кое–кем из более близоруких противников Ельцина как средство подрыва его усилий наладить взаимодействие с другими союзными республиками против центральной бюрократии. Что касается Грузии, то советские консерваторы, особенно среди военных и сотрудников КГБ, стремились наказать Грузию за избрание экс–диссидента Звиада Гамсахурдиа и за опрометчивый бросок к независимости. Некоторые наблюдатели были убеждены, что сам Горбачев одобрил эту рискованную и раскольническую тактику.

Ельцин и Гамсахурдиа отреагировали на нажим по–разному. Гамсахурдиа отказался от переговоров и ответил арестами и угрозами применить военную силу — что и было проделано в Южной Осетии. Ельцин, напротив, стремился, чтобы никто не превзошел его в качестве главного защитника децентрализации. Вскоре после своего избрания председателем российского законодательного органа он совершил поездку по ряду автономных республик и регионам Российской Федерации. В Казани, столице Татарстана, одной из самых напористых «автономий», как в обиходе звались эти республики, он заявил своим слушателям: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить».

Эти слова еще отзовутся ему позже, но тогда они казались блестящей политикой. Летом 1990 года мало кто представлял себе, что любая часть Советского Союза, помимо государств Прибалтики и, возможно, Молдавии с Грузией, всерьез вознамерится отколоться, не говоря уж о территориях в самой России. Ельцин в борьбе за положение и власть сделает все необходимое, чтобы обезопасить себя и с тыла и с флангов.

XV Проклятие присвоенной собственности

Главное в перестройке в экономическом плане — это дележ государственной собственности между новыми владельцами.

Гавриил Попов, 1990 г.

Единственное, что следует запретить входе наших реформ, это пользоваться словами «социализм» и «капитализм». Игра в слова заведет нас в тупик.

Лариса Пияшева, август 1990 г.

Как реформировать то, чего нет ?

Александр Иванов, 1990 г.

В 1990 году обострились споры вокруг содержания и сроков экономической реформы. Планы предлагались один за другим: правительством Рыжкова, различными комиссиями, как официальными, так и самочинными, отдельными экономистами, как советскими, так и иностранными. Верховный Совет раз за разом отклонял правительственные предложения или, приняв некоторые за основу, отправлял их на доработку частностей, которые и содержали подлинную суть дела.

За зиму я уже успел убедиться в том, что самым большим препятствием на пути значимой реформы являлась не идеология, хотя по–прежнему нужно было преодолевать стереотипы и привычки прошлого, а советская хозяйственная бюрократия. После большевистской революции вся земля и производящая доход собственность были конфискованы и переданы — теоретически для управления в интересах всего народа — в руки бюрократов, чтобы те ими распоряжались. На практике, бюрократы стали вести себя как собственники. Любая попытка перейти от командной экономики к рыночной рассматривалась в хозяйственных министерствах как кража собственности и привилегий, по праву принадлежавших им самим.

Министерства в Москве практически свели на пет законодательство, обеспечивавшее хозяйственную автономию прибалтийских государств, и тем самым подхлестнули силы, выступавшие за независимость. Теперь же, препятствуя всякой попытке децентрализации процесса принятия хозяйственных решений, они раздували пламя национализма во всех остальных республиках. «Идеологическая» номенклатура — профессиональные партийные аппаратчики — отступала в смятении, зато «хозяйственная» номенклатура по–прежнему держала экономику железной хваткой.[83]

Большевистская национализация собственности наложила в прямом смысле слова проклятие на советский режим. И если ему не отыскать способа избавиться от исключительных прав на собственность, захваченную его основателям и, его разорвет в куски. Уже нельзя было вернуть собственность тем конкретным людям, которые некогда владели ею и которые в большинстве своем умерли, не существовало и законных претендентов, кроме как весь народ в целом, на имущество, созданное в советский период. Тем не менее, режиму, дабы уцелеть, требовалось найти способ, наделявший граждан правом непосредственно владеть и управлять собственностью. Государственная бюрократия, теоретически управитель от лица народа, как выяснилось, оказалась не просто неумелой, а к тому же еще недобросовестной и продажной.

Легенды о проклятии из–за неправедно добытой собственности занимают видное место во многих культурах. Идет ли речь о похищенном сокровище, или золоте Рейна в бессмертном цикле опер Рихарда Вагнера, или о каком–то из множества иных вариантов, одно остается неизменным: жадность неправедного обладателя делает его слепым к опасности, какую таит в себе обладание.

На протяжении 1990–1991 годов, наблюдая за неоднократными тщетными попытками реформировать экономику, я часто вспоминал эти легенды. Если только государство не найдет способа избавиться от контроля за большей частью приносящей доход собственности, реформам не осуществиться, поскольку окажется невозможной настоящая рыночная система хозяйственного взаимообмена. Если только Горбачев не сумеет положить конец владению центральным органом власти большей частью собственности в Советском Союзе, его собственное положение рухнет под давлением внове обретших власть республик, не желавших больше, чтобы их хозяйственная судьба решалась бюрократами в Москве. Он же, подобно героям бесчисленных легенд, похоже, и не ведал о проклятии. Ему была невыносима мысль о передаче другим части своей власти. Цепляясь за власть над собственностью, Горбачев вынес приговор и собственному правлению, и государству которое возглавлял.

Неумелое правительство

Рыжков и его министры никогда не понимали, чего стоит создание рыночной системы. Беда заключалась не в их идеологическом догматизме или личной жадности, хотя кое–кто отличался и тем и другим. Большинство из них с охотой кое от каких старых догм избавились бы, а другие переосмыслили, И пусть среди членов правительства были несомненно жадные люди, — их ненасытный аппетит куда лучше утолило бы хозяйство реформированное, чем развалившееся. Неумелость чиновников вызывалась прежде всего их непониманием, что нужно для создания работоспособной рыночной системы.

Путаной была даже терминология, какой они пользовались. Стоило разрешить благосклонно говорить про рыночную экономику, как они повели речь о «социалистическом рынке», даже не утруждая себя объяснениями, чем социалистический рынок отличается от любого другого. К 1990 году в качестве официального ориентира выдвинулся «регулируемый рынок», но и это тоже не имело объяснения. Значило ли это, что все народное хозяйство будет управляться на основах, схожих с обшей сельскохозяйственной политикой Европейского Сообщества, или управление уподобится регулированию коммунальных услуг на Западе, или — возможно — установлению цен на сахар в Соединенных Штатах? Если так, то едва ли это можно классифицировать как рыночную систему, ибо, какой бы ни была функция рыночных регуляторов на Западе в определенных отраслях или оказиях, действуют они — в степени, в какой действуют, — только когда являют собой исключения, а не правило. Способа «регулировать» весь рынок не существует, если не считать такого рода административные регуляторы, которые уже доказали свою нефукциональность в СССР и с которыми перестройка призывала покончить.

Рыжков со своими коллегами не только не смог вникнуть в суть рыночной экономики, но и не понимал, что без значительной доли частной собственности рыночные отношения создать чрезвычайно сложно, а то и невозможно. На практике, нельзя было ожидать, чтобы принадлежавшие государству предприятия конкурировали друг с другом так, что это привело бы к созданию настоящего рынка. И все же враждебное отношение к частной собственности, особенно на землю, упорно держалось в политическом руководстве, и даже те, кто соглашался поддержать частное предпринимательство в местных отраслях и сфере услуг, по–прежнему считали «коллективное владение» превосходящим типом собственности и единственно допустимой формой для предприятий любого размера.

Без ясного понимания того, что заставляет рынок работать, руководящие чиновники не могли сообразить, какого рода учреждения необходимы рынку. Отлаженная банковская система, бухгалтерский учет, ориентированный на рынок, налоговая система, способная получать от населения требуемые выплаты без удушения частной инициативы, — можно составить длинный список учреждений, необходимых для работоспособной рыночной системы, которых не было в Советском Союзе. Такие учреждения в одну ночь не создашь, а все правительственные планы реформ имели один губительный недостаток: в них отсутствовала какая бы то ни было стратегия, позволявшая их создать или дать им развиться.

————

Лично Николай Рыжков, премьер–министр до конца 1990 года, был одним из самых обаятельных руководителей Горбачевского периода. Намерения Рыжкова, человека более сердечного, менее властолюбивого и менее внушаемого в личном общении, чем Горбачев, были благими. Он знал, что система нуждается в реформе, но полагал, что сумеет провести ее постепенно, Отдал Госплан распоряжение поставщикам продукции военного назначения произвести конверсию X процентов продукции в год в товары народного потребления, и — опля! — через V лет полки всех магазинов ломятся от товаров и все счастливы. Только в действительном мире советской бюрократии такого быть не могло. Система создавалась, чтобы душить частную инициативу. Рыночные механизмы, вживляемые понемножку в имевшуюся хозяйственную систему, попросту отторгались бы: это так же точно, как и то, что человеческий организм отторг бы легкое, пересаженное от шимпанзе.

Этот факт позволял выявить еще одну недооценку, свойственную Рыжкову. Среди его излюбленных выражений (как во времена премьерства, так и после) имелось такое: он за то, чтобы «создавать, а не разрушать», — намерение, вне сомнений, благородное. Только новое никогда не проявит себя делом, если старое оставлять на месте, не позволяя развиваться этому новому.

В результате путаных представлений и бюрократической волокиты, обычной для советского правящего слоя (где каждое учреждение отстаивало собственные, местнические, интересы безотносительно к интересам всего государства), правительственные планы, как правило, умудрялись ухудшить и без того плохое положение. Одной из самых вопиющих ошибок стало объявление за несколько месяцев вперед о повышении цен на многие потребительские товары. Парламент такое намерение отверг, но, как только о нем стало известно населению, товары с магазинных прилавков смело подчистую. Все хотели запастись впрок до того, как цены вырастут. Заводы и сельхозпредприятия стали придерживать продукцию, рассчитывая позже получить за нее по более высоким ценам.

Цены на многие советские товары были значительно ниже мировых рыночных цен, а некоторые были даже ниже себестоимости продукции. Недальновидное увеличение денежной массы породило «денежный избыток», который неизбежно усиливал инфляционное давление. В действительности всякое продвижение к рыночной системе сопровождалось бы более высокими ценами. Однако есть фундаментальное различие между созданием рыночных условий, которые влекут за собой более высокие цены (и заработки) под воздействием рыночных сил, и простым декретированием повышения цен с уведомлением об этом — заранее и задолго — населения. Раз за разом прибегать к последнему, несмотря на сокрушительные результаты при каждой попытке, — таков был характерный для правительства Рыжкова подход к реформам. На деле, программы составлялись с одной целью: под прикрытием реформистской риторики оставлять рычаги управления экономикой в руках хозяйственной номенклатуры.

Российский сепаратизм идет вширь

Ельцин, положим, намеревался быстрее избавляться от центральных хозяйственных министерств, да вот только риторика, какой он пользовался, не помогала людям понять, чего ждать впереди. Политический инстинкт понуждал его говорить людям то, что тем хотелось услышать, и Ельцин предавался этому самозабвенно. Радикальная реформа необходима, убеждал он, но проводить ее надо так, чтобы население не пострадало. Процветание, обещал он, не заставит себя ждать, стоит только передать на усмотрение республик все хозяйственные вопросы, В 1987–1988 годах он справедливо укорял Горбачева за представление, будто перестройку можно осуществить без жертв. Теперь же, обретая власть, Ельцин, похоже, сам впадал в ту же ошибку. Хотя какой же политик предпочтет выйти к избирателю, призывая к повышению цен, сокращению социальных благ и росту безработицы?

Нашелся политик, стоявший на платформе частной собственности, который стремительно взлетел к высотам власти, будучи избран российским Верховным Советом заместителем Ельцина. Руслан Хасбулатов, экономист московского Плехановского института, был избран на съезд народных депутатов РСФСР в Грозном, столице его родной Чечено—Ингушской республики. Прежде мы не встречались, поэтому вскоре после его избрания я нанес ему визит вежливости.

Симпатичный мужчина на пятом десятке лет, Хасбулатов напоминал мне моего друга Фазиля Искандера. Речь Хасбулатова, впрочем, впечатляла еще больше, чем внешность: он, оказалось, был куда более радикален, чем Ельцин в ту пору. Первым из высших российских руководителей он заявил мне, что Россия скоро станет государством — воспреемником Советского Союза. Союз, предсказывал он, преобразуется в свободную конфедерацию, которой не нужна станет конституция, поскольку новое образование окажется лишено признаков государственности, Это будет закреплено в кратком союзном договоре, согласованном между союзными республиками, возможно, вместе с еще десятью–двенадцатью общими положениями. Только у республик будет право налогообложения, и они решат, какие отчисления производить в союзный бюджет, почти так же, как делают государства — члены Организации Объединенных Наций.

Наделе, Хасбулатов считал, что, какой бы ни образовался союз, функций у него будет немного: одной из них, возможно, станет контроль за ядерными вооружениями, но обычные вооруженные силы будут переданы республикам. Управлять союзом станет сенат, куда войдут по десять представителей от каждой из республик–учредительниц, нынешний Верховный Совет и съезд народных депутатов будут ликвидированы. Как государство–воспреемник Россия примет на себя большую часть долга СССР — по исчислениям Хасбулатова, до 75 процентов.

————

Из кабинета Хасбулатова я вышел почти такой же ошеломленный, каким был в марте, когда Шеварднадзе заговорил о своей отставке. Большинство российских реформаторов исходили из того, что существование советского государства продолжится. Каким представлялось, оно должно мало участвовать в управлении хозяйственной деятельностью, но сохранить за собой выработку внешней политики, организацию общей обороны, заботиться о денежной системе и осуществлять некоторый контроль за основными инфраструктурами, такими, как телекоммуникации и транспортные перевозки большой протяженности. Реформаторы исходили из того, что ряд малых окраинных республик (таких, как государства Прибалтики, Молдавия и Грузия) могут настоять на большей степени независимости, но, по их мнению, важно было обойтись без разрыва «экономического пространства», какое занимал Советский Союз, Таким образом, они старались усилить власть республик без роспуска союза. Одним идеалом представлялась федерация наподобие Соединенных Штатов, другим хотелось чего–то более свободного, способного учесть этнические различия и удовлетворить национальную гордость, но все же — на конфедеративных властных началах с признаками государственности.

Сам Ельцин не раз высказывался в пользу федерации или конфедерации. Он отвергал Горбачевские упреки в том, будто его предложения при ведут к развалу Советского Союза, доказывая в ответ, что сильному союзу нужны сильные республики. И вот теперь его главный заместитель прямо заговорил о российском государстве–воспреемнике, которое сохранит лишь слабые связи с остальными союзными республиками в местном подобии ООН.

За два месяца до встречи с Хасбулатовым я направил телеграмму в Вашингтон, указав, что нам следует серьезно отнестись и подготовиться к тому, что Советский Союз, возможно, распадется. Я не был сторонником того, чтобы Соединенные Штаты предприняли какие–то шаги в этом направлении (помимо отстаивания права прибалтийских государств вернуть себе независимость), но полагал настоятельно необходимым заранее определиться, как нам относиться к последствиям. Между тем, даже видя развитие сил, способных разорвать Советский Союз на части, я исходил из того, что произойти такое могло, если бы другие республики, прежде всего Украина, настаивали на независимости и тем вынуждали Россию действовать в одиночку. Я не предполагал, что российские политики (не считая немногих витавших в облаках) станут рассматривать этот исход как такой, какой России следует приветствовать и поощрять.

Хасбулатов, между тем, был не эксцентричным мечтателем, а видным экономистом, занявшим в новом российском парламенте второй по значимости пост. О том же заговорили и другие, кого все больше удручала неспособность Горбачева определить, какие экономические реформы необходимы стране. Одним из них был Михаил Бочаров.

Директор промышленного предприятия, ставший политиком, Бочаров был избран народным депутатом на съезды как СССР, так и РСФСР и не так давно был назначен председателем Высшего экономического совета при парламенте РСФСР. В июне он оказался среди кандидатов на пост председателя Совета Министров РСФСР (премьер–министра), но не сумел получить большинства голосов.

Я неоднократно встречался с Бочаровым с начала 1989 года и имел представление о его взглядах. Он был убежден, что становление рыночной экономики возможно лишь в результате радикальных и скорых мер, кладущих конец централизованному управлению народным хозяйством и ломающих систему госпредприятий для создания конкуренции. До конца лета 1990 года, впрочем, он думал о народном хозяйстве СССР как о едином целом.

Беседуя же с ним в августе, я убедился, что угол его зрения сместился. Хотя Бочаров все еще надеялся, что Горбачев в конце концов окажется готов к началу подлинного процесса экономической реформы, он уже считал, что у России хватает средств, чтобы, если понадобится, самой провести реформу. Следовательно, прояви Горбачев — в очередной раз — нерешительность в осуществлении коренных реформ, Россия, по мнению Бочарова, выйдет вперед и продолжит прямые переговоры с остальными республиками, которые приведут к созданию новых учреждений взамен неподатливой системы централизованного управления.

Переход на рыночные отношения, полагал он, будет очень трудным, но происходить переход должен, если ему вообще суждено произойти, быстро. Конечным результатом, предсказывал Бочаров, станет Советский Союз, не лишенный сходства с Европейским Сообществом, каким оно станет в 1993 году после вступления в силу Маастрихского договора: группой суверенных государств с общим «экономическим пространством» и валютой и с учреждениями, выполняющими регулирующие и консультативные функции, наподобие Европейской Комиссии в Брюсселе и Европейского Парламента в Страсбурге.[84]

Хасбулатов, таким образом, был не одинок, размышляя о российском государстве — воспреемнике Советского Союза. Люди вроде Бочарова приходили к этой мысли не в силу какой–то абстрактной преданности российскому сепаратизму, но в результате удрученности неспособностью Горбачева целиком отдать себя экономической реформе. Числу таких людей скорее всего предстояло расти, если только Горбачев не предпримет решительных мер по ликвидации механизма управления из центра.

500 так никогда и не наступивших дней

С середины июля по август казалось, что мои подозрения по поводу намерений Горбачева оправдываются. Устранив Коммунистическую партию от руководства в выработке политики, Горбачев вновь заговорил о радикальной экономической реформе, согласился сотрудничать с Ельциным в разработке новой ударной, программы и совместно с Ельциным создал комиссию для составления проекта плана. С окончанием съезда партии Горбачев действовал быстро. Он достиг исторического соглашения с германским канцлером Колем, продемонстрировав тем самым новую независимость от партийных ретроградов и, похоже, готовность проделать то же самое в отношении экономической трансформации страны.

Горбачев и Ельцин совместно подобрали специалистов, которым предстояло составить план реформы, дабы заменить им провальную стряпню правительства Рыжкова. Во главе группы они поставили члена Президентского Совета академика Станислава Шаталина, включили в нее с дюжину экономистов из обеих команд: Николай Петраков, например, был, как и Шаталин, членом Горбачевского Президентского Совета, в то время как Григорий Явлинский и Борис Федоров вошли от правительства РСФСР. Ельцинские ставленники были моложе и — предположительно — более радикальны, чем выходцы из Горбачевской команды, и все же группу объединяла необходимость предпринять быстрые шаги для ликвидации механизма управления экономикой из центра, душившего хозяйственную деятельность и разжигавшего страсти сепаратизма по всей империи.

Когда 6 августа они собрались в доме отдыха на окраине Москвы, чтобы работать, не отвлекаясь ни на службу, ни на семью, то за основу взяли программу, которую уже несколько месяцев разрабатывал Явлинский с некоторыми из своих сотрудников. В политических и экономических кругах она уже была известна как «План 500 дней», поскольку в ней устанавливался претенциозный распорядок введения рыночной системы в 500–дневный срок.

Хотя распорядок отличался безудержным оптимизмом: создать рыночную систему всего за восемнадцать месяцев было явно невозможно, — шаги, предписанные им, похоже, были именно такими, какие требовались для начала самодостаточного движения к рынку и, коли на то пошло, к демократическому политическому строю, для которого превыше всего необходимо было рассредоточение экономической власти по всему обществу в целом. Этот распорядок признавал необходимость для государства отделаться от монополии на принятие хозяйственных решений и устанавливал строгое расписание для отрешения от монопольных прав.

Комиссии Шаталина поручалось подготовить доклад в течение тридцати дней, но, в отличие от советских бюрократов, редко делавших что–либо в срок, она сделала свое дело через пятнадцать дней, завершив проект программы 21 августа. Шаталинский проект сохранил основные контуры «Плана 500 дней», но не его название.

В плане Шаталина легко отыскать недостатки: многие детали по–прежнему нуждались в проработке, кое–какие предписанные сроки были нереалистичны, и авторы упрятали множество достойных рекомендаций за безответственной популистской риторикой, — недостаток, который будет вредить российским реформаторам еще не один год. Авторы, например, уверяли, что «продвижение к рынку будет происходить прежде всего за счет государства, а не за счет простых людей», и даже заявили о «праве» граждан «жить лучше прямо сейчас, а не в отдаленном будущем».

Тем не менее, при всех своих недостатках то был самый лучший и самый осуществимый подход из всех уже появлявшихся. Он предназначался для изменения именно тех основ, какие следовало бы менять во имя успеха реформы.

Даже в его нереалистичных сроках имелся смысл: они лишали хозяйственных чиновников их самого опасного оружия — волокиты. В Советском Союзе, как и повсюду, бюрократ, сталкиваясь с неприятным распоряжением, обычно отвечает тем, что соглашается «в принципе», но оттягивает принятие действенных мер, ссылаясь на то, что время еще не совсем приспело. Время, разумеется, не приспеет никогда, но, может, то ли босса переведут, то ли он утратит интерес, то ли пыл угаснет. По этой причине никакой план ликвидации бюрократического контроля за экономикой не осуществить, если он не будет жестким по своим требованиям, радикальным по охвату и быстрым по исполнению.

Отсутствие деталей было, на деле, в некоторых случаях скорее достоинством, нежели упущением. Невозможно спланировать каждый аспект перехода к рыночной экономике, Большинство рыночных структур предстояло создавать вне рамок государства отдельным личностям, которым предоставлялась свобода делать это. Государственная власть не создаст рыночной системы: она в силах лишь обеспечить возможность ее создания, уйдя с дороги и позволив личностям, движимым собственным просвещенным интересом, сделать это, Рыжков никогда этого не понимал, а Шаталин понял, от того–то он и назвал свои рекомендации «программой», а не «планом» (что, впрочем, не мешало другим именовать документ «Шаталинским планом»).

За лето Горбачев несколько раз с энтузиазмом отозвался о Шаталинской программе, и казалось, что он скорее всего примет ее. Сценарий, представлявшийся мне прошлой зимой, похоже, ложился в основу драмы, которая разворачивалась перед нашими глазами. Горбачев обрел президентство, упразднил коммунистическую монополию на власть, реорганизовал партию, принизив ее влияние, и теперь, похоже, пользовался свободой действий, предоставляемой новой ситуацией, Теперь он был готов крепко взяться — после стольких разговоров — за подлинные перемены в экономической системе. И — одновременно — он высекал эпитафию на могильном камне холодной войны.

Общий интерес с Западом

Соглашения по объединению Германии и по удалению последних остатков железного занавеса в Центральной Европе были достигнуты (хотя и не все еще формализованы) в ходе встречи Шеварднадзе и Бейкера в Иркутске 1 августа, Им удалось достичь такого же взаимопонимания, какое было у Шеварднадзе с Шульцем, и позволило Шеварднадзе ответить на гостеприимство, с каким Бейкер встречал его год назад в Джексон—Хоул, штат Вайоминг.

Пейзажи ближайших окрестностей Иркутска не могут сравниться с величием национального парка Гранд—Тетон, но они впечатляют, а находящееся по соседству озеро Байкал, крупнейшее хранилище пресной воды в мире, предлагает несравненные виды все еще относительно неиспорченной природы. Окружающая обстановка вдохновила обоих министров иностранных дел на одну из самых гармоничных встреч между ними.

Не то чтобы они решили все проблемы: у нас по–прежнему имелись разногласия на переговорах по стратегическим вооружениям, как и по Афганистану, но разногласия были скорее исключениями, нежели правилом, и даже они не имели того размаха, каким отличались американо–советские проблемы в прошлом. Министрам пришлось иметь дело со столь немногочисленными разногласиями, что они позволили себе потратить полдня на прогулку на водометном катере вверх по реке Ангаре до озера Байкал и насладиться мирным ужином в простой рыбачьей избе.

Утром 1 августа, во время завершающей встречи, до нас дошли тревожные известия: поступило сообщение, что войска Ирака перешли границу с Кувейтом. Поначалу было неясно, то ли это небольшое нарушение, то ли полномасштабное вторжение, и встреча завершилась прежде, чем нашлось время обсудить это сообщение в подробностях. Бейкер отправился с запланированным визитом в Монголию, а мы с Ребеккой и еще кое–кто из сопровождавших Бейкера возвратились в Москву вместе с Шеварднадзе.

Когда мы прибыли, стало известно, что Ирак захватил Кувейт и объявил о его аннексии. Два ближайших сотрудника Бейкера — Деннис Росс, глава Совета госдепартамента по политическому планированию и советник Бейкера по Ближнему Востоку, и Роберт Зоуллик, советник госдепартамента, занимавшийся вопросами Германии и экономическими проблемами, — оказались с нами в Москве, Ясно было, что Бейкеру придется немедленно возвращаться в Вашингтон, а не продолжать намеченную рыбалку во внутренних водах Монголии. Вопрос, между тем, состоял в том, следует ли ему возвращаться через Москву в надежде заручиться согласием Шеварднадзе на совместные действия в Совете Безопасности ООН, или через Пекин, или через Токио. (Путь от Монголии до Вашингтона был примерно одинаков по любому из этих маршрутов.) Будь хоть какая–то надежда получить согласие СССР на совместные действия в Совете Безопасности, остановка в Москве того стоила.

До той поры Ирак являлся советским союзником, получателем огромного количества военного снаряжения. Тысячи советских военных советников и инструкторов жили там. Хотя нам было известно, что советское правительство не стояло за вторжением в Кувейт, мы понимали, что ему будет трудно действовать в согласии с нами для прекращения агрессии, поскольку для него это означало бы повернуть на сто восемьдесят градусов всю свою ближневосточную политику и, возможно, подвергнуть опасности какое–то число своих граждан. Тем не менее, ставки были высоки, и мы решили изо всех сил постараться убедить Горбачева с Шеварднадзе примкнуть к нам для оказания сопротивления иракской агрессии. Если «новое мышление» и «общечеловеческие интересы» что–то значили, они должны были означать, что Советский Союз осудит агрессию и примкнет к нам, оказав давление на Ирак с тем, чтобы тот убрался восвояси.

Первый советский отклик внушал надежду: 2 августа МИД СССР выступил с заявлением, призвав к «скорому и безусловному выводу иракских сил из Кувейта», поддержал резолюцию Совета Безопасности ООН, содержавшую тот же призыв, и вызвал иракского посла в Москве, чтобы вручить ему это послание официально. В сравнении с прошлым то была радостная перемена, но она вовсе не означала, что Москва охотно согласится действовать в согласии с Соединенными Штатами, чтобы силой выдворить Ирак из Кувейта.

Росс обсудил вопрос с Сергеем Тарасенко, своим коллегой в советском министерстве иностранных дел. Тарасенко сообщил, что, хотя Шеварднадзе к решению еще не пришел, а специалисты по Ближнему Востоку подталкивают его к отказу от совместных действий с Соединенными Штатами, Бейкер, если поговорит с министром лично, возможно, сумеет склонить его к содействию. Это не было абсолютным заверением, какого нам хотелось бы, но Бейкер решился действовать, основываясь на нем, и велел своему пилоту взять курс на запад от Улан—Батора, а не на восток.

Бейкер и Шеварднадзе встретились на несколько часов в московском аэропорту Внуково-2, который никогда не использовался для транспортных перевозок, а предназначался для прибывающих и убывающих глав государств и высших советских официальных лиц, Совет Тарасенко оказался точным: министры согласились на заявление, которое предваряло серию совместных голосований в Совете Безопасности ООН. Наконец–то Организация Объединенных Наций, похоже, могла действовать так, как то предусматривалось с самого начала. Разговоры о новом мировом порядке стали вытеснять соперничающее красноречие времен холодной войны.

————

Для многих государственных деятелей и дипломатов август 1990 года не стал обычным временем отпуска. Иракская удавка все туже затягивалась на Кувейте, множились сообщения о зверствах, президент Буш взялся за организацию многостороннего инструмента оказания военного давления. Соглашение Шеварднадзе с Бейкером ободряло, но Бушу для успеха в создании коалиции на основе резолюций Совета Безопасности нужна была уверенность, что Горбачевская поддержка продолжится. Для укрепления этой поддержки он предложил встретиться в Хельсинки, на что Горбачев тут же согласился.

Встреча двух президентов, на которой главной темой переговоров был кризис в Персидском заливе, заняла большую часть воскресенья 9 сентября. Горбачеву нужны были заверения по двум пунктам: военное давление будет использовано для того, чтобы заставить Саддама Хуссейна покинуть Кувейт без сражений, и войска США будут выведены из этого региона после освобождения Кувейта. Буш заверял, что использует любую попытку, чтобы снять иракскую удавку с Кувейта без войны, но избегал давать какие–либо заверения, что сила не будет применена, если Саддам Хуссейн продолжит упорствовать. Что касается войск США в регионе, то он пообещал, что после освобождения Кувейта они будут сокращены до обычного уровня. В течение многих лет Соединенные Штаты держали в Заливе некоторое количество военно–морских сил, и Горбачев не настаивал на полном их выводе, а только на отправке обратно тех войск, какие были переброшены в регион специально для принятия мер против иракского вторжения.

Широко обсуждались также советская экономика и необходимость внешней поддержки. Буш заверил, что продолжит поддерживать перестройку, но избегал каких–либо обязательств по оказанию крупномасштабной финансовой помощи. Вместо этого он предложил словесную поддержку и пообещал предпринять усилия для ликвидации оставшихся от холодной войны барьеров на пути торговли, оказания некоторой помощи на основе гуманности, технического содействия и поощрения частных инвесторов.

Ни один из президентов никоим образом не связывал в беседах эти две темы, но и безо всяких обсуждений было ясно, что американская готовность оказать поддержку реформам в Советском Союзе может сгинуть, если Советы будут против политики Запада в Заливе. Пусть Горбачев исполнен решимости предотвратить, если сумеет, войну в регионе с участием сил во главе с США, но он должен был осознавать: если ему не по силам заставить Ирак убраться без войны, то не сможет он помешать и вторжению сил во главе с США. На попытку найти политическое решение Горбачеву требовалось, по крайней мере, несколько месяцев. Их Джордж Буш готов был предоставить, в особенности потому, что подготовка успешной военной операции потребует некоторого времени.

Понимание, достигнутое в Хельсинки, выдерживалось, хотя и не без периодической натянутости и отдельных недоразумений. Вслед за объединением Германии американо–советское политическое сотрудничество во время кризиса и войны в Заливе убедило многих, что невероятное до головокружения новое партнерство былых противников налаживается. Вдобавок, частые на протяжении нескольких месяцев контакты двух государственных деятелей, предупреждавшие притупление взаимопонимания — как прямые (по телефону), так и опосредованные (с помощью переписки или через представителей) — привели к установлению необычайно крепких личных уз между ними.

Буш шлет посланцев

Еще до того, как Горбачев принял решение в отношении будущей направленности экономической реформы, президент Буш предложил направить в середине сентября в Москву для обсуждения торговых и инвестиционных возможностей министра торговли Роберта Мосбахера с группой руководителей корпораций. Горбачев был, разумеется, в восторге, поскольку все очевиднее становилось, что его хромающей экономике нужны вливания капитала и управленческий опыт Запада.

Я тоже считал, что такая делегация принесет пользу, если ее вовремя направить и как следует подготовить. Между тем, предлагавшийся срок не был благоприятным, если только не имелось в виду надавить на Горбачева с тем, чтобы он принял Шаталинскую программу, что с большим успехом мог бы сделать сам президент — частным образом. Будь Шаталинская программа принята, а механизм ее осуществления уже водружен, делегации было бы о чем говорить, однако — и это понималось яснее ясного — вовсе не это будет делать погоду в то время, когда предполагалось пребывание группы в Москве.

Предложение направить президентскую делегацию деловых людей, как и поддержка Бушем перестройки, не увязывалось с голосованием в Совете Безопасности по Ираку. Тем не менее, похоже, это был ловкий способ обратить внимание Горбачева на экономические выгоды, которые СССР может преумножить, сотрудничая с Соединенными Штатами.

Вначале, казалось, не было причин возражать против этой откровенно сладкой приманки, и все же, вдумываясь, во что может вылиться работа делегации, я ощущал некоторое беспокойство, Во–первых, я сомневался, что Горбачева нужно еще чем–либо прельщать, дабы он был с нами заодно в Заливе. Явно в советских интересах было не отдавать свое положение на Ближнем Востоке на откуп таким, как Саддам Хуссейн. Одним из главных ударных положений «нового мышления» был отказ от изоляции, вызванной традиционной советской внешней политикой. Только выступая против иракской агрессии, Горбачев мог найти себе место среди вдохновителей конечного мирного урегулирования в этом регионе. Предполагать, следовательно, что Соединенным Штатам нужно что–то делать, чтобы заполучить советскую поддержку, значило неверно истолковывать советские интересы.

Во–вторых, как ни важно было дать отпор агрессии Ирака против Кувейта, судьба советского экономико–политического строя была, по меньшей мере, столь же важна в долгосрочном плане для Соединенных Штатов. В наших руках имелся рычаг, чтобы подтолкнуть Горбачева в верном направлении, а мы им не пользовались. Президентская делегация деловых людей в сентябре оказалась бы, в лучшем случае, пустой тратой имевшегося потенциала, а в худшем — знаком того, что американская экономическая поддержка все равно будет оказана, невзирая на то, примут или нет действенную программу реформ, лишь бы советская внешняя политика согласовывалась с нашей. Такая иллюзия была бы опасна и в конечном счете принесла бы много горечи.

Беспокойство мое возросло, когда в конце августа я стал замечать, что Горбачев, похоже, лишает Шаталинскую программу своей поддержки, Ни для кого не было тайной, что премьер–министр Рыжков, члены его правительства и консервативные партийные аппаратчики усиленно лоббировали против этой программы, утверждая, что она приведет к забастовкам, хаосу — даже к гражданской войне. Наконец, в августе на пресс–конференции Горбачев заявил, что рекомендации группы Шаталина следует соединить с правительственным планом.

Этот совет прозвучал как предложение соединить противоположности. А для авторов и того и другого программа и план являлись совершенно не совместимыми и объединить их было нельзя. На следующий день Ельцин отверг эту идею, так же как и Рыжков с Шаталиным.

И тут я почувствовал, что с делегацией деловых людей, направленной президентом, может случиться беда. Американские управляющие, вероятно (и оправданно), не пожелают занять четкую позицию по различным советским планам реформ, которые предлагалось рассмотреть. Но если их присутствие и участие в беседах с представителями правительства оставят впечатление, будто они не прочь сделать основательные вложения в нереформированную советскую экономику, то серьезные недоразумения возникнут с обеих сторон. Если Горбачев с Ельциным не продолжат сотрудничество — а это станет невозможным, отвергни Горбачев Шаталинскую программу, — американский бизнес зажмет меж двух соперничающих центров власти.

Я понимал, что Белый Дом скорее всего откажется отложить поездку, поскольку, несомненно, рассматривает ее частью нашей стратегии склонить Горбачева к тому, чтобы поддержать нас в Заливе. Более того, большинство членов делегации, похоже, являлись основными финансовыми спонсорами президентской кампании, которые, вероятно, увязали данный факт с включением их в состав представительства. Они вполне могли с негодованием встретить просьбу подладить свое расписание под нужды государства.

Тем не менее, я счел своим долгом дать Вашингтону объективный совет, пусть даже его и плохо воспримут. Итак, я отправил государственному секретарю Бейкеру личное послание, указав на западни, имеющиеся на пути готового к отъезду президентского представительства. Понимая, что, внезапно отложив его прибытие, мы, видимо, дадим повод к неверному истолкованию, я посоветовал запросить Горбачева, не окажется ли ему удобнее, если представительство пересмотрит дату визита, проведя его после того, как советское правительство определит, каким курсом ему идти. Почти наверняка он ответит: «Пусть приезжают, как согласовано», — зато будет упрежден о том, что нам известно про нынешние разногласия и отсутствие доверия к «реформистским» планам нынешнего правительства.

Я так и не дождался подтверждения, что мое послание получено, и делегация прибыла по расписанию, сделав в Хельсинки остановку для краткой встречи с президентом Бушем, завершившим 9 сентября встречу с Горбачевым. Была у меня надежда, что группа, будучи введена в ранг «президентского представительства», получит кое–какие указания насчет необходимости призвать к более быстрой экономической реформе, но этого не случилось. Членам делегации вручили толстенные справочники с фактологическими описаниями по многим специфическим вопросам, но не дали четкого указания, какую политику вести.

————

На деле, президентская делегация оправдала мои наихудшие опасения. Горбачев, посетовав, что зачастую получает от зарубежных лидеров противоречивые советы по экономической политике, сплавил группу главе Госплана Юрию Маслюкову, который уверил американцев, что скоро они получат список предприятий, где с охотой примут иностранные инвестиции, и согласился на предложение Мосбахера в течение двух недель составить комиссию по связи для организации переговоров. От Шаталинской программы Маслюков отмахнулся как от творения поверхностного и деструктивного. И на следующий день я цепенел, когда на встрече с Рыжковым некоторые из американских деловых людей согласно кивали, уверяя, что тот прав, не слушая «этих радикалов». Хотя я был прекрасно осведомлен о том, что не все капитаны промышленности разбираются в тонкостях политики за рубежом, все же никогда не ожидал, что услышу, как уважаемые, выдающиеся американские бизнесмены станут поддерживать сохранение управляемого государством, коммунистического строя!

В программе делегации встреча с Ельциным не предусматривалась, несмотря на то, что российский парламент официально поддержал подход Шаталина, а Ельцин уведомил, что его правительство намерено взять под свой контроль торговлю и инвестиции на российской территории.

Провожал я делегацию с тяжелым чувством. Шли споры о будущем советской экономической системы, к Соединенным Штатам обратились с просьбой — неявно, зато недвусмысленно — направить специалистов и дать совет, а мы все провалили. Наделе, весьма вероятно, что у советских руководителей сложилось впечатление, как раз прямо противоположное тому, какое нам следовало бы оставить.

Даже те немногие обещания, которые Маслюков дал Мосбахеру, сдержаны не были. Несмотря на неоднократные обращения нашего посольства, Маслюков так и не представил списка предприятий, подлежавших продаже, и не создал комиссию по связи. Всякий раз, посылая запрос, мы неизменно получали в ответ: «Будет подготовлено через несколько дней».

Двоевластие: призрак обретает плоть

История и образование приучили русских питать отвращение к борьбе за власть в высших правящих эшелонах своего государства. Когда она возникала в прошлом, то приводила обыкновенно к гражданской войне либо иностранному вторжению, а то и к тому и другому. Это была одна из причин, почему большинство советских граждан приветствовали внешнее примирение между Горбачевым и Ельциным, согласившимися создать комиссию Шаталина. Согласись оба руководителя с выводами комиссии, обеспечь они каждый в своем парламенте благожелательное голосование, они могли бы работать в паре, осуществляя согласованный переход крыночной экономике.

Когда в конце августа комиссия подготовила доклад, Горбачев поразил общественность, заявив, что доклад этот следует увязать с правительственным планом. Ельцин тут же дал понять, что считает это неприемлемым и что его правительство будет действовать, претворяя в жизнь Шаталинскую программу. 4 сентября, на встрече с группой американских сенаторов, где я присутствовал, Ельцин заявил, что никакой состыковки двух планов быть не может и что он не примет того, что получится в результате попытки их «увязать». По его мнению, Совет Министров СССР уже пережил собственную надобность и его следует заменить меньшим по составу Президентским Советом. Ельцин добавил, что не ищет соперничества с правительством СССР, однако РСФСР и другие республики будут настаивать на передаче им многих из его нынешних функций, потому что они хотят быстрее двигать вперед хозяйственную реформу и не желают, чтобы их сдерживало неповоротливое чиновничество Центра. Впрочем, такие сферы, как оборона, средства связи, энергоснабжение, железнодорожный и воздушный транспорт, Ельцин готов был оставить в ведении центрального правительства.

Сказанное Ельциным нам совпадало с тем, что он говорил во всеуслышание — и, вероятно, Горбачеву с глазу на глаз. Горбачев же, похоже, был глух и к словам Ельцина, и к высказываниям экономистов из обеих спорящих сторон. Мне не удалось отыскать никого, кроме самого Горбачева, кто верил бы, что оба плана можно соединить или увязать. Тем не менее, 7 сентября Рыжков объявил, что по указанию Горбачева правительственный план и Шаталинская программа должны быть совмещены и что возглавить коллектив, который попытается сделать это, поручено Абелу Аганбегяну.

В 1990 году Аганбегян работал в Москве, руководил Академией народного хозяйства, стремившейся играть ту же роль в СССР, что и гарвардская Школа бизнеса в США. Его по–прежнему причисляли к экономическим реформаторам, хотя его позиции были менее радикальными, чем те, какие провозгласила группа Шаталина, к тому же у Аганбегяна в этой группе имелись личные противники.

Даже объявляя, что Аганбегян сплавит обе программы в одно целое, Рыжков отстаивал правительственную программу как «реалистическую» и подспудно критиковал рекомендации Шаталинской программы по децентрализации, утверждая, что следует поддерживать «сильное государство», а хозяйственный сепаратизм следует воспрещать.

Не упоминая о Ельцинской угрозе проводить реформы, если потребуется, в одной России и заключить «горизонтальные соглашения» с другими республиками, но, несомненно, имея ее в виду, Рыжков добавил, что его правительство станет добиваться от Горбачева согласия на указ, согласно которому существующие хозяйственные связи сохранялись бы на протяжении всего 1991 года под страхом суровых кар. Кроме того он предложил, чтобы правительство СССР координировало действия различных республик при заключении хозяйственных договоров на следующий год.

Ельцин не замедлил с ответом. 11 сентября по его предложению российский парламент 213 голосами — при 1 «против» и 4 воздержавшихся — принял Шаталинскую программу за основу и потребовал, чтобы Верховный Совет СССР сделал то же самое. Совету Министров РСФСР было поручено в течение месяца составить конкретные предложения по осуществлению программы. Учитывая резкие различия, раздиравшие парламент России при предыдущих голосованиях, почти единогласие в этом вопросе казалось удивительным — и опасным для Горбачева, если тот столь же упорно будет отказываться считаться с настроениями российского парламента.

Правительство Рыжкова все больше утрачивало популярность, обстановка накалялась. Дважды в Верховном Совете РСФСР звучали предложения о вынесении недоверия, однако Ельцин убеждал, что они «преждевременны», и предложения не прошли. Даже если бы предложение о недоверии прошло, оно не имело бы никаких юридических последствий, поскольку только парламент СССР мог сменить премьер–министра. Тем не менее, для Рыжкова это было тяжелым политическим ударом.

Даже после того, как Горбачев дал указание Аганбегяну соединить два плана, многие наблюдатели надеялись, что операция окажется косметической и результатом в конечном счете станет внедрение подхода, характерного для Шаталинских «500 дней». Опросы свидетельствовали, что большинство советских граждан уже одобряли переход к рыночной системе (при том, разумеется, что многие не понимали, что это такое) и что большинство опрошенных утратило доверие к правительству Рыжкова. Наконец–то Горбачев оказался в состоянии осуществить радикальные реформы, о которых он столько лет говорил, и многие (учитывая опасность, какую несла затяжная борьба с Ельциным и российским парламентом, не сумей он этого) верили, что Горбачев обеспечит, чтобы изменений в Шаталинской программе оказалось мало.

Надежды эти рухнули, когда в середине октября согласительный документ был наконец–то обнародован, В нем оказались опущены ключевые элементы Шаталинского подхода: быстрая приватизация и децентрализация — и сохранялись многие особенности правительственного подхода, уже доказавшие свою несостоятельность, такие как указные повышения цен.

На следующий день после обнародования документа я пригласил Аганбегяна и еще нескольких экономистов на обед по случаю прибытия в Москву министра обороны Ричарда Чини. Экономисты, не участвовавшие в работе правительства Рыжкова, в том числе Олег Богомолов и Павел Бунич, выразили недоумение по поводу того, как мог Аганбегян связатьсвое имя с этой пародией. Аганбегян даже и не пытался защищать план, носивший отныне его имя. Признавшись, что проект был составлен им, он настоятельно подчеркивал, что писалось все по указке Горбачева и что в плане много такого, с чем сам он не согласен. Горбачев, сказал он, несколько раз прошелся по плану строчка за строчкой и потратил больше сорока часов на работу с ним.

Результат подтвердил то, что уже подозревалось многими: Горбачев плохо разбирался в экономике вообще и в рыночной экономике в особенности. Возникал вопрос, не утратил ли он присущего ему острого политического чутья — ведь утвержденный им план с неизбежностью вел к росту внутренней напряженности в стране.

Ельцин, три недели не подававший о себе вестей после автомобильного происшествия, явился общественности, чтобы выразить несогласие с планом и заявить, что тот оставляет РСФСР три выхода: отвергнуть его с порога, идти своим путем с собственной программой или выжидать шесть месяцев, пока неизбежный экономический крах не вынудит взять на вооружение иной подход.

На парламент СССР российские возражения не подействовали, и Горбачеву удалось добиться формального одобрения своего плана. И сразу же собственная его экономическая команда стала распадаться. 3 ноября реформистская газета «Комсомольская правда» опубликовала язвительное заявление, подписанное основными сотрудниками Шаталина, в том числе и двумя членами Президентского Совета. В нем указывалось, что компромиссная программа слишком мелка, слишком запоздала и работать не будет, а Горбачев пустил по ветру поддержку республик, все из которых, за исключением Эстонии, в августе согласились с Шаталинским подходом; инфляция, предсказывалось в заявлении, вырвется из–под контроля. «Переход крыночным отношениям будет происходить теперь не через стабильность рубля, а через инфляцию и запоздалые меры обуздать ее», — заключали авторы скорбно — и провидчески.[85]

А в это время правительство Ельцина спешно подписывало экономические соглашения с другими республиками и отстаивало право на собственное ведение одной сферы за другой, включая право собирать налоги в России и решать, какую их часть направлять центральному правительству Призрак двоевластия начал обретать плоть.

————

К октябрю я осознал, что мои весенние и летние предположения по поводу тактики Горбачевской игры не находят подтверждения. Горбачеву удалось ослабить Коммунистическую партию до такой степени, что она уже не в силах была автоматически заблокировать реформу, и все же он не смог пойти дальше и воспользоваться своей победой. У Шаталинской программы имелись недостатки, и осуществлялась бы она не столь плавно, как предсказывали авторы, но она двинула бы хозяйственную систему в правильном направлении. Отказ от нее стал одной из роковых ошибок Горбачева.

Почему он отступил от радикального реформирования, как только обрел настоящую возможность осуществить его? Возможно, потому что боялся утратить власть. Правительственные бюрократы, консервативные партработники и КГБ объединили силы, утверждая, что быстрый переход к частной собственности и размывание централизованного хозяйственного управления приведут к общественным беспорядкам, включая забастовки и демонстрации. Желание получить осуществимый план сменилось у Горбачева страхом, а страх породил бессвязный подход, осуществить который было нельзя. А между тем непоследовательность Горбачева укрепляла центробежные силы, раздиравшие империю, как раз тогда, когда стягивавшие ее скрепы оказались порваны.

XVI Горбачев уходит вправо

Наступает диктатура — заявляю об этом со всей ответственностью.

Эдуард Шеварднадзе, 20 декабря 1990 г.

Лаже тогда, когда он [Горбачев] говорит правые речи, страна все равно идет влево.

Андрей Сахаров, декабрь 1989 г.

Несмотря на то, что экономика ветшала, этническая напряженность росла, а разгул преступности вырастал в проблему, в конца лета 1990 года многие советские интеллектуалы сохраняли редкое и необычно оптимистическое настроение. Горбачев, было похоже, отразил нападки ретроградов–партийцев и завершил расчистку площадки для великого торга с союзными республиками, в том числе и с Ельцинской Россией.

Впрочем, время прекраснодушных ожиданий оказалось кратким. Встряску дали распоряжения Горбачева слить воедино Шаталинский и Рыжковский планы. Те немногие из наблюдателей, кто не оставлял надежды, что «увязывание» обоих планов не обратится в шараду, где неназванными останутся ключевые характеристики Шаталинского подхода, утратили все иллюзии, когда в октябре программа появилась в редакции Горбачева—Аганбегяна. Никто не верил в ее осуществимость, и падение престижа, авторитета и подлинной власти Горбачева ускорилось.

Одновременно и, возможно, вне связи с этим стали множиться слухи, будто предстоит заговор с переворотом и Горбачева уберут. Всегда неопределенные насчет того, кто собирается сместить президента, сплетни утверждали, что заговорщики из консервативных деятелей Коммунистической партии, а также военных и офицеров милиции скорее всего воспользуются политическим разбродом в стране и растущей в народе неприязнью к Горбачеву Кое–кто из циников подозревал самого Горбачева в потакании этим слухам с целью оправдать дополнительные властные полномочия для президента.

Горбачев в осаде

Вначале Горбачев попробовал расширить свою власть, получив от Верховного Совета особые полномочия издавать указы по экономическим вопросам и создавать структуры для «ускорения формирования всесоюзного рынка». Предложение вызвало ожесточенные споры в Верховном Совете, но тем не менее было одобрено. Некоторые реформаторы, такие, как московский мэр Гавриил Попов, поддержали предложение на том основании, что для навязывания реформы силой противящемуся чиновничеству и аппаратной верхушке Коммунистической партии потребуется наделенная большими полномочиями исполнительная власть. Однако, несмотря на формальное увеличение своей власти, Горбачев, похоже, все менее оказывался способен действовать решительно.

Осенью, похоже, не получалось ничего. Даже парад на Красной площади в День Революции 7 ноября, традиционно служивший поводом выставить напоказ советскую военную мощь, был омрачен попыткой покушения на Горбачева, стоявшего на трибуне. Стражи порядка из службы безопасности сбили на землю какого–то мужчину из Ленинграда в тот момент, когда тот целился из обреза в президента. Два выстрела, предназначавшиеся Горбачеву, грохнули бесцельно, и пули, не причинив никакого вреда, ушли в белый свет. Хотя никто не пострадал и парад как ни в чем ни бывало продолжался, происшествие до крайности перепугало весь город. Оно, похоже, подтвердило опасения жителей, что насилие выбивается из–под стражи, и это, возможно, побудило Горбачева предпринять ряд мер, о которых он вслед за тем объявил.

Через несколько дней после происшествия на Красной площади Горбачев собрал на встречу более тысячи военных офицеров, ставших депутатами различных выборных органов. Встреча для Горбачева оказалась ужасной. Офицеры не скрывали своего возмущения болезненными явлениями в стране, ответственность за которые они возлагали на Горбачева, и открыто заявляли о своем разочаровании в его руководстве. Эта встреча, несомненно, усилила Горбачевские страхи, что военные поддержат заговор с целью его смещения.

А всего три дня спустя, еще не оправившись от перепалки с офицерами, Горбачев выступил с пространным докладом на Съезде народных депутатов и был встречен с изрядной долей скептицизма и враждебности. Это стало кульминацией в череде разочарований, убедившей его, наконец, избрать более жесткую линию. Вернувшись в кабинет, Горбачев немедленно созвал Политбюро и прочих советников, в основном, от партии. Вместе с ними он решил ввести в действие планы, разработанные на тот случай, если потребуется укрепить власть президента и подчинить правительство непосредственно ему.[86]

На следующий день, вернувшись в парламентскую палату, Горбачев предложил тщательно продуманную реорганизацию своего президентства. Депутаты отнеслись к его предложению с большим интересом, чем к прочувствованному посланию «о положении в Союзе», выслушанному днем раньше. Хотя перемены больше отдавали перечерчиванием организационных схем, чем новой радикальной политикой, Горбачев все же признал необходимость хоть что–то предпринять. Законодателей мучили сомнения, но, обсудив предложение, они осознали, что его туманные формулировки позволят Горбачеву окончательно утвердить новые структуры, не спрашивая их, депутатов, совета.

Но даже в этом случае большинство реформаторов с готовностью поддержали бы предложение наделить президента большими полномочиями, если бы тот пустил их в ход для рывка к одобряемым ими переменам. Группа видных «демократов» подписала открытое письмо, в котором призвала Горбачева принять ряд трудных решений или уйти в отставку. Они потребовали предоставить республикам подлинный суверенитет, раздать землю фермерам, освободить армию и местные органы власти от прямой опеки Коммунистической партии, создать новый, реформистски настроенный кабинет и наладить деловое сотрудничество с Ельциным.

Вместо того, чтобы поддержать эти, многим из нас казавшиеся здравыми, идеи, Горбачев воспринял обращение как акт предательства и еще больше настроился против реформаторов–интеллектуалов, которых сам некогда пестовал. Наделе ему с громадным трудом пришлось бы добиваться от Верховного Совета одобрения такого рода политики, но депутатам–политикам до того хотелось, чтобы все видели, как они что–то предпринимают, что крепкий толчок Горбачева мог бы подействовать на них убеждающе.

На самом деле Верховный Совет поначалу отверг предложение Горбачева как чересчур неясное и смягчился только после согласия президента обсуждать его по пунктам. Получив такое уверение, палата приняла план «за основу» с тем, чтобы через две недели Горбачев представил более подробный документ. Премьер–министр Рыжков открыто против предложений не выступал, но довел до сведения, что с ним предварительно никто не советовался и что он неприятно поражен намерением преобразовать Совет Министров в Президентский кабинет.

Наконец, в декабре Горбачев добился от законодателей почти всего, чего хотел: были приняты конституционные поправки, позволявшие создать пост вице–президента и другие органы, предлагавшиеся Горбачевым.

Впрочем, все эти законодательные маневры прошли мимо внимания общественности — не то что год назад. Большинство населения, тех, кто ежедневно тратил все больше и больше часов своего рабочего времени настояние в очередях, главным образом занимала нехватка продуктов и промтоваров в магазинах. Люди уловили и то, что московские власти начали говорить суровым языком. Закон и порядок — вот что стало новым паролем времени. Начиная с ноября, едва ли день проходил без того, чтобы не принимался новый суровый указ, не прозвучала грозная речь или очередной крупный начальник не был заменен на политика, бывшего сторонником строгих мер.

В середине ноября Горбачев заменил Михаила Ненашева, привнесшего некоторую независимость на радио и телевидение и собиравшегося создать четыре независимых канала, на пропагандистского наемника Леонида Кравченко — шаг, явно нацеленный на ужесточение контроля за электронными средствами массовой информации.

Множились угрозы в адрес Литвы и других прибалтийских государств, Поскольку три прибалтийских правительства продолжали отстаивать свою суверенность, принимать и претворять в жизнь законы, наращивать свой управленческий аппарат, Горбачев усилил косвенные угрозы прибегнуть к силе. После издания указа о «защите имущества общественных и коллективных организаций» он распорядился ввести дополнительные войска в Литву, Латвию и Эстонию.

27 ноября по телевидению выступил министр обороны Язов и предупредил, что для предотвращения действий, чинящих препятствия работе воинских учреждений и личного состава, будет применена сила. На следующий день прозвучало необычное сообщение: Политбюро потребовало от Горбачева «борьбы с нарушениями прав человека в отношении советских граждан» в Литве. 1 декабря Горбачев издал указ, объявивший не имеющими силы все законодательные акты союзных республик об обороне. Прибалтийские правительства приступили к созданию собственных оборонных структур, а этот декрет давал возможность пресечь их намерения, пустив в ход силу. В тот же день Горбачев поразил общественность, назначив Бориса Пуго, сторонника жестких мер, министром внутренних дел вместо Вадима Бакатина.

Со времени своего назначения в 1988 году главой МВД СССР Бакатин приобрел репутацию первого в советской (и, возможно, российской) истории шефа полиции, хоть несколько понимавшего, что значит власть и верховенство закона. В 1989–1990 годах ему часто приходилось вступать в схватки с председателем КГБ Крючковым по поводу политики в отношении уличных демонстраций: Бакатин стоял на том, что их, пока они носят мирный характер, следовало разрешать, Крючков же настаивал, что большинство демонстраций следовало запрещать. Бакатин противился призывам ввести прямое президентское правление в республиках, где активно действовали националистические движения. Он, невзирая на сопротивление Крючкова, подготовил соглашения с прибалтийскими правительствами, позволявшие местным властям осуществлять больший контроль за полицейскими силами. Вызвал Бакатин неудовольствие и своего босса, премьер–министра Рыжкова, тем, что во время официального заседания Президентского Совета упрекал его в неприятии Шатали некой программы. К осени образовалась широкая коалиции «консерваторов», потребовавших от Горбачева отставки Бакатина: премьер–министр, глава КГБ, остатки компартий в Прибалтике, руководители партийных организаций Украины и Белоруссии, а также громогласная часть Верховного Совета СССР, стоявшая за сохранение Союза любыми средствами.

Хотя Бакатин останется членом Президентского Совета и впоследствии будет введен в состав нового Совета Безопасности СССР, его удаление из МВД застопорило все практические усилия по установлению власти закона в правоохранительных органах. Он был единственным среди высшего руководства, имевшим в своем распоряжении один из трех «институтов принуждения» (двумя другими являлись КГБ и армия), кто всей душой поддерживал становление гражданского общества и уважение к власти закона. Замена его человеком, которому, как было известно, гораздо привычнее и удобнее было действовать по старинке, воспринималась как зловещий знак.

Борис Пуго, со своей стороны, зря времени не терял и оправдал опасения общественности по поводу занимаемой им позиции. 5 декабря он выступил с жесткой речью и предупредил, что уполномочен Горбачевым «обеспечить полное применение Конституции СССР» по всей стране. На следующий день Горбачев, выступая на совещании промышленных руководителей, предупредил, что наготове имеются «строгие» непопулярные меры». 11 декабря выступил Крючков, он предупредил, что стране угрожает распад, и уверял, что «иностранные разведывательные организации» работают на «дестабилизацию» Советского Союза.

На 17 декабря была назначена следующая сессия Съезда народных депутатов для рассмотрения конституционных поправок, которые формально укрепляли власть Горбачева. Только теперь уже вовсе не казалось, что Горбачев воспользуется этой властью для осуществления реформ, как к тому призывали его авторы открытого письма от 18 ноября. Все свидетельствовало как раз об обратном.

Переосмысление союза

Предыдущей весной Горбачев призвал сепаратистов в государствах Прибалтики и повсюду испробовать «подлинную федерацию», прежде чем выходить из Советского Союза. Новый договор, предлагал он, можно составить в течение нескольких месяцев и закрепить в нем совершенно новую и добровольную основу для союза. Переговоры велись урывками на протяжении 1990 года, но лишь 24 ноября проект союзного договора появился в печати. Не было ясности, сколько именно республик готовы его поддержать, но я внимательно прочел проект, чтобы определить, насколько велики перемены, которые Горбачев готов допустить.

Близкие к Горбачеву сановники утверждали, что большинство из пятнадцати союзных республик вскоре заключат соглашение. Скажем, заместитель генерального секретаря КПСС Владимир Ивашко за день до того, как был опубликован текст, сказал мне, что, по его мнению, согласие дадут двенадцать республик.[87] Стоило мне прочитать текст, как стало ясно, что подобные предвидения лишены реальных оснований.

Трудно представить себе союз любого вида без России и Украины, а ведь руководители обеих республик выразили сдержанность в отношении ряда положений документа, и оба были вовлечены в параллельный процесс выработки совместно с другими республиками соглашений, какие в конечном счете могли бы послужить основой для союзного договора, составленного без Горбачева.

За несколько дней до публикации проекта договора, когда я был в Киеве, председатель украинского парламента Леонид Кравчук сказал мне, что, хотя он и участвовал во встречах по подготовке проекта союзного договора, Украина не станет связывать себя никаким новым договором, пока не примет новую конституцию и не проведет в соответствии с этой конституцией референдум. Когда я спросил, скоро ли будет принята новая конституция, он ответил: «Не раньше второй половины будущего года». В тот же самый день и Ельцин приехал, чтобы подписать двустороннее соглашение между Россией и Украиной.

Будучи в Киеве, я встретился не только с Кравчуком, тогда председателем Верховного Совета, и Станиславом Гуренко, руководителем Коммунистической партии, но и демонстративно пригласил на ужин нескольких лидеров «Руха», Коммунистические чиновники усилили нажим, чтобы воспрепятствовать действиям «Руха», и я счел нужным уделить его лидерам внимание на официальном уровне. Не отвергая предлагаемый союзный договор вообще с учетом того, что будут приняты упомянутые Кравчуком условия, они исходили из того, что любой союзный договор будет действителен только на переходный период к полной независимости.

Отвечая на мой вопрос, представляется ли им выбор такой цели, как достижение украинской независимости, делом практически осуществимым, Лариса Скорик, член украинского Верховного Совета от промышленного района Киева, сказала: «Не сразу, но через несколько лет — точно. Мы рассчитываем обрести полную независимость в рамках периода в три–пять лет». «Рух» был весьма далек от большинства в парламенте Украины, и все же я не отнесся к высказыванию Скорик как к простому мечтанию. Если Москва продолжит попытки утверждать имперский контроль, не случится ли так, что многие коммунисты примут сторону «Руха»?

Что касается России, Ельцина и российских демократов, то они обрушились на проект договора, как только он был опубликован. На заседаниях 8 и 9 декабря Демократическая Россия (превратившаяся в оппозиционную коалицию) заявила, что проект «неприемлем», потому что он «посягает на суверенитет РСФСР и других республик». Более того, «демороссы» потребовали, чтобы договор заключался только после принятия новой конституции РСФСР и в результате прямых переговоров между республиками. Их позиция совпадала с украинским подходом, о котором в ноябре говорил со мной Кравчук.

Изучив отношение различных республик к проекту союзного договора, я пришел к выводу, что лишь среднеазиатские республики и Белоруссия поддержат нечто похожее на опубликованный проект, да и то станут настаивать на поправках, дающих им больше прав в управлении внешней политикой, внешнеэкономическими связями и природными ресурсами. Россия, Украина и Азербайджан выступали за свободную федерацию, и первые две вступят в нее только после принятия новых конституций. Тот строй рассуждений, который я услышал летом от Руслана Хасбулатова, похоже, распространялся очень быстро. Армения с Грузией стремились уже к полной независимости, после чего могли бы пойти на установление кое–каких свободных федеральных связей, к тому же склонялась и Молдавия, хотя ей приходилось учитывать растущую внутреннюю оппозицию. Три прибалтийских государства не желали даже делать вид, будто участвуют в обсуждении нового союзного договора.

Для многих республик решающее значение имел диалог Горбачева с Ельциным. Пока он не был завершен, большинство республик станут тянуть время и избегать окончательных решений. Трения между двумя руководителями нашли выход в подходе к существу переговоров. Горбачевская сторона силилась оказать ощутимое воздействие на Ельцина, предлагая автономным республикам, большинство из которых находились в России, статус «субъектов» в новом союзе, где им во многих отношениях будут предоставлены те же права, как России и другим союзным республикам. Между тем, эта идея была совершенно неприемлема для союзных республик, и выдвижение ее оказалось недальновидным. Горбачев уже проигрывал гонку со временем для заключения федерального союза на добровольной основе. Его попытка применить к России тактику «разделяй и властвуй» привела к потере времени, чего он не мог себе позволить.

Шеварднадзе бьет в набат

На 20 декабря 1990 года был назначен доклад министра иностранных дел СССР Четвертому Съезду народных депутатов. И вдруг, поднявшись на трибуну, Шеварднадзе торжественно возвестил, что произнесет, «вероятно, самую короткую и самую трудную из речей» в своей жизни. Он бегло коснулся затронутых — и, по его оценке, оскорбительных и провокационных — вопросов, касавшихся советской политики в отношении Ирака и якобы имевшихся «планов» отправки советских войск к Персидскому заливу. Далее Шеварднадзе пожаловался на отсутствие поддержки в верхах, дав понять, что председатель парламента Лукьянов особенно старается подорвать его позиции. И после этого он бросил свою бомбу:

«Демократы, скажу без околичностей. Товарищи демократы… вы удрали. Реформаторы разбежались по кустам. Идет диктатура — заявляю об этом с полной ответственностью. Никто не знает, что это будет за диктатура, и кто придет, или что это будет за режим.

Хочу сделать следующее заявление; я ухожу в отставку… Пусть это будет мой вклад, если хотите, мой протест против начала диктатуры».

——

В то утро я находился в «городе науки» Дубне, примерно в двух часах езды от Москвы, и, когда вернулся в Спасо—Хауз, чтобы принять гостей к обеду, в дверях меня встретил этой новостью мой новый заместитель, Джеймс Коллинз.

Несмотря на мартовский намек Шеварднадзе, я был поражен. «Он сказал, что ушел в отставку ил и что уйдет?» — спросил я.

«Прозвучало как дело решенное. «Я ухожу в отставку» — точные его слова». Один из заместителей Шеварднадзе, Александр Белоногов, прибыл на обед, и мы забросали его вопросами. Он заявил, что не имел ни малейшего понятия об отставке до тех пор, пока сам не услышал речь. Я спросил, не считает ли он, что Шеварднадзе могут уговорить передумать. «Нет, если я знаю этого человека, — ответил он. — Он не захочет, чтобы это выглядело эффектной выходкой. Его честь поставлена на кон».

Разумеется. Для всякого, кто действительно знал Шеварднадзе, это был глупый вопрос.

Многие, впрочем, не очень хорошо знали Шеварднадзе. Когда днем съезд вновь собрался, я был там и слушал, как высокочтимые ораторы, в том числе историк Дмитрий Лихачев и редактор Сергей Залыгин, предлагали не принимать отставки и требовали, чтобы Шеварднадзе продолжал исполнять обязанности министра. Другие подвергли его нападкам. Виктор Алкснис, один из самых открытых противников Шеварднадзе (это он несколько дней назад сказал, что теперь, когда с Бакатиным разделались, пора приниматься за Шеварднадзе), с пеной у рта бормотал что–то неразборчивое, на грани бессвязности. Рой Медведев, который в 60–е и 70–е годы выдавал себя за диссидента, а ныне тяготел к консервативному крылу в Коммунистической партии, снисходительно говорил о сверхчувствительном грузине, неспособном вынести критику. Собравшиеся, однако, ждали, что скажет Горбачев. Во время утренней сессии на лице его ясно виделось удивление и, похоже, гнев. Понадобилось несколько часов, прежде чем ему удалось собраться и высказаться.

Поднимаясь на трибуну, Горбачев выглядел человеком, только–только оправившимся от удара в солнечное сплетение. Больнее всего то, начал Горбачев, что о своем намерении уйти в отставку Шеварднадзе не уведомил его заранее. И хотя он дважды говорил с Шеварднадзе по телефону после его выступления, так до конца и не понял, чем вызвана отставка. Однако, по его мнению, Шеварднадзе полагал, что протестует против попыток «использовать трудности и посеять сомнения в политике перестройки». И все же ему не следовало сдаваться. Следовало бы знать, что продвижение будет сложным и упорным. Горбачеву оставалось лишь осудить решение Шеварднадзе и то, как оно было преподнесено.

Далее Горбачев пустился осмеивать мысль о грядущей диктатуре. Сам он не домогался диктаторской власти, а только тех полномочий, какие необходимы, чтобы вести общество через преобразования. Что же касается других.

«Я как президент сегодня не располагаю никакой информацией, — а информация у меня довольно обширная, — которая подтвердила бы, что кто–то где–то приготовил нам хунту или какую–нибудь другую диктатуру… Нет, подобной информации у меня нет».

——

Уныние, прерываемое и подчеркиваемое нарочитым ликованием мелких группок сверхпатриотов, повисло над вестибюлями Дворца Съездов, когда депутаты расходились с заседания, Я поравнялся с Александром Яковлевым, шедшим, прихрамывая, к гардеробу. И спросил, каким представляется ему будущее.

«Ничего хорошего из этой охоты за ведьмами не выйдет, — ответил тот.

— Помните маккартизм в вашей стране? Он только навредил. Так и у нас здесь сегодня то же самое».

————

В тот вечер оба выступления были полностью переданы по телевидению. Я смотрел их затаив дыхание. Где тот Шекспир, кому по силам оказалось бы постичь загнанную вглубь эмоциональную силу такого поединка двух государственных мужей! Пять с половиной лет назад они вместе взялись за трудное дело. Шеварднадзе добился великолепного успеха в решении внешнеполитических задач перестройки, а Горбачев ныне явно перешел к отступлению на внутреннем фронте. Мне казалось, что я довольно хорошо знаю Шеварднадзе, чтобы понимать: он не трус, не отступник. Да, он явно чувствителен к критике, но, будь надежда на победу, он продолжал бы сражаться. Шеварднадзе, должно быть, почувствовал, что Горбачев готов принести его в жертву ретроградам, копившим силу для наступательного удара.

Любопытно, что Горбачев, высказываясь по поводу отставки Шеварднадзе, подтвердил это. Он признался в намерении выдвинуть Шеварднадзе в вице–президенты. Но ведь то был новый пост с неясными обязанностями. То был бы пинок вверх — при том условии, что съезд одобрил бы его выдвижение, а ведь даже это могло бы не обойтись без неприятной схватки.[88]

Больше года шли пересуды, будто Шеварднадзе могут перевести на другую работу. Он идеально подошел бы на должность премьер–министра, где его чувствительность к настроениям нерусских национальностей в какой–то мере компенсировала бы слепоту Горбачева. Но раз Горбачев отдал предпочтение правительству правого толка, невозможно было представить себе, чтобы на Шеварднадзе пал выбор стать главой такого правительства.

Меня интересовало, не было ли каких других причин. Шеварднадзе явно надеялся, что его призыв к «демократам» вновь взяться за дело, пока не станет слишком поздно, сплотит их. Но была ли у него информация о планах путча? Или о планах со стороны Горбачева принять на себя диктаторские полномочия? Этого знать мне было не дано.

Хотя Шеварднадзе согласился остаться в министерстве иностранных дел «на несколько дней», пока не будет назначен его преемник, встретиться с ним сразу не удалось. В поисках дальнейших объяснений поступка Шеварднадзе я посетил Сергея Тарасенко, одного из ближайших его помощников. Тарасенко сообщил мне, что в течение года Шеварднадзе не раз всерьез подумывал об отставке. Его решению предшествовала целая серия событий, убедивших его, что советское правительство идет к расширению применения силы, в чем лично он участвовать не желал. Особенно его огорчило, что Горбачев мало чем помог ему, когда военные дали обратный ход некоторым соглашениям о контроле над вооружениями, которые он готовил, а сам Горбачев одобрял.[89] Лукьянов интриговал в Верховном Совете с целью выставить Шеварднадзе в дурном свете, придерживая направленные на ратификацию договоры, а затем представляя их в последнюю минуту депутатам с лживыми обвинениями, будто МИД не сумел внести их вовремя. Он же назначал слушания на такое время, когда Шеварднадзе не было в стране и он не мог ответить на возникавшие вопросы. Тарасенко не верил, что Лукьянов повел бы себя так, если бы Горбачев всецело поддерживал Шеварднадзе.

Тарасенко подтвердил, что Шеварднадзе заранее ни с кем не советовался, за исключением своей жены, детей и своих помощников — Теймураза Степанова и самого Тарасенко. Все они единодушно согласились с тем, что ему следует уйти.

Я спросил Тарасенко, располагал ли Шеварднадзе особой информацией о грозящем путче. О каком–либо конкретном заговоре он не знал, услышал я в ответ, но чувствовал, что есть группировки, намеревавшиеся силой удержать страну в целости и что Горбачев нынешней своей политикой играет им на руку. Горбачев, возможно, считал, что выигрывает время, но в конечном счете его оттеснили бы в сторону те, на кого он опирался. Учитывая эти обстоятельства, Шеварднадзе не мог оставаться в правительстве. Он счел, что лучше послужит стране, сплачивая демократические силы извне.

————

Со всех сторон нас уверяли, что советская политика в отношении Соединенных Штатов останется неизменной. На Рождество Горбачев направил президенту Бушу личное послание, заверяя его, что политика, которой следовал Шеварднадзе, не изменится. Сам Шеварднадзе заявил нам, что не ушел бы в отставку, не будь он уверен, что позитивный курс в отношениях между США и СССР прочно закреплен. Три недели спустя, когда Горбачев назвал преемника Шеварднадзе, он остановил свой выбор на карьерном дипломате Александре Бессмертных, как утверждал и, не только из уважения к способностям Бессмертных, но еще и потому, что нужно было успокоить Соединенные Штаты.

Нам Бессмертных был хорошо известен, и мы в высшей степени ценили его. Он долгое время работал на различных должностях в Вашингтоне, затем в Москве возглавлял в МИДе управление по делам США. Шеварднадзе, став министром иностранных дел, быстро продвинул Бессмертных до первого заместителя министра, а в начале 1990 года направил его в Вашингтон послом.

Знания Бессмертных тонкостей американской обстановки, соединенное с высоким умом, прямотой и стремлением к конструктивности, сделали его очень деятельным представителем советских интересов и принесли уважение коллег. Я знал его по работе с начала 70–х годов, когда был заведующим отделом по делам Советского Союза в государственном департаменте, а Бессмертных — политическим советником в советском посольстве. Даже в те времена холодной войны было очевидно, что Саша, как мы его называли, отнюдь не штампованный советский дипломат. Никогда не проявлял он какой бы то ни было нелояльности к советской политике, но всегда сохранял способность обсуждать вопросы разумно и без злобы. У нас сложилось впечатление, что, даже когда он не мог согласиться с нами, он понимал, о чем мы говорили, и точно сообщал об этом.

Однажды я вышел из себя, когда Громыко прислал личное письмо государственному секретарю Уильяму Роджерсу, требуя, чтобы тот запретил демонстрировать в кинотеатрах Соединенных Штатов снятый в Европе фильм о Ленине, который Москва посчитала неуважительным. В тот вечер, оказавшись на приеме в советском посольстве, я отвел Бессмертных в сторонку и принялся выговаривать ему за то, что он не объяснил людям в Москве, в какое смешное положение это письмо ставит их всех. Саша и не пытался оправдывать письмо, но заметил, что этот вопрос с особым чувством воспринимается в Кремле. После чего обронил, что пройдет, наверное, лет десять, а то и больше, прежде чем к Ленину станут относиться бесстрастно.

Такое заявление высокопоставленного советского дипломата обращало на себя внимание во времена, когда брежневский режим ринулся в контрнаступление на свободу мысли. В нем был виден человек, способный мыслить самостоятельно и старающийся быть честным, насколько это позволяла его работа.

О том, что Горбачев выбрал Бессмертных преемником Шеварднадзе, я узнал в середине января. В те несколько недель, что прошли между отставкой Шеварднадзе и назначением Бессмертных, натянутость в наших отношениях усилилась, но по причинам, не имевшим отношения ни к тому, ни к другому советскому министру иностранных дел.

Новый вице–президент

Четвертый Съезд народных депутатов после шока, вызванного отставкой Шеварднадзе, ковылял к завершению работы. Съезд одобрил большинство предложенных Горбачевым конституционных поправок и неохотно утвердил Геннадия Янаева, выдвинутого им на пост вице–президента, в этом качестве.[90]

Янаев, не так давно разменявший шестой десяток, делал карьеру в качестве комсомольского вожака, а затем главы официального профсоюза. В 70–е годы мы с ним встречались несколько раз, когда делегации, направлявшиеся Американским советом молодых политических деятелей, приезжали в Москву на встречи с молодыми советскими «политиками», он же был одним из официальных советских учредителей Юрмальской встречи 1986 года в Латвии. В последнее время мыс ним не виделись, поскольку мы не поддерживали связей с подневольными советскими трудовыми союзами. В былые времена Янаев не производил на меня особо сильного впечатления, и все же вскоре после его вступления на пост вице–президента я попросил его о встрече.

Принял он меня в кабинете в здании ЦК партии. Ему предстояло перебраться в Кремль, но тамошний кабинет вице–президента еще не был готов. Мы вели приятную, непринужденную беседу, и Янаев уверял меня, что Горбачев решительно настроен придерживаться курса реформ и понимает, что ему необходимы тесные отношения с Соединенными Штатами. Тем не менее, впечатления сильного руководителя Янаев на меня не произвел. У него, казалось, ни на что не было определенных, своих собственных мнений, и я уловил какую–то исходившую от него нервозность. Во время нашего разговора Янаев курил одну сигарету за другой, и порой, когда он прикуривал, у него дрожала рука. Я представить себе не мог, с чего бы это вице–президенту Советского Союза нервничать, принимая иностранного посла, и решил, что Янаев, должно быть, попросту неловко чувствует себя с незнакомыми людьми, хотя подобное качество представлялось в высшей степени необычным у политика, даже если он из коммунистической страны.

Поначалу мне трудно было понять, почему Горбачев на роль вице–президента отобрал Янаева, но затем я припомнил, что его разрыве Ельциным объяснялся ревностью Горбачева к Ельцинской популярности. Он явно не выносил высших сановников, способных соперничать с ним в общественном обожании. Геннадию Янаеву, несомненно, никогда не оттянуть от Горбачева на себя общественную опору. Тем не менее, Горбачеву нужен был человек, укреплявший престиж президентской власти, и я никак не мог взять в толк: зачем ему было так беспокоиться об изменении Конституции, если вице–президентом суждено было стать никчемной личности.

Экономический кризис углубляется

По мере того как подходил к концу 1990 год, экономический упадок, похоже, убыстрялся. Год был трудный, но, несмотря на все разговоры о планах реформ и «антикризисных» программах, положение продолжало ухудшаться.

Когда Горбачев отверг Шаталинскую программу, Ельцин объявил, что РСФСР осуществит ее в одиночку, что, как выяснилось, было делом невозможным, поскольку контроль за большинством хозяйственных предприятий оставался в руках центральных министерств. Тем не менее, между СССР и РСФСР развязалась война законов, приводившая к все нараставшей путанице и смятению. Российский парламент принял закон, в соответствии с которым при наличии конфликтной ситуации российские законы провозглашались имеющими приоритет над законами союзными, а новые союзные законы вступали в силу только после их ратификации российским парламентом. Горбачев ответил указом, по которому законы СССР имели верховенство до вступления в силу союзного договора, которым определялось, каким образом разделялись властные полномочия.

Спор по поводу сбора налогов и распределения оказался наиболее изматывающим. РСФСР отстаивала право удерживать все налоги, собранные на ее территории и предложила перечислять в союзный бюджет менее одной пятой обычной суммы. В последний день работы Четвертого Съезда народных депутатов, 27 декабря, министр финансов Валентин Павлов заявил собравшимся, что переговоры по бюджету между Союзом и Россией сорваны.

Горбачев тогда принял участие в обсуждениях и объяснил, что российский Верховный Совет утвердил для перечисления в бюджет СССР 1991 года всего 23,4 миллиарда рублей, на 119 миллиардов меньше, чем внесла РСФСР в 1990 году! В том случае, если не будет одобрено нормальное распределение доходов, предостерег он, СССР неминуемо распадется.[91] Большинство сходилось вомнении, что Ельцин пытается наглядно показать Горбачеву: тому ничего другого не остается, как поладить с ним, и что он уступит, не доводя до насильственного финансового краха Союза, однако особой уверенности тут не было. Вместо того, чтобы остаться в Москве и обсудить этот вопрос, пока съезд продолжал работу, Ельцин улетел в Якутск.

Перед самым концом года Горбачев попытался внести некоторый порядок в сложившееся положение и, используя свои новые полномочия, издал решительные указы. Одним указом всем предприятиям и министерствам предписывалось продолжить соблюдение всех договоров 1990 года в 1991 году. Тем самым предполагалось остановить в республиках и на предприятиях нараставшую тенденцию изменять установки, разработанные плановиками из центра. Направленность указа была прямо противоположна задаче рыночной экономики, поскольку он сохранял большую часть признаков централизованной плановой системы.

Другими указами вводились новые крупные налоги: 5–процентный налог с оборота и новые налоги на предприятия для создания «стабилизационного фонда». Налог с оборота вводился с 1 января, и в народе, не привыкшем к прибавлению суммы налога в момент продажи, тут же был прозван «новогодним подарком Горбачева». Хотя введенные налоги были высоки, они извлекались из системы таким способом, который позволял держать население в неведении, сколько именно оно платило. Горбачевский налог с оборота нарушал традиционную потайную практику и обострял недовольство общества таким руководством.

Только на второй неделе января удалось достичь с Россией соглашения по бюджету, и фондовый кризис, грозивший в декабре, утратил остроту.

————

Разочарование, охватившее большинство наблюдателей, нашло свое выражение в статье Григория Явлинского и двух его сотрудников — Михаила Задорнова и Алексея Михайлова, помещенной в номере «Известий» от 2 января, где отношение правительства к экономическому кризису подвергалось разносной критике. Авторы высмеивали идею, выдвинутую Крючковым и другими, будто корень зла в действиях внешних «разрушительных сил», и возлагали вину на самое систему и то неумение, с каким она управлялась. Они предсказывали, что попытка правительства исцелить экономику посредством повышения налогов и замораживания экономических отношений потерпит неудачу и приведет к дальнейшему падению производства, галопирующей инфляции, еще большему бюджетному дефициту и куда более серьезной структурной неустойчивости.

Явлинский и его сотрудники призывали правительство использовать набор политических мер, сходных с ранее предлагавшимися ими в «Плане 500 дней»: начать денационализацию и приватизацию промышленности и сельского хозяйства, создать товарные биржи, разрушить производительные монополии, поставить под контроль бюджетный дефицит, постепенно отпустить цены и развивать службы по трудоустройству и программы социальной помощи. Важнее же всего, указывали они, «перераспределить» экономическую власть от Центра к республикам.

С протянутой рукой

Традиционно, еще со сталинских времен, Советский Союз отказывался принимать экономическую помощь, видя в ней потенциальный источник иностранного влияния. Даже после Чернобыльской трагедии в 1986 году Горбачев отверг предложения о помощи от иностранных правительств. Свое отношение он переменил, когда в декабре 1988 года на Армению обрушилось землетрясение. Впервые за многие годы советское правительство с благодарностью принимало многочисленные предложения помощи извне и всемерно содействовало доставке оборудования, припасов и специалистов в Армению.

С ухудшением экономического положения страны продолжала меняться и официальная позиция, и к осени 1990 года Горбачев уже прямо просил не только об иностранных кредитах и кредитных поручительствах, но так, же и о дарах в виде продовольственных и медицинских поставок.

Наши посольские экономисты не были столь безрадостны, как советское правительство. Они считали, что в стране достаточно продовольствия, чтобы избежать голода, хотя в некоторых районах рацион, возможно, окажется ограничен. Беда была не столько в обшей нехватке продовольствия, сколько в расточительной и беспорядочной системе доставки. Приватизация переработки пищевых продуктов и их доставки могла б избавить от большинства трудностей, считали наши экономисты, но этого просто–напросто не происходило.

Нехватка медицинских припасов была более серьезной. Система советского здравоохранения всегда финансировалась недостаточно, а фармацевтическая промышленность не только пребывала в первобытном состоянии, но и была одной из самых вопиющих отравительниц природы в стране. Более того, в рамках СЭВ, организации экономической взаимопомощи стран советского блока, Восточная Германия специализировалась на производстве медикаментов, и большая доля тех, что использовались в Советском Союзе, импортировалась из ГДР. С объединением Германии такой импорт стал стоить настоящих денег, и его пришлось резко сократить. В то же время многие советские химические предприятия были закрыты, дабы ограничить загрязнение окружающей среды. В результате советская система здравоохранения оказалась перед лицом кризиса: во многих местах даже аспирина невозможно было достать, а современные препараты были доступны только элите да тем, чьи родственники и друзья за границей могли помочь с приобретением назначенных лекарств.

Мы из посольства докладывали в Вашингтон, что не предвидим условий, чреватых голодом, хотя продовольственная помощь некоторым местностям и таким уязвимым группам населения, как сироты и старики, была бы полезна и желанна. Впрочем, чтобы помощь была действенной, ее следовало доставлять непосредственно нуждавшимся в ней» а не просто передавать в советскую систему централизован ной доставки. Последняя была настолько неэффективна и продажна, что большинство припасов либо уходило на черный рынок, либо портилось.

Того же принципа следовало придерживаться и в поставках медикаментов, за исключением того, что в этом случае можно было осуществлять доставку в больших количествах по воздуху. Поскольку Европейское Сообщество приступило к крупной программе продовольственной помощи и имело возможность осуществлять ее, используя автомобильный транспорт, мы предложили сосредоточить усилия США на помощи медикаментами.

В конечном счете Вашингтон разработал президентскую инициативу по поставке медикаментов и медицинского оборудования. Несмотря на свой высокий титул инициатива использовала весьма небольшие правительственные средства: изначально было выделено 5 миллионов долларов на оплату доставки того, что жертвовали частные фирмы. Некоммерческая организация «Проект Надежда» взяла на себя заботы по поискам пожертвований и организации транспортировки по воздуху в ряд крупных городов, где нужда в помощи казалась наиболее острой. Приверженность делу и распорядительность сотрудников этой организации произвели на меня глубокое впечатление, и в ряде советских клиник они обернулись пользой для пациентов. Тем не менее, медикаментами на несколько десятков миллионов долларов нельзя было залатать бреши в стране, где так остро не хватало всего.

————

В панике перед тем, что могло бы случиться в приближающуюся зиму, советские официальные лица были необычайно предупредительны во всем, что касалось зарубежной помощи. Горбачев назначил первого заместителя премьер–министра Виталия Догужиева ответственным за координацию зарубежных усилий по доставке помощи на гуманной основе. Последовали переговоры, бывшие, наверное, самыми легкими за всю мою карьеру, и мы быстро договорились об основных правилах оказания помощи на гуманной основе, по которым советское правительство предоставляло жертвователям право доставлять помощь непосредственно нуждающимся, даже в районы, которые до того были закрыты для иностранцев. Официальная предупредительность была не только мерилом отчаяния перед ухудшающимся положением, но еще и знаком более глубокой перемены в отношениях. Прежде советские служащие (а до них российские имперские чиновники) зачастую предпочитали, пусть бы народ терпел лишения, лишь бы иностранцы до него не добрались.

Я с душевной радостью смотрел, как множество правительственных и частных организаций на Западе принялись за поставку гуманной помощи нуждающимся в Советском Союзе. Это доказывало, что образ врага померк по обе стороны того, что служило железным занавесом, — да попросту исчез, на самом–то деле. Это вселяло в советских людей чувство того, что они не забыты и не отвержены остальным миром. Все это было ценно, важно и вдохновляюще.

Тем не менее, я осознавал, что опасности подстерегают даже в хорошо расписанной программе помощи на гуманной основе. Во–первых, она никак не помогала решить системную задачу, стоявшую перед страной и требовавшую внутренних реформ. Во–вторых, действительность редко согласуется с высокопарными речами. Большинство из осуществимых программ помощи выглядели маленькими, когда соотносились с потребностями страны, столь обширной, разнообразной и измученной, какой был Советский Союз. Неизбежно, многие люди не увидят никакой помощи, вокруг которой поднято столько шуму, и почувствуют себя преданными. В-третьих, подобные программы зачастую оставляют по себе неверное впечатление в странах–жертвователях. У многих там сложилось впечатление, что объем помощи больше, чем он был на деле, и когда это не приводило к переменам в другой стране, основа для любого вида помощи истощалась.

Такие опасности, считал я, не являлись доводами против гуманной помощи, скорее они предостерегали от преувеличенных ожиданий. Правительствам, равно как и общественности, необходимо было понять, что любая программа гуманной помощи не может заменить собой хорошо организованного, хорошо спланированного совместного усилия по оказанию содействия стране, которой потребно фундаментальное изменение ее политико–экономического строя. За трудности, которые испытывал Советский Союз, остальной мир не нес моральной ответственности: не он их породил, — и в то же время остальной мир был глубоко заинтересован в том, чтобы трудности эти были успешно преодолены. Если Советский Союз и составляющие его республики не сумеют создать открытые, демократические политические системы и не войдут полноправными участниками в более широкую систему мирового хозяйства, они снова представят проблему для безопасности своих соседей и Соединенных Штатов.

Мне это было кристально ясно. Однако в Вашингтоне никогда не проводилось серьезного изучения вариантов переходного развития в приложении к Советскому Союзу, а все помыслы президента были заняты поддержанием коалиции для изгнания Ирака из Кувейта. Наши западноевропейские союзники по–разному относились ко многим вопросам, их отвлекали проблемы, имевшиеся дома. Японское правительство сделало свою политику в отношении СССР заложницей возвращения южных Курильских островов, расположенных к северу от Хоккайдо, — требование справедливое, но не из тех, какие достигаются прямым нажимом.

Даже когда Горбачев просил совета у своих западных партнеров, они то ли не понимали, то ли не желали четко разъяснить, что помощь Запада будет иметь значение лишь тогда, когда Горбачев решится на слом механизма централизованного управления хозяйством и внедрение на его место рыночных механизмов. Они же вместо этого ударились в прочувствованные заверения по поводу поддержки вообще лично Горбачева.

Разумеется, у них были все причины быть признательными Горбачеву за изменения, внесенные им в советскую внешнюю политику, и им не следовало впадать в порицающий или назидательный тон, когда доходило до обсуждения его внутренних проблем. Однако заверять его в ничем не оговоренной поддержке, да еще и его лично, как раз тогда, когда обозначился его разрыв с политическим соперником, чья внутренняя программа превосходила Горбачевскую и без сотрудничества, с которым он неизбежно терпел неудачу, было не просто поспешно и обманчиво, но и до крайности безответственно. Эго побуждало Горбачева считать, что поддержка Запада обеспечена ему, что бы он ни натворил, и мешало ему понять, что никакая внешняя поддержка не спасет его, если его собственная политика повернет не в ту сторону.

Западные лидеры выказали бы куда больше действенного дружелюбия, если бы, выразив Горбачеву признательность за его внешнюю политику, все же выявили озабоченность той направленностью, какую обретает его внутренняя политика. И заверения о помощи им следовало бы адресовать не ему лично (хотя, несомненно, сам Горбачев как раз этого и хотел), а политике, которая продвигала бы страну к демократии и рынку. Подспудно должно бы прозвучать: «Мы намерены помогать, но, если вы и дальше будете следовать путем, куда, похоже, направились, мы ничем не сможем помочь». И уж, коль скоро лидеры Запада вообще собирались вести речь о помощи, им следовало бы иметь в виду помощь значительную и значимую.

Возможно ли, чтобы западные лидеры плохо представляли себе, что за политико–экономический кризис развивается в Советском Союзе, или каковы последствия отказа Горбачева от Шатали некой программы? Нет, такое совершенно исключалось. Посольства всех западных стран во всех подробностях докладывали о событиях, о каких я рассказал, и мы, находившиеся на месте, вырабатывали общий подход к сути происходившего. Не было никаких «провалов разведки». На деле, чтобы понимать ситуацию, вовсе не нужно было прибегать к услугам тайных агентов или перехвату сообщений по линиям связи. Вся информация, необходимая для обоснованных политических суждений, находилась под рукой: опытным дипломатам и журналистам оставалось ее только собрать.

Если и был где провал в понимании сути происходящего, так только в умах и душах западных лидеров. Озабоченные другими делами и ослепленные любовью к своему новому другу, советскому руководителю, они и слышать не хотели, будто положение Горбачева становится все более отчаянным, и инстинктивно гнали от себя мысль о том, что сам он, по крайней мере частично, повинен в собственной беде. Ни дать, ни взять как у юношей в тайном клубе: его враги были их врагами, а преданность определялась личной притягательностью друг к другу.

В то время, когда Горбачеву для проведения политически жизнеспособной реформаторской политики больше всего требовался здравый совет и фундамент международной поддержки, Запад ушел на обед. И к концу 1990 года корабль Горбачева, ободряемого наивными уверениями своих зарубежных друзей, что они всегда помогут ему, стал давать опасный крен.

Уловка с «внешним подстрекателем»

Часто, когда обществу приходится одолевать фундаментальные трудности, демагоги прибегают к ухищрениям, заявляя, будто трудностей этих в действительности нет, а домыслы о них состряпаны злобными чужаками. Следуя этому шаблону, Чебриков время от времени публично выражал недовольство тем, что Соединенные Штаты ведут тайную подрывную деятельность против Советского Союза. Между тем, после того как на смену ему пришел Владимир Крючков, подобные публичные обвинения стали редки. В конце концов, в интересах Горбачева было убедить страну, что его внешняя политика преуспевает в ликвидации трений с Соединенными Штатами.

В 1990 году кое–кто из шумливых ура–патриотов на Съезде народных депутатов, в особенности полковники Виктор Алкснис и Николай Петрушенко, принялись уверять, будто ЦРУ истратило «миллиарды» на расшатывание Восточной Европы и ее отторжение от советской орбиты, Алкснис еще и заявлял, будто располагает доказательствами тайного плана ЦРУ развалить Советский Союз. Немногие обращали на это внимание, понимая, что подобные обвинения не имеют смысла, хотя мелкие группировки сталинистов и крайних шовинистов взялись повторять их и даже утверждать, будто Горбачеву, Яковлеву и Шеварднадзе платит ЦРУ.

С Горбачевским «уходом вправо» КГБ вновь обратился к широковещательным обвинениям западных секретных служб в попытках расчленить Советский Союз. В декабре Крючков выступил с двумя речами, в которых затронул тему подрывной деятельности США. Эти обвинения были возмутительно неуместны: они не только оказались лживыми, но к тому же никак не вязались с советской внешней политикой. Подобные заявления могли лишь подорвать веру в способность Горбачева придерживаться соглашений, им достигнутых.

В конце декабря я попросил о встречах с председателем КГБ Крючковым и с помощником Горбачева по внешнеполитическим вопросам Анатолием Черняевым для обсуждения этой проблемы. У меня не было никаких иллюзий, будто я сумею уговорить Крючкова прекратить лгать, однако я понимал: нельзя позволить советским сановникам пребывать в заблуждении, будто даже самое возмутительное обвинение, если оно не получает немедленного отпора, имеет основание. Более того, я знал, что, по крайней мере, Черняев способен понять, какой ущерб наносят такие разговоры американо–советским отношениям, и надеялся, что он посоветует Горбачеву призвать Крючкова к порядку.

Встреча с Крючковым состоялась сразу после Нового года, и 3 января около полудня я сидел напротив него за длинным столом заседаний в просторном кабинете председателя в новом здании КГБ на Кузнецком мосту, прямо через улицу от печально знаменитой Лубянки.

После первых мало значащих фраз я уведомил Крючкова, что мы обеспокоены некоторыми из его высказываний, почему я и решил встретиться с ним. Затем я взял текст одного из его выступлений, опубликованный в «Правде», и процитировал из него выдержки, на которых собирался заострить внимание.

Коснувшись обвинения в том, будто разведывательные службы США ведут тайную деятельность по подрыву СССР, я заявил, что, если его подчиненные утверждают такое, ему следовало бы их уволить, ибо никаких подлинных доказательств, что это так, быть не может. Подобная деятельность противоречила бы нашей нынешней политике, суть которой постараться помочь упорядоченному переходу к демократии и здоровой рыночной экономике.

Крючков вел также речь о сборе экономической информации, называя это опасным шпионажем. В большинстве стран мира, пояснил я, данные о валютных запасах и сводные сведения о полезных ископаемых, топливе и продовольствии имеются в открытом доступе и регулярно публикуются государственными и частными организациями. Если Советский Союз намерен войти полноправным партнером в систему мировой экономики, он должен научиться оглашать такого рода информацию, а не считать сбор ее враждебным актом.

Поскольку Крючков привел как пример операций ЦРУ деятельность радиостанции «Свобода», я указал, что она уже десятки лет не связана с ЦРУ, действует безо всякой секретности и открыто финансируется Конгрессом. Политика этой радиостанции воспрещает использование подстрекательских материалов, Если в радиопередачах допущены ошибки, администрация радиостанции «Свобода» готова пойти на их исправление при условии, что конкретные примеры нарушений этой политики будут доведены до ее сведения.

Высказывание Крючкова о том, будто Советский Союз становится жертвой нечистоплотных иностранных бизнесменов, не только неточно, сказал я ему, оно еще и затруднит Советскому Союзу осуществление вожделенной политики привлечения иностранных инвестиций. В любой стране известная доля сделок в бизнесе терпит неудачу и их исполнение не всегда совершенно, но для того и существуют коммерческие механизмы, чтобы справляться с этим. Просто нет оснований кивать на какой–либо провалившийся контракт как на свидетельство международного заговора против Советского Союза. Иностранные дельцы, вероятно, смогут отыскать по крайней мере такое же число контрактов, дурно исполняемых со стороны советских предприятий, однако никто не выдвигает абсурдных обвинений, будто это является намеренными действия ми по подрыву западных правительств.

Что же касается заявления Крючкова, будто Соединенные Штаты наладили тайные связи с организациями рабочих, то я указал, что связи, у нас имеющиеся, совершенно открыты и пристойны. Мы не поддерживаем тайных отношений и не пытаемся манипулировать этими движениями, мы стараемся лишь — на правительственном уровне — разобраться в них, а наши профсоюзы — сотрудничать с ними.

Закончил я разбор речей Крючкова общим замечанием: попытка приписать трудности Советского Союза иностранному влиянию во всевозможных проявлениях нетолько не достигнет цели (поскольку корни этих трудностей уходят в родную почву), но и осложнит их преодоление.

————

Крючков слушал меня внимательно. Когда же я умолк, он помолчал, глянул мне прямо в глаза и сказал, что его выступление на Съезде народных депутатов было составлено тщательно и, на самом–то деле, смягчено. И он располагает доказательствами всех своих утверждений. Тем не менее, он понимает, что подрыв Советского Союза не является политикой Соединенных Штатов. Такое было бы не в интересах США. Вместе с тем, когда доходит до деятельности разведывательных организаций, то послам обыкновенно всего не сообщают. «Есть вещи, которыми мы не обременяем наших послов, — сказал Крючков, — и я уверен, что ЦРУ поступает так же».

Я был осведомлен, что советские послы часто жаловались на скудость информации о деятельности КГБ в их странах, и было интересно, что Крючков охотно подтвердил это, да еще с такой откровенностью, будто речь шла о вещах всем известных. Еще знаменательнее было обнаружить, что он допускает, будто ЦРУ систематически проводит операции, не согласующиеся с политикой США, это больше говорило о КГБ, чем о ЦРУ, Что же касается информированности послов, то, хоть Крючков и имел представление об оперативных порядках США, все же я решил не оставлять без ответа его утверждение.

«Г-н Председатель, — заметил я, — ваши порядки мне не известны. Но убежден, что меня информируют о всех операциях правительства США в вашей стране. На деле, ни одна из них не направлена на подрыв Советского Союза».

Крючков оставил эту тему и — едва ли не извиняясь — заметил, что в нынешнее время Советский Союз «легко ранен», а потому в высшей степени чувствителен. Лично он приветствует улучшения в отношениях с Соединенными Штатами и готов к различным видам сотрудничества: в борьбе с распространением наркотиков и терроризмом, к примеру. Тем не менее, известно ему и то, что шпионаж будет продолжаться.

Я заявил, что говорил не о сборе информации, а о тайных политических действиях, подобных тем, какие он описал и какие имел в виду в своих речах.

————

Прежде чем я ушел, Крючков спросил, что я думаю о положении в стране. Я ответил, что, говоря откровенно, считаю его очень сложным. Многие, положим, жалуются на экономику, и картина там и в самом деле неприглядная, и все же, на мой взгляд, самые взрывоопасные вопросы это те, что связаны с этническими отношениями. Особое беспокойство вызывают потуги различных элементов прибегнуть к силе, потому что насилие породит лишь еще большее насилие и в конечном счете способно привести к взрыву, который поглотит всех. Вот почему мы, американцы, надеемся, что эти проблемы будут решаться без применения силы. Если брать длительную перспективу, то я уверен, что Советский Союз способен сохранить себя как здоровое государство только в том случае, если сумеет доказать своим основным национальностям, что судьба их связана с существованием в рамках Советского Союза. Задача в том, чтобы убедить их. Если делать это, пуская в ход силу, то они не поверят. С другой стороны, если дать им больше власти и позволять самим решать свои проблемы без давления из Центра, сами собой станут проявляться хозяйственные выгоды и преимущества нахождения в составе Советского Союза сточки зрения безопасности, и объединение может быть создано на добровольной основе.

Крючков поблагодарил меня и не стал отвечать на мои доводы. Я прямо спросил, не считает ли он необходимым введение института президентского правления в некоторых республиках. По его мнению, ответил Крючков, такая необходимость настанет, но, добавил он, введение президентского правления не означает арестов и подавления военными средствами.

————

На следующий день я посетил Анатолия Черняева. Просил я об этом неделю назад, но сказали, что он занят (как то, несомненно, и было), Тем не менее, я подозревал подлинную причину в том, что тогда он был не готов говорить об отставке Шеварднадзе, Принял меня Черняев сердечно, как обычно. Всегда спокойный и собранный, даже обсуждая вопросы спорные, Черняев выглядел поразительно свежо и держался свободно, учитывая нервозность и гонку двух минувших недель. Должно быть, успел передохнуть за выходные, решил я.

Прежде всего я спросил, как воспринял отставку Шеварднадзе Горбачев. Черняев ответил, что Горбачев не хотел ухода Шеварднадзе, пытался убедить его остаться или взяться за другую работу, но убедился, что Шеварднадзе твердо решил оставить министерский пост (учитывая присущее ему чувство чести, иного, на деле, ждать и не приходилось), а потому Горбачев смирился с уходом Шеварднадзе. Когда же Шеварднадзе неожиданно объявил о своей отставке» Горбачев очень огорчился, что тот не посвятил его в это заранее. Позже он стал понимать, что Шеварднадзе избегает объяснений с ним, потому что в самом деле хотел уйти и опасался, как бы Горбачев его не отговорил.

В одном, подчеркнул Черняев, можно быть уверенным: никаких перемен в советской внешней политике не произойдет. Отношения с Соединенными Штатами вопрос коренной, и Горбачев это превосходно понимает.

На мой вопрос о положении в стране в целом Черняев ответил, что Горбачев воспринимает его гораздо лучше, чем даже две недели тому назад. Положение, похоже, выравнивается, а бюджетный кризис, похоже, преодолен. (Соглашение с Россией, действительно, было заключено на следующей неделе.)

Обращаясь к недавнему захвату здания государственной типографии Госиздата в Риге войсками МВД, Черняев назвал это «провокацией» и заявил, что, по его убеждению, Горбачев на нее не поддастся. Мне было непонятно, как можно было хоть как–то сомневаться в том, кто распорядился провести акцию: командовал этими войсками министр внутренних дел Пуго, который, должно быть, пристально следил за событиями в Латвии, поскольку сам был латышом, к тому же работал там партийным секретарем и шефом КГБ.

Вспомнив слова Крючкова, сказанные днем раньше, что в некоторых местах, возможно, потребуется президентское правление, я спросил, согласен ли Черняев с этим. Он ответил, что оно будет введено только особым юридическим порядком там, где возникнет угроза жизни людей. Но даже в таком случае это не будет означать подавления военными или полицейскими средствами, а больше будет походить на миссию Аркадия Вольского в Нагорном Карабахе в 1988 году. Не будет ни арестов, ни военного положения, ни разгона законодательных органов, хотя деятельность последних, возможно, будет временно приостановлена.

Это объяснение меня мало успокоило. Любая попытка «приостановить» деятельность парламентов в прибалтийских государствах, без сомнения, приведет к массовым демонстрациям, и, если они станут упорствовать, неизбежно последуют и аресты, и военное положение, и кровопролитные столкновения. Вполне хватало беспокойства, вызванного словами Крючкова о том, что он считает необходимым президентское правление «в некоторых местах», но тот хотя бы своих взглядов не скрывал. Услышав же от Черняева о его согласии с тем, что президентское правление, вероятно, понадобится, я пришел к выводу, что Горбачев, должно быть, рассматривает этот вопрос очень серьезно.

Прежде чем покинуть кабинет Черняева, я выразил надежду, что президент Горбачев ни в грош не ставит беспочвенные обвинения людей вроде Алксниса относительно происков ЦРУ (На самом деле мне было любопытно, не получает ли Горбачев подобные же сведения прямо из КГБ, но напрямую спрашивать об этом было нетактично.) Вам не о чем беспокоиться, ответил Черняев. Среди правых есть люди разумные, но Алкснис совершенно потерял голову, и Горбачев на исступленные крики не обращает внимания. Горбачеву хорошо известно, что президент Буш его поддерживает и не желает его падения. Он также предупредил меня не судить по Алкснису ни об армии, ни даже о ее полковниках. Большинство из них настроены по–другому, заявил Черняев.

Я понимал, что Алкснис это нетипичный экстремист, однако подозревал, что куда больше представителей советского офицерского корпуса разделяют его умонастроения, чем нам — или Горбачеву — хотелось бы верить.

Я сказал Черняеву, что с облегчением воспринял его уверения в неизменности внешней политики, и отметил его мнение, что положение внутри страны выравнивается. Однако при всем притом, с середины ноября тональность внутренней политики изменилась. Горбачев действительно не сменил курс?

Черняев рьяно отрицал, что имела место какая–то фундаментальная перемена. Толкующие о «поражении» наших «демократов» ошибаются, сказал он. Они не потерпели поражения, считал он, а просто становятся более практичными, набираясь опыта. Попов и Собчак, к примеру, сотрудничают гораздо продуктивнее, чем прежде.

Пока Тамара Александрова, жизнерадостная помощница Черняева, провожала меня к выходу из здания Центрального Комитета, я думал, что сказанное Черняевым о советской внешней политике выглядит точным, а вот для утверждения об улучшении положения внутри страны оснований меньше. Я не представлял, как можно отрицать, что политика Горбачева сместилась к более жесткой линии, замечания же Черняева о «демократах» выглядели не более чем благим пожеланием.

Тогда мне не было известно то, о чем я узнал только из мемуаров Черняева, опубликованных им в 1993 году: он пытался убедить Горбачева назначить Анатолия Собчака премьер–министром. Если бы Горбачев сделал это и поддержал приход Собчака к руководству, то реформаторы могли бы вновь оказаться в его команде — и заняться созидательной работой.

Человек Прошлого Года

С того времени как Горбачев стал президентом, его популярность пошла на убыль. Опросы, проводимые Всесоюзным центром по изучению общественного мнения Юрия Левады фиксировали постоянное падение. В декабре 1989 года 52 процента опрошенных заявили, что они полностью одобряют деятельность Горбачева. К январю 1990 года доля их упала до 44 процентов, к маю — до 39 процентов, к июлю до 28 процентов и к октябрю до 21 процента. Опрос в конце 1990 года, по результатам которого определялся «Человек Года», показал, что 32 процента поддержали Ельцина и лишь 19 процентов — Горбачева. Годом раньше 46 процентов поддержали Горбачева и всего 6 процентов — Ельцина.

Что касается Ельцина, то, как некоторые полагали, к концу года его авторитет стал падать. Не в силах справиться со своим собственным Съездом народных депутатов (который был еще не готов изменить Конституцию РСФСР и установить президентство), он к тому же бесплодно противился предложениям Горбачева.

Некоторые слои общества, по крайней мере, стали замечать, что Ельцин склонен больше обещать, чем способен предоставить, меняет под нажимом свое мнение, не во всем следует собственным обязательствам, может быть неустойчив в поведении, порой пропадая из виду на целые недели.

При всем при том он показал: стоит ему захотеть, и он способен воспрепятствовать любым ограниченным инициативам Горбачева. Ельцин стоял за такого рода перемены, которые реформаторы считали необходимыми — те самые, которые были анафемой для твердолобых коммунистов. Теперь он стал самым популярным политиком в стране и, хотя с этим можно спорить, самым влиятельным, поскольку у него сложились хорошие, пусть и поверхностные, отношения с большинством избранных руководителей республик.

Единственная надежда Горбачева на политическое выживание и сохранение хотя бы какого–то союза, похоже, зависела от его готовности и способности взяться за общее дело с Ельциным и демократами. И все же, оценивая положение на начало 1991 года, я был убежден, что Горбачев не только не увидел того, что было ясно мне, но в действительности делал прямо противоположное тому, что я предсказывал.

Кого из нас поразила слепота — его или меня? Я ли неверно оценил этого человека, он ли переменился? Или он вновь, в очередной раз, моментально сменит тактику, отделается от аппарата Коммунистической партии и составит антикоммунистическую реформаторскую коалицию? При столь высоких ожиданиях в обществе сделать это будет потруднее, чем в августе 1990 года.

Вынужден признаться: ответа я не знал. Эта мысль отдавалась болью во мне, человеке, который — всего четырьмя месяцами раньше! — был убежден, что понимает, как поступает Горбачев.

XVII Репетиция

Что нужно делать, чтобы доставить удовольствие президенту в наши дни ?.. Учите других врать — и вы станете во главе Центрального телевидения.

Разоряйте экономику — и он сделает вас премьер–министром.

Юрий Черниченко, 20января 1991 г.[92]

Режим, испытывая предсмертные муки, вышел на последний рубеж: хозяйственная реформа заблокирована, цензура в печати восстановлена, вновь ожила беззастенчивая демагогия, а республикам объявлена открытая война.

Николай Петраков, объясняя свой уход с должности советника Горбачева, январь 1991 г.[93]

Рональд Рейган был прав. Это империя зла.

Валентин Оскоцкий на демонстрации в Москве в поддержку Литвы, 20 января 1991 г.[94]

В течение недели, начавшейся 7 января 1991 года, Горбачев снова стал зажимать Литву в тиски, и на сей раз действия его выглядели более угрожающими, чем прошлой весной. Министерство обороны объявило, что направляет в Литву подразделение десантников, явно для отлова литовцев, уклонившихся от воинского призыва. В Вильнюсе Интерфронт, который поддерживался Москвой, организовал демонстрации протеста против намерений литовского правительства повысить розничные цены. Когда председатель парламента Ландсбергис объявил, что повышение цен откладывается, премьер–министр Прунскене подала в отставку и литовский Верховный Совет принял ее. Тогда Горбачев воспользовался политической сварой в Вильнюсе и направил литовцам ультиматум. Возложив на них всю вину за нагнетание напряженности и обвинив их в нарушении Конституции, попрании прав человека и попытке возродить «буржуазный» строй, Горбачев в своем указе от 10 января предписал литовскому Верховному Совету «незамедлительно восстановить Конституции СССР и Литовской ССР во всей их полноте и отменить все ранее принятые неконституционные акты».

Как ни был я осведомлен об ужесточающейся позиции Горбачева, все же указ меня потряс. В тот день я записал в дневнике:

Этот указ ничего не даст, только взвинтит и без того напряженную обстановку. Если Горбачев поступает осознанно, то он готовит почву для трагедии — той, что поглотит и его самого. Зачем он это делает? Неужели и в самом деле не понимает? Или уже оказался заложником тех сил, о которых говорил Шеварднадзе?

Не было ни малейшей возможности, чтобы любое литовское правительство приняло грубое и огульное требование, которое выдвинул Горбачев и единственная цель которого, похоже, состояла только в том, чтобы получить повод для использования силы. И на деле, не дожидаясь ответа, 11 января, на следующий день после выхода указа, советские войска стали занимать здания в Вильнюсе. Эти здания использовались для размещения служащих литовской службы безопасности и пресс–центра, прежде же они, принадлежали Коммунистической партии и подконтрольной партии ДОСААФ.

Еще до занятия зданий Ландсбергис обратился с к западным правительствам с полным острой боли призывом предпринять «решительное действие» для предотвращения советской военной агрессии против Литвы. В частности, Ландсбергис призывал к формальному дипломатическому признанию и заявлению, что советская Конституция неприменима к Литве. Особенно его тревожило то, что международное сообщество, занятое Ираком, не уделит внимания советскому подавлению Литвы.

Вашингтон, впрочем, сумел разглядеть ситуацию, выходившую за рамки кризиса в Заливе. Еще до того, как обращение Ландсбергиса попало в руки официальных лиц, пресс–секретарь Белого Дома Марлин Фитцуотер, осудив угрозу пустить в ход десантников как «провокационную и непродуктивную», призвала советское правительство «прекратить попытки запугивания и вернуться к переговорам». Исполнявший обязанности госсекретаря Лоуренс Иглбергер вызвал советского посла, а я получил указание вручить еще более недвусмысленные и резкие послания высшим советским официальным лицам в Москве. В пятницу президент Буш связался по телефону с Горбачевым, чтобы уведомить его лично о нашей озабоченности.

Кровопролитие в Вильнюсе

Напряженность нарастала, и тут из аппарата Ельцина мне сообщили, что он хотел бы встретиться со мной в субботу утром, 12 января. Мне не терпелось выяснить, что конкретно собирается предпринять российское правительство, чтобы отвести растущую угрозу от прибалтов, и, возможно, я и сам бы попросил о встрече, не пригласи меня Ельцин первым. Я не знал, что в Вашингтоне аппаратчики Белого Дома собирались дать мне поручение встретиться с Ельциным, но, обеспокоенные, как бы это не обидело Горбачева, решили воздержаться. По счастью, они не удосужились уведомить меня о своем решении.

Обычно Ельцин пунктуален на встречах, но в то субботнее утро он продержал меня в ожидании десять минут. И, появившись в приемной, где сидел я, объяснил, что работал со своим президиумом над открытым заявлением по Литве. Назвав его «сильным заявлением», Ельцин сообщил, что в нем осуждается использование войск в Литве и содержится требование, чтобы призванные в армию из РСФСР не направлялись в горячие точки там или в других республиках.

Я спросил, зачем он это делает, хотя был уверен, что знаю ответ. Ельцин посмотрел на меня так, будто я спросил, не холодно ли в Москве зимой, но терпеливо разъяснил: «Если применят силу против избранного органа в Литве, то же самое могут сделать и против российского парламента. На самом деле, если с прибалтами получится, то мы окажемся следующими на очереди!»

В тот день Ельцин должен был присутствовать на заседании Совета Федерации, и он выразил уверенность, что еще ряд руководителей других республик займут ту же позицию, что и он. Он также заявил, что угроза силы в Прибалтике сводит на нет все Горбачевские стремления достичь согласия по новому союзному договору Ельцин видел мало надежд на то, что тот будет завершен в близком будущем.

Вернувшись от Ельцина, я узнал, что государственный секретарь Бейкер прислал письмо Шеварднадзе. Шеварднадзе по–прежнему исполнял обязанности министра иностранных дел, ожидая назначения преемника, но, как мне было сказано, в тот день отсутствовал, и я вручил письмо заместителю министра Алексею Обухову, в чьем ведении находились отношения с Соединенными Штатами. Письмо госсекретаря содержало выраженный в сильных тонах призыв к трезвомыслию в Литве и не оставляло сомнений в том, что, если будет применена сила, наши отношения понесут серьезный ущерб. Я попросил Обухова вручить письмо министру запечатанным (но с переводчиком, поскольку написано оно по–английски) как можно скорее и уведомить министра, что в течение всех выходных я буду в его распоряжении, если он сочтет нужным передать что–либо госсекретарю Бейкеру. Обухов заверил меня, что Шеварднадзе получит письмо без задержки, однако, хотя преемник его еще не был назначен, я все же сомневался, занимается ли на самом деле Шеварднадзе делами министерства иностранных дел. Обстановка в Прибалтике настолько напряжена, что он рискует оказаться среди членов правительства, у которых «руки в крови», даже если продержится в должности лишь до конца выходных.

На деле в те дни Шеварднадзе перестал исполнять обязанности министра иностранных дел, хотя о замене его объявили лишь во вторник на следующей неделе.

Во время моего посещения Обухов спросил, когда прибудет передовая группа для подготовки визита президента Буша в Москву, который был намечен на февраль. Обычно такая группа приезжает за пять–шесть недель до встречи в верхах для подготовки программы встреч и мероприятий, однако на сей раз Белый Дом хранил необычное молчание по этому поводу. Сказав Обухову, что выясню, я позволил себе выразить сомнение, что приезд состоится в атмосфере такой напряженности в Прибалтике.

Обухов возмутился, изобразив наигранное удивление, что мы позволяем «внутреннему делу» вмешиваться в событие такой важности как встреча на высшем уровне. Обухову хорошо известно, ответил я, что мы не считаем статус прибалтийских государств «внутренним делом» и, более того, если в результате действий Москвы там прольется кровь, то немыслимо было бы полагать, будто в подобной атмосфере саммит состоится. Я напомнил ему о реакции США на советское вторжение в Афганистан и попросил его сделать все, чтобы Горбачев и другие руководители всецело осознавали силу наших чувств в этом вопросе.

В тот вечер я с особым вниманием смотрел телевизионные новости, поскольку хотел услышать, что именно заявили российские законодатели в открытом обращении, с которым меня ознакомил Ельцин, О российском заявлении не было сказано ни слова. Новый председатель государственного комитета по телевидению явно распорядился не обращать на него внимания, Прошло уже несколько лет с тех пор, как замалчивание важных новостей было на советском телевидении делом обыденным, и возврат к старой привычке убедил меня, что замена Горбачевым Ненашева на Кравченко уже приносит плоды.

То, как недавние события освещали в теленовостях, было чудовищно. Диктор зачитывал сообщения, из которых следовало, что порядок в Литве нарушается потому, что литовский Верховный Совет неспособен действенно управлять республикой.

————

Хотя день тот был долгим, вечеру предстояло растянуть еще дольше. Меня пригласили отпраздновать Старый Новый год в ознаменование шестидесятой годовщины ведущего крестовый поход еженедельника «Московские новости». Приглашался я к 23:00, и программе предстояло длиться далеко за полночь.

Мне не по нраву поздние ночные празднества, а политическая атмосфера была такой, что я понимал: торжества, связанные с годовщиной, больше будут похожи на поминки, чем на веселье, но пришлось пойти. Ожидалось крупное нашествие лидеров Демократической России, участие в празднестве дало бы мне возможность наслушаться последних политических сплетен и — что еще существеннее — символизировало бы американскую поддержку реформ и демонстративную солидарность с теми, кто поддерживал независимость Прибалтики.

Ельцин, сопровождаемый единственным телохранителем, прибыл чуть позже большинства других гостей (он радовался, что устроил пышное появление) и, сопровождаемый фотографами и операторами, был препровожден к тому ряду в зале, где сидел я. Шумно поприветствовав меня, Ельцин настоял, чтобы я сел с ним рядом и мы могли поговорить. Его телохранитель, Александр Коржаков, поменялся со мной местами. Свет нескольких телевизионных камер был направлен на нас, пока мы обменивались малозначимыми фразами.

Ельцин использовал меня для политической демонстрации, и это вызвало бы во мне раздражение, если бы как раз в тот вечер я не использовал его точно также, как он использовал меня. Он демонстрировал общественности, что ведет дела с представителем другой сверхдержавы, я же — что мы поддерживаем призыв оставить Литву в покое, с каким он выступил днем.

Как раз в тот вечер я услышал, что Валентин Павлов, расхлябанный министр финансов, будет назначен премьер–министром вместо Рыжкова. Назначение странное: у Павлова не было ни достоинств, ни способности, чтобы стать деятельным главой правительства, тем более в столь бурные времена. Я спросил Ельцина, советовались ли с ним. Он ответил, что слышал о Павлове как об одном из кандидатов и два дня назад сказал Горбачеву что считает эту кандидатуру неподходящей для такого поста. Впрочем, насколько он понял, Горбачев все равно собирался назначить Павлова, и, если назначит, то он, Ельцин, драться из–за этого назначения не станет. Есть у него дела поважнее, да и, кроме того, без более ясных указаний от Горбачева никакой премьер–министр СССР не сможет осуществлять необходимые реформы.

Я спросил, заметил ли Ельцин, что в теленовостях обошли вниманием его заявление по Литве. Он, усмехаясь, ворчливо ответил: «Не знают, что с ним делать!»[95]

Как я и ожидал, ночное представление продолжалось, когда часы давно уже отмеряли два часа утра. Скетч следовал за скетчем, и содержание их часто было забавным, только вот у исполнителей не было настроения смешить. Смех раздавался часто, но был он хрупким и натужным. Всеми владело беспокойство, и это давало о себе знать.

Слова ведущего об окончании программы были восприняты с облегчением. Я вернулся в Спасо—Хауз вскоре после трех. Когда голова моя коснулась подушки, элитное подразделение КГБ «Альфа» пошло в атаку на телебашню в Вильнюсе. Это было то самое подразделение, которое 24 декабря 1979 года штурмом взяло президентский дворец в Кабуле и убило президента Хафизуллу Амина, отказавшегося обратиться к СССР с просьбой о «братской помощи».

Кто отдал приказ?

Когда сон мой прервала телефонная трель, за окном еще стояла кромешная темень. Полусонный, я взял трубку. Звонил мой заместитель Джеймс Коллинз, сообщивший, что ночью в Вильнюсе был захвачен телевизионный комплекс, имеется много погибших. Хотя сообщения пока отрывочны, ясно, что убито много гражданских лиц, сотни ранены. Более того, судя по всему, в ближайшее время начнется нападение на здание парламента, Большинство литовских депутатов забаррикадировались внутри, а снаружи собираются тысячи людей, образуя живой щит. Если на здание нападут, там будет кровавая каша.

Сообщения продолжали просачиваться все утро. Помимо рассказов иностранных журналистов, сведения мы черпали от наших собственных очевидцев — находившихся в Вильнюсе сотрудников ленинградского генконсульства (запрет для иностранных дипломатов был снят через несколько недель после того, как был установлен в марте 1990 года).

Днем я набросал для себя следующие вопросы:

Почему так? Горбачев не смог бы получить твердой поддержки Совета Федерации на такую акцию. Начало такой военной акции до прибытия комиссии этого органа[96] отдает либо жутким двуличием, либо (допустимо ли такое?) тем, что решение принимал не Горбачев и события вышли из–под его контроля, Или большая часть этого была спланирована заранее? Мог ли Шеварднадзе знать об этих планах, когда уходил в отставку? Но если так, зачем он продолжал работать, когда это происходило? Когда я это пишу, то не знаю, штурмуют ли в Вильнюсе здание Верховного Совета. Мне будет легче уяснить что к чему, когда я буду точно знать, что произойдет дальше и как реагируют различные силы в России и в других республиках. Не могу себе представить, что все будут сидеть и молчать, но сомневаюсь, что последуют согласованные действия.

Днем того же дня я получил приглашение от министерства иностранных дел СССР присутствовать на встрече с первым заместителем министра Анатолием Ковалевым. Приглашены были также мои британский, французский, немецкий и финский коллеги, наряду с некоторыми другими. Созыв нас всех вместе, да еще в воскресенье днем, указывал на то, что вопрос предстоит и важный и неотложный.

Мы собрались в средних размере в помещении для заседаний, где Шеварднадзе часто принимал делегации сенаторов или конгрессменов. Один из немногих руководящих сотрудников, оставшихся от эры Громыко, долговязый, мягкий в обращении Ковалев был известен как специалист по Западной Европе и серьезный поэт. Теперь он, получалось, исполнял обязанности министра иностранных дел, поскольку никак не упомянул, что пригласил нас по поручению Шеварднадзе. Уж не отказался ли Шеварднадзе, подумал я, проводить встречу, потому как пришлось бы извиняться за Горбачева.

Ковалев сообщил, что он только что прибыл от президента и хотел бы передать послание от него главам наших государств и правительств. Руки у него тряслись, когда он читал по своим записям, а в голосе слышалась не свойственная ему дрожь, Президент, продолжал Ковалев, хочет заверить своих зарубежных коллег, что он не несет ответственности за нападение на телебашню. Он сам не знает, кто отдал приказ. Положение по всей стране чрезвычайно напряженное, и он делает все от него зависящее, чтобы предотвратить распространение гражданской смуты. Президент хотел бы заверить своих друзей за рубежом, что он по–прежнему намерен следовать курсом реформ, проложенным им, и избегать кровопролития.

Я был потрясен, но только не отрицанием ответственности Горбачевым: этого следовало ожидать. Внимание мое было поглощено заявлением: Горбачев не знал, кто отдал приказ. Если это правда» то значит, советские силовые органы уже не полностью находятся под его властью.

Хотя у меня не было никаких инструкций, кроме телефонного звонка, извещавшего, что президент Буш выступит с решительным осуждением насилия в Вильнюсе (в Вашингтоне все еще было раннее утро воскресенья), я счел, что было бы безответственно оставить сообщение Ковалева без замечаний. А потому я заявил, очевидно, что американский президент и общественность США шокированы насилием в Вильнюсе и что президент скорее всего выступит вскоре с заявлением. Однако, говоря от своего имени, я бы заметил, что с облегчением услышал о непричастности президента Горбачева к этому насилию. А кол ь скоро дело обстоит так, то, полагаю, что президент Горбачев незамедлительно выступит с заявлением, осуждающим нападение, и проследит, чтобы виновные в нем были наказаны в соответствии с законом.

Ковалев заверил, что передаст мои слова президенту Горбачеву. Еще один посол спросил, верно ли он понял, что президент не знает, кто повинен в преступном насилии. Ковалев сверился со своими записями и повторил — слово в слово — сделанное им раньше сообщение.

Когда мы покидали здание, один из коллег спросил, верю ли я в отрицание причастности Горбачева. Не знаю, ответил я ему, чему верить: крайне трудно принять то, что он не знал о происходящем, но в то же время не могу понять, зачем ему понадобилось бы доводить до нашего сведения свое послание, если бы это не было правдой. Вряд ли он решился бы возбудить подозрение, будто больше не контролирует собственное правительство.

«Тогда что же хуже, — допытывался мой коллега, — вероятность, что Горбачев все это спланировал, или то, что он утратил контроль за вооруженными силами?»

«Уверенности нет, — сказал я ему. — Мне не по душе ни то, ни другое».

————

В тот день ни Горбачев, ни кто другой из советских руководителей с открытым заявлением по поводу трагедии не выступил. Впрочем, в ходе интервью Московскому радио глава пресс–службы министерства обороны во всем обвинил литовцев. Судя по его сообщению, Комитет национального спасения неоднократно просил литовские власти перестать делать подстрекательные заявления, используя подконтрольную им радиотелевизионную станцию. Когда эти просьбы не возымели действия, утверждал генерал Кашубин, было решено, что добровольцы из числа милиционеров возьмут станцию под свой контроль. Однако, когда те приблизились к зданию, литовские нерегулярные войска открыли по ним огонь и тогда милиционеры обратились за помощью к военному гарнизону Вильнюса.

То было одно из глупейших объяснений со времен, когда в 1983 году отрицалось, что советскими военно–воздушными силами сбит корейский авиалайнер. Все очевидцы в один голос утверждали, что нападавшие (а они были не из вильнюсского гарнизона, а из КГБ) первыми открыли огонь по толпе и по людям в студиях и аппаратных радиовещательного комплекса. Но вопрос, кто первым открыл огонь, был не самым важным, важнее был другой: кто пытался использовать хорошо вооруженные войска для захвата объекта, принадлежавшего литовскому правительству.

————

Пока Горбачев молчал, Ельцин действовал вовсю. Он тут же вылетел в Таллин, столицу Эстонии, и подписал заявление совместно с руководителями трех прибалтийских республик. В нем каждая республика «признавала государственный суверенитет других» и запрещала своим гражданам участвовать в «вооруженном действии, посягающем на суверенитет друг друга». Более того, они объявили, что будут развивать отношения «на основе международного права», то есть как независимые страны, а не как составляющие части Советского Союза. Дабы подчеркнуть последний момент, они объявили, что заявление будет направлено в ООН, другие международные организации, а также парламентам и правительствам всего мира.

Ельцин пошел еще дальше. Он издал прямое обращение к военнослужащим из РСФСР не подчиняться приказам нападать на гражданских лиц в прибалтийских государствах. Повторяя в более красноречивых выражениях сказанное мне днем раньше, он призывал россиян в вооруженных силах «помнить о вашем собственном доме, настоящем и будущем вашей собственной республики и вашем собственном народе. Насильственные меры против законных институтов и народа Прибалтики вызовут кризис в самой России и навредят русским, живущим в других республиках».

Ельцин уже бросал Горбачеву вызов в вопросах экономической политики и налогов; теперь же он оспаривал его право управлять вооруженными силами вопреки воле правительств союзных республик. Поскольку военное командование ненавидело Ельцина за его острую критику и за его программу урезания военных бюджетов, офицеры, разумеется, не откликнутся на его призыв, Но своими заявлениями от 12 и 13 января 1991 года он начал формировать мнение, что высшая преданность военнослужащих из России это преданность ему как лидеру России, а не Горбачеву, президенту Советского Союза.

Одновременно все больше граждан выходили на улицы с протестами. Толпы вокруг здания парламента в Вильнюсе росли, люди приходили и наращивали живой щит вокруг избранных ими лидеров. Они не обращали внимания на экипажи танков, окруживших этот район, которые, пользуясь мегафонами, приказывали им разойтись до 17:00 под страхом нападения. В большинстве других литовских городов шли митинги, также как в Латвии и Эстонии. В Риге было почти так же напряженно, как и в Вильнюсе, и демонстранты принялись возводить там баррикады вокруг здания парламента. Демонстрации в поддержку Литвы охватили также Москву, Ленинград, Кишинев, Львов и многие другие города по всей империи.

————

Горбачев не делал никаких публичных заявлений по поводу вильнюсской трагедии до своего выступления наследующий день, 14 января, в Верховном Совете СССР. К моему огорчению, в его словах, похоже, прозвучало оправдание нападавших. Министр внутренних дел Борис Пуго и министр обороны Дмитрий Язов также доложили Верховному Совету о последних событиях в Литве. Для них обоих единственная проблема состояла в том, что заупрямившееся литовское руководство склонилось к беззаконным действиям. Винить воинские части в том, как они ответили на провокации, нельзя, заявили оба министра.

Я с отвращением просмотрел их выступления по телевидению и сделал для себя такие записи:

«Объяснения, предложенные вчера Пуго, Язовым и даже Горбачевым, ни в коей мере не убеждают. Приказ атаковать вильнюсскую телебашню отдал, получается, местный командующий в ответ на просьбу о помощи со стороны так называемого Комитета национального спасения. Горбачев, по его словам, впервые услышал об этом, когда его разбудили в три часа утра. Допустим. Но: кто создал условия, при которых такое стало возможным? Кто выдал по сути дела карт–бланш местному военному командующему? И почему ничего не делается, дабы призвать его к ответу?

В конце концов, у Комитета национального спасения несовершенно никакого законного статуса. О том, из кого он состоит, не сообщалось, и Горбачев вчера проговорился, что он сам не знает, кто в него входит. Если все это правда, то откуда такое снисхождение к действиям военного командующего, который, «откликнувшись на просьбу» неведомого, незаконного органа, напал на гражданский объект? Да, и не просто снисхождение: судя по словам выступивших сегодня, действия являются понятными и оправданными.

Сравним это с тем, что случилось в Азербайджане, когда азербайджанский Национальный фронт овладел положением. Армия низвергла его на том основании, что осуществлен незаконный захват власти. Зато попытки этой теневой группировки перехватить власть у избранного правительства, похоже, получили оправдание у высших союзных властей! Единственный вопрос: кто кому отдает приказы…

Горбачев попросту не может избежать ответственности за нынешнюю ситуацию. Либо он ее спланировал, либо безответственно подготовил почву для нее, либо оказался втянут в нее не по своей воле. Какой бы из вариантов ни оказался самым точным, выводы для нашей политики едины: продолжать давать очень ясное представление о серьезных последствиях, которые затронут советские интересы, в случае дальнейшего развития там конфликта».

Нападение на литовский парламент, которое, как опасались многие, последует за взятием телевизионного комплекса, не произошло ни в воскресную ночь, ни ночью в понедельник. Кто–то, судя по всему, отдал приказ утихомирить положение и не провоцировать дальнейшее насилие — по крайней мере, на время. Между тем, телевизионный комплекс литовскому правительству не вернули, усилилось политическое давление на Латвию. Представитель только что созданного латвийского Комитета национального спасения (возглавлявшегося руководителем Коммунистической партии Альфредсом Рубиксом) потребовал, чтобы избранный законодательный орган был распущен и власть передана КНС. Другие требовали, чтобы во всех трех прибалтийских государствах было введено прямое президентское правление. Мне вспомнились слова Крючкова, сказанные мне всего десять дней назад. Весь сценарий, похоже, нужен был для подготовки «приостановки» полномочий избранных органов власти на том основании, что они утратили контроль за положением дел. Чего я не знал, так это, стоит ли за этим планом Горбачев или то был заговор, чтобы заставить его действовать.

Во вторник он произнес еще одну речь о положении в Литве, но не проявил никакого желания подвергнуть критике те силы, которые осуществляли насильственные действия в Вильнюсе. Напротив, он по–прежнему винил во всем литовцев. По–прежнему до него доносились призывы Коммунистической партии и военных в Прибалтике ввести там прямое правление.

Не я один был огорчен тем, что Горбачев не осудил преступные действия, имевшие место в Вильнюсе в воскресное утро. Первым из приближенных Горбачева без обиняков высказался по этому поводу в интервью «Комсомольской правде»[97] Вадим Бакатин, шестью неделями ранее снятый с поста министра внутренних дел. Мужество Бакатина вызывало во мне уважение. Зато боль вызывало сознание, что Горбачев при всей его хваленой приверженности созданию государства, основанного на власти закона, либо не желал, либо был неспособен признать очевидное.

Журналисты принялись делать более широкие выводы. Во вторник, 15 января, в недавно созданной «Независимой газете» Виталий Портников заявил, что сумятица вокруг того, кто отдал приказ применить силу в Вильнюсе, свидетельствует, что «паралич власти в Советском Союзе достиг конечной стадии — власти паралича», а затем сравнил советский строй с умирающим осьминогом, все еще извивающимся в грозных конвульсиях, но не осознающим, что щупальца у него отрублены, одно за другим.

Портников дал яркий образ, но я не был уверен, что так уж много щупальцев были действительно отрублены. Некоторые, возможно, лишь поцарапаны и способны вновь захлестнуть давящей петлей.

Тем не менее, сомнений, что авторитет Горбачева быстро тает, не было. То он принимался браниться и угрожать, то вдруг останавливался в полушаге от исполнения своих угроз. Обычно ему доставало мудрости не исполнять их, но в таком случае с самого начала не стоило бы прибегать к угрозам.

Характерна в этом смысле его реакция на рост насилия в Южной Осетии, автономном округе Грузии. Когда кто–либо из осетинских политических лидеров заговаривал об отделении от Грузии и союзе с их этническими родичами в Северной Осетии, бывшей частью Российской Федерации, Звияд Гамсахурдиа, недавно избранный лидер Грузии, арестовывал их и держал в тюрьме без суда. Вооруженные банды с обеих сторон затевали перестрелки в Южной Осетии, но, стоило осетинам начать теснить этнических грузин из своих районов, Гамсахурдиа выслал регулярные грузинские части. Те блокировали осетинскую столицу Цхинвали посреди зимы, принеся городу немало бед. В глазах грузин осетинские политические руководители являлись орудием Москвы, которая силой пыталась удержать Грузию в Советском Союзе, грозя ей расчленением.

Вместо того, чтобы попытаться ослабить кризис, подталкивая обе стороны к соглашению, Горбачев предпочел издавать указы, обеспечить выполнение которых он не мог. 7 января он потребовал от грузинского правительства вывести войска из Южной Осетии, но грузинский парламент подавляющим большинством проголосовал против, и Гамсахурдиа заявил, что всякая попытка исполнить указ приведет к состоянию войны между Грузией и Советским Союзом.

Я не собираюсь покрывать чудовищное обращение грузин с осетинами. Противясь попыткам Советов обращаться с Грузией как с колонией, сами они требовали от национальных меньшинств у себя в стране либо покоряться подчиненному положению, либо уходить. Тем не менее, Горбачевская угроза вооруженного вмешательства лишь ухудшила положение: не сумеет исполнить — упадет доверие к нему а попытается выполнить — получит кровавую баню и, вероятно, гражданскую войну по всей Грузии.

С середины ноября у Горбачева выработался устойчивый стереотип отдачи пустых, обреченных на самопоражение приказов. Вот что я записал за два дня до нападения на вильнюсский телекомплекс по поводу Горбачевской угрозы направить войска в Южную Осетию:

«В отличие от прибалтов, которые все сделают, дабы избежать ловушки оказания сопротивления советским войскам, грузины скорее всего от своих угроз не откажутся. Положим, я с пониманием отношусь к настроениям безысходности в Москве из–за центробежных тенденций и не считаю, что грузины правильно вели себя по отношению к осетинам, и все же не могу понять, зачем Горбачеву ломиться таким путем… Нынешний курс идиотский: такое впечатление, будто Горбачев слишком глуп и не понимает, что те, кто убеждают его «воспользоваться своей властью», тем самым в действительности хотят его убрать! Поскольку же Горбачев определенно не глуп, значит, он сам, должно быть, тешит себя иллюзиями, будто сила — или угроза ее — способна привести к цели. Грустно, грустно, грустно, коли так».

Делая эти записи на персональном компьютере у себя в Спасо—Хауз, я надеялся, что КГБ с помощью своих прослушек сумеет их прочесть и Горбачев получит копию моих заметок. Впрочем, я далеко не был уверен, что он их получит, поскольку мои записи были из тех, какие ему по мнению председателя КГБ, видеть бы не следовало.

————

За неделю, начавшуюся 15 января, напряженность дошла до уровня лихорадочной горячки в Литве и Латвии и лишь немногим ниже в Эстонии. Делегации, направляемые Верховным Советом СССР, сновали из одной прибалтийской столицы в другую, исполняя поручение по «сбору фактов», но никаких особых настоящих переговоров заметно не было, В Вильнюсе члены Верховного Совета продолжали ожидать вооруженного нападения когда угодно. Когда Ричард Майлз, наш генконсул в Ленин граде, среди недели посетил здание парламента, то обнаружил, что депутаты решительно настроены оставаться в здании, что бы ни случилось, и, если потребуется, погибнуть в нем.

Ландсбергис был одним из таких решительных, однако он покинул здание, чтобы принять участие в похоронах погибших в воскресенье. Желающих проводить их в последний путь было столько, что служба проходила на футбольном стадионе, Митрополит Русской Православной Церкви произнес замечательную речь, в которой заявил, что испытывает стыд как русский, оттого что убийство совершено русскими, сказал, что центральные средства массовой информации искажают эти события, и в заключение воскликнул: «Литва будет свободной!» Не все русские в Литве маршировали по указке Комитета национального спасения.

Вечером в воскресенье, 20 января, в Риге произошел серьезный несчастный случай, который поначалу наталкивал на мысль о решении применить силу и здесь. Подразделение войск, специально предназначенных для подавления беспорядков (известных как ОМОН), напало на здание латвийского министерства внутренних дел, убив при этом пять или шесть человек. Захватив здание, они покинули его через пару часов после полуночи. Латвийский премьер–министр Ивар Годманис, как только началась стрельба, немедленно связался по телефону с Борисом Пуго, советским министром внутренних дел (в чьем ведении находились «черные береты» ОМОН), и Пуго заявил, что ему об этом ничего не известно. И предложил направить своего заместителя в Ригу для расследования.

Как выяснилось, на деле, это нападение было результатом ошибочных действий некоего офицера ОМОНа и никакого одобрения со стороны вышестоящих начальников не получало. Тем не менее, оно обострило напряженность, ощущаемую всеми.

Хотя Горбачев, похоже, распорядился избе гать дальнейших нападений на здания прибалтийских органов власти, ему потребовалось целых девять дней, чтобы охарактеризовать — хотя и косвенно — нападение на вильнюсский телекомплекс как незаконное. Впрочем, в конечном счете вечером 22 января Горбачев выступил с заявлением, в котором вновь подверг критике прибалтийские власти и настаивал на отмене ими «неконституционных законов», однако затем добавил, что те или иные группировки могут приходить к власти, используя только конституционные средства, а не силу, и что любая попытка обращаться к вооруженным силам в политической борьбе непозволительна.

Довольно мягкий выговор, учитывая тяжесть имевших место нарушений, но — хоть что–то.

Еще одно нелепое назначение

В разгар споров на Четвертом Съезде народных депутатов у премьер- министра Рыжкова случился сердечный приступ, и 25 декабря он попал в больницу. Весь год он подвергался непрестанным нападкам, а требования его отставки звучали все громче и визгливей. Новость меня опечалила. Николай Иванович мне нравился, я ценил его мужество и цельность. При всем при том я знал, что он не смог понять наиболее насущные потребности страны, вследствие чего сам стал препятствием на пути необходимых структурных перемен. Если Советскому Союзу стоило сохранить наряду с президентом и премьер–министра, то на эту роль требовался человек, способный увидеть главную задачу в перераспределении экономической власти от Центра к предприятиям, местностям и республикам. Рыжков показал, что он таким человеком не был.

Болезнь Рыжкова развязала Горбачеву руки. Хотя трения между ними учащались, Горбачев гнал от себя мысль об отставке Рыжкова и окончательном разрыве еще с одним из членов своей первоначальной команды. Теперь же он мог назначать премьер–министра по своему выбору. Многие ожидали, что, воспользовавшись случаем, он реорганизует Совет Министров, превратив его в некое подобие американского Президентского кабинета, куда входил и бы десятка два министров вместо шестидесяти с лишним, Передача функций хозяйственных министерств в республики отвечала бы основному требованию республиканских руководителей и тем способствовала бы соглашению по Союзному Договору.

Три недели потратил Горбачев, подбирая преемника Рыжкову, и когда 14 января, наследующий день после кровопролития в Вильнюсе, он объявил, что остановил свой выбор на Валентине Павлове, это сообщение было едва замечено в обстановке возбуждения, вызванного допущенным насилием. Наделе Павлов казался невероятной кандидатурой на пост премьера. Сведения о намерении Горбачева назначить его просочились на несколько дней раньше, но многие отказывались верить им. Даже ближайшие сотрудники Горбачева испытывали затруднения при объяснении того, какие заслуги делали Павлова пригодным для этой работы.

Я познакомился с ним годом раньше, когда посетил его по поводу организации его визита в Соединенные Штаты. Тогда он поразил меня как человек беспорядочный и не совсем серьезный. Более того, в его поведении ощущалась некоторая доля высокомерия. Мы пытались установить дату его прибытия в Соединенные Штаты вместе с Виктором Геращенко, председателем Государственного Банка СССР. Я уже обсудил даты с Геращенко, который сказал, что в один из предложенных дней отправиться не сможет. Когда я упомянул об этом Павлову, он снял телефонную трубку, позвонил Геращенко и в моем присутствии приказал ему изменить свое расписание и отправиться в тот день, который тот попытался отклонить. Единственной причиной такого поступка явилось, похоже, желание Павлова продемонстрировать мне свою власть над председателем Госбанка.

Порой его замечания были настолько странными, что я сомневался: уж не шутит ли он, однако последующие события подтверждали, что говорил он серьезно. К примеру, 11 января, всего через три дня после назначения премьер–министром, обедая в Спасо—Хауз, Павлов насмехался над представлением, будто «избыточная рублевая масса» представляет собой проблему, и определял ее в «какие–нибудь» 25 миллиардов рублей. Большинство знакомых мне экономистов указывали на цифру в 100 миллиардов и больше. Поскольку чрезмерное использование печатного станка пришлось на время, когда министром финансов был он, объяснить его оправдательный подход было можно, зато его попытка отрицать наличие проблемы, опираясь на ложную цифру, не смогла бы убедить хоть мало–мальски информированных людей. Она лишь выставляла Павлова в глупом свете.

Когда кто–то упомянул про курс обмена рубля на черном рынке, Павлов обратился ко мне и сказал: «Может, вас это и удивит, но эту цену я установил». Это заявление настолько поразило меня, что я, не поверив своим ушам, попросил его повторить сказанное. Он с готовностью повторил свои слова и объяснил вдобавок, что продажа долларов на черном рынке это хороший способ откачать рубли у спекулянтов, поскольку можно получить рублей 40 за доллар. Официальный курс в то время составлял 5,6 рубля за доллар.

При всеобщем неверии в способность Павлова толково справиться с нарастающим кризисом никакого организованного противодействия его назначению не было. Верховный Совет одобрил его назначение подавляющим большинством голосов.

Большинство наблюдателей (включая меня) были также удивлены, когда через несколько недель было объявлено о новом «Президентском кабинете». Мы ожидали, что теперь, уже получив на то власть и не имея больше нужды щадить чувства Рыжкова, Горбачев урежет в размерах центральную бюрократию, сократив число хозяйственных министерств. Казалось, настало удобное время для перевода механизма принятия хозяйственных решений в республики.

Этого, однако, не произошло. Когда список министерств и государственных комитетов в новом Кабинете был опубликован, сложилось впечатление, будто число министерств возросло, а не сократилось. Это могло лишь вызвать ярость у республиканских руководителей, которые громко требовали большей хозяйственной автономии, не раз обещанной им Горбачевым.

В марте Горбачев наконец объявил состав Совета Безопасности, который пришел на смену ныне бездействовавшему Президентскому Совету. Некоторые становились членами СБ практически ex officio: вице–президент, премьер- министр, министры обороны, внутренних дел и иностранных дел, председатель КГБ. К этим очевидным кандидатурам Горбачев добавил три имени для ровного счета: Евгения Примакова, Вадима Бакатина и Валерия Болдина, руководителя своего аппарата.

При голосовании за этот список Верховный Совет одобрил всех, кроме Болдина и Примакова, Горбачев настоял на повторном голосовании, и Примаков проскользнул. Между тем для получения большинства голосов в пользу Болдина потребовалась третья попытка. Я спросил нескольких депутатов Верховного Совета, почему законодатели дважды отвергли Болдина, по слухам, очень близкого к Горбачеву человека. Все сошлись на том, что Болдину не доверяли, потому что считалось, что он снабжает Горбачева отобранной информацией. Как выразился один депутат: «Он смутьян, всегда подсовывает Горбачеву всякую чепуху, вызывая в том подозрения. Понять не можем, почему Горбачев за него держится».

Оппозиция заостряет критику

С упадком веры в приверженность Горбачева реформам реформаторы переходили на все более заметную анти Горбачевскую позицию. Расчеты, имевшиеся в августе и в сентябре, что Горбачев воспользуется своей новой властью для проведения экономических реформ, канули в небытие, когда он связал себя с силами подавления. Многим казалось, что «диктатура», о которой говорил Шеварднадзе, возможно, есть диктатура самого Горбачева.

В те январские выходные, когда вокруг вильнюсского телекомплекса лилась кровь, в Москве заседал под председательством Юрия Афанасьева и Гавриила Попова Совет представителей Демократической России. То был второй этап заседания, проводившегося 8–9 декабря, и он наглядно свидетельствовал о растущем разочаровании в Горбачеве и о быстром укреплении организованной оппозиции.

Поданным Демократической России, в организации насчитывалось 300–400 тысяч активных членов. Ее отделения на местах, как утверждалось, в сорока городах издавали около пятисот газет общим тиражом в полмиллиона экземпляров. (Если эти данные верны, то многие из этих газет должны были иметь совсем крошечный тираж, поскольку в среднем на издание выходило по тысяче экземпляров.) Впрочем, неофициальной общенациональной газете организации Демократической России приписывался тираж в полтора миллиона.

В ходе заседания Попов заявил, что надежды на создание «коалиции центр–левые»[98] с Горбачевым ныне похоронены и, стало быть, от демократов требуется стать в оппозицию нынешнему правительству и наладить массовую партийную организацию. Еще в октябре Попов оптимистически смотрел на то, что сам называл коалицией «центр–левые», имея в виду союз между Горбачевым и Ельциным.

На заседании был принят ряд резолюций, призывавших к передаче власти от центрального правительства, контролировавшегося Горбачевым, правительству РСФСР и другим союзным республикам. Внутри РСФСР одобрялась скорая и радикальная реформа, в том числе передача земли частным владельцам, распределение государственной собственности между гражданами и новая конституция РСФСР, предусматривающая избираемого президента. Участники одобрили также ведение переговоров о заключении договоров между республиками и призвали создать структуру для политического сотрудничества с демократическими группами в других союзных республиках.

В дополнение Совет представителей осудил применение силы в прибалтийских государствах и предупредил о надвигающейся диктатуре самых реакционных сил, к каковым отнесли номенклатуру Коммунистической партии, элиту армии и КГБ и заправил военно–промышленного комплекса, под руководством «инициатора перестройки, действующего как диктатор».

Ссылка на Горбачева была наиболее радикальным его осуждением со стороны этой группировки, всего шесть месяцев назад считавшей его союзником.

На следующей неделе два самых видных экономиста в бывшем Горбачевском Президентском Совете открыто объявили, что расстаются с ним. Станислав Шаталин заявил, что отныне не считает себя членом Горбачевской команды. Николай Петраков, второй экономист и член Совета, безжалостно исхлестал Горбачева в открытом письме.

Такими заявлениями большинство из делавших их извещали о переходе в команду Ельцина.

19 января я записал в дневнике:

«Все эти наличные заявления, появившиеся вслед за интервью Бакатина «Комсомольской правде» в среду, доводят до крещендо острую критику Горбачева многими бывшими ближайшими его сподвижниками. Станет ли он принимать это близко к сердцу или (что скорее) попросту сочтет их доказательством личной измены и упрямо продолжит следовать курсом, какой, похоже, взял? Если только последнее окажется верным, то я должен быстро пересмотреть свои прежние выводы о том, что он удержится у власти».

На следующий день, 20 января, Москва стала свидетельницей крупнейших за все время демонстраций. Их организовала Демократическая Россия для протеста против насилия в Литве и Латвии, а также против союза Горбачева с реакционерами; участие в них приняли более 300,000 человек. Кое–какие антиГорбачевекие лозунги, положим, появлялись и на предыдущих демонстрациях, но все же эта была первой крупной в Москве демонстрацией целиком антиГорбачевской. Резолюция, зачитанная толпе под громкие крики одобрения, требовала:

• Отставки Горбачева и Язова

• Вывода советских войск из Литвы

• Роспуска Верховного Совета СССР и Съезда народных депутатов

• Суда над виновными в применении силы в Литве

• Иностранную помощь только республикам, а не союзному правительству

Ельцин в демонстрации не участвовал, но многими считался героем дня и, как кто–то сказал, «последней великой надеждой России». Толпа скандировала его имя всякий раз, когда оно упоминалось. Геннадий Бурбулис зачитал Ельцинское послание, где говорилось, что диктатура, о которой Шеварднадзе и другие предупреждали, подступила вплотную. Горбачев мешает демократическим реформам и сделал опасный шаг, защищая применение силы ради самочинного Комитета национального спасения и против законно избранных представителей народа. Оппозиция, однако, должна пользоваться только мирными, парламентскими средствами. «Мы не дадим центральному правительству никакого повода обратить силу против нас», — заявил Ельцин.

Горбачев «петляет»

Пока шли волнения в прибалтийских государствах и Грузии, пока ожесточался спор между Горбачевым и реформаторами–интеллектуалами, военные действия коалиции во главе с США в Персидском заливе начались с воздушных ударов по иракским позициям. Горбачев настойчиво пытался избежать войны в этом регионе, но непримиримость Саддама Хуссейна свела на нет все советские мирные усилия. После начала боевых действий Горбачев продолжал неохотно сотрудничать с Соединенными Штатами в Совете Безопасности, несмотря на то, что у себя дома сталкивался с растущим протестом против его поворота кругом в ближневосточной политике. Согласие с Соединенными Штатами стало чекой, предохранявшей от взрыва его власть дома.

Многие наблюдатели все еще подозревают, что между Бушем и Горбачевым имелось соглашение (возможно, негласное): пока Горбачев поддерживает политику Буша в Заливе, Буш будет предоставлять Горбачеву свободу рук дома, в частности, в Литве. Основания для этих подозрений нет. Буш по–прежнему пристально следил за событиями в Литве, даже в самый пик кризиса в Заливе, Он незамедлительно осудил захват вильнюсского телекомплекса. После 13 января в течение нескольких недель вряд ли день проходил без послания, предупреждения, открытого заявления президента Буша, государственного секретаря Бейкера или их пресс–секретарей.

Когда Горбачев не сумел воспротивиться силам, развязавшим насилие, президент Буш направил ему письмо, где подробно обозначались шаги, которые придется предпринять президенту США, если сила по–прежнему будет в ходу в прибалтийских государствах. Текст письма посольство получило в виде телеграммы перед самой полночью 23 января. На следующее утро первым делом я обратился с просьбой о встрече с Горбачевым для вручения письма, и чуть позже утром Анатолий Черняев по телефону уведомил, что Горбачев примет меня в час дня.

————

Когда в 12:45 я вышел к машине, чтобы отправиться в Кремль, то обнаружил, что перед посольством собралась большая толпа иракцев и палестинцев, утроивших демонстрацию протеста против той роли, какую играли США в освобождении Кувейта. Ворота, ведущие в посольство, были закрыты, но я приказал морским пехотинцам открыть их, чтобы машина смогла проехать, и, когда мы выезжали, советские охранники оттеснили демонстрантов, освобождая машине дорогу. Вероятно, пробираться в машине сквозь густую толпу враждебно настроенных демонстрантов можно счесть проявлением безрассудной храбрости, но у меня не было выбора: послы на аудиенцию к президентам не опаздывают. То был единственный раз за все мое пребывание в Москве, когда я ощутил удобство бронированного «кадиллака», которым снабдил меня госдепартамент.

Горбачев, на вид утомленный, но спокойный и улыбающийся, принял меня в том здании Кремля, где находился Совет Министров и где теперь были устроены служебные помещения президента, Я приехал один, поскольку содержание письма было деликатным и я счел, что в отсутствие коллеги, делающего по ходу записи, разговор получится более откровенным. Мы сели друг против друга за стол заседаний, а Черняев устроился слева от Горбачева в конце стола.

После того, как мы обменялись приветствиями, я объяснил, что мне поручено вручить письмо от президента Буша. Вручив Горбачеву экземпляр на английском, я построчно перевел текст на русский язык. Буш указывал, что он действовал с великой сдержанностью после волнений в Литве и других прибалтийских государствах, однако на него оказывается все больший нажим с тем, чтобы он что–то предпринял. В 1990 году он принял заверения Горбачева, что сила не будет пущена в ход, и на этой основе одобрил ряд программ в поддержку экономической реформы в Советском Союзе. Однако невозможно будет продолжать эти программы перед лицом запугивания, нажима и применения вооруженной силы в государствах Прибалтики. Если только положение там не изменится, президенту не останется ничего другого, как приостановить шаги, начало которым им уже положено. Он прибегнет к этому не как к наказанию, а потому, что реформа в таком случае лишилась бы основы. Буш призывал Горбачева остановить растущую волну насилия и вернуться к прежней политике примирения.

Когда я закончил читать текст, Горбачев спросил: «Он сказал, что уже предпринял эти шаги или еще предпримет?»

«Он сказал, что предпримет, если…», — ответил я.

Горбачев некоторое время помолчал, потом, ничего не говоря о письме, спросил: «Джек, скажите мне. Какой видится вам ситуация здесь?»

Вопрос застал меня врасплох. Была у меня надежда найти способ и поделиться кое–какими из своих сомнений по поводу его последних решений, только я не ожидал, что Горбачев сам предложит это сделать. Заготовленной речи у меня не было, как не было и указаний, не считая самого письма, но я часто размышлял о различных вещах, которые, похоже, шли не так. Возможность высказаться о них прямо была слишком искусительной, чтобы спасовать.

Говоря, я не делал никаких пометок, но сразу по возвращении со встречи бегло записал основные моменты, и теперь, когда пишу, эти записи приводят в движение мою память. Во–первых, сказал я, я испытываю огромные затруднения, пытаясь выявить разумное обоснование политических мер, принятых им за последние несколько месяцев. Я с давних пор был убежден, что он искренне стремится к фундаментальной реформе у себя в стране, о чем я постоянно уведомлял свое правительство. Между тем, в последнее время я нахожу, что у меня концы с концами не сходятся. Знаю, что он по–прежнему настаивает на продвижении перестройки вперед, и знаю, что это в его интересах и в интересах страны, но то, что происходит у меня на глазах, не отвечает этим представлениям. Факты, похоже, показывают, что его политика изменилась, но я никак не могу сообразить, что могло бы побудить его менять политику, а потому с неохотой допускаю, что это произошло. Однако я никак не могу свести его бесконечные словесные выпады против демократов и против Ельцина с провозглашенной целью перестройки.

Обратившись к Литве и ее соседям, я заметил, что военный нажим поляризовал положение, подорвал переговорную основу и создал потенциал насилия. События там тяжким бременем легли на президента Буша: на него давят Конгресс, пресса и общественность в целом. Я, положим, не верю, что он приказал войскам открыть огонь по телебашне в Вильнюсе, и все же я не понимаю многого из сделанного им или позволенного сделать другим: посылку военных сил, захват зданий, объявление бескомпромиссных ультиматумов. Ничто из этого, казалось, не имело смысла, если целью его был мир. Хорошо понимаю, добавил я, как давили на него, чтобы сила была пущена в ход, только кажется мне, что те, кто давил, не были друзьями ни ему, ни реформе, а потому я не в силах постичь, отчего он поддался, тем более что шагами, им предпринятыми, могли воспользоваться те, кто склонен к насилию.

Он часто подчеркивал, заметил я, что решения следует искать в рамках Конституции, Разумеется, в общем, абстрактном виде с этим спорить никто не станет, но ему следовало бы постараться понять точку зрения людей, считающих, что, коль скоро в Союз их загнали силой, значит они его Конституцией не связаны, Даже в этом случае интересы обеих сторон удовлетворил бы закон о референдуме как событии, решающем, быть отделению или нет. Нынешний закон на самом деле отрицает право на отделение, а не осуществляет его.

Наконец, я обратил внимание, что сторонним наблюдателям вроде меня избранные в прибалтийских государствах лидеры не кажутся грозящими насилием. Они, похоже, понимают, что достичь своих целей способны лишь ненасильственными средствами, и демонстрируют замечательную выдержку. Насилие, свидетелями которого были мы, развязали советские силы, находящиеся под командой Москвы — и всецело в его власти. Я, положим, не сомневаюсь в его приверженности мирному, переговорному решению этих проблем, и все же никак не могу объяснить своему правительству, как последние действия согласуются с его целями.

————

Проговорив так минут пятнадцать, я облегчил душу. Горбачев, который внимательно выслушал весь мой монолог, поблагодарил меня за откровенность без какого бы то ни было признака иронии.

Что же касается моего затруднения с пониманием последних событий в Советском Союзе, то Горбачев призвал меня принять во внимание «полную серьезность» того, что происходит. «Постарайтесь помочь вашему президенту понять, — продолжил он, — что мы на грани гражданской войны.

Моя главная задача как президента предотвратить ее», Временами ему придется делать такое, что могло бы показаться необъяснимым. Следует ожидать периода, когда нужно будет «петлять то туда, то сюда».

Мы живем в обстановке высокой напряженности и обостренных чувств, заметил Горбачев. Многие проблемы взрывоопасны, а силы с большим трудом поддаются контролю. Мы страдаем из–за низкой политической культуры, нет традиции решать вопросы с помощью компромиссов. И все же он вынужден настаивать на том, чтобы политический процесс шел конституционным путем. Сам же он не является ничьим заложником.

Горбачев заявил, что готов вступить в диалоге прибалтийскими лидерами, и кое–какое продвижение с латышам и уже есть. Совместное Горбуновым, председателем Верховного Совета, он подготовил соглашение, и руководитель Коммунистической партии Рубике с ним согласился. С Литвой, впрочем, дела обстоят иначе. Горбачев сомневался, что соглашение достижимо, пока там заправляет Ландсбергис. Прунскене вела дела разумно, и им удалось достичь некоторого прогресса, однако попытка правительства поднять цены позволила Ландсбергису снять ее. Что до Ельцина, то иметь с ним дело трудно. То он вступает в соглашение, то потом от своих слов отказывается, и часто обещает больше, чем способен предоставить. Но он, Горбачев, будет по–прежнему стараться.

В заключение он попросил передать «моему другу Джорджу», что, каким бы бременем ни лежали на нем Персидский залив, германский вопрос и ратификация соглашений по обычным видам вооружений, он будет продолжать действовать так, как обещал. Главное его желание устроить дома все так, чтобы коренные перемены не сопровождались актами насилия, и он никогда не отойдет от поставленных себе целей.

————

Обдумывая позже этот разговор, я поражался контрасту в поведении Горбачева на людях и наедине. Многие политические лидеры, вспыльчивые и раздражительные в личном общении, предстают перед общественностью совсем в ином обличии: спокойные, умудренные, сопереживающие. Горбачев, похоже, демонстрировал обратную склонность. На людях он в последнее время становился чересчур раздражителен, а его высказывания звучали все менее убедительно. Зато, оказываясь с ним наедине, я видел политика собранного, даже благоразумного. Сомневаюсь, чтобы он так себя вел с любым и каждым, но вынужден признать: на послание президента Буша он отреагировал с великим умением.

Вместо того, чтобы возмущаться нашим вмешательством и подрывом перестройки угрозами прекратить экономическое сотрудничество, он воспринял сообщение спокойно, предоставил нам изложить наше понимание дела и сделал два много говорящих замечания. Передавая уверения, что он останется верен своим обещаниям в отношении Персидского залива, Германии и соглашений о сокращении вооруженных сил в Европе, Горбачев напоминал Бушу о важности сотрудничества с ним, избегая каких бы то ни было угроз переменить такую политику, если Соединенные Штаты откажутся сотрудничать в ответ на силовые приемы в Литве. Наделе Горбачев заверял, что будет следовать такой политике несмотря ни на что. Если перед лицом подобного заверения Буш решится прибегнуть к санкциям, то действия его будут выглядеть грубыми и злокозненными. Во–вторых, Горбачев представил свои последние действия как тактику, чтобы избежать дворцового переворота, а не как основательную смену политики.

Меня второй аргумент не устраивал, хотя у меня не было причины сомневаться, что Горбачев точно также объяснял свой «поворот вправо» и себе самому. Я пришел к выводу, что он отнюдь не слеп к опасностям, какие несут в себе поддержка твердолобых и сотрудничество с ними. Они открыто жали на него, заставляя ввести «президентское правление», которое позволило бы им взять верх в качестве осуществляющих это правление. Введи его Горбачев или по–прежнему противься введению, его все равно оттеснили бы в сторону.

Тем не менее, на мой взгляд, не было причин бить его санкциями, если только и пока не станет ясно, что он систематически применяет силу для подавления движений независимости в Прибалтике. Вашингтон согласился, и, поскольку вооруженная сила широко в Прибалтике не использовалась, санкции, какими пригрозил Буш, никогда не вводились.

Ко времени доставки президентского письма я уже с очевидностью понимал: подготовить московский саммит в феврале невозможно. Пока не станет ясно, что никакого нового крупного кровопролития в прибалтийских государствах не произойдет, приезд Буша в Москву будет сопряжен с политическими трудностями. Более того, только что началась война в Заливе, и, пока она продолжалась, президенту не стоило бы покидать Соединенные Штаты. При обсуждении письма Буша Горбачев заметил, что, случись отсрочка с намеченным саммитом, он надеется, что президент Буш заранее согласует с ним объявление об этом. Очевидно, он не хотел, чтобы отсрочка связывалась с положением в Литве.

Впоследствии, когда об отсрочке было объявлено официально, мы объяснили, что президенту необходимо находиться в Вашингтоне и все свое внимание уделять Персидскому заливу.

Павловский туман

Став премьер–министром, Валентин Павлов не замедлил объявить о самой непопулярной и непродуманной акции со времен антиалкогольной кампании 1985 года: правительство объявило недействительными все 50 — и 100–рублевые банкноты — две самых крупных по номиналу из имевших хождение в то время. В течение нескольких дней населению пришлось обменивать все такие банкноты, был установлен предел на сумму, которую мог обменять каждый гражданин. Это походило на стратегию по сокращению «избытки рублевой массы» — хотя Павлов уверял меня, что это его не беспокоит. Но объяснение было дано не такое. Павлов заявил, что замена банкнот направлена против «спекулянтов и мошенников», которые наживают неправедные доходы на незаконной торговле. На деле, тяжелее всего обмен ударил по обыкновенным людям, в особенности тем, кто держал свои сбережения «в матрасах» — обычная практика, поскольку официальные сберегательные банки давали всего 2,5 процента годовых, и им: не очень верили, так как при снятии крупных сумм зачастую возникали сложности.

Людям пришлось часами простаивать в очередях немногочисленных отделений Сбербанка, и раздражение их росло. Никто не верил официальному объяснению, поскольку люди знали: «спекулянтам и мошенникам» никакого труда не составит обменять свои банкноты. Госслужащих, проводивших обмен, подкупить было легко.

Явно сознавая, что общественное мнение оборачивается против него, Павлов выдвинул еще одно объяснение, неправдоподобное, но рассчитанное, очевидно, на то, что советское население, приученное верить в теории заговоров и не доверять иностранцам, примет его с большей охотой. В интервью газете «Труд» он заявил, что акция была предпринята, чтобы сорвать заговор «иностранных банков», которые держали у себя 8 миллиардов рублей и намеревались пустить их в ход, чтобы свалить советское правительство, внезапно наводнив страну деньгами.

Общественность, как в Советском Союзе, так и за рубежом, почти все свое внимание сосредоточила на этом глупом утверждении, меня же в равной степени тревожили замечания Павлова по поводу будущей экономической политики. Он отвергал частную собственность на землю, утверждая, что ее туг же раскупят преступные элементы и дельцы черного рынка. Он представлял дело таким образом, будто закон РСФСР позволит подобное, упуская тот факт, что этот закон разрешал передачу земли только тем, кто станет ее возделывать или застраивать, а обратная продажа возможна только местным властям, а не каким–либо третьим участникам. Павлов призывал перенести ориентире потребительских товаров на более капиталоемкие товары, что возможно было только при сохранении командной экономики. В то же время он описывал советскую экономику как быстро движущуюся к грани краха. На деле, он предсказывал: если ничего не предпринять, то через шесть месяцев хозяйственная разруха уподобится той, что была во время гражданской войны в 1918–20 гг.

Ознакомившись с его интервью, я записал в дневнике:

«Самый тревожный аспект этого винегрета из суждений заключен в крепко проросшей ксенофобии, не только в абсурдных обвинениях по адресу иностранных банков, но и в других пассажах. Второй тревожащий аспект состоит в его привычке искажать факты в угоду собственным аргументам. Сказанное про закон РСФСР о земле, к примеру, вводит в полное заблуждение. Наконец, когда он списывает практически все трудности на преступные элементы, жадных иностранцев и упрямых радикальных националистов, остается только гадать, зачем правительство позволило этим силам ослабить предположительно здоровую экономику до такой степени, что она того и гляди полностью разрушится в считанные месяцы. Другими словами, если все дело только в осуществлении закона, тогда зачем вообще понадобилась перестройка? И еще. В этой мешанине противоречивых суждений подозрительно отсутствует всякое упоминание о необходимости стать частью мировой экономики. Наделе, если следовать логике Павлова, надо держаться подальше от мировой экономики, как от чумы, потому как «ихние» хитрюги–обдиралы только и думают, как бы Матушку Россию снасильничать.

Подводя черту: либо этот малый представления не имеет, как работает рыночная система, либо он слишком петляет, чтобы можно было надеяться на продвижение к ней. Сочетание невежества и неприятия оттолкнет серьезных инвесторов и оставит его один на один с теми, кого он на словах презирает: с плутами и закоренелыми жуликами. Такое мы услышали не в последний раз, и, если Горбачев не найдет другого премьер–министра tout de suite[99], деловой интерес к чему–либо, кроме быстрых товарных сделок, наверняка скорее всего пойдет на убыль».

Утверждение Павлова, будто западные банки плетут заговор, чтобы отстранить Горбачева, вызвало всего лишь насмешки как в советской, так и в зарубежной прессе, а в возмущенном заявлении государственного департамента указывалось, что, будучи министром финансов, Павлов напечатал куда больше денег, чем их хранилось в западных банках.

Горбачев попытался исправить положение, поручив своему пресс–секретарю, Виталию Игнатенко заявить: «Наши деньги не способны переменить политический строй», — а Виктору Грушко, главному из заместителей Крючкова, объявить, что КГБ о подобном заговоре абсолютно ничего не известно. «Нью—Йорк тайме» в редакционной статье выразила типичную для иностранцев реакцию:

«Политика премьер–министра Павлова оказалась решительной — решительной и неверной. Он отрекся от подталкивания советской экономики к рынкам. Зато его вновь привлекли замысловатая мешанина склеротичной бюрократии, социалистические лозунги и вызванные ксенофобией выпады, отвергающие единственный внешний источник помощи.

В конечном счете, Советский Союз вынужден будет постучаться в двери Запада, прося капиталовложений, навыков и помощи. Когда по поводу ни единой из них ответа не последует, Советам следует припомнить эту неделю и Павловский туман».

То был не последний раз, когда новый премьер–министр Горбачева ставил его в неловкое положение.

Бумеранг референдума

Когда в декабре Горбачев убедил Съезд народных депутатов СССР согласиться на референдум о сохранен и и Союза, он, похоже, считал, что разыгрывает туза. Используя Коммунистическую партию для сбора голосов, он мог рассчитывать на широкую поддержку Союзу и тем самым оказать давление на Ельцина, Кравчука и других непокорных республиканских руководителей, заставив их согласиться на союзный договор.

Горбачев предложил провести референдум в своем докладе съезду 17 декабря, но республиканские руководители отнеслись к этому скептически, причем не только те, у кого отношения с Горбачевым обострялись день ото дня. Нурсултан Назарбаев из Казахстана был одним из самых решительных сторонников сохранения Союза, но, изучив Горбачевское предложение, высказался против референдума, если только республика не желает отделиться или ее парламент отказывается соблюдать союзный договор. Требование провести референдум во всех республиках одновременно, предупреждал Назарбаев, попросту приведет лишь к дальнейшей конфронтации с республиками.

Горбачев, впрочем, не внял совету Назарбаева. Он пожаловался съезду, что его предложение замалчивается, настаивал на раздельном голосовании. Депутаты, как обычно, когда Горбачев давил, в большинстве высказались «за». Вот так Горбачев получил свой референдум, но он не принес ему ожидаемого результата.

Смущал сам по себе текст, выносившийся на референдум, поскольку Верховный Совет СССР разукрасил его так, чтобы в нем содержался не один, а сразу несколько вопросов. В окончательном виде он гласил:

Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как обновленной федерации равноправных суверенных республик, в которой будут в полной мере гарантироваться права и свободы человека любой национальности?

Кампания в поддержку референдума представляла его как простое голосование в пользу сохранения добровольной федерации, и в то же время «за» можно было бы считать голосом в пользу социализма, в пользу нынешнего названия страны, в пользу по–новому согласованной федерации и в пользу прав личности. Между тем, условия «обновленной федерации» выработаны не были, равно как не был создан и механизм защиты прав личности. Это делало невозможным вынесение на референдум любой из особенностей предложенного текста, поскольку споры велись именно вокруг сути «обновленной федерации» и вокруг того, означают ли различные формулировки действительное уважение «суверенитета» республик.

Более того» хотя предполагалось, что референдум будет проводиться по всему Советскому Союзу, правительства многих республик отказывались проводить его, а некоторые перефразировали текст или добавляли свой собственный. То, что задумывалось как демонстрация единства, оборачивалось примером разброда еще до начала события.

Три прибалтийские государства отказались проводить всесоюзный референдум и, немного посовещавшись, решили провести собственные референдумы до 17 марта. Грузия, Армения и Молдавия также отказались проводить Горбачевский референдум, а первые две позже назначили голосование по вопросу о независимости.

Нурсултан Назарбаев, высказывавшийся против идеи референдума, когда Горбачев выдвинул ее в декабре, настоял, чтобы Казахстану был задан иной вопрос. Предложен был такой:

Считаете ли вы необходимым сохранение Союза Советских Социалистических Республик как союза равноправных суверенных государств?

Тут никакой «обновленной федерации»» никаких прав личности, зато «союз равноправных суверенных государств» вместо «суверенных республик». Назарбаевская формулировка подразумевала союз, созданный юридически независимыми государствами, в то время как Горбачевская — перестройку существующего СССР.

На Украине тоже задавался дополнительный вопрос: должна ли Украина быть членом «союза суверенных государств» (никакого упоминания о СССР) в соответствии с украинской Декларацией о государственном суверенитете, В западных районах была дана возможность проголосовать «за» или «против» украинской независимости.

Самую большую политическую выгоду из референдума» впрочем, извлек Ельцин. В декабре он высказывался против его проведения вообще, затем согласился при условии, что одновременно будет проходить собственный референдум в РСФСР Граждан России предлагалось спросить, согласны ли они на учреждение поста президента, избираемого прямым голосованием.[100]

До тех пор законодательные органы РСФСР отказывались изменять Конституцию и вводить президентство. Преимущественное голосование в пользу президентства, однако, придало бы сил устремлениям Ельцина. Поскольку он по–прежнему намного превосходил популярностью любого другого политика в России, можно было ожидать ощутимого преимущества в голосах в пользу президентства.

Тем не менее, Горбачев жал на все кнопки, стремясь получить подавляющее большинство на своем референдуме, мобилизуя все силы аппарата Коммунистической партии на достижение положительною результата. Избранная им тактика сбивала меня с толку, поскольку я никак не мог сообразить, что он выигрывал, даже получив всеобщее одобрение своего предложения. Слишком уж оно аморфно, чтобы служить ясно выраженным мандатом. Вопрос о российском президентстве, с другой стороны, был из тех, где что–то реально так или иначе решалось. Если он приведет к конституционным поправкам и выборам российского президента, Борис Ельцин получал этот пост, не пошевелив и пальцем. Власть его возросла бы крайне значительно, особенно в сравнении с Михаилом Горбачевым, неизбранным президентом барахлящей государственной машины. Если в дополнение Украина проголосует против союза (или даже выкажет отношение, что называется, «нежарко–нехолодно»), Горбачеву оказалось бы куда труднее прийти к согласию с Кравчуком и Украинской Радой по союзному договору.

Своим слабо проработанным предложением о референдуме Горбачев довольно нелепо загнал в ловушку самого себя, Ельцин установил в ней капкан, когда 7 февраля его Верховный Совет одобрил проведение референдума в РСФСР в один день с всесоюзным.

Прямой вызов Ельцина

Призывы к отставке Горбачева прозвучали на демонстрациях в Москве и Ленинграде после насилия в Литве, но Ельцин выжидал месяц, прежде чем сам открыто потребовал того же. В частности, он заручился одобрением Верховного Совета РСФСР вынести на референдум вопрос о российском президентстве. Он также образовал новый Консультативный совет, набрав в него многих реформаторов, которые за год до этого были в команде Горбачева.[101]

Одержав одновременно законодательную победу и победу в умах общества, в то время как Горбачева ругали за то, что он позволил развязать насилие в Прибалтике, за неспособность подобрать надежных помощников и принять приличный план реформ, за бездействие, когда нужно остановить стремительный упадок в экономике, Ельцин 19 февраля выступил на всю страну по телевидению. Полчаса он отвечал на вопросы, а затем вынул заготовленное заявление и прочел его.

Как заявил Ельцин, он прилагал искренние усилия сотрудничать с Горбачевым, но, оказалось, это было ошибкой. Горбачев, утверждал Ельцин, ведет страну к диктатуре. Пока до этого не дошло, он должен уйти в отставку с поста президента и передать власть Совету Федерации. «Я сделал мой выбор, и я от него не отступлюсь», — заключил он.

————

Прежде Ельцин говорил, что Горбачев должен заняться реформой или уйти в отставку и позволить заняться ею кому–то другому, а вот теперь он бросил перчатку. В зрелых демократиях оппозиция время от времени требует отставки главы правительства, нотам подобные шаги делаются идущими в ногу со всем политическим процессом. Советский же Союз еще не стал демократией, не говоря уж о зрелой, а президенту, считается, отведен определенный срок и он не зависит от вотума доверия в законодательном органе. В этих обстоятельствах Ельцинское требование было истолковано (как, несомненно, на то и рассчитывалось) как объявление политической войны. В тот вечеря записал: если и оставалась еще хрупкая надежда, что Горбачеве Ельциным смогут сотрудничать, то она исчезла окончательно. Борьба, в которой допускались любые приемы, казалась неизбежной.

————

Показательный поединок не заставил себя ждать. Сразу после Ельцинского требования отставки Горбачева коммунисты в российском парламенте развернули шумную кампанию по импичменту и замене Ельцина. Отработанным маневром, руководил которым лично Горбачев, верные бойцы Коммунистической партии один за другим поднимались на трибуну в российском законодательном органе и требовали убрать Ельцина. Использовалась та же тактика, что и в 1987 году, когда Ельцина исключали из Политбюро: создавалась череда ораторов, осуждающих его поведение и требующих сместить его.

Светлана Горячева, представлявшая округ Владивостока и бывшая заместителем председателя Верховного Совета, первой пошла в атаку, зачитав заявление, подписанное ею и пятью другими заместителями председателя. В нем Ельцин обвинялся в том, что избегает необходимых, но непопулярных мер по улучшению экономики, в подрыве союзного договора посредством прямых переговоров с другими республиками, в действиях без полномочий при подписании соглашения с прибалтийскими правительствами, в подмене законодательного органа опорой на узкий круг личных советников, в ослаблении единства СССР и самой России и в призыве к Горбачевской отставке, что не отражало мнения Верховного Совета.

Российский парламент, впрочем, не был Центральным Комитетом партии 1987 года. Начать с того, что кампания по смещению Ельцина протекала прямо перед телевизионными камерами, и оппоненты Ельцина представали злобными коммунистическими аппаратчиками, тянувшими к ненавистным привычкам прошлого. Вместо того чтобы повернуться к Ельцину спиной, большинство граждан осуждали Горбачева за попытку еще раз снять их героя и тем самым пренебречь общественным мнением.

Противники Ельцина предложили созвать российский съезд народных депутатов (который обладал властью сместить Ельцина) 4 марта, то есть до проведения референдума 17 марта. Соратники Ельцина нанесли ответный удар, и после второго дня бурных дебатов законодатели согласились созвать съезд 28 марта — намного позже голосования на референдуме.

Посмотрев телетрансляцию этих дебатов, я сделал такую запись:

«Ни одна из сторон не ведет очень успешную политическую игру, но, случись мне сделать ставку, я поставил бы на Ельцина. Для Горбачева самой успешной была бы тактика «убить его добротой и кротостью», держа дверь открытой для переговоров и следя, чтобы партийные псы на него не бросались. Впрочем, гордость этого ему не позволит, а его попытки осуществить мщение лишь наведут глянец на жертвенном образе Ельцина. Если Ельцин сумеет попасть в российский бюллетень в качестве кандидата в президенты, он перевернет все на свете».

Эти дебаты в российском Верховном Совете совпали с последними приготовлениями к сухопутному наступлению, имевшему целью выбить иракские войска из Кувейта. Горбачев, хотя и постоянно (иногда после долгого убеждения) голосовал в ООН по вопросам Залива вместе с нами, всячески стремился избежать сухопутных действий и все время выступал со все более и более неистовыми мирными предложениями, вплоть до самого начала наступления. Продолжая раз за разом уверять президента Буша, что не станет колебаться в осуждении иракской агрессии, Горбачев все же надеялся, что сумеет убедить Саддама Хуссейна вывести войска без боя. Победа возглавляемой США коалиции над страной, вооруженной в основном советским оружием, неизбежно оказывалась ударом по советскому престижу и воинской гордости. Критика поддержки Горбачевым Соединенных Штатов стала особенно острой на пленуме Центрального Комитета партии в конце января.

Поведение Саддама Хуссейна доказывало то, в чем мы убеждали Горбачева с тех самых пор, как он пришел к власти: это ошибка оставлять в руках таких безответственных лидеров, как Хуссейн и Муаммар Каддафи, рычаг воздействия на советскую политику. Благодаря значительной помощи со стороны Шеварднадзе Горбачев пришел к пониманию этого, и все же политически трудно было благословить военную кампанию, проводящуюся бывшими противниками против страны, которая многие годы считалась находящейся под советским покровительством.

Еще до начала наступления на суше, советские официальные лица стали выражать сомнения, не избыточны ли воздушные удары. К примеру, 2 февраля, когда я нанес визит заместителю министра иностранных дел Александру Белоногову с целью убедить СССР поддержать голосование в Совете Безопасности ООН, тот принялся жаловаться, что воздушные удары США приводят к многочисленным жертвам среди гражданского населения. Когда я заверил его, что наше военное командование примет все мыслимые меры предосторожности, дабы свести гражданские жертвы к минимуму, Белоногов в ответ заметил, что должна быть проведена черта между освобождением Кувейта и разрушением Ирака. Пока Соединенные Штаты эту черту не пересекали; если же они это сделают, СССР вынужден будет поднять этот вопрос на Совете Безопасности.

Высказывания такого рода нельзя было оставлять без сокрушительного ответа, иначе они делались бы все чаше и чаще и, возможно, привели бы к попыткам обсуждать тактические военные решения на Совете Безопасности. Поэтому мой ответ был резок. Я заявил Белоногову, что не могу понять его высказывания. Соединенные Штаты взяли на себя главные тяготы по выполнению резолюций Совета Безопасности, хотя по–настоящему ответственность за это несет все мировое сообщество. Поступая так, мы подвергаем опасности жизни наших молодых людей, и нами не движет абсолютно ничто, кроме уважения к международному праву и резолюциям Совета Безопасности. Наша общественность никогда не поймет придирок со стороны неучаствующих, в которых содержался бы намек, будто мы ведем себя неправильно, стараясь свести к минимуму свои собственные потери. Положим, я считаю, что подходы США и СССР в отношении агрессии Ирака в основном совпадают, и все же большинство американцев сочли бы высказанную Белоноговым угрозу непростительной.

Белоногов сразу пошел на попятную, уверяя меня, что и не думал говорить, будто нам не следует стараться уменьшать наши потери и что он не делал никаких обвинений по поводу неправомерных действий со стороны США. Я сказал, что рад слышать его разъяснение и в свете этого полагаю, что впредь нам придется реже выслушивать от советских официальных лиц слова озабоченности, как бы мы ненароком не превысили мандат Совета Безопасности.

В целом, Министерство иностранных дел в самом деле воздерживалось от подрыва наших позиций в ООН. Однако представители военных и некоторые журналисты продолжали задаваться вопросами о мере примененной силы, намекая на то, что Соединенные Штаты заняты утверждением навсегда своего стратегического положения в этом регионе, а вовсе не освобождением Кувейта. Вот почему, когда меня пригласили принять участие в телевизионном «круглом столе» по Персидскому заливу, я принял приглашение, сознавая, что это будет действенный способ донести нашу точку зрения до широкой общественности.

Дискуссия по большей части протекала мирно, пока один из советских участников не выразил мнение, что Соединенные Штаты используют чрезмерную силу против Ирака. Это было как раз то, чего я ждал, и я тут же дал отпор, подготовленный специально для советской аудитории. «Я не понимаю этой нежности к агрессору, — ответствовал я. — Когда на вашу страну напали, вы не беспокоились об ущербе, наносимом Германии. На деле у вас даже был очень популярный лозунг: «Истребим фашистского зверя в его собственном логове!» Мы пока что не пытались «истреблять агрессора», но мы и не считаем нужным ограничивать сражение только кувейтской землей. Готовы ли вы утверждать, что нам не следовало во время второй мировой войны бомбить Германию и что войскам союзников следовало остановиться на германских границах?»

Сразу же поднялся хор протестов, что вовсе не это имелось в виду. Когда я покидал студию, Валентин Зорин, наш ведущий, заметил, что больше никто не станет безрассудно затрагивать при мне этот вопрос. «В нашей стране нет ни одного человека, — сказал он, — который не понял бы вашу мысль».

На деле советскую общественность в целом мало трогали события на Ближнем Востоке, Горбачев, положим, несомненно, получил свою порцию критики от более консервативной части советского офицерства и партийных консерваторов, которые все еще видели в Соединенных Штатах соперника, если не противника, и которые вовсе не рады были бы увидеть, как Союз, в который столько было вложено, попросту исчез в одну ночь, и все же большую часть страны волновали более близкие домашние заботы: нехватки в магазинах, растущая преступность, социальная неустроенность и политическая неопределенность.

Как только началась война на суше, она завершилась в считанные часы. А вместе с ней ушел почти целиком и Горбачевский потенциал воздействия на Буша. Нам все еще была нужна советская поддержка в Организации Объединенных Наций, но, стоило сражениям в заливе закончиться, и она перестала быть предметом первостепенной важности.

————

Трещина между Горбачевым и советскими интеллигентами, этими любимцами на первом этапе перестройки, к январю 1991 года пролегла почти окончательно. Всего год назад большинство из них, как и прежде, связывали с Горбачевым свои лучшие надежды на реформу, видя в Ельцине избыток ненадежного, слишком великое усердие потакать толпе для того, чтобы проложить разумный курс. Союз, установленный ими в то время с Ельциным, был скорее тактический, нежели стратегический. Однако в 1991 году, разочаровавшись в Горбачеве, обратившемся к насилию, и задетые за живое призывом Шеварднадзе вылезти из кустов, они пачками стали уходить от Горбачева и присоединяться к команде Ельцина.

Горбачев, похоже, не в силах был понять причин этого, хотя для большинства они были вполне очевидны. Вместо этого он вскармливал в себе ощущение измены и давал волю вспышкам гнева. Как–то, когда я 11 февраля встречался с Черняевым для передачи письма от президента Буша в отношении некоторых проблем, возникших в связи с выполнением соглашения о сокращении вооружений обычного типа в Европе, мне досталась сильная, хотя и косвенная, доза Горбачевской желчи.

В ответ на мое замечание, что позиция Советского Союза в отношении некоторых сокращений не отвечает букве соглашения, Черняев с улыбкой уточнил: «Позиция не Советского Союза, а некоторых из его генералов», — и заверил, что этому вопросу будет уделено внимание, поскольку для его рассмотрения Горбачев уже назначил комиссию, куда вошли и гражданские эксперты, такие как сам Черняев.

Когда же я перешел к обсуждению внутреннего положения, его добродушный юмор испарился. Горбачев, сказал Черняев, глубоко обижен критикой из–за рубежа (по видимости, силовых действий в Литве и «ухода вправо», хотя он не уточнял). Горбачеву казалось, продолжал он, что он заложил основу доверия с западными лидерами, но складывается впечатление, что внезапно она исчезла. Поскольку он, Горбачев, своей политики не менял, то и не заслуживает враждебного отношения со стороны Запада.

«Похоже, он терпит советских генералов, нарушающих официальные соглашения, которые он подписал, зато впадает в обиду, когда на это указывают партнеры по переговорам», — подумал я, но смолчал, Вместо того, чтобы толочь воду в ступе по поводу очевидного, я сказал Черняеву, что тот преувеличивает. По–прежнему во многих областях имеется хорошее взаимопонимание и сотрудничество, в том числе и в Заливе. Хотя, действительно, нас беспокоит кое- что, в особенности, если взять советские действия в прибалтийских государствах. Нас уверяли, что сила применяться не будет, но советские войска убили людей в Вильнюсе, а осуждение этого из Москвы не было ни скорым, ни категоричным- Прошло около месяца после кровавого и беззаконного захвата телекомплекса, а все еше никто не арестован и здание не возвращено под литовский контроль. Разве не понимает Горбачев, какое впечатление это оставляет за границей? Вопрос мой был риторическим.

Обращение с Литвой, впрочем, это лишь часть курса, указывающего на отход от политики реформ, прежде защищавшейся Горбачевым, продолжил я. Нами замечено, что у него, похоже, уже другая команда.

«Что вы имеете в виду — «другая»? Помимо Шеварднадзе — кто? Большинство, в том числе и Черняев, по–прежнему с ним», — возразил Черняев, говоря о себе в третьем лице.

Я признал, что его продолжающееся присутствие вселяет веру, но указал, что среди ушедших, в дополнение к Шеварднадзе, Вадим Бакатин, Александр Яковлев, Николай Петраков, Станислав Шаталин и многие другие. На деле, мало кто из интеллектуалов, сопровождавших Горбачева в поездках по Соединенным Штатам в 1987 и 1988 годах, все еще, похоже, работают с ним.

Бакатин с Яковлевым из команды не ушли, ответил Черняев: они регулярно поддерживают связь с Горбачевым и получат ответственные посты. Что же касается других, названных мною, то их, по сути, и к потерям–то не отнесешь. Петраков выказал себя беспринципным ренегатом, Шаталин психически неуравновешен, а Арбатов (кого я не упоминал) попросту честолюбивый хитрец, перебежавший к Ельцину, не получив высокого назначения, которого домогался. «Как может Горбаче в основывать свою администрацию на людях, которые его предали?» — воскликнул Черняев, добавив, что Горбачев не понимает, с чего это президент Буш вознамерился наказать его.

Обычно Черняев не разражался такими тирадами, из чего я заключил, что он скорее выражает чувства Горбачева, нежели свои собственные. Я поверить не мог, что он не в состоянии понять, почему Горбачева критикуют за границей — и реформаторы дома. Смысла спорить с ним не было, если не считать того, что, на мой взгляд, важно было сразу же внести ясность в подход, свойственный президенту Бушу.

По этой причине я заметил, что он неверно трактует политику президента. Президент Буш вовсе не желает наказать Советский Союз. Однако и ему тоже приходится действовать в некоей политической среде, а потому он знает, что не сможет оказывать содействие Советскому Союзу, если будет продолжаться насилие в Прибалтике или если внутри Советского Союза начнется движение в сторону репрессий, а не реформ. Указывая на эти сдерживающие моменты, Буш просто старается быть откровенным с Горбачевым, чьи достижения он ценит и кого по–прежнему считает другом и партнером.

Что до нашего восприятия происходящего, заметил я, то мы попросту не в силах пройти мимо вывода, что являемся свидетелями изменения в политике по сравнению с прошлой осенью. Мы видим все большую опору на средства подавления и все больше уступок тем, кто этими средствами распоряжается. Мы видим откат в переговорах по контролю за вооружениями, даже тогда, когда соглашения уже формально подписаны. Мы видим более суровое обращение с критиками внутри страны, а шаблон правительственных назначений дает основание предполагать более жесткую и консервативную линию. Ряд обещанных улучшений в наших двусторонних отношениях не состоялся. К примеру, нас заверяли, что законодательство, гарантирующее свободу эмиграции, будет принято в 1989 году, но оно все еще застряло в Верховном Совете, и Горбачева это, похоже, не беспокоит. Президент Буш в июне прошлого года дал ясно понять в Вашингтоне, что подписанное ими торговое соглашение не будет выполняться, пока не вступит в силу закон об эмиграции, мы не понимаем, почему Горбачев не проявил большей активности, дабы убедить Верховный Совет принять его.

Черняев, оставив без ответа большую часть из мной перечисленного, ухватился за последний момент и раздраженно заметил, что нам следовало бы знать, отчего до сих пор не действует эмиграционное законодательство:

Соединенные Штаты явно не справляются с количеством людей, которые уже получили разрешение на выезд.

Действительно, в то время у нашего посольства имелся список очередников (более чем 300.000), подавших заявление на въезд, а наши возможности по подготовке и выдаче документов едва превышали 50.000 в год. Но дело, разумеется, было не в этом, а в том, что у советских граждан должно быть право покидать страну, если они того пожелают.

Перед уходом я попросил Черняева уверить президента Горбачева, что его усилия по установлению доверия не были напрасными. Пусть он не думает, будто критика, какую он слышит, умаляет его достижения. Но ее следует воспринимать в плане дружеского предупреждения. Остается фактом, что нас на Западе и вправду тревожит направленность, какую, похоже, приобретает его политика, и мы надеемся, что вскоре он вернется на курс, установленный им ранее. Сделает он это — и критика, раздражающая его, несомненно, прекратится.

Реакция Черняева была куда более эмоциональной, чем реакция самого Горбачева, когда менее трех недель назад я вручал ему письмо президента Буша. Тем не менее, я полагал, что Черняев понимает выдвигаемые нами вопросы и, вероятно, симпатизирует им. Ощущение расстройства от необходимости — во имя лояльности — отстаивать мнение, которое, как он знал, было ложным, по–видимому резко обострило его душевное состояние. Впоследствии в воспоминаниях он косвенно подтвердил это. После нападения на телебашню он серьезно подумывал об отставке и написал Горбачеву письмо, в котором содержались куда более едкие обвинения, чем любые замечания президента Буша, госсекретаря Бейкера или мои собственные. Однако он решил не отправлять письмо и остаться в «команде». Мои замечания о переменах в команде, в то время как им самим владело искушение уйти, должно быть, резали по живому.

————

Недели через две Горбачев отправился в давно откладывавшуюся поездку в Белоруссию. Хотя Минск всего в часе лета от Москвы, Горбачев не был в этой республике со времени Чернобыльской катастрофы. Белорусская общественность подметила его явное безразличие (Горбачев, похоже, никогда не испытывал затруднений со временем, коль скоро речь заходила о поездках за границу), но ждала, что он выскажется по поводу ликвидации последствий аварии и объявит о финансовой помощи, выделяемой на эти цели. Белоруссия, в конце концов, пострадала от аварии больше, чем любая другая республика, хотя атомная электростанция и находилась на Украине. Союзное правительство, в чьем ведении была эксплуатация АЭС, несло как правовую, так и моральную ответственность за финансирование мер по ликвидации последствий.

Горбачев, меж тем, занятый мыслями о борьбе с Ельциным и о разладе с реформаторами–интеллектуалами, похоже, забыл, где он находится. Мельком упомянув о Чернобыле, он зато весь свой запал обрушил на реформаторов-интеллектуалов, обвинив их не только в попытках подорвать социализм и восстановить капитализм, но и в прислуживании в качестве пятой колонны враждебным зарубежным силам. Повторяя бездоказательные обвинения, выдвинутые Крючковым в декабре, он заявил, что реформаторы используют фальшивые лозунги «для прикрытия далеко идущих происков, которые в ряде случаев родились в зарубежных «мыслительных танках» и в чужих головах». Затем он подверг нападкам персонально Гавриила Попова за призыв к разделу Советского Союза на сорок–пятьдесят то ли штатов, то ли государств. (В действительности, Попов только указал на это как на один из возможных исходов националистической лихорадки, охватившей тогда Советский Союз; он вовсе не относил это к желаемому исходу.)

Но даже этого было мало, Чем больше Горбачев распалялся на эту тему, тем более бранной делалась его речь. «Демократы» были обвинены в «необольшевистской» тактике: использовании демонстраций и забастовок — для дестабилизации органов управления страной и подготовки насильственного захвата власти. (Ничто так не нервирует коммунистов, как мысль, что другие могут применить их собственную тактику против них же.)

Горбачев только что не обвинил демократов в заговоре с целью переворота, однако смысл его высказываний сомнений не вызывал:

«Встает вопрос: кто готовит государственный переворот, кто призывает к неконституционным, внепарламентским формам политической борьбы? Мы категорически отклоняем любые попытки повторить насильственный захват власти, за которым почта неизбежно последовала бы гражданская война. Это я заявляю решительно, надеюсь, вы понимаете, о чем речь. У нас есть уроки и собственные, и других народов, чтобы сделать такой вывод».

Такой язык легко подходил к действиям так называемых Комитетов общественного спасения в Прибалтике и ушедших в тень политических клик из аппаратчиков, военных и офицеров милиции в других местах, но не эти группировки предпочел осудить Горбачев. Похоже, он оказался не в состоянии отличить законные формы политической борьбы от беззаконных. Единственным критерием ему, похоже, служило то, критикует ли группировка его открыто или нет. Слова его заставляли усомниться: не дошел ли он до отказа от присущего ему неприятия применения силы против политических противников.

Начиная с декабря я все более регулярно слышал, как в частных разговорах выражалась sotto voce[102] (обычно реформаторами, но и беспристрастными наблюдателями тоже) озабоченность, не утратил ли Горбачев чувство реальности. Читая текст его минской речи, я с трудом верил своим глазам. Его неверная трактовка событий походила либо на намеренное искажение, либо была следствием трагической дезинформации.

Речь нанесла урон не только связям Горбачева с реформистами–интеллектуалами. Белорусы, занятые прежде всего громадными проблемами восстановления здоровья людей и природы после Чернобыля, сочли его использование их трибуны для сведения политических счетов крайне оскорбительным. Визит Горбачева ускорил отстранение некогда одной из самых преданных республик в Советском Союзе, отстранение, достигшее высшей точки в декабре в охотничьем домике на ее территории, где состоялась встреча, на которую Горбачев приглашен не был.

————

Когда в середине марта государственный секретарь Бейкер прибыл в Москву, мы постарались найти возможность для его встречи с Ельциным, без того чтобы обидеть Горбачева и для осознания растущего значения союзных республик. Учитывая чувствительность Горбачева к контактам с Ельциным, аппарат Белого Дома в Вашингтоне (не исключено, что и сам президент Буш) счел, что Бейкеру не стоит встречаться с Ельциным в его кабинете. Для решения этой деликатной проблемы и организации встречи мы решили пригласить руководителей всех двенадцати республик, за исключением прибалтийских, на ужин в Спасо—Хауз (прибалтийские лидеры были приглашены на отдельную встречу). Дополнительно мы пригласили кое–кого из реформаторов–интеллектуалов и нескольких официальных лиц, которые были близки Горбачеву, таких как министр иностранных дел Бессмертных, Иван Лаптев, Вадим Бакатин и Евгений Примаков. Мы понимали, что многие руководители республик не смогут прибыть в Москву на ужин, но рассчитывали, что некоторые явятся. Понимали мы и то, что Ельцин может отказаться прийти, если не получит заверений в личной встрече с госсекретарем Бейкером. Бейкер готов был встретиться с ним после ужина, и мы надеялись, что это его устроит.

Поначалу мы получили согласие из аппарата Ельцина, затем возникли трудности. Его министр иностранных дел Андрей Козырев, профессиональный дипломат, покинувший средней значимости пост в МИД СССР, чтобы стать министром иностранных дел РСФСР, обратился к нам с требованием, чтобы Бейкер до ужина нанес визит Ельцину. Мы объяснили, что расписание Бейкера не позволяет это сделать. Тогда Козырев спросил, не встретится ли Бейкер с Ельциным накоротке в «гостевом доме» МИД РСФСР на Ленинских Горах. Этого расписание Бейкера тоже не позволяло, и в результате Ельцин отказался прийти на ужин и послал вместо себя Владимира Лукина, председателя Комитета Верховного Совета РСФСР по международным отношениям.

Меня все эти маневры раздражали, поскольку я полагал, что встреча с Бейкером представляет очевидный интерес для Ельцина, а его потуги урвать почести, наравне с полагающимися главе государства, были мелки и ему же самому наносили ущерб. Тем не менее, Ельцинская тактика меня не удивила. В борьбе за высвобождение себя из политической ссылки, назначенной Горбачевым в 1987 году, он привык пускать в ход любой из имевшихся в его распоряжении рычагов, дабы обрести и укрепить статус, и не было никаких оснований полагать, что он станет воздерживаться от использования контактов с нами для тех же целей.

Впрочем, в данном случае Ельцин оказался не единственным политиком, впавшим в грех ребячества. Когда в конце концов гости прибыли на ужин, оказалось, что пришли представители немногих союзных республик: Грузии, Армении и Киргизстана, помимо России, — но казахский руководитель Назарбаев, принимавший днем иностранного посетителя в Алма—Ате, договорился встретиться с Бейкером после ужина. Реформисты–интеллектуалы, включая экономиста Шаталина, редактора «Литературной газеты» Федора Бурлацкого, Гавриила Попова и Анатолия Собчака, тоже пришли, как и представитель Русской Православной Церкви митрополит Кирилл, Меж тем, к моему изумлению, не пришел ни один из членов Горбачевской команды. Некоторые заранее уведомили об этом, другие же просто не явились. Явно, они получили указание Горбачева бойкотировать мероприятие.

Несмотря на отсутствие различных лиц, ужин прошел успешно. Звияд Гамсахурдиа, уведомивший, что не придет, и все же появившийся на пару со своим премьер–министром, сообщил, что Грузия выйдет из Союза и не станет участвовать в Горбачевском референдуме. Армянский премьер–министр Вазген Манукян также поведал о планах Армении отделиться, начало чему будет положено на референдуме в сентябре, Шаталин высмеивал Союзный Договор, саркастически заметив, что Совет Федерации не может даже договориться о названии страны, и предсказывал, что политика правительства Павлова приведет страну к катастрофе. Другие гости по–разному относились к необходимости сохранения союза в каком–либо виде. Настроение было настолько критическим по отношению к нынешнему советскому руководству, что Бейкер встал на защиту Горбачева: он напомнил гостям, что не было бы этого ужина без реформ, начатых по инициативе Горбачева.

Я не понимал, почему Горбачев считает, что он хоть что–то выигрывает, запрещая своим сотрудникам посещать неофициальные мероприятия, на каких присутствует Ельцин. Частным порядком он нередко жаловался на «низкую политическую культуру» в Советском Союзе, однако собственные его действия подтверждали, что данное состояние присуще как высшим верхам власти, так и населению в целом. И Горбачев, и Ельцин показали себя отнюдь не в выигрышном свете в середине марта 1991 года.

————

Один ключик к пониманию Горбачевской чувствительности появился, когда Бейкер встретился с ним в ходе все того же визита в Москву После их личной встречи Бейкер уведомил меня, что Горбачев упомянул о получении сообщения от одного из сотрудников Ельцина, что Ельцин интересовался у меня, как отреагируют США, если он придет к власти неконституционным путем, Бейкер тогда предложил, чтобы я присоединился к ним и объяснился, но Горбачев ответил, что в этом нет необходимости: он полностью верит в мою честность и не хотел бы выставлять дело таким образом, будто я вел себя неподобающе.

Я объяснил Бейкеру, что это пресловутое сообщение — «утка». Ельцин никогда и никоим образом не давал понять, будто намеревается принять неконституционные или незаконные меры, чтобы прийти к власти. Поступи он так, я немедленно прервал бы с ним всякие контакты. К тому же, вся эта идея абсурдна сама по себе: как мог бы Ельцин затеять заговор, если армия, КГБ и партийный аппарат против него? Бейкер предложил мне самому найти способ одернуть Горбачева.

Прежде всего, я встретился с Черняевым, чтобы объясниться. Черняев сказал: да, в самом деле, Горбачев получил сообщение, о котором упомянул Бейкеру. Когда я объяснил, что это фальшивка, Черняев заявил, что мое заявление очень важно. И пообещал доложить Горбачеву, что сообщение это фальшивка, но предложил, чтобы я сам сказал об этом Горбачеву, как только представится случай.

Мне повезло: через два дня я получил письмо от президента Буша для передачи Горбачеву. В нем содержались некие предложения по урегулированию остававшихся недоразумений по выполнению договора сокращении вооружений обычного типа в Европе. В рядовом случае я передал бы письмо через министра иностранных дел Бессмертных, поскольку считал, что он старается решить упомянутые в письме проблемы, и было бы полезно, если бы письмо попало к Горбачеву с его замечаниями. На сей раз, впрочем, показалось более важным воспользоваться случаем и поговорить прямо с Горбачевым, чтобы опровергнуть ложное сообщение о Ельцине.

Черняев быстро подготовил встречу, и Горбачев принял меня в своем кабинете в здании ЦК партии, а не в Кремле, объяснив, что ему предстоит встретиться с гостем из Японии, который приехал не как правительственный служащий, а как руководитель политической партии. Я дал обзор предложений, сделанных президентом Бушем в письме, и Горбачев обещал ответить без задержки. Затем я обратился к сообщению, о котором он упомянул Бейкеру, и сказал, что оно ложно: Ельцин никогда даже не намекал на возможность взятия власти неконституционными средствами. Горбачев заметил, что сообщение пришло от одного из людей Ельцина. Не знаю, ответил я, зачем кому–то понадобилось такое сообщение, зато знаю, что ничего подобного не было. Так что его источник либо ошибся, либо лжет.

Горбачев не усомнился в моих словах, зато минут на пятнадцать пустился в плохо связуемые рассуждения о том, что нас с Ребеккой очень высоко ценят, что люди уделяют нам много внимания и это хорошо, но это означает, что нам следует весьма серьезно относиться к политической значимости наших контактов.

Хотя прямо этого он и не сказал, но суть, похоже, заключалась в том, что нам не следовало бы слишком уж якшаться с людьми из окружения Ельцина, а вместо этого проводить побольше времени с людьми, которым Горбачев доверяет, — как будто их легко отличить: сегодняшний облеченный доверием советник назавтра мог считаться предателем. Я тщательно поддерживал баланс своих неофициальных встреч и официальных бесед по всему ответственному политическому спектру и считал, что подозревать, будто мы играем на фаворитизме, несправедливо, хотя должен был признать, что мы чаше встречались с реформаторами, чем с консерваторами и очень редко имели дело с крайними реакционерами. Интеллектуалы, склонные брать сторону реформ, охотнее принимали приглашения и были более доступны, чем аппаратчики. Многие деятели Коммунистической партии все еще, похоже, избегали поддерживать частые неофициальные контакты.

Я сказал Горбачеву, что осознаю опасность видимости фаворитизма, однако мы искренне стремимся поддерживать связь с людьми самых разных профессий и политических взглядов. Я не могу отказаться от связей с влиятельными группировками или свести эти связи к минимуму, ибо в таком случае наше поведение и в самом деле приобретет нежелательные политические оттенки.

К моему некоторому удивлению, Горбачев не только не возразил, но даже поблагодарил нас с Ребеккой за успех, с каким «вы стали частью нашего общества».

Черняев вышел из кабинета Горбачева вместе со мной и, пока мы шли по коридору, говорил, что встреча была очень важной и — на самом деле — «необходимой». Слова его эхом отозвались днем в лаконичном сообщении ТАСС, в котором говорилось:

М. С. Горбачев принял 25 марта посла Соединенных Штатов Дж. Мэтлока. Он передал от Джорджа Буша письмо, в котором президент США в обычном дружественном духе продолжил рассмотрение некоторых актуальных аспектов американо–советского взаимодействия. Состоялся краткий, важный разговор.

Я решил, что слова Черняева и последнее предложение в сообщении ТАСС означают, что мое объяснение принято, но, чем больше я думал об этом деле, тем больше находил странного. Во–первых, тот факт, что Горбачев ухватился за сфабрикованное сообщение в каком–то разговоре и пришел к заключению, будто Ельцин устраивает заговор, выглядел выходящим за все разумные рамки. Ельцин никоим образом не способен был захватить власть без опоры на силы, которые его терпеть не могли. Более того, имейся в действительности заговор, КГБ несомненно добыл бы больше доказательств, чем утверждение какого–то информатора о разговоре со мной. Тем не менее, представлялось ясным, что Горбачев пришел к столь серьезным выводам всего лишь на основе этого сообщения. Если он, как бы то ни противоречило логике, был убежден, что Ельцин намеревается сместить его силой, это объяснило ядовитый сарказм его февральской речи в Минске.

Вторая странность была в том, что Горбачев, поверив первоначальному сообщению, принял мое опровержение, похоже, без сомнения. С чего бы иначе Черняеву называть нашу беседу «важной» и «необходимой», а ТАСС (несомненно, с личного одобрения Горбачева) добавлять строку о «краткой, важной беседе»?

Наконец, случившееся подтвердило то, что я уже предполагал: КГБ активно распространяет ложную информацию о Ельцине и, возможно, о других реформаторах–интеллектуалах.[103] Если КГБ вел направленную кампанию дезинформации, то это, по крайней мере частично, объясняло, почему Горбачев временами, казалось, утрачивал понимание действительности. Если он по- прежнему верил, будто Ландсбергис представляет взгляды меньшинства в Литве, он способен был поверить чему угодно!

Ускользающая цель

С весны 1990 года стало ясно, что Горбачев пустился наперегонки со временем, чтобы заключить союзный договор на добровольной основе. Тем не менее, Горбачев отстаивал максимальную власть Центра, которым он теоретически управлял, и это приводило к постоянной задержке. Проект договора, который был опубликован в ноябре 1990 года, оказался неприемлемым почти для всех республиканских руководителей и, возможно, осложнял задачу Горбачева, поскольку наводил на мысль: договор, коль скоро уж таковому быть, следовало не обсуждать с Горбачевым, а навязать ему.

По мере приближения референдума 17 марта о сохранении союза нарастало давление подготовить более подходящий проект. Нелогично было требовать от людей голосовать за «обновленную федерацию», никак не объясняя, что это такое, а поскольку в предприятии, именуемом референдумом, имелось множество других нелогичностей, в любом обществе есть предел допустимой путаницы.

Неприятие ноябрьского проекта показало Горбачеву, что нельзя попросту навязать договор республикам. Вот почему он предложил правительствам республик направить в Москву представителей для выработки согласованного текста. Большинство (но только едва–едва большинство) откликнулись. Три прибалтийские государства, Молдова (как ныне предпочитала называть себя Молдавия), Грузия и Армения вообще отказались участвовать, а Азербайджан направил представителя только в качестве наблюдателя. Ельцин, Кравчук и Назарбаев, хотя и продолжали вести разговоры о договоре, обсуждаемом без Центра, своих представителей все же назначили, На встречах, таким образом, были представлены республики, которым предстояло называться «стержневыми»: Россия, Украина, Белоруссия и Казахстан — и все среднеазиатские.

Пересмотренный текст появился в центральной печати ровно за неделю до назначенного референдума. Как и ожидалось, по сравнению с предыдущим проектом в этом республикам предоставлялось больше власти. Хотя федеральные законы обретали верховенство в вопросах, относившихся к федеральной юрисдикции, в данном проекте существенно урезались полномочия, делегируемые Центру. Республики, к примеру, определяли правила приема в союз и выхода из него. Они получали более широкие имущественные права и право устанавливать прямые дипломатические отношения и поддерживать иные связи с зарубежными странами.

6 марта Совет Федерации обсудил текст и, по словам Горбачева, разрешил все спорные вопросы, за исключением одного, касавшегося представительства бывших автономных республик. Другие участники, впрочем, были менее оптимистичны, а Ельцин тут же отверг проект, считая что он имеет серьезные недостатки.

————

Горбачев представил результаты референдума 17 марта как победу, но на деле референдум лишь обнажил, до какой степени исчерпала себя поддержка союзу любого вида. Это правда: в России значительное большинство сказало «да» союзу, а в Белоруссии и Средней Азии в пользу высказалось подавляющее большинство населения. Тем не менее, шесть республик вообще не приняли участия, а — еще более зловещий знак: на Украине результаты голосования оказались чрезвычайно близкими, — предлагавшийся вопрос не получил поддержки в Киеве, а также в западных областях, которые дружно голосовали за украинскую независимость. Знаменательнее же всего, впрочем, было то, что в России больше людей проголосовали за президентство, чем за союз.

Еще одна тщетная попытка показать силу

В ходе демократизации поборники перемен использовали общественные демонстрации как действенное оружие против ушедших в глухую оборону властей. В 1990 году, по мере того как нападки на существующий строй стали постоянными, твердолобые в партии, КГБ и армии затосковали по дням, когда позволялись только официально организованные процессии. Решительный отказ Вадима Бакатина запретить мирные шествия в декабре 1990 года стоил ему поста министра внутренних дед. Советский закон, впрочем, наделял местные и муниципальные власти правом разрешать демонстрации, в Москве, Ленинграде и многих западных республиках власть на местах находилась в руках избранных населением служащих, которые не только в принципе являлись поборниками демократических процессов, но еще и сами организовывали большинство демонстраций и сами получали от них выгоду С ростом разногласий между Горбачевым и реформаторами- интеллектуалами и с углублением его союза с репрессивными силами все оказалось готово к столкновению в этом вопросе, как и в других.

Перед самым Новым годом реформаторы были потрясены совместным заявлением министра обороны Язова и министра внутренних дел Пуго об организации с 1 февраля совместного патрулирования силами армии и милиции (т. е. полиции) для обеспечения порядка в крупных городах. Поскольку ни власти союзных республик, ни муниципальные власти о подобной помощи в охране правопорядка не просили, законного основания для этого приказа не было никакого, и, на деле, несколько республик, в том числе и Россия, выразили протест. Тем не менее, Горбачев не последовал совету своего гражданского аппарата отменить приказ и 29 января 1991 года издал указ, придавший этому приказу законность. На деле, действие указа оказалось скудным: в действительности проводилось лишь небольшое совместное патрулирование, поскольку местные власти противились ему. Впоследствии Комитет конституционного надзора подверг указ критике как юридически порочный.[104]

Хотя данный указ ничего не изменил, он иллюстрировал разгоравшийся спор вокруг разделения власти. Могли ли центральные власти отменить распоряжения властей муниципальных и республиканских и запретить мирные демонстрации? Если так, то совместимо ли это с правом на свободу собраний, гарантированному в измененной Конституции? Подпись Горбачева под указом от 29 января ясно указывала, что он больше не является верным последователем власти закона, как убеждал раньше — и как по–прежнему утверждал на словах.[105]

В марте эти вопросы вновь всплыли в сознании, и на сей раз Москва оказалась на грани кровопролития. В ответ на попытку коммунистов сместить Ельцина с поста председателя Верховного Совета РСФСР «Демократическая Россия» призвала к массовой демонстрации в Москве 28 марта, в день открытия сессии Съезда народных депутатов РСФСР, созванного для решения вопроса о пригодности Ельцина к этой должности.

Реакция Горбачева граничила с паникой. Когда московские городские власти отказались запретить демонстрацию, Горбачев издал указ, подчинивший полицию Москвы и окружающей области МВД СССР, а также призвал ввести в Москву воинские части для усиления полицейской зашиты центральной части столицы. Очевидно, КГБ снова сфабриковал донесения, что демонстранты намереваются «штурмовать Кремль».

Как правительство РСФСР, так и городские власти Москвы бурно протестовали: ничто не грозило спокойствию, убеждали они, и, более того, ввод войск в столицу не только создаст прецедент, несовместимый с демократическими нормами, которые перестройка якобы отстаивала, но и создаст обстановку, чреватую насилием. Тем не менее, Горбачев упорствовал.

Нарастала напряженность — увеличивалось беспокойство Вашингтона. Картины с плошали Тянаньмынь всплыли в моей памяти. Утром двадцать восьмого в посольство поступило срочное сообщение для меня: выйти на связь с самым высшим из доступных официальных лиц и предупредить, что всякое кровопролитие создаст серьезное препятствие для улучшения отношений. Хотя я считал, что необходимости в таком послании не было: у Горбачева имелись причины посерьезнее отношений с нами для того, чтобы избежать кровопролития, — я послушно связался с Черняевым и попросил его довести содержание послания до Горбачева. Тот уверил меня, что будут предприняты все меры, чтобы никоим образом не было жертв.

В данном случае наше предупреждение было излишним. Ельцин сам мог позаботиться о себе и своих сторонниках. Большинство народных депутатов РСФСР, прибывших на съезд, были возмущены попыткой Горбачева присвоить себе власть в республике и единодушно проголосовали за приостановку действия Горбачевского указа и требование вывести войска, Когда Горбачев стал настаивать, что войска останутся до следующего дня, съезд распустился и возобновил работу только после вывода войск.

Более 100.000 человек вышли на демонстрацию, невзирая на трескотню официальных предупреждений не делать этого. Но люди были мирными, а солдаты в основном вели себя пассивно. Многие беззлобно переговаривались с демонстрантами. Когда властям нужно было очистить местность, они пускали в ход милицию, а не армию.

29 марта, когда войска были выведены, в очередной раз стало ясно, что Горбачев нанес ущерб собственному положению. Он нарушил строгие рамки законности, чтобы помешать законоправному выражению мнения, прежде всего дабы убрать соперника, нежели поддержать порядок, однако действия его только затруднили достижение его же цели. Положим, оставался некий призрачный шанс, что после единодушного мандата президентству, обретенного на референдуме (который все рассматривали как голосование за Ельцина), съезд проголосует против Ельцина, но шанс этот испарился, когда съезду пришлось заседать в окружении советских войск, которые он не вызывал. И все же, еще оставались люди, которые надеялись на примирение.

В тот день, когда в Москву против демонстрантов были введены войска, Адам Михник, один из интеллектуальных отцов движения «Солидарность» в Польше, брал в Москве интервью у Эдуарда Шеварднадзе, Шеварднадзе выразил глубокую озабоченность тем, что Горбачев, похоже, идет в направлении, противоположном демократии и предсказывал беду, если он и дальше пойдет тем же путем. Но Горбачеву вовсе нет нужды следовать нынешним курсом, уверял Шеварднадзе: если он сумел договориться с Рональдом Рейганом, почему так уж невозможно, чтобы он поладил с Ельциным?

«Наше общество разрывают серьезные противоречия, которые усложняют социально–политические процессы. Между тем подлинной трагедией стало то, что исчез диалог. Без диалога будет невозможно разрешить противоречия.

… Это состояние противоборства способно привести лишь к хаосу и анархии. Если это произойдет, недолго останется ждать, когда на сцене появится диктатор.

… Еще не поздно для диалога между Ельциным и Горбачевым. Нам удалось достичь понимания с американцами. Мы начали диалог с Рейганом… Почему не могут два человека, выходцы из одной и той же страны, достичь хоть какого–то понимания?»

Таким вопросом задавался не один Шеварднадзе.

XVIII Горбачев ищет компромисса

Ситуация такова, что над страной нависла опасность.

Это опасность для нашей государственности, советской федерации…

Опасность распада экономика со всеми вытекающими отсюда последствиями для интересов народа, обороноспособности страны, опасность разрушения.

Сейчас надо действовать… отложив а сторону распри.

Действовать, чтобы не допустить скатывания страны к катастрофе.

Выступление Михаила Горбачева в Совете Федерации 9 апреля 1991 г.

Реальное спасение я вижу только в одном: президент должен дать республикам большие возможности, а мы примем на себя большую ответственность.

Леонид Кравчук, апрель 1991 г.

Политический климат зимы был жестче погодного, и весна не принесла облегчения. Второго апреля 1991 года резко выросли розничные цены на продукты и многие товары первой необходимости — не под давлением рыночных цен, а по президентскому указу. Вдвое увеличились цены на хлеб, молоко и яйца; стоимость мяса увеличилась натри или более порядка. Одежда стоила вдвое дороже прежнего. Правительство предлагало дополнительную материальную помощь, но она не соответствовала бешеному росту цен и больше походила на ловкость рук, чем на подлинную помощь. К примеру, владельцам сберегательных счетов увеличили вклады на 40 процентов, но запретили в течение двух лет снимать больше 200 рублей (приблизительно 7,25 доллара по новому обменному курсу «для туристов») из компенсационной надбавки.

Если бы магазины наполнились продуктами, люди, возможно, согласились бы с повышением цен. У большинства городских жителей денег было больше, чем они могли потратить. Но дефицит оставался на прежнем уровне, и очереди продолжали расти, огибая кварталы.

Согласись Горбачев за год до этого с программой Шаталина, он мог обвинить в росте цен глав республик, которые готовы были принять ответственность за большую часть экономической политики. Но его настойчивое желание управлять путем указов (Верховный Совет несколько раз отклонял предложение директивного повышения цен) сделало его главным виновников в глазах народа.

Экономика: насколько может ухудшиться положение?

В марте началась волна забастовок — в этом году, как и в предыдущем, с шахтеров. Шахтеры Донецкого бассейна забастовали первого марта, за ними вскоре последовали угольщики Кузнецкого бассейна, Воркуты и Казахстана. В отличие от прошлого года, когда выдвигались в основном экономические требования, теперь шахтеры хотели политических перемен: они поддерживали призыв Ельцина за отставку Горбачева и настаивали на новых общероссийских выборах. После месяца забастовок Верховный Совет издал закон, повелевавший шахтерам вернуться к работе и грозивший уголовным преследованием лидерам забастовщиков. Бастующие не обратили на это внимания.

Надо отдать должное Горбачеву: он отказался арестовать лидеров забастовок или посылать против них войска, чтобы заставить их вернуться в шахты. Вместо этого он выбрал переговоры. Третьего апреля вместе с премьер–министром Павловым они встретились с представителями шахтеров и предложили значительные экономические, но не политические уступки. Они предложили в течение следующего года постепенно вдвое увеличить зарплату. Забастовщики, тем не менее, не соглашались сдаваться. Переговоры были продолжены с лидерами независимых профсоюзов, получивших возможность участвовать в переговорах наряду с пропартийными «официальными» профсоюзами. Тем самым свободный профсоюз угольщиков был de facto[106] признан как выразитель мнения коллектива.

Вслед за апрельским скачком цен рабочие Минска и других городов вышли на улицу. Было очевидно, что коммунистическая партия, официальные профсоюзы и руководители предприятий во многих местах утратили контроль над рабочими. Переговоры с шахтерами зашли в тупик из–за политических требований. По прошествии нескольких недель стало ясно, что только Ельцин мог положить конец забастовке шахтеров, так как он был единственным политическим лидером, которому верили рабочие.

————

Зимой казалось, что Александр Яковлев, как и Шеварднадзе были не у дел. Прошлым летом Яковлев вышел из состава Политбюро и лишился своего места в Президентском совете, поскольку этот орган был ликвидирован в январе. И тем не менее, как и предсказывал в январе Черняев, Яковлева назначили главным советником Горбачева. Узнав о его переезде из здания ЦК на Старой площади в новый кабинет в Кремле, я договорился о встрече.

Он попросил меня прийти второго апреля, в день, когда вступили в силу новые цены. Я заметил, что у него просторный кабинет — один из тех, что раньше принадлежали заместителям премьер–министра, — а в мире советской бюрократии это имело значение. Мне было интересно понять, думает ли Горбачев о том, чтобы собрать старую команду, или просто пытается защитить старого друга от прямых нападок шовинистов, намеренных вырвать с корнем признаки «нового мышления» подобно тому, как в свое время Джозеф Маккарти старался избавить Америку от «красных». В любом случае Яковлев мог пользоваться влиянием лишь настолько, насколько этого хотел Горбачев, так как у него больше не было политической базы, кроме поддержки Горбачева.

Яковлев пребывал в философском настроении, и я заметил, что он настроен оптимистичнее, чем в наших предыдущих беседах. Не то чтобы он преуменьшал проблемы, стоявшие перед страной: перестройка, сказал он, преодолевает период организованной оппозиции. На селе основой ее являются, как он выразился, «наши новые латифундисты», директора совхозов и колхозов. В промышленности оппозиция группируется вокруг «суперпатриотов» из военно–промышленного комплекса.

Более того, он с казал, что в армии брожение является следствием резко снизившегося уровня жизни. «Эйфория» суверенитета охватила многие республики не только вне РСФСР, но и внутри, А в довершение всего финансовые ошибки, допущенные правительством Рыжкова, в особенности чрезмерное печатанье денег, завели республики в такой экономический тупик, из которого будет тяжело выбираться.

По мнению Яковлева, стране придется выдержать три основных испытания: добиться принятия народом повышения цен, разработать пакет предложений по действенной экономической реформе и, наконец, заключить новый союзный договор. Достичь этого не просто, но возможно. Собственно, он считал, что девять республик могут вскоре подписать союзный договор.

————

Все три задачи, о которых говорил Яковлев, действительно стояли перед страной, и экономические итоги первого квартала года, опубликованные в середине апреля, ясно показали, что те, кто говорил об экономическом кризисе, не преувеличивали.

Предполагалось, что дефицит бюджета составит 31,1 миллиарда рублей в первом квартале, хотя годовой дефицит был запланирован всего на 16,7 миллиардов рублей. Это неизбежно подстегивало инфляцию, уже перешедшую от рысцы к галопу: она достигла 22 процентов за двенадцать месяцев, оканчивавшихся в марте, а это, естественно, было до повышения цен 2 апреля.

Первоначально Горбачев реагировал на это усилением угроз, характеризовавших его политику с прошлой осени. В своем обращении к сокращенному составу Совета Федерации 9 апреля, он потребовал большей финансовой дисциплины со стороны республик и угрожал принять меры против тех, кто не выполняет обязательств по отношению к Центру и отказывается подписывать союзный договор. Он также призвал наложить мораторий на забастовки и запретить политические демонстрации в рабочее время. Единственной уступкой реформам с его стороны был призыв к реализации «земельной реформы» в ходе следующего сельскохозяйственного периода и предложение разработать планы по приватизации части сферы услуг и розничной торговли.

В этой речи, полностью показанной по национальному телевидению, Горбачев обещал, что Совет Министров в течение недели предложит на рассмотрение Верховного совета программу выхода из кризиса. Премьер–министру Павлову потребовалось немного больше дней на подготовку, но к 20 апреля у него был проект для обсуждения с видными экономистами, не входившими в правительство. Встреча с ними не оправдала его надежды на одобрение. К примеру, Григорий Явлинский заявил, что Павловская программа не учитывает инфляции, падения производства, волнений среди рабочих, а также дефицита бюджета и балансовых платежей.

Ничуть не смутившись, Павлов представил свою «антикризисную» программу Верховному Совету в понедельник, 22 апреля. Оглушив депутатов самым худшим предсказанием того, что советский ВНП может в этом году упасть на 25 процентов, он набросился на все еще бастовавших шахтеров и вновь заявил, что выступает против повышения зарплаты без увеличения производительности труда. Хотя он обещал быстро приватизировать малый бизнес, его программа на самом деле была нацелена на усиление контроля Центра над большей частью экономики. Например, создавалась новая инстанция, призванная следить за поступлением и распределением сельскохозяйственной продукции в соответствии с центральным планом. Реформы были лишь туманно обрисованы и намечены на будущее; ближайшие же меры воссоздавали контроль центральной власти.

Депутаты выслушали послание в гробовой тишине, не раздалось даже случайного хлопка, но после непродолжительных обсуждений программа была принята подавляющим большинством голосов. Она мало кому понравилась, но альтернативы не было, а было очевидно, что нужно что–то делать.

Из республиканских лидеров на сессии присутствовал только Нурсултан Назарбаев. Заявив, что он поддержит предложенные меры, поскольку не хочет ставить в трудное положение новое правительство в тот момент, когда оно выступило с первым официальным предложением, он предложил подправить программу, исключив из нее пункты, предусматривающие централизацию. Некоторые, заметил он, пытаются «вернуть диктат Центра» в нарушение согласованных положений проекта союзного договора. Затем он прямо высказался:

«Я убежден, что переход к рынку и осуществление антикризисной программы в наших условиях должны базироваться на двух китах — на едином для всех экономическом пространстве и на признании государственного суверенитета республик. Независимо от количества противников этой концепции в этой или другой палате, возврата к прошлому быть не может».

Иными словами, единое экономическое пространство даже для основных республик может быть сохранено лишь в том случае, если большая часть экономических решений будет предоставлена республикам, а это было одним из основных положений Шаталинской программы, которую человек, выступавший от имени правительства, по–прежнему называл нереальной. На самом–то деле партийные «консерваторы» были совершенно разочарованы ходом реформ и настаивали на возвращении системы централизованного планирования. Егор Лигачев, все еще член Верховного Совета, высказался прямолинейнее других, призвав «существенно укрепить элемент планирования в экономике страны и социальном развитии», и многие разделяли его точку зрения.

Тем не менее для большинства разваливающаяся экономика подорвала веру в институты и риторику прошлого. Опрос общественного мнения, проведенный в апреле, показал, что только 20 процентов опрошенных считали, что «социализм должен быть нашей целью», в то время как большинство (38 процентов) полагали, что «социализм доказал свою несостоятельность». Тем не менее в 1990 году опросы общественного мнения постоянно показывали, что большинство людей все еще высказывались за социализм в той или иной форме.

Другой опрос общественного мнения, проведенный 31 марта в пятнадцати основных городах СССР, показал, что доверие к правительству достигло рекордно низкой точки: менее 8 процентов высказывали доверие Павловскому кабинету министров. В то время как 25 процентов поддерживали правительство, 15,7 процентов хотели видеть коалиционное правительство, а 11,8 процентов правительство «Демократической России». То же исследование показало, что популярность Ельцина достигла 61 процента, в то время как лишь 15 процентов поддерживали коммунистическую партию.

Попытка Горбачева укрепить президентскую власть не сработала; за прошедшие полгода события явно ухудшились, и только зашоренный узколобый оптимист мог верить, что всеми презираемое правительство Павлова могло с помощью лояльности или страха обуздать центробежные силы, раздиравшие Советский Союз.

И то, что Горбачев «качнулся вправо», тоже не нейтрализовало оппозицию с этого фланга. Наоборот: как только Горбачев оттолкнул от себя мыслящих реформаторов двусмысленной реакцией на использование войск в Литве и яростными нападками на «демократов», консервативные силы тоже начали требовать отставки Горбачева.

В 1990 году консервативные участники съезда народных депутатов СССР и члены Верховного Совета начали объединяться для зашиты Союза от разрушительных, по их мнению, националистических сил. Они все более настойчиво добивались проведения мартовского референдума, а наиболее активные члены этой группы возглавили кампанию против Бакатина, Шеварднадзе и Александра Яковлева. Мы в американском посольстве следили за действиями этой группы с некоторой озабоченностью, поскольку самые ярые их приверженцы объединяли борьбу за сохранение Союза с бешеным антиамериканизмом.

Тем не менее, не все члены группы «Союз» открыто проявляли враждебность по отношению к Западу Эта группа была свободным объединением представителей военно–промышленного комплекса, этнических русских из нерусских республик и некоторых нерусских либо обрусевших и тем самым оторвавшихся от своих этнических корней, либо представлявших меньшинства в других республиках и боявшихся притеснений, если власть перейдет из Москвы в республиканские столицы.

Мы поддерживали контакты с членами группы и включали некоторых в список приглашенных на светские приемы, но лично мне не представилось возможности серьезно побеседовать с лидерами группы. Поскольку они стали значительной политической силой в Советском Союзе, я считал, что с ними полезно встретиться: это позволило бы нам определить методы, которые группа намеревалась использовать для сохранения Союза, и дало бы возможность заглушить голоса экстремистов, утверждавших, что Соединенные Штаты организовали заговор для развала Советского Союза. Поэтому я пригласил Юрия Блохина, председателя группы, и еще несколько руководителей на его усмотрение на обед. Он согласился, и мы наметили дату встречи на 11 апреля.

За день до встречи газеты запестрели сообщениями о том, что «Союз» призывает Горбачева установить прямое президентское правление на территории всей страны или уйти в отставку. Блохин вместе с остальными встречался с Горбачевым 8 апреля, и, судя по сообщениям, встреча их разочаровала. Их пресс–секретарь сказал прессе, что они выступают против существовавшего проекта союзного договора из–за чрезмерной автономии, предоставляемой республикам; критикуют Горбачева за неспособность навести порядок в Южной Осетии (где грузинские войска по–прежнему блокировали столицу) и за рассмотрение возможности возврата Южных Курил Японии; критикуют Шеварднадзе, Бакатина и Яковлева за то, что они «скомпрометировали себя»; и обсуждают вопрос о том, не потребовать ли созыва внеочередного съезда народных депутатов для импичмента президента. Запланированный нами обед обещал быть интересным.

Блохин приехал к назначенному часу с двумя коллегами, считавшимися умеренными членами «Союза»: Григорием Тихоновым, русским из Таджикистана с экономическим образованием, занимавшимся в Совете Министров вопросами топлива и энергетики, и Анатолием Чехоевым, осетином, сделавшим карьеру в партийном аппарате Грузии. Сам Блохин был русским экономистом из Молдовы.

Во время нашего разговора они отрицали, что призывают к отставке Горбачева. Наоборот, по их словам, они настаивают на том, чтобы он использовал власть для наведения порядка в стране и стабилизации экономики путем восстановления «вертикальной интеграции», что, конечно, означает контроль со стороны Москвы. Они отрицали приписываемые им утверждения, что Соединенные Штаты пытаются развалить Советский Союз, — напротив, выразили надежду, что мы окажем более активную поддержку сохранению Союза.

На протяжении всей беседы Блохин подчеркивал, что его группа настаивает на соблюдении законности в попытках сохранить Союз, Поскольку они считают, что Горбачев имеет право установить президентское правление в неблагополучных районах, — соблюдение законности является главным их требованием.

Пришедшие на обед лидеры «Союза», без сомнения, пытались надеть самую умеренную, демократическую маску на свое движение. На деле же группа объединяла тех, кто стремился сохранить Союз силой, и уже к лету она стала одним из сильнейших критиков Горбачевской сдержанности и его желания пойти на компромисс с республиканскими лидерами при обсуждении союзного договора.

Ельцин на подъеме

К 28 марта, когда собрался съезд народных депутатов, усилия коммунистической партии вытеснить Ельцина из кресла председателя парламента поутихли. Референдум очевидно показал, что Ельцин был все еще популярен, а попытка Горбачева ввести в Москву войска для разгона массовых демонстраций оскорбила многих депутатов, которые не были сторонниками Ельцина.

Тем не менее Ельцину еще предстояло отстоять в битве свою главную цель — пост российского президента. Изначально съезд отказывался включать этот вопрос в повестку дня, но с течением времени давление общественности стало влиять на голосование на съезде. Поворотный момент наступил 4 апреля, когда почти одновременно произошли три события: лидер российских коммунистов Иван Полозков объявил, что «в данный момент не должно быть перемен в российском руководстве», а это означало конец попыткам сместить Ельцина; до сих пор никому не известный военный летчики ветеран войны в Афганистане Александр Руцкой объявил о создании фракции «Коммунисты за демократию», привлекшей значительное количество голосов в лагерь Ельцина; и — своевременно мастерски осуществленный шаг — Ельцин запросил подтверждения полномочий, аналогичных тем, которые были раньше даны Горбачеву применительно ко всему СССР.

Ельцину удалось — как я и предвидел, сделав за несколько недель до того соответствующую запись в своем дневнике, — обратить против своих противников их же оружие. Он превратил заседание, на котором его должны были сместить, в политическую катапульту. Некоторые из его оппонентов продолжали борьбу. Непосредственно перед голосованием, когда в основном была одобрена просьба Ельцина, Светлана Горячева, возглавлявшая противников Ельцина в Верховном Совете в феврале, поднялась на трибуну и заявила:

«Борис Николаевич… Стало очевидно… что президентство для вас — главная цель, Ради этого вы ступили на путь обмана и подлога и готовы зайти очень далеко, вас не остановит даже перспектива погрузить страну в кризис. Вы пойдете на все.

…Меня бросает в дрожь при одной мысли о возможности вашего назначения на этот пост. Вы запрашиваете дополнительные полномочия, хотя до сих пор не сумели использовать те, что у вас есть сейчас».

В какой–то момент слова Горячевой почти утонули в выкриках и шуме, но Ельцин, председательствовавший на заседании, настойчиво призвал зал к порядку и дал ей договорить.

Несмотря на эмоциональное выступление Горячевой, депутаты значительным большинством голосов приняли предложение Ельцина, а на следующий день не только предоставили ему временное право издавать указы, но также дали то, чего он добивался несколько месяцев: назначили дату президентских выборов. И хотя в конституцию РСФСР еще небыли внесены изменения относительно президентской власти, резолюция объявляла выборы российского президента и вице–президента на 12 июня. Следующий съезд Верховного Совета РСФСР должен был состояться 21 мая, судя по всему, для принятия необходимых конституционных поправок. И все же съезд не предоставил Ельцину всего, что он просил: он не принял резолюций, требовавших создания коалиционного правительства СССР и проведения круглого стола переговоров с центральным правительством относительно нового экономического плана.

Ельцин одержал победу на Российском съезде народных депутатов в четверг, накануне православной Пасхи. В субботу вечером он появился в Елоховском соборе на Пасхальной службе, которую вел патриарх Алексий II. Телевизионные камеры сняли его появление и показали по национальному телевидению, как он почтительно стоит с зажженной свечой среди молящихся. Для верующих это было могучим символом: правитель России примирился с традиционной русской национальной церковью, гонимой воинственными атеистами–большевиками и подавлявшейся, временами до полного исчезновения — коммунистическим режимом.

В очередной раз Ельцин обошел Горбачева, Несмотря на то, что Горбачев ослабил официальный контроль над религиозными учреждениями, привлек церковников к участию в съезде народных депутатов СССР и временами консультировался с ними, он не изображал из себя верующего и, как было известно, никогда во взрослом состоянии не посещал церкви. Ельцин также не объявлял себя верующим, но его жест означал, что он готов видеть в православной церкви исконную и значимую часть русской традиции.

Через неделю Ельцин совершил поездку во Францию, которую иностранная пресса в то время расценила как провал в плане налаживания контактов и совсем иначе — российская общественность. Для начала, когда он посещал Европейский парламент в Страсбурге, ему нанес публичное оскорбление Жан—Пьер Кот, председатель группы европейских законодателей–социалистов, который обозвал Ельцина «демагогом» и человеком «безответственным» за его противостояние Горбачеву, «с которым нам всем спокойнее».

Это происшествие и внешне холодный прием со стороны французского руководства были подробно описаны в советской прессе — а по центральному телевидению показаны с большим запозданием — и вызвали у большинства русских возмущение. Их привело в негодование поведение иностранцев, оскорблявших выбранного ими лидера. Вдобавок, они подозревали Горбачева и КГБ в подстрекательстве к оскорблениям: в прессе появилось сообщение, что советский посол во Франции Юрий Дубинин официально просил не оказывать специального приема Ельцину.

Отвечая на упреки, Ельцин отрицал, что хочет сместить Горбачева — он предпочел бы вести переговоры за «круглый столом», что могло бы привести к созданию коалиции, и выступал за союзный договор. Когда он вернулся из Страсбурга в Париж, ему была с запозданием устроена встреча с президентом Миттераном и другими руководителями Франции.

Поездка Ельцина во Францию неожиданно позитивно сказалась на его взаимоотношениях с Горбачевым. Решение Миттерана принять Ельцина, несмотря на явно выраженное недовольство Горбачева, говорило о том, что независимо от симпатии, которую лидеры Запада питали к Горбачеву, они не станут в угоду другу до бесконечности игнорировать популярного Ельцина. В то же время публичное заявление Ельцина о желании работать с Горбачевым над союзным договором и вместе двигать вперед перестройку означало по сути отказ от февральского требования об отставке Горбачева. В интервью французскому журналисту Ельцин сказал:

«Горбачев в отставку не уйдет — он президент страны… Нам надо сотрудничать, мы должны так работать, чтобы не страдала Россия и вся страна. И мы должны так поступать несмотря на то, что мы с Горбачевым расходимся во мнениях по нескольким принципиальным вопросам».

В феврале и марте какое–либо объединение Горбачева с Ельциным казалось невозможным. Теперь вдруг появилась такая возможность. Оба помнили о растущей силе правых, намеревавшихся лишить обоих власти.

————

Пока Ельцин находился во Франции, я поехал в Вашингтон, где надеялся получить более ясные инструкции относительно наших контактов с Ельциным. Я поддерживал с ним тесный контакте момента его избрания в Верховный Совет СССР в 1989 году, но делал это без санкции начальства. В Вашингтоне никогда не запрещали мне с ним видеться, и мои коллеги в Государственном департаменте явно понимали ценность моих с ним контактов, но сотрудники Белого Дома скептически относились к его политическому будущему а президент не хотел обижать Горбачева. Мне казалось, что только боязнь утечки в прессу и скандала дома удерживала их от того, чтобы приказать мне держать Ельцина на расстоянии.

Тем не менее политический вес Ельцина рос и его политика совпадала с целями США: он стремился значительно урезать советский военный бюджет, прекратить помощь безответственным режимам вроде режима Саддама Хуссейна в Ираке и предоставить свободу странам Балтии, как и другим республикам, согласно их воле. Во внутренней политике он поддерживал проведение настоящих экономических реформ, включая предоставление полных прав частной собственности и приватизацию государственных предприятий. Можно было сомневаться в его способности к управлению или стремлении следовать демократическим принципам, если они не служат его политическим интересам, но правительству Соединенных Штатов было важно поддерживать с ним контакт: без этого невозможно было разобраться в переменах, сотрясавших Советский Союз. Более того, важно было — по мере того как Ельцин набирал власть и силу — установить с ним систему общения на тот случай, если он придет к власти демократическим путем.

Вопрос был не в выборе между Ельциным и Горбачевым и не в стремлении ослабить Советский Союз, хотя некоторые апологеты Белого Дома старались именно так представить дело. Конечно, нам не следовало относиться к Ельцину как к президенту СССР или пытаться подорвать позиции Горбачева. Но поддерживая взаимоотношения с Ельциным, как с главой оппозиции в демократическом государстве, мы не нарушали никаких дипломатических норм.

Собственно, конституция Советского Союза предоставляла союзным республикам право поддерживать дипломатические отношения с другими странами, и в каждой было свое министерство иностранных дел. Таким образом получалось, что теоретически главы союзных республик имели больше прав вести дела с иностранными правительствами, чем губернаторы американских штатов, а наши губернаторы беспрепятственно путешествуют по миру и встречаются с главами иностранных держав, решая вопросы торговли и инвестиций, то есть те проблемы, которые больше всего интересовали Ельцина.

Поэтому я не мог понять, почему сотрудникам Белого Дома казалось, что мы должны сделать выбор между Ельциным и Горбачевым. Я считал, что мы должны иметь дело с обоими, с каждым в его области, и опровергать утверждения, что мы оказываем предпочтение кому–либо из них. В середине апреля я пришел к выводу, что Горбачев, очевидно, предпримет скоро еще одну попытку установить сотрудничество с Ельциным. А если так, то наши добрые отношения с обоими будут этому способствовать. Вот что я написал 5 апреля в своем дневнике:

«События последних пяти–восьми дней, похоже, говорят о том, что положение меняется в пользу реформаторов. Поскольку Ельцина нельзя сместить и он продолжает укреплять свои позиции, Горбачев, несмотря наличную неприязнь, пожалуй, вынужден будет снова иметь с ним дело. Забастовка шахтеров может оказаться своеобразным пробным камнем. Такое впечатление, что теперь только Ельцин способен ее прекратить. На съезде народных депутатов он ясно дал понять, что ничего не предпримет, чтобы ее остановить, если не получит требуемых им дополнительных полномочий».

Что же до Горбачева, он, безусловно, не пропустил того, что некоторые «правые» — по примеру Ельцина — призывали к его отставке. При таких друзьях он, пожалуй, тоже посмотрит, на каких условиях можно договориться с Борисом Николаевичем.

На следующий день Андрей Козырев, министр иностранных дел РСФСР, приехал в Спасо—Хауз для беседы. В это время с частным визитом в Москве находился Фрэнк Карлуччи, наш только что отправленный в отставку министр обороны, и мы втроем обсудили последние события. Козырев высказал предположение, что происходящее подталкивает Ельцина и Горбачева искать сближения. Противостояние, имевшее место 28 марта, когда Горбачев ввел в Москву войска для предотвращения демонстраций, которые все равно состоялись, напугало обе стороны. Неожиданно обнаружилась возможность возникновения гражданской войны, и это могло послужить детонатором.

— Это играет такую же роль, как ядерные вооружения в отношениях между США и СССР, — сказал Козырев. — Почувствовав опасность, мы понимаем необходимость сотрудничества для предотвращения их использования. — Возможность избрания Ельцина, продолжал Козырев, заставит Горбачева пойти на компромисс независимо от его личных приязней и неприязней. — С коммунистами можно разговаривать только с позиции силы, — заключил он, ухмыльнувшись и тем самым давая понять, кого он имеет в виду.

Перед нами стоял один щекотливый вопрос: могу ли я заверить Ельцина, что президент Буш примет его, если он поедет в Вашингтон. У него было приглашение от Конгресса и несколько приглашений от частных групп. И хотя он предпочел бы поехать по приглашению высшего должностного лица, я объяснил ему, что это невозможно, и, казалось, он понял. Но ему вовсе не хотелось ехать в Соединенные Штаты, пока у него не будет уверенности в том, что он увидится с президентом Бушем. До моей поездки в Вашингтон в апреле 1991 года меня специально предупредили, чтобы я не обещал Ельцину встречи, которой он добивался.

Президент Буш принял меня в Овальном кабинете днем 18 апреля, и большую часть времени я рассказывал об отношениях между Ельциным и Горбачевым. Я утверждал, что у них единые политические интересы, несмотря на то, что они упорно отказываются это признать. Я заметил, что прошлой осенью Горбачев отклонился от реформаторского пути и тотчас изменился в своем отношении к Ельцину. Политический курс, которым он с тех пор следовал, ничего не дал. Горбачев, сказал я, поступает так в интересах военно–промышленного комплекса, так как республики резко сократят поставки ресурсов, необходимых военным, как только у них в руках окажутся нити управления. Я упомянул мнение Козырева о том, что обе стороны напуганы угрозой гражданской войны и советники обоих рекомендуют пойти на компромисс. Возможно ли это, — увидим, но перспективы окончания забастовок не видно, пока Ельцин не получит права дать шахтам самоуправление. Это потребует освобождения от контроля со стороны центральных министерств, которые в глазах рабочих олицетворяют коммунистическую систему, угнетающую и эксплуатирующую их.

В сложившейся ситуации я рекомендовал переговоры со всеми участниками, чтобы не втягиваться во внутриполитическую борьбу. (А именно к этому подталкивал нас Горбачев, подстрекая бойкотировать Ельцина.) В отношении финансовой и технической помощи мне казалось, что нам следует не встревать во взаимоотношения республик с Центром и работать с местными органами — городскими и областными, — выступающими за развитие частного сектора. Я считал также, что помощь надо направлять в частный сектор, а не через центральное правительство, на чем настаивал Горбачев.

Президент спросил, что я думаю по поводу недавней просьбы Горбачева о предоставлении дополнительно гарантированного кредита на 1,5 миллиарда долларов для закупки американских сельскохозяйственных продуктов. Я сказал, что считаю это прежде всего внутренним вопросом. Конгресс одобрил программу поддержки экспорта американской сельскохозяйственной продукции. Если президенту кажется, что кредит послужит этой цели, он должен его одобрить, при условии, что СССР представит гарантии погашения кредита. Однако ему не следует удовлетворять просьбу Советского Союза, считая, что это поможет проведению там экономических реформ, — этого не произойдет. Советский Союз и в правду может столкнуться с дефицитом продуктов предстоящей зимой, но политика Горбачева лишь усугубляла проблему. Я считал, что все крупные кредиты следует предоставлять на конкретные реформы.

————

Через день после моего разговора с президентом Бушем Эдвард Хьюетт, вошедший в состав Национального совета обороны в качестве основного специалиста по Советскому Союзу, связался со мной и сказал, что по возвращения в Москву я могу информировать Ельцина, что президент Буш встретится с ним, если он приедет в Вашингтон. Но перед этим разговором мне следует позвонить министру иностранных дел Бессмертных и довести до его сведения, что президент Буш все сделает, чтобы Ельцин не мог использовать визит и вбить клин между Бушем и Горбачевым.

Девять плюс один

Двадцать третьего апреля 1991 года, вскоре после моего возвращения в Москву, Горбачев встретился с главами девяти республик включая Ельцина и Кравчука, и они девять с половиной часов непрерывно заседали на правительственной даче в Ново—Огарево. На следующее утро «Правда» опубликовала текст заявления, подписанного всеми десятью участниками и призывавшего заключить новый союзный договор между суверенными государствами и предпринять шаги по стабилизации разваливающейся экономики. Это заявление остановило усиливавшуюся тенденцию к дезинтеграции. Наконец, создалось впечатление, что Горбачев готов пойти на значительные уступки главам республик.

Позиция Горбачева на переговорах по союзному договору становилась все более отчаянной. Предыдущие редакции оказались неприемлемыми для буквально всех республик — лихорадочное стремление к независимости возрастало. В начале апреля, после продолжительных затяжек, начались официальные переговоры о независимости государств Балтии. Девятого апреля Верховный Совет Грузии единогласно проголосовал за восстановление суверенитета и независимости Грузии. Молдова, Армения и Азербайджан также выпали из переговорного процесса.

В атмосфере усиливающихся центробежных тенденций представители пяти «основных республик» (России, Украины, Белоруссии, Казахстана и Узбекистана) встретились в Киеве 18 апреля — пока Горбачев был с государственным визитом в Японии, — чтобы согласовать свои позиции по предлагаемому союзному договору. Собрание поддержало требования Ельцина и Кравчука о необходимости создания «Союза независимых государств», а не союзного государства, — другими словами, непрочной конфедерации, вроде той, которую мне описывал Руслан Хасбулатов прошлым августом. Вдобавок, они выступили против предоставления бывшим «автономным республикам» статуса союзных, что представляло собой попытку Горбачева ослабить Ельцина, создав российские «автономии».

Соглашение, подписанное 23 апреля, означало резкий сдвиг Горбачева в сторону требований республик. Несмотря на то, что предстояло обсудить еще много деталей, соглашение, казалось, создавало базу для фундаментальных переговоров между Горбачевым и большинством республик, включая самые крупные.

Пресс–секретарь Горбачева приветствовал соглашение как серьезную победу тенденции к единению и вначале назвал его соглашением по формуле «Один плюс девять». Но — как и при переговорах об объединении Германии — порядок цифр был важен, и в течении нескольких дней, по настоянию лидеров республик, формула изменилась на «Девять плюс один».

Текст Декларации был опубликован в центральной прессе 24 апреля 1991 года. Вторя резолюции, принятой на встрече «основных республик» неделей раньше в Киеве, в Декларации говорилось, что новый договор будет заключен между «независимыми государствами» и потребует принятия новой конституции, которая через полгода после подписания договора будет передана для обсуждения в парламент. Затем, в соответствии с новой конституцией, пройдут новые выборы.

Казалось, договор клал конец дискуссиям по вопросу об отделении: он гласил, что республики, подписавшие союзный договор, получат предпочтение в решении национального вопроса. Что будет с остальными республиками, не уточнялось, но Декларация гласила, что они будут находиться за пределами нового союза и, как суверенные политические образования, будут вынуждены обсуждать условия любых с ними отношений. На мой вопрос о причине такого положения, одни помощники Горбачева говорили, что это создаст возможность легкого и автоматического отделения, в то время как другие утверждали, что невозможность присоединиться к новому союзу оставит республики на нынешнем положении частей СССР. Последние, тем не менее, не могли объяснить, как это возможно, если существующий СССР сменится новым союзом; институты прежнего Советского Союза просто исчезнут и не останется государственной структуры, чтобы поддерживать отношения между Центром и республиками в их нынешнем виде.

Горбачев был вынужден не только принять концепцию нового союза, предложенную республиканскими лидерами, но также согласиться с некоторыми предложениями по налогообложению и ценообразованию, которые он ранее отвергал. Например, он согласился отменить пятипроцентный налоге продаваемых изделий, введенный с 1 января для увеличения стипендий студентам и сокращения стоимости железнодорожных и авиабилетов.

Впервые, казалось, Горбачев почти готов был пойти навстречу требованиям лидеров республик о принятии свободной федерации, на создании которой они настаивали. Если бы он был в состоянии противостоять контрнаступлению сторонников жесткой линии, которые неизбежно придут в бешенство, узнав о сделанных им уступках, он все еще мог бы сохранить некую союзную структуру для «основных республик» и руководить упорядоченным отделением остальных, Но для этого ему надо было пересмотреть политические союзы, заключенные в ноябре и декабре, и в то же время быть уверенным, что люди, намеревавшиеся сохранить прежнюю империю, не смогут его сместить.

Консерваторы ополчаются против Горбачева

Следующее испытание наступило для Горбачева на Пленуме Центрального Комитета Коммунистической партии, на другой день после того, как была подписана декларация «Девять плюс один». Уже недели ходили слухи, что сторонники жесткой линии намерены использовать Пленум, чтобы подорвать перестройку и позиции самого Горбачева: некоторые областные первые секретари открыто заявляли, что сбросят Горбачева с его поста в партии» а потом уберут и из кресла президента. Однако одобрение «антикризисного плана» Павлова Верховным Советом и в особенности подписание декларации «Девять плюс один» укрепили позицию Горбачева. Декларация была опубликована в то утро, когда открылся Пленум Центрального Комитета, и на первый взгляд, казалось, она представляла собой политический прорыв к единству. Некоторые ее аспекты раскрылись лишь постепенно.

Кроме того, Горбачев совершил еще один шаг для умиротворения партийных консерваторов, издав декрет, объявлявший противозаконной национализацию собственности коммунистической партии, проведенную армянским правительством у себя в республике. Я тогда подумал, как же он сможет добиться осуществления этого указа, но его цель была в другом: он хотел выступить твердым противником развала партии и постараться рассеять растущее убеждение, что в душе он не коммунист, а социал–демократ.

Уже некоторое время ходили слухи, что на этом Пленуме ЦК будут предприняты серьезные усилия сместить Горбачева, и ответственные советские чиновники держались так, будто они этому верили. Когда мы пытались наметить встречу министра иностранных дел Бессмертных с госсекретарем Бейкером на курорте близ Кавказа во время одной из поездок Бейкера на Ближний Восток, Бессмертных попросил меня объяснить Бейкеру, что не сможет встретиться с ним в тот день, который предлагал Бейкер.

— Передайте Джиму, что я непременно должен быть в Москве двадцать четвертого апреля, — сказал Бессмертных. — Я не могу пропустить этот пленум, так как Горбачеву понадобится каждый лишний голос!

Поначалу казалось, что Горбачеву опять–таки удалось обойти своих критиков. Во вступительной речи он предупредил собравшихся, что если его вынудят уйти в отставку, образуется вакуум власти, что может привести к диктатуре. Он ругал «радикалов слева и справа», давая таким образом понять, что крепко стоит в центре. Когда были поставлены на голосование его отставка, а также требование, чтобы он отчитался о своей деятельности по руководству партии, — оба предложения не прошли. Не прошло также и предложение о том, чтобы посты генерального секретаря партии и президента занимали разные люди.

Однако, несмотря на такие результаты голосования, критики продолжали атаковать Горбачева и многие — яростно. В противоположность процедуре, принятой в законодательных органах, когда выступления обычно транслировались живьем или через два–три часа после их произнесения, пленум Центрального Комитета проходил за закрытыми дверями. Слухи о ходе дискуссии проникали лишь частично, и человек, не находящийся в зале, не мог быть уверен в том, что там происходило. Но большинство сообщений, появившихся после 24 апреля, указывало на то, что Горбачев сумел дать отпор тем, кто наступал на его позиции.

Однако 25 апреля пленум продолжался, и вскоре после полудня по Москве пошли слухи, что Горбачев подал в отставку. Я в тот день выступал перед большим собранием, отвечая на вопросы, после чего поспешил на концерт, устроенный финским послом Хейкки Тальвити в его просторной резиденции. Звучала приятная музыка, но мне было трудно слушать ее, поскольку я не знал, что произошло на пленуме. Во время перерыва в концерте редактор Владислав Старков сообщил мне, что по слухам Горбачев подал в отставку, и он уже хотел поместить в своих «Аргументах и фактах» передовую статью под таким заголовком. Однако в последнюю минуту он решил не рисковать и подождать официального сообщения.

По окончании концерта я постепенно узнал, что произошло. Все утро Горбачев подвергался жесточайшей критике, после чего заявил, что Генеральный секретарь может выполнять свою работу только при поддержке членов ЦК. Поэтому «если вы так считаете, то я уйду!»

Его заявление прозвучало как удар грома, и заместитель Генерального секретаря Ивашко поспешил объявить перерыв. Во время перерыва семьдесят два члена Центрального Комитета подписали петицию, в которой заявляли, что если Горбачев подаст в отставку, они тоже выйдут из ЦК. Был созван чрезвычайный пленум Политбюро. Внезапно всем стало ясно, что если дать Горбачеву уйти, может наступить конец партии. Вместе с ним не только уйдет значительное количество членов ЦК, но он сможет использовать власть государственной бюрократии, чтобы развалить партийные структуры. Ельцин уже показал, каким опасным может стать человек, отказавшийся от своей веры; если Горбачев присоединится к нему и подкрепит его усилия по уничтожению партии, большинство делегатов, находящихся в зале, ждет весьма мрачное будущее.

Когда пленум возобновил свою работу, Ивашко объявил, что Политбюро рекомендовало вычеркнуть из протокола последнее предложение. Это было принято подавляющим большинством голосов.

В тот вечер, прежде чем лечь спать, я сделал следующую запись в своем дневнике:

«Вообще–то Горбачеву могло и не повредить, если бы он действительно ушел в отставку. Старков, например, считает, что это увеличило бы его популярность, так как дало бы ему шанс пойти против аппаратчиков. Возможно, но такой шаг мог бы также создать впечатление, что вождь смертельно ранен, и оппозиция могла бы еще больше активизироваться в своем стремлении сбросить его с президентского поста. А так, похоже, он выиграл время — возможно даже значительное, — все зависит от того, насколько прочна его договоренность с руководителями девяти республик».

Впоследствии мне пришло в голову, так ли уж велика была опасность, грозившая Горбачеву, как думали многие. Голосование по всем вопросам было в его пользу, а это указывает на то, что отношение к нему не было столь негативным, как многие полагали. Тем не менее, я понимал, что, по всей вероятности, позиция Горбачева была куда более шаткой, чем показывало голосование, В конце концов лишь немногие члены ЦК стали бы поддерживать проигрышную сторону (хотя наказание за такие поступки было значительно снижено). Поэтому многие из тех, кто настроен против Горбачева, будут, по всей вероятности, голосовать за него, пока не убедятся, что противники составляют большинство. А тогда произойдет массированное выступление против Горбачева.

Вообще–то, хотя в то время я этого не знал, существовала договоренность убрать Горбачева на Апрельском пленуме, — в ней участвовали некоторые из тех, кто потом предпримет попытку августовского переворота. После ареста руководителей переворота следствие нашло доказательство того, что Александр Тизяков, директор одного из свердловских заводов, возглавлявший Ассоциацию государственных предприятий, разослал перед Апрельским пленумом членам ЦК телеграммы с просьбой навести порядок в экономике. Таким путем он стремился убедить пленум убрать Горбачева и создать чрезвычайный комитет, аналогичный тому, который был создан в августе. Согласно этому плану, следовало захватить контроль в президиуме, чтобы провести отставку Горбачева и не допустить разглашения материалов пленума в независимой печати. Убрав Горбачева с дороги, чрезвычайный комитет должен был заняться «восстановлением правления КПСС» в том виде, как оно существовало до прихода к власти Горбачева в 1985 году.

Горбачев сумел 25 апреля сманеврировать и спасти ситуацию, но его противники не смирились с поражением. Они просто стали ждать лучшей возможности.

Двадцать шестого апреля, в субботу, я попытался суммировать молниеносный ход событий за последние несколько дней:

«Это была действительно важная неделя. Горбачев сделал несколько знаменательных шагов, как и Ельцин и несколько других ключевых фигур. Как я указывал выше, нельзя с уверенностью сказать, что Горбачеву в какой–то момент действительно грозила утрата его поста в партии (хотя я‑то подозреваю, что грозила), как и нельзя быть уверенным в том, что, потеряв его, он утратил бы свое положение в обществе. Тем не менее если он намерен уйти в отставку, лучше будет, чтобы это произошло не по принуждению. Когда пройдет время и на него перестанут давить.

В настоящий момент я бы сказал, что Горбачев укрепил свою позицию. Однако, возможно, он лишь выиграл время, и вопрос в том, сумеет ли он хорошо его использовать. С моей точки зрения, Горбачев показал крайне правым, что им не убрать его законным путем даже из коммунистической партии, а реформаторов заставил признать, что на самом деле они вовсе не хотят, чтобы он ушел. Так что сейчас самое идеальное время для него снова податься влево. Похоже, он подготовил для этого почву, но я не уверен, что он намерен это осуществить.

А вот в какой мере Ельцин собирается держаться своей подписи под Декларацией (в Ново—Огарево), — неясно. Трудно поверить, что он действительно будет поддерживать некоторые ее пункты. Однако он, по–видимому понял (даже до своей поездки во Францию), что не в его интересах сбрасывать Горбачева, пока сам он не в состоянии сесть на его место. Поэтому Ельцин тоже выказал готовность хотя бы к частичному сотрудничеству. Решающее значение имеют следующие вопросы: пойдет ли Горбачев на дальнейшие уступки республикам в их желании получить больше власти и попытается ли Ельцин утихомирить забастовщиков. Мне кажется, Горбачев может пойти на дискуссию за круглым столом или даже на создание коалиционного правительства, если на него надавят. А такое может произойти.

Испытание на лакмусовую бумажку: что будет с министерствами, ведающими экономикой? До тех пор, пока Горбачев держится за них, он будет в тяжелом положении, так как требования республик не изменятся, а система будет продолжать рассыпаться.

(Короче говоря: ПОЖИВЕМ— УВИДИМ.)»

Не все реформаторы были довольны тем, что Горбачев постарался сохранить свой пост в партии. Когда на следующей неделе я позвонил Шеварднадзе, чтобы обсудить его предстоящий визит в США, он заметил, что Горбачеву, победив в борьбе с теми, кто жаждал его ухода, следовало добровольно отказаться от своего поста в партии. Если бы Горбачев добровольно вышел из компартии, то, по мнению Шеварднадзе, он освободился бы от аппарата, увел бы вместе с собой из партии реформаторов и вернул себе популярность в народе. В компартии произошел бы раскол, но это было бы здоровым шагом, так как способствовало бы укреплению многопартийной системы, которую пытаются создать. «Пусть у «консерваторов» и у «демократов» (коммунистов) будут свои партии… и у других тоже», — заметил Шеварднадзе. А так, он опасался, что Горбачев останется пленником сторонников жесткой линии и будет вынужден проводить политику силы. По мнению Шеварднадзе, последние грозные заявления премьер–министра Павлова указывают в этом направлении.

Другие же считали, что со стороны Горбачева было бы безрассудно раскалывать партию без тщательной подготовки. По мнению министра иностранных дел Бессмертных, с которым я встретился в тот же день, что и с Шеварднадзе, уход Горбачева с поста Генерального секретаря партии был бы расценен многими как политическое поражение и мог бы привести к быстрой дезинтеграции и его президентской власти.

Ельцин избран президентом

Ельцин миновал еще одно препятствие на пути к креслу президента России, когда 24 апреля 1991 года — в тот же день, когда Горбачев сражался со своими критиками в Центральном Комитете, — Верховный совет РСФСР принял закон, разрешающий провести выборы президента и вице–президента. Любой человек, собравший не менее ста тысяч подписей российских граждан, мог выставить свою кандидатуру на выборах, назначенных на 12 июня…

Я мог лишь поражаться тому, с какой скоростью менялась российская политика: многие месяцы Верховный Совет и съезд народных депутатов СССР отказывались создать пост президента, и всего полтора месяца назад Ельцин, казалось, находился на грани снятия с поста председателя парламента. А теперь общественное мнение так определенно склонялось на его сторону, и даже те, кто скептически относился к нему, как к лидеру, были вынуждены прислушиваться к настроению своих избирателей и поддерживать его.

Через несколько дней после подписания соглашения «Девять плюс один» и одобрения парламентом СССР закона о создании поста президента Ельцин продемонстрировал свою политическую силу, договорившись об окончании забастовки шахтеров, которая продолжалась почти два месяца. Шахтеры возобновили работу после того, как Ельцин пообещал освободить их от контроля со стороны центрального министерства угольной промышленности, Положив конец забастовке, Ельцин снял в известной мере напряжение с Павлова и Горбачева, но показал, что они больше не могут править страной без него и кроме того — что облегчение будет временным, если структура руководства экономикой министерствами из центра не будет быстро ликвидирована. Павлов этого так и не понял, а Горбачев — во всяком случае какое–то время — казалось, это понимал.

————

Кандидатура, которую Ельцин выбрал в качестве своего напарника на выборах, удивила многих, ибо он обошел всех видных руководителей «Демократической России», организации, оказывавшей ему наиболее прочную поддержку, и предложил вместо них Александра Руцкого.

В то время это казалось ловким ходом. Большинство военных выступало против Ельцина, но имея рядом Руцкого, Ельцин мог надеяться, что ему удастся перетянуть на свою сторону некоторых военных и значительную часть умеренных реформаторов, все еще являвшихся членами компартии. Поскольку обязанности русского вице–президента были столь же плохо определены, как и обязанности американского вице–президента, представлялось малосущественным, кто будет избран на этот пост. Поэтому Ельцин, подобно многим американским кандидатам в президенты, исходил в своем выборе из сиюминутных соображений.

————

Выдвижение кандидатур на пост президента России кончилось, и помимо Ельцина было зарегистрировано еще пять кандидатов. Наиболее крупной фигурой был Николай Рыжков, успевший оправиться после инфаркта и крайне возмущенный тем, что он считал предательством со стороны Горбачева. Похоже было, что он пользовался поддержкой подавляющего большинства аппарата компартии, но ему мешал облик неудачника. В гонку вступил также Вадим Бакатин, подстегиваемый Горбачевым, который стремился прежде всего помешать Ельцину получить большинство голосов, и многим казалось, что Бакатин сумеет отобрать голоса у Ельцина, так как к нему с уважением относятся умеренные реформаторы и он держится более демократично, чем Ельцин, у которого популистская риторика по–прежнему сочеталась с автократическими привычками секретаря областной организации компартии.

Остальные кандидаты, казалось, не принадлежали к основному руслу российской политики — если такое понятие уместно в России. Альберт Макашов, трехзвездный генерал, выступил с программой, фашистской по содержанию, если не по названию. Амангельды Тулеев, казах из Кемерова, что у самой границы России с Казахстаном, был в большей мере фаворитом региона, чем кандидатом всей страны. Наиболее загадочным из наименее известных кандидатов был Владимир Жириновский. У него была хорошо поставлена организация и финансирование, но источники его организации и средств были неясны, и — во всяком случае, пока не развернулась избирательная кампания — туманной была и его политическая программа. Жириновский впервые появился на национальной политической сцене за несколько недель до парламентских выборов в июне 1990 года. Его либерально–демократическая партия первой — даже впереди компартии — зарегистрировалась для участия в выборах, и Жириновскому было дано несколько минут для выступления в «Новостях» по телевидению, чтобы он мог объявить об участии своей партии в избирательной кампании. Он заявил, что выступает против коммунистов и за либеральных демократов.

Я был настроен к нему и его партии весьма скептически. В декабре 1989 года, на похоронах Сахарова, ко мне подошел и представился мужчина, на чьей визитке стояла фамилия Воронин; он заявил, что является близким другом покойного, и помог нам с женой пробраться сквозь толпу. Впечатление было такое, что он помогал в организации похорон, Когда Елена Боннер пригласила нас поехать на кладбище, он вызвался показать моему шоферу дорогу. Из разговора с ним в машине я понял, что ему пятьдесят с небольшим и у него нет определенных занятий, — он пояснил, что в отставке по инвалидности, хотя не сказал, чем болен, да это и не было заметно. Он сказал, что работает организатором в политической партии, которая «будет осуществлять идеалы Сахарова». Однако, когда впоследствии я спросил у Елены Боннер, знает ли она его, Боннер сказала, что он никогда не был коллегой Сахарова — просто это «самозванец».

Я больше не пытался общаться с ним, но недели две–три спустя Воронин подошел ко мне на приеме в Венгерском посольстве и подвел меня к своим «коллегам по партии». Они сказали, что создают подлинно антикоммунистическую политическую партию, которая будет следовать идеалам Сахарова. Каждый вручил мне визитку, на одной из них стояло имя Владимира Жириновского.

Вернувшись к себе в посольство, я попросил моих сотрудников выяснить, что это за группа. Мы уже поддерживали контакт с большинством политических деятелей Москвы демократической ориентации, и я удивился, как мы могли упустить такую группу… если она действительно существует. Хотя их подход к проблемам по многим причинам представлялся подозрительным, я понял, что мы не знаем всей политической арены и что новое руководство может появиться из дотоле остававшихся в тени слоев общества.

Через несколько дней я получил ответ на свой запрос: когда наши люди стали выяснять, что это за группа, им сказали, — хотя никто не был в этом уверен, — что она существует на сродства КГБ, возможно, не вся целиком, а частично, и имеет целью отвлечь избирателей от действительно демократических сил. Я рекомендовал нашим дипломатам избегать дальнейших контактов с этой группой — за нашими контактами ведь пристально следили политически активные советские граждане и нам не следовало своим вниманием узаконивать группу Жириновского.

Освещение в советских средствах массовой информации весной 1990 года партии Жириновского, казалось, подтверждало полученный мною доклад. Эта партия явно имела могущественных друзей среди советской бюрократии, поскольку остальные партии были зарегистрированы лишь с трудом и с задержками, и телевидение предоставляло им время весьма неохотно, а то и не предоставляло совсем.

————

Успех Ельцина в создании поста всенародно избираемого Российского президента побудил других политических деятелей демократической ориентации тоже создать избираемые посты, только более низкого уровня. Председатели городских советов в Москве и Ленинграде, Гавриил Попов и Анатолий Собчак, натолкнулись на большие трудности в получении поддержки со стороны своих разрозненных советов. Поэтому оба предложили внести изменения в городские уставы и создать пост мэра, избираемого народным голосованием, а не городским советом. Это предложение было принято в обоих городах, и избирателям была предоставлена возможность выбирать мэра одновременно с президентом России. Подобно Ельцину, воспользовавшемуся прямыми выборами, чтобы обойти своих противников в российском парламенте, Попов и Собчак применили аналогичную тактику в своих городах.

Избирательные кампании прошли, по счастью, быстро, при широком участии народа, выборы были свободнее, чем когда–либо. Демократические партии, группы и коалиции объединялись, поддерживая Ельцина, но раскалывались по другим вопросам. Так например, демократическая партия России во главе с Николаем Травкиным на своем втором съезде в Москве 25–27 апреля призвала к широкой коалиции в поддержку кандидатуры Ельцина, а сама раскололась, когда гроссмейстер Гарри Каспаров и физик Аркадий Мурашов, один из наиболее энергичных организаторов народных демонстраций, покинули партию Травкина и создал и собственную.

Горбачев не стал начинать открытую кампанию против Ельцина, как это было в мае 1990 года, когда Ельцин претендовал на пост председателя российского парламента. Тем не менее лишь немногие полагали, что Вадим Бакатин может с ним конкурировать. Большинство наблюдателей считали, что выиграет Ельцин, но были и такие, кто думал, что ему придется состязаться с Рыжковым, если Бакатину удастся отобрать у Ельцина 10, а то и больше процентов голосов.

Этого, однако, не произошло. Ельцин победил в первом же туре, получив свыше 57 процентов голосов. Вторым, как и ожидалось, шел Рыжков, но с более слабым результатом, чем полагали: вместо 20–25 процентов голосов, как предсказывали, он получил меньше 17 процентов. Подлинным сюрпризом, однако, оказался кандидат, занявший третье место: это был не Вадим Бакатин, как ожидали многие, а таинственный Владимир Жириновский, получивший свыше 6 миллионов голосов, то есть почти 8 процентов. Остальные получили по 6 процентов и меньше, а Бакатин, ко всеобщему удивлению, оказался в конце списка, получив немногим больше 3 процентов голосов. Такое негативное отношение со стороны избирателей объяснялось, однако, отношением не к нему лично, а к Горбачеву.

Горбачев воспринял этот серьезный политический удар достаточно спокойно. Горбачев присутствовал 10 июля 1991 года во Дворце Съездов, когда Ельцин давал клятву. В своей речи он дал ясно понять, что существование поста всенародно избираемого президента отмечает начало новой эры в истории России, независимо от того, что произойдет с Советским Союзом…

Святейший патриарх Московский и всея Руси Алексий II благословил нового президента России.

Впервые в истории Россию возглавлял человек, избранный народом. И впервые с тех пор, как царь Николай II вступил на трон в 1894 году, руководителя России благословляла церковь.

XIX Промашка слепца

Наше Отечество находится на грани катастрофы… Обстоятельства таковы, что без действий чрезвычайного характера уже просто невозможно обойтись.

Владимир Крючков, 17 июня 1991 г.

Никакого кризиса в отношениях с В. С. Павловым у нас нет…

Кому–то хочется вбить клин между президентом и премьером.

Михаил Горбачев, речь перед Верховным Советом СССР, 21 июня 1991 г.

Мы [демократы] сумели дезорганизовать страну, но не сумели ее перестроить.

Гавриил Попов, июль 1991 г.

Весной и летом 1991 года советско–американские контакты приобрели невиданный размах. По окончании войны в заливе Вашингтон переключил свое внимание на проблемы, оставшиеся нерешенными с Советским Союзом. Наши министры иностранных дел встречались по нескольку раз в месяц, а наши президенты беседовали по телефону почти каждую неделю. Когда я был в Москве, я каждый день встречался с одним, а то и с несколькими советскими руководителями — если не с президентом или премьер–министром или министром иностранных дел, то по крайней мере с их старшими помощниками.

Горбачев предпринимал отчаянные усилия предотвратить начатую США войну в заливе, тем не менее он сдержал обещание, данное Бушу в Хельсинки, и способствовал окончанию агрессии Ирака. Порой казалось, что Горбачев был на грани применения силы в прибалтийских государствах, однако он отказался от силовой политики, когда мы дали понять, что это может подорвать сотрудничество с нами. В Вашингтоне были благодарны ему за это и с возрастающим опасением смотрели на то, как меняется его положение у себя дома.

Тем не менее между нами оставались нерешенные проблемы. Со стороны советских военных не прекращались попытки уклоняться от выполнения обязательств, которые СССР взял на себя, подписав соглашение о сокращении обычных вооружений в Европе. Переговоры продолжали буксовать и не прекращались споры по поводу терминов, и хотя по основным вопросам соглашения о стратегических вооружениях уже год как было достигнуто согласие, различные технические проблемы и проблемы, связанные с контролем, не переставали вылезать… Верховный Совет СССР все еще не принял закона, обеспечивающего право на свободную эмиграцию (хотя на практике почти никому не мешали покинуть страну, если он или она того желали), а торговое соглашение, подписанное Бушем и Горбачевым в Вашингтоне в 1990 году, таки не было направлено в Конгресс для одобрения.

Визит Буша в Москву, который первоначально планировался на февраль 1991 года и был отложен из–за войны в Заливе, так и не был заново намечен. Президент хотел подписать в Москве соглашение по стратегическим вооружениям, но он понимал, что даже если проблема стратегических вооружений будет решена, было бы неполитично подписывать такое соглашение, пока Советский Союз не примет полностью соглашение об обычных вооружениях, оговоренное еще в прошлом году.

Тем временем Горбачев пребывал в крайнем раздражении. Ему было неприятно то, что визит Буша откладывается, он не ожидал, что Буш не сразу одобрит его апрельскую просьбу о полуторамиллиардном кредите для покупки зерна и еще не был уверен что его пригласят на июльскую встречу «семерки» развитых стран. А дома политические противники обвиняли его в том, что он наивно поддерживает интересы Запада, не обеспечивая соответствующих компенсаций для Советского Союза.

Джордж больше меня не любит!

Подписание 9 ноября 1990 года в Париже договора о сокращении обычных вооружений в Европе было одним из событий, официально закреплявших конец холодной войны.

Однако вскоре после того, как договор был подписан, обнаружилось, что советское верховное командование пытается нарушать некоторые его положения. Определенные действия (в том числе незаявленное передвижение войск к востоку от Урала) нарушали дух соглашения. А другие (такие, например, как требование не учитывать единицы военно–морской пехоты) противоречили и букве и духу соглашения, Неумение Горбачева заставить советских военных полностью выполнять соглашения было одним из факторов, приведших к отставке Шеварднадзе.

Коль скоро Советский Союз не соблюдал соглашения, Соединенные Штаты и их союзники отказались ратифицировать договор, и переговоры, связанные с нарушениями, допущенными Советским Союзом, тянулись всю зиму и весну. После долгого упорства и отстаивания каждого пункта Советский Союз постепенно начал уступать, но всякий раз делая лишь по маленькому шажку. Снова проявлялась тактика Громыко.

Однако к маю оставалось лишь два–три нерешенных вопроса, и я получил указание посетить Горбачева и просить его побыстрее все проблемы урегулировать. Встреча была назначена на вторник, 7 мая 1991 года.

Горбачев принял меня в присутствии одного только Черняева. Горбачев внимательно выслушал все, что мне поручили ему передать. Поскольку советский министр иностранных дел не смог убедить советских военных действовать солидарно, мы предложили, чтобы Горбачев послал начальника Генерального штаба генерала Михаила а в Вашингтон для непосредственных переговоров. Горбачев сказал, что он понимает всю важность быстрого решения вопросов, зависших по договору об обычных вооружениях в Европе, с тем чтобы этот договор мог вступить в силу. И хотя Горбачев считал, что уже сделал приемлемое предложение для урегулирования вопроса о военно–морской пехоте, он согласился направить Моисеева в Вашингтон.

Затем он отодвинул в сторону бумагу, подготовленную ему для встречи со мной, уперся в меня взглядом через стол и произнес полный жалоб монолог, к чему он время от времени прибегал, добиваясь обычно желаемого эффекта, Было бы невежливо смотреть на часы, но я уверен, что он говорил, по крайней мере, пятнадцать, а то и двадцать минут.

Его беспокоит, сказал Горбачев, появление все большего числа признаков того, что президент Буш «пересматривает» их отношения. Публичные заявления в Вашингтоне приобрели более критический характер. Далее, насколько он понимает, в кредитах, которые он просил для закупки зерна, ему отказано, докладывают ему и о других барьерах, которые ставятся в торговле. Так например, Соединенные Штаты отказались поставить компьютеры, которые могли бы улучшить безопасность советских атомных станций, а ведь и Рейган и Буш заверяли его, что не будет никаких ограничений на экспорт, и он лично подписал договор на поставки компьютеров, когда год тому назад был в Миннеаполисе. Он не может понять, почему мы считаем, что безопасность атомных станций не входит в общие интересы. Ему сообщили также, что возникли проблемы получения лицензии на осуществление совместного проекта создания коммерческого авиалайнера.

В ходе своего монолога Горбачев упомянул о моем предстоящем отъезде, о чем было только что объявлено, «Почему вы должны сейчас уезжать? — задал он мне риторический вопрос, добавив, что мы «продуктивно работали вместе» не один год и он не может понять, почему я решил закончить свою работу на посту посла. «Возможно, вы думаете, что корабль идет ко дну?» — заметил он и уставился на меня, но тут же снял напряжение неожиданной улыбкой.

Когда мне, наконец, удалось вставить слово, я пояснил, что президент Буш по–прежнему поддерживает перестройку, и если в Вашингтоне время от времени раздаются критические голоса, то это реакция на те или иные советские действия, как, например, нарушение соглашения по обычным вооружениям. Что же до наших отношений в экономической области, то, насколько мне известно, окончательного решения о кредитах для закупки зерна еще не принято. Я попросил Горбачева понять, что президенту Бушу для принятия положительного решения надо преодолеть многочисленные трудности законодательного и технического характера, в частности, у нас нет необходимых данных, которые требуются по нашим законам для поддержки кредитования.

Стоило мне упомянуть о «поддержке кредитования», как Горбачев снова взорвался. Он возмутился тем, что Буш в публичном заявлении привлек внимание к этой проблеме, и сказал, что его критики используют и это и другие выступления Буша против него.

Я сказал Горбачеву, что он увязывает то, между чем никакой связи нет. Мой отъезд объясняется чисто личными причинами — я просто почувствовал, что после восьми лет, посвященных советским проблемам, пора заняться чем–то другим, и я понимаю, что наше посольство только выиграет от нового руководства. Я знаю, что президент Буш продолжает серьезно поддерживать перестройку и Горбачева лично, но он, Горбачев, должен признать, что нам чрезвычайно трудно помогать ему, пока он упорствует в сохранении командной административной системы. Так например, мы ожидали, что будут расформированы центральные министерства–монополисты, а они в новом кабинете сохранены.

— Конечно, ваше дело, как строить ваше правительство, — сказал я. — Но мы просто не в состоянии помочь вам и заставить работать нынешнюю систему. Мы не знаем, как этого можно добиться, к тому же у нас нет опыта руководства такой системой.

Что же до кредитов для покупки зерна, то сказал я, мы хотели бы помочь, вместе тем мы считаем, что было бы куда разумнее наладить распределение продовольствия внутри Советского Союза. Я напомнил Горбачеву о нашей первой встрече в 1985 году когда он говорил о том, сколько пропадает продуктов, и заметил, что ситуация с тех пор не изменилась. Я лично сомневаюсь в мудрости решения занять денег, чтобы направить дополнительное количество зерна в государственный сектор. Ведь за кредит придется расплачиваться через три года, а это ляжет дополнительным бременем на советскую экономику как раз в тот момент, когда средства будут нужны для проведения экономических реформ.

Где–то в ходе своей речи я упомянул также и о принятии закона об эмиграции. (Сторонники его в Верховном Совете, такие как Федор Бурлацкий, информировали меня, что он будет заблокирован, если Горбачев лично всем своим авторитетом не поддержит его.)

Хотя сам Горбачев имел обыкновение говорить подолгу, он обычно умел и слушать, за исключением тех случаев, когда говорил кто–то из его ближайшего окружения. Я говорил, наверное, почти столько же времени, сколько и он, тем не менее он терпеливо меня выслушал, порой записывая что- то в блокноте. А затем прошелся по многим затронутым мною вопросам.

По вопросу о центральных министерствах, связанных с экономикой, он заметил, что их, конечно, следует ликвидировать, но он не может сделать это в одночасье: возникнет хаос. Следовательно, нынешнее состояние — дело временное, позволяющее разумно перейти к рыночной системе. Новый министр химической промышленности, заверил он меня, уже разрабатывает план ликвидации своего министерства.

Что касается закона об эмиграции, то, заявил он, есть беспокойство относительно того, во что это обойдется и как его проводить в жизнь, но в целом он был настроен оптимистически и считал, что закон будет принят. Я отметил, что в нынешнем тексте закона определено время, в течение которого администрация должна подготовиться к его выполнению, и выразил надежду, что это обстоятельство не будет использовано в качестве предлога для дальнейшей отсрочки.

Мы условились, что я передам высказывания Горбачева президенту Бушу, и я заверил его, что Буш по–прежнему намерен сохранять отношения партнерства с ним.

Тем не менее когда Горбачев на другой день встретился с газетным магнатом Рупертом Мэрдоком, настроен он был по–прежнему воинственно. Собственно, публично он высказался еще более резко, чем накануне, когда говорил со мной. Он даже дал понять в присутствии репортеров, что администрация Буша рискует снова начать холодную войну.

————

Cri de corur[107] Горбачева буквально гальванизировал президента Буша. Как и после аналогичного, но более туманного высказывания два года тому назад Буш поспешил заверить Горбачева, что отношения остаются неизменными, Так случилось, что на 8 мая была намечена встреча Буша с тремя прибалтийскими лидерами — президентом Витаутасом Ландсбергесом из Литвы и премьер–министрами Эдгаром Сависааром и Иварсом Годманисом из Эстонии и Латвии, Доклад о моем разговоре с Горбачевым поступил накануне встречи, а сообщение о публичных высказываниях Горбачева во время беседы с Мэрдоком в то утро. Это произвело столь глубокое впечатление на президента, что он, казалось, забыл, кого он принимает. Трудно поверить — даже просто невероятно, — но Буш во время визита прибалтов публично всячески расхваливал Горбачева.

Еще до встречи с прибалтийскими лидерами Буш сказал репортерам, что будет говорить о своих «крепких и, я думаю, хороших отношениях» с Горбачевым и его поистине «огромных» достижениях. Поскольку прибалты приехали искать поддержки у США в своих стремлениях к независимости и безо всякой симпатии относились к Горбачеву, слова Буша в контексте этой встречи звучали как оскорбление. В результате они пришли к неверному выводу, что Буш, как они и опасались, по всей вероятности, заключил своего рода сделку, о чем они начали подозревать после встречи на Мальте, а именно: что Соединенные Штаты останутся глухи к их призывам, если Горбачев позволит странам Восточной Европы пойти своим путем. Заявления Вашингтона, прозвучавшие в январе, успокоили было их подозрения, а сейчас эти подозрения снова возникли на пустом месте.

Дело не в том, что Бушу следовало использовать эту встречу с прибалтами для критики Горбачева. Это было бы и неуместно и ненужно. Но было бы неплохо, если бы Буш в частном порядке высказал прибалтам свое убеждение в том, что Горбачев пытается помешать сторонникам жесткой линии использовать против них силу. Главное же, во время их визита все внимание следовало уделить обещанию США помочь им добиться свободы.

Можно было бы найти другой повод заверить Горбачева в своих добрых намерениях, тем более что его подозрения были не обоснованы и своекорыстны.

Горбачев игнорировал тот факт, что в большей части критики, исходившей из Вашингтона, повинен он сам. Принимая во внимание суровые меры, принятые Горбачевым у себя в стране, разгул насилия, который он не смог сдержать в прибалтийских республиках и в других местах, его пассивность в отношении генералов, не выполнявших торжественных обещаний по договорам, и его терпимость в отношении высших чиновников, нагромождавших необоснованные обвинения против Запада, президент Буш мог бы составить куда более внушительный список нареканий, чем Горбачев. Бушу не было надобности рассыпаться в «заверениях» или реагировать так, словно повинен он сам. Тем не менее он явно сочувствовал своему коллеге, попавшему в тяжелое положение, и так реагировал, что Горбачев мог решить: всякий раз, как ему потребуется что–то от Буша, достаточно будет пожаловаться, что Джордж охладел к нему.

А Буш не ограничился публичными выступлениями во время визита прибалтов. Он также — и это было куда более правильно — немедленно послал Горбачеву письмо с целью успокоить его тревогу. А 11 мая, в субботу, позвонил ему по прямому телефону Буш заверил Горбачева, что его просьба о кредитах вовсе не отклонена, он продолжает работать по преодолению некоторых юридических сложностей. А пока Буш предложил прислать делегацию высокого уровня во главе с заместителем министра сельского хозяйства Ричардом Кроудером для помощи в выработке планов перераспределения продовольствия. Это была незначительная помощь, но она шла от души, и Горбачев согласился принять делегацию, когда она приедет.

Передавая в конце недели письмо президента Черняеву, я попытался прояснить и другие моменты, на которые жаловался Горбачев. Джим Мэй, наш торговый советник, не смог обнаружить ни одного отказа в предоставлении экспортных лицензий на упомянутые Горбачевым компьютеры, но Мэй узнал, что доставка некоторых компьютеров, заказанных для атомных станций, задержана из–за того, что они не оплачены, как было договорено. Я вручил Черняеву бумагу с описанием этой ситуации и сказал:

— Кто–то убедил вашего президента, что мы заблокировали отправку компьютеров, но это глупости. Ваши бюрократы просто вовремя не оплатили инвойсы и пытаются переложить вину на других.

Черняев усмехнулся, пробормотал что–то вроде: «Они во всем мире одинаковы», — и заверил меня, что сориентирует Горбачева. Он заметил также, что позаботится, чтобы Горбачев дал Моисееву соответствующие инструкции до его отъезда в Вашингтон.

Моисеев прибыл в Вашингтон 20 мая с новыми предложениями по договору об обычных вооружениях в Европе и обсудил их непосредственно с президентом Бушем, а также с высокопоставленными чиновниками Госдепартамента и Министерства обороны. В ходе этих дискуссий Моисеев заявил, что морская пехота занимается скорее внутренней, чем внешней безопасностью — собственно, она будет использована в случае волнений внутри страны, а не конфликта с Западом. Американцы согласились с необходимостью охраны месторасположения ракет, но считали, что договоренность о численности подразделений, записанная в договоре, должна распространяться и на морскую пехоту.

Визит Моисеева несколько разрядил обстановку, но его предложение не было приемлемо для Соединенных Штатов. Однако вскоре после возвращения в Москву Моисеев сообщил, что, кажется, нашел решение вопроса, и соглашение было действительно достигнуто, когда Бейкер встретился с Бессмертных в Лиссабоне 1 июня. А 14 июня все послы, участвовавшие в переговорах по договору об обычных вооружениях в Европе, собрались в Вене для обсуждения спорных формулировок. Наконец президент Буш мог направить договор в Сенат для ратификации.

А что касается кредита, прошло несколько недель, прежде чем президент Буш принял окончательное решение. Тем временем делегация Кроудера побывала в Москве и обсудила с советскими чиновниками несколько проектов помощи в сельском хозяйстве. Горбачев встретился с группой, не пожалев времени, с восторгом поддержал идею проектов, но вспылил, когда Кроудер сказал, что они хотели бы иметь больше информации о кредитоспособности Советского Союза.

— Мы всегда пунктуально платили по кредитам, — пылко заявил Горбачев. — Я дал вам слово. Вы оскорбляете меня, прося еще о чем–то.

Кроудер пояснил, что наше законодательство обязывает представить данные о кредитоспособности, чтобы подкрепить принимаемое решение, и это отнюдь не является оскорблением, но Горбачев и слушать его не пожелал.

Когда Горбачева что–то возмущало, он редко ограничивался обсуждаемым вопросом, а начинал сыпать упреками направо и налево — по всему, что приходило в голову В данном случае он заявил, что президент Буш окружил себя «антисоветски настроенными советниками», которые поставляют ему ложную информацию. Он даже назвал Роберта Гейтса, высокопоставленного сотрудника ЦРУ заместителя советника по вопросам национальной безопасности Скоукрофта, выдвинутого Бушем на пост директора ЦРУ.

Я с возмущением выслушал это. Если кто–то и мог жаловаться на ложную информацию, так это мы. Крючков и КГБ явно дезинформировали Горбачева, как я не раз на это указывал. А американская разведка и лично Гейтс, насколько мне известно, никогда не лгали президенту. Наша интерпретация событий могла быть различной, но мы всегда честно излагали свое мнение и не прикрывались псевдофактами. Я не намерен был выслушать Горбачева и не возразить ему.

Не дожидаясь, пока его обвинения будут переведены на английский для наших гостей, я сказал по–русски:

— То, что вы говорите, и неверно, и несправедливо. Гейтс куда менее антисоветчик, чем Крючков антиамериканист!

Горбачев буркнул, что у него свое мнение о Гейтсе, а мы можем держаться своего мнения о Крючкове, и вернулся к вопросу о кредитах.

— Я лично просил президента Буша предоставить нам кредиты, — сказал он. — Если он хочет нам их дать, — отлично. Если нет, — его дело.

————

Одиннадцатого июня я вручил Горбачеву письмо, в котором сообщалось, что его просьба о предоставлении кредита в 1,5 миллиарда долларов для закупки зерна одобрена.

В поисках поддержки

Обеспокоенность Горбачева тем, что Буш может изменить к нему отношение, частично объяснялась искаженными докладами КГБ, но причин для беспокойства у него было предостаточно, хотя и не по поводу лояльности президента США. Весной 1991 года советская экономика явно двигалась к краху. Все рецепты для ее оздоровления содержали, возможно, смертельные дозы политического яда, и Горбачев начал мечтать о deus ex machina[108]. Вот если бы его друзья в развитых промышленных странах могли собраться вместе и осуществить массированную международную помощь! Ведь влили же они десятки миллиардов в крошечный Кувейт для его спасения и к тому же рисковали жизнями. Конечно, стоило предпринять подобное усилие, чтобы превратить смертельную угрозу в партнерство и сотрудничество. К тому же все они — его друзья–приятели, которые — во всяком случае в частных беседах — обещали вечную поддержку. Какие–то 20–30 миллиардов долларов в год, которые могли бы помочь ему удержаться на своем посту, были бы лишь частицей того, что они уже сэкономили в бюджете, сократив вооружения, благодаря проводимой им политике.

Вот о чем начал мечтать Горбачев, готовясь к встрече «семерки» наиболее экономически развитых держав, намеченной на июль в Лондоне. Собственно он надеялся получить на нее приглашение и стать восьмым членом этого элитарного клуба. В апреле и мае Горбачев начал зондировать почву о возможности приглашения в Лондон — обычно в личных телефонных разговорах с членами «семерки».

Меня встревожил этот приватный зондаж, когда я узнал о нем в начале мая. И дело не в том, что я сомневался, получит ли Горбачев приглашение: ни один из лидеров «семерки» не захотел бы оскорбить его или увеличить его внутренние проблемы, публично отказав ему в приглашении. Но было не реалистично думать, что он вернется после этой встречи с обязательствами серьезной помощи или став полноправным членом организации.

Перед всеми странами «семерки» стояли финансовые и политические проблемы, что делало весьма сложным предоставление помощи Советскому Союзу: в Соединенных Штатах вырос дефицит бюджета, недавно было принято повышение налогов, вызывавшее недовольство, а президенту на будущий год предстояли выборы, так что поддержка дополнительной помощи иностранному государству могла оказаться для него убийственной; Германия только начинала понимать, каких ресурсов потребует доведение восточных земель до уровня западных; Япония продолжала настаивать на возвращении Южных Курил, так что до этого ни о какой существенной помощи не могло быть и речи, а было очевидно, что Горбачев не обладает достаточной политической силой, чтобы уступить им эту территорию, — во всяком случае не сейчас, вскоре после «потери» Восточной Европы. И так далее: у каждого члена «семерки» были серьезные основания не брать на себя обязательств по оказанию существенной помощи, — разве что самой скромной.

Более того: Советский Союз еще не выработал подхода к реформам, которые позволили бы конструктивно использовать иностранную помощь. То, чего добивался Горбачев, — крупные займы, стабилизация рубля, реструктуризация долга — лишь вдохнет немного жизни в систему с отмирающим мозгом. Кое–что из этого даже осложнит, а не облегчит проведение реформ. Для получения иностранной помощи Горбачеву нужна была программа, которая имела бы хоть какой–то шанс на успех.

Я опасался также, что если участие Горбачева в заседаниях «семерки» не будет представлено советской общественности с необычной деликатностью, это может отрицательно повлиять на общественное мнение. У общественности должно создаться впечатление, что Горбачев получил приглашение на встречу, а не навязался и что он будет обсуждать там мировые экономические проблемы, а не говорить об оказание помощи Советскому Союзу, — в противном случае его обвинят в том, что он выклянчивает помощь, и если результаты окажутся скромными, вменят это ему в вину Команда Горбачева оказалась на редкость неспособной представить общественности его экономическую политику.

Я высказывал эти опасения моим советским контактам в мае и рекомендовал Горбачеву дождаться приглашения, не объявляя об этом заранее общественности, а пока разработать программу, которая выглядела бы более убедительно, чем «антикризисный план» ретрограда Павлова. Я убеждал их также подчеркивать, что Горбачев едет в Лондон, потому что Советский Союз вступает в мировую экономику и хочет, чтобы его мнения были выслушаны другими великими державами. Если при этом возникнут новые методы сотрудничества, тем лучше, но общественность надо так настроить, чтобы люди не думали, что эта поездка Горбачева преследует прежде всего получение иностранной помощи.

————

Мой совет не был услышан; к середине мая в средствах массовой информации стали появляться сообщения, что Горбачев напрашивается на приглашение, а когда итальянский премьер–министр Джулио Андреотти посетил 22 мая Москву, сам Горбачев объявил журналистам о своем желании получить приглашение: «Существенно важно, чтобы Советский Союз имел возможность излагать свои взгляды на встречах «семерки», тем самым дав совершенно ясно понять, что он имеет в виду массированную экономическую помощь Советскому Союзу.

Однако вскоре я имел основание более оптимистично посмотреть на заявление Горбачева. Первой ласточкой был слух о том, что предпринимаются серьезные усилия создать реалистичную программу реформ — я узнал об этом, встретившись 7 мая с Евгением Примаковым, как раз в тот день, когда Горбачев пожаловался мне об охлаждении Буша. Я попросил о встрече с Примаковым, желая нанести ему визит вежливости как новому члену Горбачевского Совета безопасности и намереваясь обсудить с ним оставшиеся нерешенными проблемы контроля над вооружением.

Кабинет Примакова находился в Кремле, в том же здании, что и кабинет Горбачева, и был просторен — это указывало на то, что Горбачев намерен предоставить Совету безопасности хотя бы видимые атрибуты власти… Когда я заговорил о текущих проблемах безопасности, Примаков сказал, что он будет заниматься не столько безопасностью, сколько международными экономическими проблемами. Его первейшей задачей, сказал он, будет развитие стратегии, которая позволит Советскому Союзу войти в главные международные экономические институты — присоединиться ко Всеобщему соглашению по тарифам и торговле, стать членом Международного банка, Международного валютного фонда… и «семерки». Примаков также повторил некоторые из жалоб касательно политики США, которые изложил мне утром Горбачев, и я дал ему те же ответы.

Я сказал Примакову, что еще надо найти иностранного экономиста, который счел бы, что «антикризисная программа» даст результаты, и спросил, намерен ли Горбачев в какой–то мере изменить ее, прежде чем отправиться в Лондон — при условии, что он получит приглашение (а похоже, что это произойдет). Примаков сказал, что над программой действительно идет работа. Он сказал, что он сам в соавторстве с Григорием Явлинским написал статью для представления международному экономическому форуму и вообще работа будет вестись в этом направлении.

Четырьмя днями позже, 11 мая, Горбачев сообщил Бушу по телефону, что он просил Явлинского составить новую программу экономических реформ и что он пошлет Явлинского вместе с Примаковым в Вашингтон, чтобы ознакомить с этой новой программой Буша и остальных. Буш охотно согласился принять советскую делегацию.

Окно возможностей?

То, что Явлинский снова включился в планирование реформ, было доброй вестью. После того, как Горбачев отклонил «План пятисот дней» и Явлинский понял, что РСФСР не в состоянии самостоятельно проводить реформы, он в конце 1990 года ушел с поста заместителя премьер–министра РСФСР. С тех пор он возглавлял Московский экономический институт. С моей точки зрения, среди множества планов и программ создания в Советском Союзе условий для рыночной экономики его идеи были наиболее практически осуществимыми.

В начале следующей недели я поехал встретиться с Явлинским. Он высказал убеждение, что Горбачев, наконец, взялся за проведение более радикальных реформ. Явлинский присутствовал на недавнем заседании кабинета министров, где Горбачев по разным поводам пять раз резко отозвался об «антикризисной программе» Павлова. Горбачев сказал собравшимся, что с кем бы из иностранных лидеров он ни беседовал, все они — и президент Буш, и президент Миттерран, и канцлер Коль — говорили ему, что эта программа не будет работать, и в какой–то момент добавил: «Даже американский посол говорит мне, что она никуда не годится, а он достаточно хорошо знает нашу страну». («Мои отношения с Павловым можно считать оконченными», — подумал я, но это не имело значения, поскольку я ничего не ждал от него. Однако я подивился тому, как Горбачев может рассчитывать на лояльность своих высших чиновников, столь резко отзываясь о них, хотя они того и заслуживают.)

Короче, Явлинский был убежден, что Горбачев признает теперь недостатки плана Павлова. Явлинский сказал, что Горбачев лично заверил его в своей поддержке, сам же Явлинский, по его словам, отойдет в сторону, если его идеи не будут приняты.

Явлинский добавил, что считает некоторые части «Плана пятисот дней» не осуществимыми, Более того, он признал, что первоначальный вариант плана не был достаточно реалистичен политически. Он намеревался наследующей неделе поехать в Гарвард и поработать над этими проблемами с профессором Грэмом Эллисоном. После чего он присоединится в Вашингтоне к Примакову и вместе с ним встретится с американскими официальными лицами, как это было оговорено во время телефонного разговора Буша с Горбачевым.

Я сказал Явлинскому; меня беспокоит то, что общественность может неверно истолковать поездку Горбачева в Лондон, сочтя, что он поехал туда главным образом за помощью. Явлинский, казалось, понял мою озабоченность, но он считал, что именно перспектива лондонской встречи подвигла Горбачева рассмотреть эффективную программу реформ, а потому ему хотелось использовать ее в качестве рычага.

Явлинский, казалось, понимал, насколько важно иметь программу, которая вызвала бы доверие у Запада и убедила в том, что СССР сокращает военно–промышленный комплекс, серьезно настроен двигаться к рыночной системе и одновременно снижает напряженность в республиках. Явлинский надеялся, что реалистичная программа привлечет соответствующую поддержку Запада. В противоположность Горбачеву, он скептически относился к возможности получения кредитов, если они не предназначены для определенных программ. Я согласился с ним, когда он заявил, что кредиты — не главное. «Деньги, конечно, будут играть роль, — сказал он, — но еще надо посмотреть, какое они займут место в системе приоритетов — третье, пятнадцатое или двадцать пятое». Главное: материальная помощь должна быть частью последовательной синхронизированной программы действий, предпринимаемых самим Советским Союзом.

————

В ту неделю Грэм Эллисон, гарвардский партнер Явлинского, был тоже в Москве, и я воспользовался этим, чтобы поговорить с ним о проекте. Мы познакомились с ним два–три года тому назад, когда я участвовал в Гарварде в семинаре по американо–советским отношениям, и с тех пор время от времени поддерживали контакт. Он всегда производил на меня большое впечатление своим пониманием советской действительности, своей сбалансированной оценкой будущих возможностей.

Эллисон объяснил мне, что Явлинский будет готовить рекомендации по экономике для их совместного доклада, а он и его коллеги из Гарварда будут работать над политическими проблемами. Следует соединить эти два аспекта с тем, чтобы в программе учитывались политические факторы лучше, чем в «Плане пятиста дней». В частности, Эллисон считал, что должна произойти подлинная передача власти республикам, равно как и предприняты усилия по развитию демократических институтов и увеличена открытость в управлении экономикой и финансами.

Его взгляды по этим вопросам совпадали с моими, но я заметил, что необходимо создать какой–то механизм, который реально занялся бы социальными проблемами, а они неизбежно возникнут при быстром сокращении военной промышленности. Ныне существующие планы постепенной конверсии — переводу военной промышленности в гражданскую — не работают, а страна не может пойти на такой риск и просто закрыть военные заводы, выкинув миллионы рабочих на улицу. Я порекомендовал группе подумать о том, чтобы предложить принятие чего–то вроде закона о военнослужащих применительно к оборонной промышленности, с выплатами по безработице и программой переквалификации. При всех затратах это обойдется дешевле, чем содержать ненужные военные заводы.

Девятнадцатого мая Явлинский и Эллисон отправились в Массачусетс для работы над программой, которую Явлинский назвал «Окно возможностей», а Эллисон «Великой сделкой». Хотя я понимал логику такого названия и был согласен с ней (Запад-де поддержит экономическую реформу в Советском Союзе, если Советский Союз встанет на путь демократии и партнерства), я предпочитал русское название «Окно возможностей». Это подразумевало возможность для всех сторон действовать в своих интересах. Мне это казалось более здравым подходом, чем «сделка» между конфликтующими интересами. Тем не менее содержание программы было важнее названия, и все стороны, казалось, поняли, что если они хотят получить помощь от Запада в нужных размерах, надо карабкаться вверх. Все были, однако, убеждены, что Горбачев у себя в стране будет поддерживать эту программу.

————

Хотя Горбачев явно надеялся, что западные друзья вызволят его из тяжелой ситуации, в его публичных заявлениях стали тем не менее появляться нотки реализма. Вечером после встречи с Явлинским я смотрел по телевидению отрывок из выступления Горбачева перед кабинетом министров в тот день. Приведя несколько цифр, показывающих ужасающее положение в экономике, Горбачев сказал, что никакое вмешательство извне не может спасти ситуацию, — Советский Союз должен «сам себя спасать». «При такой экономике даже вливание вето миллиардов долларов не поможет», — добавил он. Однако в личных разговорах со своими иностранными друзьями он все время упоминал эту цифру — сто миллиардов долларов. И усиленно лоббировал за массированную программу иностранной помощи. Ему удалось привлечь на свою сторону такую важную фигуру, как Маргарет Тэтчер.

Леди Тэтчер прибыла в Москву в конце мая как личная гостья Горбачевых. Я не был представлен ей, когда она приезжала в Вашингтон несколько лет тому назад — я тогда вел запись ее бесед с президентом Рейганом и не считал, что она вспомнит меня, а уж тем более захочет встретиться со мной во время своего пребывания в Москве. Так что для меня явилось полной неожиданностью, когда мой британский коллега сэр Родрик Брейтуэйт позвонил мне и сказал, что миссис Тэтчер хотела бы обсудить со мной свои встречи с Горбачевым. В тот день она ужинала с Горбачевыми, и Брейтуэйты предложили мне приехать к ним на ужин, чтобы я был у них, когда Тэтчер вернется с дачи Горбачевых. Я обрадовался такой возможности в немалой степени потому, что Брейтуэйты были тонкими наблюдателями советской действительности, и вечер, безусловно, не пройдет даром, а кроме того, у меня будет возможность услышать мнение бывшего премьер–министра.

Леди Тэтчер вернулась в резиденцию британского посла вскоре после 10 часов вечера и присоединилась к нам в кабинете сэра Родрика, Из его окон открывался великолепный вид на кремлевские стены и стоящие за ними здания, залитые светом прожекторов. Это была внушительная, мирная картина, так не соответствовавшая политической буре, бушевавшей в этих тщательно охраняемых древних стенах.

Миссис Тэтчер села с рюмкой ликера в руке и перешла прямо к делу.

— Пожалуйста, передайте моему другу Джорджу, — сказала она, — что мы должны помочь Михаилу. Конечно, вы, американцы, не можете и не должны делать все сами, но Джордж должен возглавить эти усилия, как было с Кувейтом. — Помолчала и затем пояснила, почему она так считает: — Всего два–три года тому назад мы с Роном отдали бы все на свете, чтобы здесь произошло то, что произошло сейчас. Теперь, когда Горбачев помог покончить с холодной войной и проложил курс для подлинных реформ, история не простит нам, — продолжала она, — если мы его не поддержим.

Вечерний разговор с Горбачевыми убедил Тэтчер, что Горбачев готов полностью восстановить права собственности, хотя, возможно, он еще не считает, что настало время объявить об этом публично. Но у нее также создалось впечатление, что политически он в отчаянном положении.

Тэтчер ратовала за приглашение Горбачева в Лондон на встречу «семерки» и считала, что нельзя допустить, чтобы он уехал оттуда с пустыми руками. По мнению Тэтчер, все союзники должны объединиться и помочь, но требуется нажим со стороны Соединенных Штатов, «чтобы они выполнили свой долг». Она в курсе того, что Германия уже обещала существенную помощь, но считает, что немцы могли бы сделать больше, поскольку до сих пор они лишь расплачивались за свое воссоединение. А японцев следует убедить подождать со своими территориальными притязаниями, пока в Советском Союзе не стабилизируется обстановка. Если Горбачев уступит сейчас их требованиям, он может слететь, а это риск, на который не следует идти ни японцам, ни остальному свободному миру.

Я заверил миссис Тэтчер, что передам все ею сказанное президенту Бушу, и подтвердил, что согласен с ней: нам всем важно, чтобы в Советском Союзе были проведены реформы. Я был уверен, что президент Буш захочет всячески помочь. Однако всем нам придется столкнуться с практическими трудностями в создании эффективной программы помощи, К сожалению, политика, проводимая Горбачевым, делала пока иностранную помощь бесцельной: дефицит бюджета не находился под контролем, не было эффективных планов выделения социальных услуг из государственной сферы, частное предпринимательство еще не было защищено, большая часть экономики все еще находилась в тисках государственных монополий и по–прежнему отсутствовала стратегия создания институтов, необходимых для рыночной экономики. Вливание денег в страну в такое время не даст ничего хорошего и может принести только вред.

— Вы говорите как дипломат! — Тэтчер метнула на меня гневный взгляд. — Находите объяснения для бездействия. Почему бы не подумать, как положено государственному деятелю? Нам необходима политическая решимость поддерживать этот процесс, который в самой высшей степени в наших общих интересах.

Затем уже менее резким тоном Тэтчер заметила, что Горбачев совершенно прав: президент Буш должен помочь Советскому Союзу в период перестройки также энергично, как он защищал Кувейт.

— Только американское руководство может это сделать, — подытожила она, — так что непременно передайте мои слова моему другу Джорджу.

————

Вернувшись в Спасо—Хауз, я составил телеграмму президенту с изложением мнения леди Тэтчер. Затем сделал следующую запись в своем дневнике:

«Я считаю, что миссис Тэтчер права. Можно найти много оправданий, даже оснований, чтобы ничего не делать, но дальнейшая эволюция Советского Союза в направлении открытости и демократии — в интересах Запада. У наших лидеров, если они не откликнутся, нет просто ума или мужества или обоих качеств сразу Помощь, конечно же, должна быть направлена и привязана к определенным проектам или объектам. Но нам следует создать весьма существенную программу для поддержки и направления проводимых здесь реформ».

Имелись, конечно, разумные основания не вкладывать средства без разбора — и я указал леди Тэтчер на некоторые из них, — но в основном она была права. Однако этим оправдывалось нежелание разворачивать программу помощи, и такого рода доводы могли победить, Для этого мы должны были бы работать с Горбачевым (и Ельциным) и создать такую международную структуру, которая позволила бы эффективно перестроить советскую экономику и помогла бы Горбачеву принять правильные решения, которые он мог бы преподнести общественности. Явлинский был прав. Деньги — не главное, но придет время, когда они потребуются.

Возможности явно существовали. Но я не был уверен, что ими воспользуются. Хотя президент Буш сочувствовал Горбачеву и взялся поддерживать его политически, не похоже было, чтобы он готов был пойти на создание международной структуры, которая помогла бы Советскому Союзу стать конструктивным партнером в мировой экономике. Буш не видел своей ведущей роли в формировании будущего и потому занял выжидательную позицию: пусть Горбачев сам ищет ключи к реформам, а он будет лишь время от времени бормотать слова поощрения или укоризны, тщательно избегая каких–либо обязательств.

В мае–июне 1991 года я усиленно старался обнаружить в политике Горбачева свидетельства перемен, которые могли бы убедить мое правительство, что нам выгодно попытаться помочь Горбачеву найти конструктивные ответы на его проблемы.

Предупреждение, которого никто не слышал

Горбачев работал над тем, как вести себя с «семеркой» в Лондоне, когда в законодательном органе страны был предпринят очень странный маневр. Семнадцатого июня премьер–министр Валентин Павлов потребовал, чтобы Верховный Совет наделил его чрезвычайными полномочиями, которыми до тех пор пользовался только президент. В ответ на заданный вопрос он сказал, что не обсуждал этого с Горбачевым. Собственно он потребовал себе власть, какой пользовалось высшее должностное лицо, даже не обсудив этого с ним.

Павлов выступал на открытой сессии Верховного Совета, и ее тут же сделали закрытой. Его поддержали председатель КГБ Крючков, министр обороны Язов и министр внутренних дел Пуго.

Горбачев обладал достаточной властью — он мог назначать и смешать таких чиновников, но тут в ответ на просьбу Павлова он лишь заявил, что не поддерживает ее. Некоторые советские обозреватели считали, что он был тайным инициатором этого маневра по причинам, которых никто не мог объяснить. Зная, как ревниво он относится к своей власти, я сомневался, что он стоит за всем этим, тем не менее я не мог найти объяснения его бездействию. Я обсуждал это с советскими политическими деятелями, журналистами и коллегами–дипломатами, и ни у кого, похоже, не было правдоподобного объяснения. В поисках ответов на этот вопрос я пригласил 20 июня на обед нескольких политических деятелей, включая мэра Москвы Попова (который, подобно Ельцину, только что победил на выборах).

В ту неделю Ельцин был в Вашингтоне. Он был только что избран президентом РСФСР, хотя еще не вступил в должность, и ему была назначена встреча с президентом Бушем в Овальном кабинете на 20 июня, в четверг, в 10:00 утра.

Утром в четверг сотрудник канцелярии мэра позвонил мне и сказал, что Попов не сможет быть на обеде, но он хотел бы заехать до этого, чтобы попрощаться, так как у него может не быть другой возможности увидеться со мной до моего отъезда из Москвы, назначенного на начало августа, Я сказал, что готов встретиться с ним в полдень, а обед был назначен на час дня.

Попов быстро приехал, и мы прошли в библиотеку Спасо—Хауз. Дворецкий принес поднос с напитками, но мы оба попросили кофе. Я поздравил Попова с победой на выборах, а он спросил, что я намерен делать после отъезда из Москвы. Дворецкий закрыл дверь, и тогда Попов достал лист бумаги и, продолжая говорить, что–то написал на нем, затем передал листок мне. Там крупным, характерным для русских неровным почерком было написано:

ГОТОВИТСЯ ПОПЫТКА СНЯТЬ ГОРБАЧЕВА. НАДО СООБЩИТЬ БОРИСУ НИКОЛАЕВИЧУ.

Стараясь как можно естественнее поддерживать разговор, я написал порусски на том же листке:

Я ПЕРЕДАМ. КТО ЭТО ДЕЛАЕТ?

Попов бросил взгляд на листок, написал несколько слов и передал бумажку мне. Я увидел следующие имена:

ПАВЛОВ, КРЮЧКОВ, ЯЗОВ, ЛУКЬЯНОВ

Когда я прочел, Попов отобрал у меня листок, разорвал его на мелкие кусочки и сунул себе в карман.

Мы поговорили еще минут десять–пятнадцать. Не следовало резко обрывать нашу встречу, чтобы не вызывать подозрений. Мы побеседовали об избирательной кампании, о планах Попова по дальнейшему развитию Москвы и об его оценке перспектив частного сектора. Думаю, это было достаточным прикрытием для микрофонов КГБ, хотя оба мы говорили, что придет в голову.

Попов уехал около 12:30, а я поспешно набросал несколько слов, положил сообщение в конверт, заклеил его и отправил с офицером американского посольства своему заместителю Джиму Коллинзу с указанием наибыстрейшим и наинадежнейшим способом переправить в Вашингтон. Сообщение было адресовано госсекретарю Бейкеру (который в то время находился в Берлине), помощнику президента по национальной безопасности Бренту Скоукроффту и президенту — и только, если они не решат иначе. Из–за разницы во времени оставалось всего два–три часа до встречи президента Буша с Ельциным.

Днем мне позвонил по надежному телефону заместитель госсекретаря Роберт Киммитт и сообщил, что президент Буш передаст мое сообщение Ельцину, но что я должен отправиться к Горбачеву и предупредить его. Я согласился, но сказал, что президент Буш должен, конечно, сказать Ельцину, что сведения исходят от Попова, но никому другому его имя раскрывать нельзя. Кроме того я считал, что вообще не надо называть фамилий. У нас же не было подтверждения того, что Крючков или кто–либо из остальных готовят заговор против Горбачева. Поэтому я предложил сказать Горбачеву, что у нас есть неподтвержденное сообщение о готовящемся заговоре, о чем ему следует знать, Киммитт согласился со мной и заверил меня, что все понимают необходимость не упоминать Попова, кроме как Ельцину.

Даже если бы наша информация была более точной, я бы не решился назвать Горбачеву имена заговорщиков. Ну как можно поверить, что американский посол сообщает главе государства, которое до недавнего прошлого было противником его страны, что премьер–министр этого государства, глава разведки, министр обороны и председатель парламента устраивают заговор против него? Не будет ли это выглядеть вмешательством в чужие дела в собственных интересах, попыткой посеять подозрения и произвести раскол? Нет, если все действительно так, то Горбачеву придется самому обо всем догадаться. Учитывая то, что происходило в Верховном Совете, он обойдется без подсказок.

Я позвонил Черняеву и попросил о срочной встрече с Горбачевым. Через несколько минут Черняев перезвонил мне и сказал, что я могу сразу приехать. В Москве вечерело, но все еще было светло — это был день летнего солнцестояния. Когда я вошел в кабинет Горбачева, он уже собирался уходить, с ним был только Черняев, да и я не взял с собой никого. Горбачев был в размягченном состоянии и, казалось, не спешил услышать, что я намерен ему сказать.

Он приветствовал меня словами: «Здравствуйте, товарищ посол», — и попросил не обижаться — он–де вовсе не намекает, что я служу интересам кого–либо кроме своего государства, просто меня здесь считают членом совместной команды по приведению к единому знаменателю американской и советской политики. Я стал, продолжал Горбачев, влиятельным членом советского общества, человеком, который не только способствует лучшему взаимопониманию между нашими странами, но и проведению реформ в Советском Союзе. Как он уже говорил во время нашей предыдущей встречи, он не понимает, почему я решил уехать в такое критическое для страны время, как раз тогда, когда оба государства нуждаются в моей помощи. Горбачев выразил надежду, что мы сможем еще раз встретиться для более длительного прощания, когда он вернется с заседания «семерки» в Лондоне в будущем месяце.

Я почувствовал себя неловко от лестных слов Горбачева, и это, наверное, было заметно. Во всяком случае, Черняев это заметил, как явствует из его отчета об этой беседе. Меня же больше всего заботило то, как сказать Горбачеву о заговоре; он сыпал комплиментами, а я думал: «Как я все это изложу в своем отчете?». Обычно я докладывал обо всех разговорах с Горбачевым почти буквально, насколько позволяли память и наскоро нацарапанные записи, но если я повторю, даже в пересказе, комплименты Горбачева, это будет отзывать самовосхвалением, и кое–кто из чиновников, вечно ищущих намека на самоуверенность со стороны коллег, могут даже заподозрить, что я намеренно преувеличил его слова. Я решил опустить всю эту часть беседы в своем отчете — сказать лишь коротко о риторическом вопросе Горбачева насчет моего скорого отъезда.

Мы сели за длинный стол в его кабинете, который стал мне таким знакомым, я — лицом к окнам, а Горбачев и Черняев — с противоположной стороны. Горбачев спросил, зачем президент Буш послал меня к нему. Я тщательно подготовил и продумал то, что собирался сказать.

— Господин президент, — сказал я, — президент Буш просил меня известить вас о сообщении, которое мы получили и которое крайне взволновало нас, хотя мы и не имеем подтверждения. Это не слух, но и не достоверный факт. Дело в том, что существует попытка убрать вас с вашего поста, и это может произойти в любой момент, даже на этой неделе.

Горбачев покачал головой и усмехнулся, потом принял серьезный вид.

— Передайте президенту Бушу, что я тронут. Я уже некоторое время считаю, что мы стали партнерами, и сейчас он это доказал. Поблагодарите его за беспокойство. Он поступил так, как следует поступать другу. Но скажите, чтобы он не волновался. Я все держу в руках. Завтра увидите.

Мне приятно слышать, сказал я, что для такого сообщения нет основания. Как я уже говорил, мы не можем это подтвердить, но считаем достаточно серьезным, чтобы обратить внимание, и президент Буш чувствовал себя обязанным довести эти сведения до Горбачева.

Тут Горбачев в своей излюбленной манере произнес монолог. Он–де знает, что то и дело возникают разговоры об отстранении правительства, Времена нынче неспокойные. Павлов, будучи компетентным экономистом, не является опытным политиком — он все еще учится. Он уже признал, что допустил в понедельник ошибку. В последнее время вообще наметился заметный сдвиг к политическому примирению. Развивается сотрудничество даже с Ельциным. Скоро будет подписан Союзный договор, а поездка его, Горбачева, в Лондон на встречу «семерки» явится дальнейшим шагом на пути к включению России в мировую экономику. Общественность поддерживает экономические реформы — люди показали это, проголосовав за Ельцина, но они жаждут также окончания политической конфронтации.

Тем не менее, продолжал Горбачев, существуют силы, которые пытаются заблокировать реформы. Есть такие силы даже в парламенте. Такой позиции придерживаются многие в группе «Союз», хотя и не все. Недовольные выступают против процесса примирения. Он не исключает возможности того, что кое–кто поговаривает об отставке правительства, и возможно, это и послужило основой для нашего сообщения.

Я с облегчением узнаю, сказал я Горбачеву, что дело движется в нужном направлении, а особенно приятно видеть развитие его сотрудничества с Ельциным. Если бы их отношения порвались, трудно было бы с оптимизмом смотреть в будущее.

Провожая меня к двери, Горбачев повторил, что завтра я увижу, насколько он держит все под контролем. И в самом деле на другой день он выступил в Верховном Совете и подавляющим большинством голосов добился отклонения требования Павлова о дополнительных полномочиях. Однако при этом он совершенно необъяснимо набросился на тех, кто, по его выражению, «пытается вбить кол» между ним и Павловым. Я порадовался, что не назвал Павлова и остальных, поскольку это, по всей вероятности, усилило бы недоверие Горбачева к моему сообщению. Лишь позднее я понял, что Горбачев мог подумать, не было ли наше сообщение вызвано нападками со стороны людей вроде полковника Алксниса, а не махинациями тех, кто пытался убедить Верховный Совет лишить его власти.

————

Было ли сообщение Попова ложной тревогой (а 22–23 июня так могло показаться) или оно точно отражало планы, осуществление которых было отложено на более благоприятное время, когда Горбачев будет вне Москвы, но в пределах Советского Союза» под контролем КГБ? Наверняка это знали лишь упомянутые лица, но некоторые второстепенные факты говорят о том, что правильна вторая версия.

Как бы то ни было, оба президента и американский госсекретарь отнеслись к сообщению непрофессионально. Тогда, 20 июня, я не знал, — но узнал позднее, — что еще до того, как сообщение Попова было передано Ельцину, госсекретарь Бейкер потребовал в Берлине срочной встречи с советским министром иностранных дел Бессмертных и сообщил ему полученные сведения (не открыв, однако, источника).

Всякому, даже элементарно знакомому с советскими правилами, было бы ясно, что при всех добрых намерениях Бессмертных никак не мог предупредить Горбачева, Вся связь между советскими официальными лицами контролировалась КГБ, а одним из главных заговорщиков был начальник КГБ. Бессмертных — следует отдать ему должное — сказал Бейкеру, что поскольку в деле замешаны упомянутые лица, он никак не сможет ничего сообщить Горбачеву, и если мы хотим предупредить Горбачева, это следует сделать мне. Такой метод действий должен был бы быть ясным с самого начала, и было величайшим безумием ставить Бессмертных в известность о секретнейшем сообщении, когда он ничего не мог предпринять. Даже будь у него надежная связь, он не спешил бы передавать неподтвержденное сообщение о своих коллегах по кабинету министров, исходящее из иностранного источника.

Если Бейкер поступил необдуманно, то президент Буш поступил опрометчиво. Позвонив по телефону Горбачеву, чтобы заверить его, что Ельцин вел себя вполне лояльно в Вашингтоне, он сказал, что сообщение о заговоре исходит от Попова. И это было произнесено по телефону, прослушиваемому КГБ! Такого я не ожидал от бывшего главы ЦРУ, который гордился своим профессионализмом и осуждал любую утечку самой пустяковой информации, но это говорит о том, насколько глубоко он был увлечен Горбачевым.

Позже Попов рассказал мне, что во время следующей встречи с Горбачевым — по иронии судьбы это произошло за официальным ужином, когда президент Буш в июле посещал Москву, — Горбачев погрозил ему пальцем и сказал: «Что это вы рассказываете сказки американцам?» А когда перечисленные Поповым люди пытались всего через три недели отобрать у Горбачева власть, фамилия Попова стояла одной из первых в списке лиц, подлежащих аресту Страшно даже подумать о том, к каким последствиям могли привести необдуманные слова президента Буша, если бы переворот удался.

Ну а Горбачев? Он терял при этом больше всех, а держался как сомнамбула, бездумно расхаживая по жизни и не обращая внимания на окружающих. Он отмахнулся от предупреждений, сделанных в декабре Шеварднадзе, и даже обиделся на него, пожертвовал таким преданным помощником, как Бакатин, проигнорировал советы Александра Яковлева и других, помогавших ему разрабатывать перестройку, и продолжал доверять вероломному Крючкову и наглому клоуну Павлову.

По словам Черняева, сообщение, которое я принес 20 июня, лишь на мгновение озаботило Горбачева, хотя он и пошутил по поводу того, какие доверчивые люди американцы, А потом вспомнил, что накануне Евгений Примаков предупреждал его не слишком доверять КГБ и своей охране. Горбачев склонен был отмахнуться от подозрений Примакова, считая их порождением бюрократической ревности, но Черняев посоветовал президенту обратить на это внимание. Он сказал, что слышал сообщения о подозрительных передвижениях военных по Москве.

Тем не менее, несмотря на жесткую речь, произнесенную 21 июня в Верховном Совете, Горбачев не предпринял никаких шагов, чтобы помешать начальнику своей охраны участвовать в перевороте.

Бессмертных вернулся в Москву 21 июня и сопровождал Горбачева на другой день, когда тот возлагал венок к могиле Неизвестного солдата. Во время краткого пребывания наедине Бессмертных упомянул о своем разговоре с Бейкером в Берлине и спросил, получил ли Горбачев от меня сообщение. Горбачев сказал, что да, и добавил, что дал хорошую встряску «этим чинушам». Затем он спросил, упоминал ли Бейкер о том, на какое время намечен переворот, и Бессмертных ответил, что никакой даты упомянуто не было, но Бейкер сказал что–то вроде того, что «это может произойти в любой день». Бессмертных считал, что Горбачев понял, о ком в сообщении шла речь, но впоследствии выяснилось, что Горбачев, похоже, имел в виду руководителей группы «Союз», которых он критиковал в своей речи перед Верховным Советом.

————

Когда в марте 1992 года я попросил у Попова разрешение написать обо всем этом, он охотно дал согласие, а потом заметил, что пришел в ярость, узнав, что Горбачеву назвали имя источника. Ведь сообщение его предназначалось не для нашего пользования, а для Ельцина, и он положился на то, что нам можно доверять и мы это сообщение передадим. Тем не менее, глядя сейчас назад, он считает, что утечка, возможно, пошла во благо.

— Когда заговорщики узнали, что я получил информацию о заговоре, они посвятили в свои планы так мало людей, что не смогли должным образом осуществить переворот. Так что утечка вполне могла способствовать их провалу, — заключил он.

Что ж, возможно. Но это событие у нас еще впереди.

Бюрократы выигрывают еще один раунд

В то время как Явлинский и Эллисон работали над «Окном возможностей» (или «Великой сделкой») в Кембридже, бюрократы в Москве начали кампанию по сведению их усилий на нет. Несмотря на то, что Горбачев заверял Явлинского и Эллисона, что их проект будет полностью им поддержан, и несмотря на то, что Анатолий Черняев, когда они докладывали ему в середине мая, тоже сказал, что надо работать дальше, мы через несколько дней узнали, что Советский Союз официально запросил президента Буша и госсекретаря Бейкера о встрече в конце месяца с направляющимися в Америку Владимиром Щербаковым, первым заместителем Павлова, и Примаковым. Раньше Горбачев говорил Бушу по телефону, что направит Явлинского и Примакова для обсуждения новых идей, а теперь похоже было, что в Вашингтон поедут Щербаков и Примаков защищать «антикризисный план» Павлова, а Явлинский будет просто отодвинут в сторону.

Я тотчас отправился к Примакову обсудить ситуацию. Я сказал ему, что президент положительно отнесся к предложению Горбачева послать его и Явлинского в Вашингтон для обсуждения проекта, над которым Явлинский работал в Гарварде. Буш считал, что идеи Явлинского лягут в основу дискуссии, а присутствие Примакова указывает на то, что Горбачев поддерживает их. Хотя Горбачев, безусловно, имеет право послать кого угодно в Вашингтон, он должен, однако, понимать, что Буш не жаждет встречи с официальной делегацией, возглавляемой представителем премьер–министра.

Примаков сказал, что Явлинский войдет в группу, — они ведь вместе работали, — но главой делегации будет Щербаков. Я тогда спросил, какова же цель поездки группы, (Из телефонного разговора Буша с Горбачевым 11 мая мы поняли, что речь пойдет об обсуждении идей Явлинского, но в таком случае нет оснований делать Щербакова главой делегации.) Примаков ответил, что это задумано с целью помочь Горбачеву подготовиться к долгожданной встрече «семерки» в Лондоне: Горбачев хочет заранее проконсультироваться с Бушем и знать его реакцию.

— Отлично, — сказал я. (Воспроизвожу свои слова по записи.) — Я уверен, президент оценит желание проконсультироваться с ним. Однако вы и ваш президент должны знать одно — тут я скажу напрямик, чтобы избежать недопонимания: президент Буш и госсекретарь Бейкер заинтересованы главным образом в том, чтобы выслушать идеи Явлинского. Если присутствие Щербакова означает, что этим идеям дано официальное благословение, это произведет хорошее впечатление. Если же это маневр с целью отодвинуть Явлинского и всучить нашему правительству нечто вроде «антикризисной программы», то вы совершаете большую ошибку .

Примаков заметил, что Горбачев не одобрит программы, которую его правительство не в состоянии выполнить. Если затевать экономическую реформу, ее надо проводить в сотрудничестве с правительством Павлова, а не в оппозиции к нему.

У меня захолонуло сердце. Значит, проведение реформ стало предметом бюрократической политики, чего следовало ожидать, но поддержка Примаковым Павлова огорчала. По всей вероятности, ему поручили на новом Горбачевском Совете безопасности заняться экономическими проблемами, чтобы найти новые подходы. Немало фактов — помимо высказываний Явлинского — свидетельствовало о том, что Горбачев недоволен «антикризисной программой» и готов искать альтернативы. Однако похоже, что его специальный уполномоченный Примаков присоединился к бюрократам.

Я ответил — наверняка не без яда в голосе, — что план реформ, если его хотят выполнить, конечно же, должен быть поддержан правительством, но если он, Примаков, советует своему президенту ехать в Лондон с чем–то похожим на «антикризисную программу», надо ждать беды. Лучше Горбачеву вообще не ехать в Лондон, если у него в портфеле нет ничего более существенного, Я горячо рекомендовал Примакову сделать все, чтобы Явлинский имел возможность изложить свои идеи президенту Бушу и другим официальным лицам в Вашингтоне и внимательно выслушать их реакцию. Тогда ему легче будет советовать Горбачеву, какой подход может принести наибольшие плоды в Лондоне.

Не желая тратить время на бесполезную встречу, президент Буш снова позвонил Горбачеву и подчеркнул, что хочет выслушать Явлинского. Тем не менее это не помешало Примакову свести к минимуму участие Явлинского в совещаниях в Вашингтоне. Соответственно, они оставили у всех дурной привкус и подорвали слабую надежду Вашингтона на то, что Горбачев хочет, наконец, пойти на экономические реформы, которые могут быть хоть в какой–то мере успешными.

Встреча, состоявшаяся 31 мая, произвела на президента Буша именно такое впечатление, как я и предсказывал Примакову: Буш убедился в том, что у Горбачева нет программы, которая оправдывала бы крупные капиталовложения, и он начал сомневаться, в интересах ли Горбачева приезжать на встречу «семерки» в Лондон. К сожалению, он не высказал этого Горбачеву ни прямо, ни косвенно (а это могло бы подобно звону будильника пробудить его), и Горбачев воспринял то, что Буш не назначает даты встречи в Лондоне, как попытку добиться больших выгод. Под конец Коль и Миттерран, обещавшие Горбачеву поддержать приглашение его в Лондон, убедили Буша, что отсутствие приглашения может слишком сильно подорвать положение Горбачева, так как это будет выглядеть, что «семерка» пренебрегает им. В середине июня Горбачев получил официальное приглашение от британского премьер–министра Джона Мейджора прибыть на встречу «семерки» после официальных заседаний — в качестве гостя, а не участника.

————

Явлинский, несмотря на попытки отодвинуть его в сторону на совещаниях в Вашингтоне, продолжал работать с Эллисоном. Их подтолкнули к этому положительные высказывания Буша и Бейкера во время совещаний, и они не знали о том, какой урон нанесли частные высказывания Примакова. К середине июня их проект был завершен, и авторы послали копию в Вашингтон для сведения Буша и Бейкера, а другую повезли в Москву Горбачеву. Дальше воспроизвожу слова Явлинского:

«В середине июня программа была представлена Бушу, и его помощники выразили уверенность, что он найдет ее крайне интересной. Они посоветовали мне также не пропустить речи, которую Бейкер должен произнести в конце июня в Берлине….если в ней будет содержаться определенная фраза, — значит документ получил американскую поддержку.

Я вернулся в Москву, и одна за другой начались стычки. У меня была чрезвычайно тяжелая встреча с Бурбулисом, но я сказал и Ельцину, которого только что выбрали президентом, и Горбачеву о договоренности с американцами: следовало ждать, употребит ли Бейкер, как было условлено, определенную фразу в своей речи. Они смотрели на меня так… словно я был инопланетянином. Но Бейкер произнес сакраментальную фразу, и как раз в это время Ельцин отбыл в Соединенные Штаты. Когда его спросили там про программу, он сказал, что еще не читал ее. Что до Горбачева, то его реакция была еще более интересной: он передал программу Вадиму Медведеву, чтобы тот использовал ее при подготовке его поездки в Лондон… Горбачев заверил меня, что всегда так поступает и что в его выступлении будут использованы все положительные моменты моей программы. Когда он выступил, я понял, что он имел в виду под “положительными моментами”».

Шестого июля, в субботу, перед тем, как Горбачев должен был вылететь в Лондон, я получил срочное письмо от Буша для передачи Горбачеву. Я позвонил с просьбой о встрече, и мне было сказано, что Горбачев работает на даче и примет меня днем. Советский шеф протокола приехал на машине, чтобы показать моему шоферу дорогу на дачу в Волынском, что к западу от города. Горбачев работал в одном из домов отдыха сталинской эпохи, которым, по словам моего сопровождающего, часто пользовался сам Сталин.

Когда наши машины подъехали к главному зданию, я заметил, что там толпится много мужчин — одни в рубашках с расстегнутым воротом, другие — ослабив галстук и перекинув пиджак через плечо (а день был жаркий). Горбачев, по–видимому, устроил перерыв в совещании, чтобы принять меня.

Шеф протокола проводил меня наверх, и Горбачев пригласил меня в приятную комнату, напоминавшую террасу. Он был в белой рубашке с короткими рукавами, без галстука. Горбачев поблагодарил меня за то, что я привез ему письмо Буша, и добавил, что совещается со своими советниками, готовясь к Лондону, Я сказал ему, что на президента Буша произвела благоприятное впечатление работа Явлинского, Горбачев заметил, что это ему известно, а также то, что они «удачно используют» идеи. Затем мы обсудили письмо президента — оно касалось завершения переговоров по стратегическим атомным вооружениям и определения даты поездки Буша в Москву, — но прежде, чем откланяться, я спросил Горбачева, как он смотрит на предстоящую встречу в Лондоне.

Он ответил, что едет туда в хорошем настроении: он везет с собой отлично разработанную программу и рассчитывает на «очень важные дискуссии и крайне необходимые решения». Он явно искренне радовался, предвкушая это событие: наконец–то он будет одним из игроков международной большой лиги, причем даже будет участвовать в обсуждении экономических вопросов. Он был на удивление раскован и держался уверенно, учитывая, через что он прошел за последние недели и даже месяцы.

Перед отъездом я обменялся рукопожатиями с официальными лицами, дожидавшимися возобновления совещания: премьер–министром Павловым, его заместителем Владимиром Щербаковым, Евгением Примаковым, советником президента Степаном Ситаряном, заместителем Рыжкова по экономической реформе Леонидом Абалкиным и несколькими еще. Среди них не было Григория Явлинского и тех, кто работал с ним. Не было и Станислава Шаталина, Олега Богомолова, Николая Петракова или Владлена Мартынова да и вообще никого из тех, кто по–настоящему связан с движением к рыночной экономике.

Возвращаясь в город, я был настроен оптимистически: мне казалось, что мы скоро урегулируем все проблемы, которые задерживают заключение соглашения по сокращению стратегических атомных вооружений и договоримся о встрече наверху в конце месяца. Но я был убежден и в том» что Горбачев не сумеет воспользоваться ни одной из возможностей, какие предоставит лондонская встреча. Бюрократы, доведшие экономику до краха, так и не ушли еще с арены.

Друзья по духу, а в беде?

Встречи в Лондоне не привели к публичному унижению Горбачева, однако они не дали ничего такого, чего нельзя было бы добиться без них, «Семерка» согласилась предоставить Советскому Союзу право стать ассоциированным членом Всемирного валютного фонда и его филиала Всемирного банка и дать указание этим организациям разработать программу помощи Советскому Союзу в переходе к рыночной экономике.

Что же до Соединенных Штатов, то президент Буш письменно сообщил Горбачеву за несколько дней до отъезда обоих в Лондон, какую помощь может оказать его страна: создать проект приватизации оптовой торговли продовольствием в отдельно взятом регионе, направить миссию для анализа возможностей конверсии оборонной промышленности и другую миссию для изучения сектора энергетики. В письме содержалось предупреждение, что если Горбачев сохранит административный контроль, как предусматривалось в «антикризисной программе», это крайне затруднит оказание помощи. Горбачеву рекомендовалось также приватизировать систему распределения продовольствия и прояснить ситуацию с энергетическими ресурсами, чтобы привлечь иностранные инвестиции. Буш не советовал также призывать к реструктуризации или изменению дат выплаты советского долга, хотя лишь незначительная часть этого долга причиталась Соединенным Штатам.

Предложения Буша были минимальны и не включали рекомендаций относительно общей политики, необходимой для проведения реформ. Более того, рекомендация не добиваться реструктуризации долга, казалось, убирала один из главных барьеров, мешавших западному миру оказывать помощь в проведении реформ. Было бы куда целесообразнее сказать, что если возникнет необходимость реструктуризации долга, условия могут оказаться куда менее жесткими, при наличии в Советском Союзе реалистического подхода к проведению реформ. А получилось так, что сроки долгов все равно пришлось пересматривать безотносительно к реформам.

————

«Семерка» приняла бы все те же решения, если бы Горбачев и не ездил в Лондон. Они далеко не сделали того, что требовалось, чтобы поддержать переход советской экономики на другие рельсы. К тому же, переложив все на существующие механизмы, «семерка» не понимала, что эти организации не способны выполнить взваливаемую на них беспрецедентную задачу. Международный валютный фонд имел большой опыт по оказанию помощи странам с рыночной экономикой, особенно развивающимся странам, которым он помогал стабилизировать их валюту, но у него было мало опыта по решению проблем, возникающих при переходе от командных методов в экономике к экономике рыночной, и вообще никакого в решении проблем, встававших перед Советским Союзом. Всемирный банк тоже работал главным образом с развивающимися странами, а не со странами вроде Советского Союза с перекошенной, хотя и развитой, экономикой. Обе эти организации могли бы играть полезную вспомогательную роль, но было бы ошибкой считать, что они способны управлять участием Запада в трансформации советской экономики.

Однако в том, что результаты встречи в Лондоне оказались столь скромными, повинен прежде всего сам Горбачев. Было бы лучше, если бы он воздержался от поездки в Лондон, так как, настаивая на помощи и одновременно не имея убедительно составленной программы, он подорвал доверие к себе. В частности, его встреча с Бушем может служить классическим примером неумения убедить партнера.

————

Буш и Горбачев встретились 17 июля за обедом. Последние штрихи в наших переговорах по стратегическим вооружениям были сделаны за несколько минут до того, как бронированный «ЗИЛ» Горбачева подъехал к Уинфилд—Хауз, резиденции американского посла в Лондоне. Оба президента знали, что, закончив переговоры по стратегическим вооружениям, они теперь снова встретятся в Москве и будут иметь возможность для обсуждения более широкого круга вопросов. Настроение наверняка было праздничное, способствующее тому, чтобы с сочувствием выслушать, как намерен Горбачев осуществлять свои планы экономических реформ — если у него таковые были. Но Горбаче в упустил момент.

По непонятной причине он принял вздорный, требовательный тон. Анатолий Черняев, преданнейший помощник Горбачева, не мог понять, что на него нашло. Черняев приводит в своей книге запись этой встречи, из которой явствует, как неудачно вел себя Горбачев. Как только беседа за обедом приняла серьезный характер, Горбачев пустился в рассуждения вроде тех, что я выслушал в мае. Черняев так воспроизводит его речь:

«Я знаю, что президент Соединенных Штатов человек серьезный. Он тщательно продумывает политические последствия своих решений и не склонен к импровизациям. Что касается политики в области безопасности, мы уже многого добились в результате этих решений. В то же время у меня такое впечатление, что мой друг президент Соединенных Штатов еще не нашел окончательного ответа на один важный вопрос. Каким хотят Соединенные Штаты видеть Советский Союз? Пока мы не будем иметь ответа на этот вопрос, многие проблемы в наших взаимоотношениях останутся непроясненными. А время уходит».

Черняев заметил, что Буш насупился и покраснел, но сумел совладать с собой и продолжал есть. А Горбачев все не унимался:

«И я спрашиваю; чего же ждет Джордж Буш? Если после этого ленча на «семерке» мои коллеги будут в основном говорить, что, мол, нам нравится то, что выделаете, мы это поддерживаем, но по сути дела, вы должны вариться в своем котле, то я говорю — а ведь суп — то общий!

И вот странно: нашлось сто миллиардов долларов, чтобы справиться с одним региональным конфликтом, деньги находятся и для других программ, а здесь речь идет о таком проекте — изменить Советский Союз, чтобы он достиг нового, иного качества, стал органической частью мировой экономики, мировою сообщества, не как противодействующая сила, не как возможный источник угрозы. Это задача беспрецедентная».

Черняеву показалось, что Буш был как–то особенно холоден и бесстрастен — он сказал, что, видимо, недостаточно разъяснил свою точку зрения. Он считал, что вполне ясно выразил свое желание видеть Советский Союз демократическим государством с рыночной экономикой, — государством, являющимся частью западной экономики, федерацией, образованной по договоренности между центром и республиками. Он заметил, что не все в Соединенных Штатах согласны с его позицией по отношению к Сонетскому Союзу, и это создало определенные проблемы, но никто не хочет, чтобы произошла экономическая катастрофа, а он считает, что крах Советского Союза противоречит американским интересам.

Черняев заметил, что это несколько снизило напряжение, но не исправило скверного впечатления, которое произвела на Буша и других присутствовавших американцев тирада Горбачева. Это был всхлип отчаявшегося человека, который заметно теряет контроль над страной и — что хуже — уже не понимает, чего пытается достичь. По словам Майкла Бешлосса и Строуба Тэлботта, Буш по возвращении в Вашингтон заметил: «Странно все–таки. Он всегда так хорошо умел подать себя, а на этот раз не вышло. Я думаю, не утратил ли он связи с действительностью».

————

В своих мемуарах Черняев рассуждает о причинах такого поведения Горбачева в Лондоне и выдвигает две версии: первая, что Горбачев поверил многочисленным докладам Крючкова о том, что США якобы предают его; вторая, что Горбачев искренне чувствовал себя обиженным тем, как Буш откликнулся на его усилия сделать шаг к подлинному партнерству с Соединенными Штатами. Я полагаю, что оба эти фактора повлияли на настроение Горбачева, равно как и третий фактор: досада на то, что он не смог привезти в Лондон более убедительный план экономической реформы. Должно быть, он признал — хотя бы подсознательно, — что у него не хватило мужества воспользоваться предложениями Явлинского.

В то время — как и не раз потом — я раздумывал, могло ли все произойти иначе. С одной стороны, между Бушем и Горбачевым возникли беспрецедентно близкие отношения. Со времени встречи в верхах на Мальте они общались напрямую, как два человеческих существа, а не далекие друг от друга руководители государств. Между ними возникло личное, удивительно глубокое, хотя и не безграничное доверие, И однако же, по наиболее важному вопросу общения не получилось. Казалось, они разговаривали друг с другом как двое глухих.

Горбачев не мог заставить себя сказать напрямик, что занимало его мысли, по крайней мере, с 1989 года. Он был психологически не способен высказать свою затаенную, возможно, подсознательную мечту, а если бы он это сделал, тем самым он подписал бы себе, как политическому деятелю, смертный приговор. Но что бы он сказал, если бы мог? Никто не знает этого наверняка — возможно, даже сам Горбачев, но будучи человеком, близко наблюдавшим его на протяжении нескольких лет, я полагаю, это было бы что–то вроде нижеследующего — во всяком случае 95 процентов из приводимого мной я в то или иное время от него слышал, а 5 процентов являются моими догадками:

«Моя страна никогда не знала подлинной свободы и никогда не жила в условиях демократии. Ею всегда правили сверху. Это ее трагедия и корень нынешних бед как экономических, так и политических. Глядя на остальной мир, я вижу что преуспевают те страны, которые живут в условиях свободного общества, — общества, где правит закон, защищающий права граждан и способствующий развитию их творческих возможностей. Этого я хочу и для своей страны, потому что если в ней не произойдет перемен, она отстанет от остального мира. Не только Соединенные Штаты, Западная Европа и Япония отодвинут нас на задний план, — мы не сможем шагать в ногу даже с Южной Кореей, Тайванем и Сингапуром, если останемся в том положении, в каком находимся сейчас. Я никогда не смогу сказать это публично, но я действительно хочу перестроить мою страну по вашему образцу.

Может показаться, что это просто, но, поверьте, это не так. Вся история России развивалась в ином направлении, так что мне придется перевернуть русскую историю с ног на голову Петр Великий мог рубить головы, но демократию таким путем не создашь. Мне придется идти более трудным путем. Нашему народу не разрешалось принимать решения, поэтому люди не научились это делать. Вы свыше двухсот лет развиваете свои институты. А у нас нет свободных институтов и нет времени, какое было у вас, их создавать. Тем не менее я не могу просто взять ваши институты, внедрить их у нас и рассчитывать, что они будут функционировать. Мы должны покончить с нашей старой системой и дать людям возможность адаптироваться. Работать мне придется с тем материалом, какой у меня есть, — я не могу придумать другой народ или другую историю.

Хотя у меня есть общее представление о том, в каком направлении нам следует идти, никто не смог показать мне на карте дорогу, которая туда приведет. Предстоит немало испытаний и ошибок. И не думайте, что я обладаю в нашей стране большой поддержкой моих замыслов. Большинство населения либо не понимает меня, либо выступает против — особенно те, кому старая система что–то дала. Мне придется маневрировать и перехитрить последних и воспитать первых, поэтому некоторые мои действия могут показаться странными. Я надеюсь, что мне удастся заставить значительную часть компартии пойти со мной, что облегчит задачу, но если этого не произойдет, партии придется уйти со сцены. Мне надо только быть уверенным, что они не разделаются со мной до того, как я приму меры. Трудно сказать, кто победит, но не думайте обо мне плохо, если порой мне придется говорить разными голосами.

Что же мне нужно от вас? Ну, во–первых, понимание. Понимание и уважение. Я пытаюсь сделать то, о чем вы молились со времени окончания второй мировой войны: ликвидировать советскую военную угрозу, сделать мое общество открытым, установить господство закона, начать создан недемократических институтов и двинуться к рыночной системе — так ваши идеологи предпочитают именовать капитализм, но, надеюсь, вы понимаете, что я не могу пользоваться таким языком, во всяком случае, пока. А ведь это как раз то, о чем вы мечтали десятилетия, но безо всякой надежды, что это когда–либо произойдет.

Я преисполнен решимости, чтобы это произошло, но не потому, что вы этого хотите. Я поставил себе такую цель потому, что это нужно моей стране. Без модернизации она в двадцать первом веке станет калекой — если вообще выживет. Этот век, если и научил нас чему–то, так это тому что только свободное общество может выдержать конкуренцию в мире высоких технологий. Следовательно, я намерен произвести эти перемены не для того, чтобы оказать вам услугу, хотя вы должны признать, что объективно я вам услугу оказываю. Сколько вы потратили за последние сорок пять лет, чтобы противостоять советской угрозе? (И кстати, угроза–то была подлинная, хотя иногда вы ее и преувеличивали.)

Говоря о понимании и уважении, я хочу сказать: не относитесь ко мне, как к поверженному врагу. Прекратите разговоры о том, что вы выиграли в холодной войне. Если вы сделаете из меня неудачника, как же я смогу повести страну по пути, изобилующему такими трудностями? И потом не заслуживаю ли я хоть немного доверия? Ведь это я заставил советских военных — иногда хитростью — сделать необходимое. Я не дал им пригрозить силой Восточной Европе. Я подвел философскую основу под объяснение, почему окончание холодной войны в наших интересах, и что–то не заметил, чтобы вы мне в этом помогли. Давайте посмотрим фактам в лицо, Джордж: вы, Рональд и я положили конец холодной войне, Ни к чему задирать нос, изображая из себя победителей, — мы все победили!

Однако область, в которой я действительно нуждаюсь в помощи, — так это в экономике. В плане политическом я достаточно ясно представляю себе, к чему хочу придти, Я ведь изучал право и, хотя это было своеобразное право, тем не менее нам преподавали и принципы «буржуазного законодательства». Возможно, я не всегда это показываю, но я знаю, куда в этом плане мы движемся. А вот экономика — другое дело. Откровенно говоря, я знаю, что мы должны изменить существующую систему, но — хотя мне и неприятно в этом признаваться — я не представляю себе, как к этому подступить. Ваша система, похоже, работает, но она не заработает в моей стране, если люди не изменятся.

И тут мы подходим к главному: говоря о том, что мне нужна поддержка, я имею в виду не только деньги. Мне нужна помощь в определении того, что я должен сделать. На моих людей рассчитывать нечего. Они, как и я, ничего не понимают в рыночной системе. Всего пять лет тому назад они говорили каждому встречному и поперечному, что у нас лучшая система в мире, а теперь они говорят, что все плохо, но достаточно выполнять то, что они предлагают, и все наладится. Да ведь если я собираю на совещание двадцать пять человек, я слышу тридцать девять мнений.

А вы хотите сидеть в сторонке и ждать, пока у нас появится и заработает рыночная система. Тогда вы решите, что предпринять. Вам бы следовало быть банкиром — я слышал, ваши люди никогда не дадут в долг, пока проситель не докажет, что деньги ему не нужны. Но я считал, что государственные деятели–другие. Они должны идти впереди, а не вступать в игру лишь тогда, когда их ждет верный выигрыш. Неужели вы не готовы рискнуть, чтобы переделать мир к лучшему?

Ну хорошо, вы говорите мне, что наша нынешняя программа не годится. Я знаю, что вы правы, и потому так сегодня и резок. Но, черт побери, я вот уже два года даю понять, что нам не помешал бы ваш совет. И я не имею в виду избитые сентенции вроде: «Если возникнет боль, ускорьте темп». Этому я научился у Маккиавелли задолго до того, как встретил Джима Бейкера. В прошлом году вы прислали группу бизнесменов для встречи со мной, и они сказали, что мы правильно сделали, отказавшись от плана Шаталина, а теперь все говорят, что мне следовало его принять. Если вы тогда так думали, почему же, черт побери, вы этого не сказали? Скорей всего, я бы ответил — не суйте нос в чужие дела, но если бы вы дали мне понять, что поможете при возникновении трудностей, все приняло бы другой оборот.

Не поймите меня превратно. Я знаю, вы не можете наставить меня и сказать, что надо делать. И я, безусловно, не хочу, чтобы вы принялись учить меня. Ваши институты, скорее всего, не смогут без больших изменений функционировать в нашей стране, и нам придется самим их создавать. Мы ведь люди гордые и нелюбим, когда иностранцы пытаются влезать в наши дела. Не стану утверждать, что с нами легче всего на свете работать. Но я думаю, что наша проблема в значительной мере является и вашей. Если мы потерпим неудачу, это будет трагедией для нас, но это будет очень нелегко и для вас. Откуда вы возьмете дополнительно сорок или пятьдесят миллиардов долларов в год на оборону, если победят наши тоталитаристы? А в моей стране, знаете ли, все еще находится свыше тридцати тысяч атомных боеголовок, если говорить только о них.

У вас большой опыт функционирования рыночной системы. У нас нет никакого, но мы знаем наше общество лучше, чем вы. Так почему бы нам не вместе подойти к решению этой проблемы? Почему бы на равных не работать над обшей проблемой? Трумэн и Маршалл нашли способ сотрудничества с Западной Европой в 1947 году, и мои люди говорят мне: главным были не деньги, а создание соответствующих институтов, навыков сотрудничества, объединение опыта. Наша ситуация — другая, но разве не следует применить тот же принцип? Неужели вы не можете предложить какой–то метод объединения наших лучших мозгов, а также мозгов из других стран «семерки», чтобы они вместе выработали какие–то решения? Я приму все здравые рекомендации, какие вы можете дать, если вы их предложите достойным образом, но я хочу получить ваши заверения в том, что если я приму ваши советы и попаду в сложную ситуацию, вы и ваши друзья придете мне на помощь! Не сидите в стороне и не выискивайте оправданий, даже самых хороших. Если мы упустим эту возможность, мы будет выглядеть не очень красиво в книгах по истории. Я имею в виду — мы оба».

Плод воображения? Конечно. А насколько точный? Я в этом абсолютно уверен.

Было ли что–то такое, что Бушу следовало сказать, но он не сказал? Возможно, хотя, по всей вероятности, было уже слишком поздно, и это ничего не изменило бы. Однако учитывая отношения Буша с Горбачевым, я считаю, что Буш приличном контакте мог бы более эффективно проявить свою дружбу, дав откровенный совет, и я считаю, что Горбачев отнесся бы к этому очень серьезно.

Я рисовал такую картину: после того, как подали десерт, Буш пригласил Горбачева в соседнюю комнату для разговора наедине в присутствии только переводчика. Думаю, он мог быть вполне откровенен, поскольку разумно было предполагать, что в комнате нет подслушивающих устройств КГБ. Буш мог сказать следующее:

«Михаил, мне понятно ваше огорчение, Мы не оказали вам необходимой помощи — это факт, и вы правы, указывая на это. Но так произошло не потому, что мы не хотим помочь. Мы хотим, но, говоря откровенно, вы не облегчаете нам дела. Вам не поможет, если я брошу деньги в эту бездонную яму, именуемую «государственным сектором»; даже если бы я смог набрать для этого денег, это сделать невозможно. Ничего не вышло бы, и люди быстро отказались бы от идеи оказания вам помощи, так что я не смог бы вам помочь и потом, даже если бы вы разработали разумную программу.

Я понимаю, вы не можете завтра все изменить, но вы должны найти способ развязать руки силам, которые так или иначе приведут вас крыночной экономике. Вам к ней не придти, если вы станете действовать сверху, так что надо отобрать контроль за экономикой у бюрократов. Освободите место для частного сектора и дайте людям волю. Да, некоторое время ситуация будет похожа на хаос, но я подозреваю, что ваши люди поведут себя более ответственно и творчески, чем вы полагаете. Если вы примите решение, позволяющее рассчитывать на успех, я постараюсь вместе с моими коллегами оказать вам весьма значительную поддержку. Но она зависит от программы, вызывающей доверие, и должна быть привязана к определенным проектам. Я не смогу добиться для вас денег для поддержания дышащих на ладан государственных предприятий.

Я не знаю точно, что вы должны делать, чтобы создать рыночную экономику, но меня тревожит то, что вы движетесь сейчас в неверном направлении. Возможно, нам следует объединить усилия с нашими европейскими и японскими друзьями в поисках ответов на ваши проблемы. И если такая идея вам нравится, дайте мне знать, и я постараюсь как можно быстрее все раскрутить.

И еще одно: я вовсе не хочу давать вам советы относительно назначения тех или иных лиц, но я не был бы вашим другом, если бы не сказал, что ваш премьер–министр — большая беда. Если вы не найдете на этот пост человека, внушающего больше доверия, или, может быть, не возьметесь руководить кабинетом сами (я же справляюсь без премьер–министра), — вам трудно будет убедить кого–либо, что вы серьезно настроены на экономические реформы.

Я рад, что все прошло благополучно в парламенте в июне, тем не менее продолжаю немного нервничать. Надеюсь, вы серьезно отнеслись к сообщению, которое я вам направил. Я знаю, вы считаете его необоснованным, и надеюсь, что вы правы, но все равно меня не оставляет смутное беспокойство. Я не могу советовать вам, что делать, но скажу одно: я свою личную безопасность не вручаю ни ЦРУ, ни ФБР, и не потому что я им не доверяю. Просто неосторожно сосредотачивать столько власти в руках одной организации. Кстати, кто–то, похоже, говорит вам много глупостей о нас. На вашем месте я бы вызвал этих людей на ковер. Мы не пытаемся подорвать вас или как–либо навредить вашей стране. Если кто–то утверждает, что это так, — он лжет. Вам следует выяснить, почему люди так поступают, так как это не идет вам на пользу».

Так я представлял себе этот разговор. Но такого разговора не произошло, да если бы он и произошел, ничего бы не изменилось. Но личные отношения двух президентов были таковы, что подобная прямота могла бы оказать воздействие на последующие поступки Горбачева.

Однако это потребовало бы определенных обязательств со стороны Буша, которых он не хотел давать. В 1991 году, несмотря на всю симпатию к Горбачеву как к политическому лидеру, он, казалось, искал повода не оказывать помощи Советскому Союзу, а не наоборот. Горбачев точно почувствовал нежелание Буша помогать, что и вызвало его вспышку в Лондоне, оставившую столь плохое впечатление.

Социализм? Что это такое?

В 1990 году норвежский парламент присудил Горбачеву Нобелевскую премию мира, но он отложил поездку в Осло за ее получением, сославшись на срочные дела дома. Приехал он в Осло лишь 11 июня 1991 года и привез с собой речь, в которой по сути отметались последние элементы марксизма–ленинизма, все еще являвшегося официально идеологическим учением партии, которую возглавлял Горбачев.

Отношение Горбачева к социализму часто неверно трактовалось иностранными наблюдателями, включая западных государственных деятелей, считавших его своим другом. Они отмечали, что он по–прежнему привержен принципам марксизма и имеет весьма скромное представление о рыночной экономике. Они проглядели то, что Горбачев, упорно придерживаясь терминологии, — а он опасался оттолкнуть от себя потенциальных сторонников, если откажется от марксизма, — систематически с 1988–1989 года выхолащивал из марксизма сущность, которая пропагандировалась на протяжении 70 лет существования Советского Союза. Собственно, к середине 1991 года Горбачев был уже в душе капиталистом, хотя сам этого еще и не понимал.

Эволюция его мышления становится ясной, если внимательно прочесть его Нобелевскую речь, где заметно отсутствуют классические концепции марксизма–ленинизма. Но наиболее очевидным свидетельством эволюции Горбачева в области идеологии — и его мыслей о будущем — был новый проект программы коммунистической партии, опубликованный в июне, через несколько недель после его возвращения из Осло, В ней не только отсутствовали концепции марксизма–ленинизма, но и ни слова не говорилось о социализме, «Независимая газета» поместила статью о новой программе партии под заголовком: ГОРБАЧЕВ ПОБЕЖДАЕТ МАРКСИЗМ-ЛЕНИНИЗМ.

Горбачев заставил пленум Центрального Комитета принять новый проект программы 25 июля 1991 года и получил одобрение созвать съезд партии в ноябре или декабре. Многие считали что Горбачев вступил на путь, который приведет к расколу в компартии: сторонники Горбачева стояли за социал–демократическую ориентацию, а сторонникам жесткой линии оставалось либо выйти из партии, либо исключить из нее реформаторов.

Двадцатого июля, как раз перед пленумом, Борис Ельцин усилил свою борьбу против коммунистических структур, издав указ, который потенциально уничтожал компартию — в нем запрещалась организационная деятельность политических партий в государственных учреждениях на территории РСФСР. Проведение в силу этого указа наносило смертельный удар по коммунистической партии России…

Организации компартии вели активную кампанию против Ельцина, и этот указ был его отмщением. Но это была не просто личная вендетта. Подлинно демократическая многопартийная система управления не могла развиться в стране, пока какая–то одна партия продолжала пользоваться всеми благами, будучи организацией, распространенной по всей стране и косвенно поддерживаемой монополистическими государственными структурами.

Партийные чиновники яростно требовали, чтобы Горбачев издал указ, отменяющий постановление Ельцина, но он отказался. Это было еще одним доказательством того, что он намеревался порвать со сторонниками жесткой линии. Аппаратчикам пришлось удовлетвориться принятием на пленуме резолюции, осуждающей указ Ельцина, но это, конечно же, не имело законодательных последствий.

————

Тем временем несколько зачинателей перестройки стали создавать политическое движение вне компартии. Некоторые из них, как, например, Эдуард Шеварднадзе и Александр Яковлев, формально все еще были членами компартии. Другие, как мэр Москвы Гавриил Попов и мэр Ленинграда Анатолий Собчак, только что вышли из партии. Они создали Движение за демократические реформы, и многие видные политические деятели примкнули к нему…

Многие подозревали, что это движение было создано в качестве политической альтернативы для Горбачева, чтобы он мог возглавить его, если утратит свой пост в компартии… Его основатели хотели продемонстрировать, что можно организовать поддержку реформ за пределами компартии. Если им это удастся, их движение могло стать приютом для ориентированных на реформу коммунистов в случае раскола компартии на предстоящем съезде, что к лету 1991 года казалось неизбежным…

В конце июля, незадолго до моего отъезда из Москвы, я обсудил будущее Движения за демократические реформы с Гавриилом Поповым, одним из его организаторов. Он сомневался, чтобы демократы смогли в ближайшие три–пять лет встать у кормила страны. Это объяснялось отсутствием в их рядах дисциплины и разобщенностью движения, а кроме того Попов понимал, что советские органы устрашения продолжали существовать и в них по–прежнему преобладали аппаратчики–коммунисты. Наиболее неотложной задачей Попов считал ликвидацию контроля со стороны компартии в армии, в судах и средствах массовой информации. Это, конечно, было одной из целей указа Ельцина, но до тех пор, пока Горбачев не издаст аналогичный указ, это едва ли могло коснуться армии и КГБ.

Попов видел в Движении за демократические реформы возможную организацию для объединения демократических сил, но у него вызывало досаду то, что руководители движения не могли решить, превращать его в политическую партию или нет. Сам Попов считал, что оно должно стать партией, иначе его следует распустить. Тем не менее он считал, что демократы, несмотря на свою неспаянность, занимают преимущественное положение, являясь движущей силой. Больше всего его беспокоит, сказал он, не деятельность коммунистов–консерваторов, а потенциальная угроза, исходящая от таких реакционеров, как Владимир Жириновский. Если уровень жизни будет по–прежнему ухудшаться, партии, вроде партии Жириновского, могут не только придти к избирательным урнам с хорошими результатами, но получить прямую поддержку военных и милиции.

Каковы бы ни были недостатки Попова как политического лидера, он оказался первоклассным политическим аналитиком.

Встреча с Бушем в Москве и Киеве

Джордж Буш прибыл в Москву вечером 29 июля 1991 года — это был его первый визит в качестве президента Соединенных Штатов. Я с удовлетворением констатировал, что визиты в столицы друг друга стали теперь ежегодными, как я и рекомендовал в самом начале администрации Буша. Встречи в третьих странах происходили время от времени, когда возникала такая необходимость или создавались благоприятные условия, как например, встреча в Хельсинки в сентябре 1990 года или в Лондоне за две недели до того, но между обеими сторонами существовала ничем не закрепленная договоренность устраивать раз в год «полноценные встречи в верхах» поочередно в одном из двух стран.

Большинство двусторонних проблем, отягощавших визит Горбачева в Вашингтон за год до того, были теперь урегулированы. Договор о сокращении стратегических атомных вооружений был теперь — после почти десяти лет переговоров — наконец, готов для подписания. Советский Союз сделал необходимые шаги, предусмотренные договором о сокращении обычных вооружений в Европе, и президент направил договор в Сенат для ратификации. Советский парламент, наконец, принял закон, гарантирующий право на эмиграцию, и президент направил торговый договор, подписанный за год до того, в Конгресс. Отныне американо–советская торговля будет происходить на основе наибольшего благоприятствования, безо всяких дискриминационных тарифов.

Оставалось обсудить лишь несколько двусторонних проблем… Тем не менее обговорить надо было многое. Государство, возглавляемое Горбачевым, рушилось на глазах; возникавшие в связи с этим проблемы не давали покоя обоим президентам и господствовали в их частных беседах.

Оба президента старались учитывать возрастающее значение руководителей республик: Буш после переговоров в Москве отправился в Киев, нанес официальный визит Ельцину и пригласил руководителей нескольких республик на устроенный им ужин, а Горбачев пригласил Ельцина и Нурсултана Назарбаева принять участие в рабочем обеде с Бушем и войти в состав советской делегации при обсуждении некоторых вопросов.

Назарбаев специально приехал в Москву из Алма—Аты — в результате, капиталовложения в Казахстан стали главным предметом обсуждения. Ельцин, однако, отказался от приглашения Горбачева, заметив, что предпочитает принять Буша в своем кабинете, а не участвовать в групповой встрече.

Став президентом России всего несколько недель тому назад, Ельцин получил в Кремле тот кабинет, который занимал Горбачев, будучи председателем Верховного Совета СССР, и он предпочел принять Буша там, а не в своем кабинете в русском Белом Доме. Я надеялся, что победа, одержанная Ельциным на политическом поприще, повлияет на него и он не станет вести себя, как вздорный, обозленный человек. Однако этого не произошло, Он по–прежнему проявлял склонность принижать тех, с кем имел дело, и верховодить: заставил Буша ждать почти десять минут, растянул встречу за отведенные для нее рамки — хотя ничего особенного они не обсуждали — и устроил пресс–конференцию, не поставив об этом в известность своего гостя. На официальном ужине, устроенном Горбачевым, Ельцин отправил свою жену вперед, дождался, пока прошли все гости, и затем повел Барбару Буш к столу, словно хозяином был он.

Поведение Ельцина было грубым и одновременно каким–то детским — он всячески старался сосредоточить все внимание на себе и поставить в неловкое положение как Горбачева, так и Буша. Меня огорчало то, что он продолжал пользоваться подобной тактикой, даже уже достигнув своей политической цели, когда не было необходимости оттеснять противников, чтобы они не мешали его контактам с публикой. Однако все это были мелочи, и они заслуживают упоминания только потому, что указывают на наличие более глубоких проблем.

Куда более серьезный инцидент произошел во время встречи Буша и Горбачева в Ново—Огарево 31 июля. Наше посольство получило сообщение, что неизвестные напали ночью на литовский таможенный пост и зверски убили всех шестерых таможенников. Офицер американского посольства сообщил об этом на дачу, и оттуда сообщение поступило к президенту Бушу. Когда об этом стало известно Горбачеву, тот оказался в неловком положении — не только потому, что произошло убийство, но и потому, что гость узнал об этом первым. Создавалось впечатление, что это было специально подстроено, чтобы поставить Горбачева в неловкое положение во время встречи с Бушем. Это действительно указывало на то, что он теряет авторитет и его аппарат работает спустя рукава.

Идея поездки Буша в Киев возникла вполне естественно. Во время своего путешествия в Штаты в предыдущем году Горбачев побывал в Миннеаполисе-Сент-Поле, в Сан—Франциско и в районе Калифорнийского залива. Учитывая стремление советских республик к самоутверждению, Буш решил, что будет правильно не только посетить Ельцина в Москве, но и остановиться, по крайней мере, в одной из республиканских столиц. Это позволит ему произнести речь, в которой он мог бы подчеркнуть культурные и национальные особенности нерусских республик и приветствовать движение к демократии, разраставшиеся во многих, но, к сожалению, не во всех из них.

Естественно, выбор пал на Киев. Это столица второй по величине республики, которая быстрее двигалась к демократии, чем республики Средней Азии и которую не раздирали междоусобицы, как это было в Закавказье. А кроме того это было удобно. Буш мог 1 августа остановиться в Киеве на несколько часов и все равно прилететь в Вашингтон в тот же день.

Я обговорил идею посещения Киева с советским министерством иностранных дел и, не встретив возражения, начал обсуждать поездку с украинскими чиновниками, которые были от этого в полном восторге. В Киеве находились несколько американских дипломатов, подготавливавших открытие генерального консульства. Программа визита была уже почти разработана, когда к моему удивлению, в субботу днем, 21 июля, мне позвонил из Вашингтона Эд Хьюетт и сообщил, что советский поверенный в делах приезжал в Белый Дом с бумагой из канцелярии советского президента, в которой говорилось, что ввиду напряженных отношений между Россией и Украиной поездка Буша в Киев в данный момент была бы нежелательна. Вместо этого Бушу предлагалось провести день с Горбачевым на одном из курортов Ставропольского края.

Президент Буш явно не мог поехать в Киев, раз Горбачев просил его этого не делать, но отменить в такой момент свою поездку означало бы испортить отношения с Украиной. Поскольку мы уже вели с украинцами переговоры по поводу визита, нам пришлось сказать бы им, почему мы его отменяем, а если станет известно, что Горбачев запретил Бушу посещать Украину, это станет главным предметом разговоров на встрече в верхах. Это заслонит все остальное и в плане отношений с общественностью перечеркнет цель встречи.

Мы обсудили по открытому телефону — на благо КГБ и тех чиновников, которым они докладывали, — возможные последствия отмены визита, и я сообщил министерству иностранных дел, что мне необходимо утром встретиться с Бессмертных. Когда Бессмертных принял меня, он сделал вид, что ничего не знает о бумаге, направленной в Вашингтон, но обещал разобраться. Через два–три часа он позвонил мне и сказал, что мы можем планировать визит в Киев, если этого хочет президент Буш. Впоследствии Бессмертных рассказал, что выяснил этот вопрос с Горбачевым, и хотя Горбачев был раздосадован, он согласился с тем, что Буш должен ехать туда, куда хочет.

Это побудило Буша и его аппарат быть крайне осторожными во время поездки в Киев и избегать каких–либо поступков или высказываний, которые могли бы поставить в сложное положение Горбачева. Больше того: они начали продумывать такой метод действий, который «помог бы Горбачеву». Составители речей внимательно проглядели проекты соглашений с целью убрать все, что могло бы показаться Горбачеву оскорбительным. И как часто бывает в таких случаях, — перестарались. Вдобавок они не проконсультировались ни с нашим посольством в Москве, ни с нашими дипломатами в Киеве о том, как может быть воспринята речь Буша.

Я впервые увидел текст, когда мы летели из Москвы в Киев на новом «самолете номер один», роскошном, просторном «Боинге 427», сильно отличавшемся от «Боинга 707», который не одно десятилетие служил президентам и где аппарату приходилось сидеть в страшной тесноте. Наш полет в Киев длился меньше часа, а текст речи Буша перед украинским парламентом был уже размножен для раздачи прессе. Я быстро прочел речь и решил, что в ней много сильных моментов, особенно по части предупреждения о том, что демократия и независимость — вещи разные.

Однако несколько фраз, превозносивших Горбачева, выглядели неуместными и ненужными. Куда лучше было бы высказать поддержку созданию демократических институтов и присоединению страны к мировой экономике — таково было мое мнение. И о Горбачеве следовало сказать, что он способствует достижению этих целей, — это и было бы косвенной ему поддержкой. А прямая похвала ему привела бы в восторг его лично, но в плане политическом была бы плохой ему услугой, поскольку критики уже нацепили на него ярлык прихвостня Буша, — восхваляя его, мы просто подлили бы масла в их костер.

Я сомневался также, стоит ли особо подчеркивать нашу поддержку нового союзного договора. Договор этот неизбежно был следствием многих политических компромиссов, одних несущественных, других — все еще сомнительных. Иностранному государствен ном у деятелю влезать во все это было самонадеянно и неосмотрительно, так как он рисковал создать впечатление, противоположное желаемому. (Представьте себе, какова была бы реакция Америки, если бы глава Великобритании или Франции попытался давать американским штатам рекомендацию, как голосовать по Конституции в 1789 и 1790 годах!) Президент Буш мог бы избежать неверного шага и все же выступить в защиту первостепенных принципов, сказав, как важно заменить принцип принуждения, существовавший между республиками, на принцип согласия. А какую форму примет соглашение, решать им самим, но не сторонним наблюдателям.

Я попросил одного из составителей речи сесть со мной рядом и сказал, что мне нравится большая часть того, что я прочел, но я считаю, некоторые фразы могут быть неверно поняты, Я упомянул о том месте, где превозносился Горбачев, а также о том, где высказывалась поддержка союзного договора.

— Не следует президенту так персонифицировать, говоря о «Советском Союзе Горбачева», — сказал я и добавил: — И не следует давать понять, что мы против их независимости, если таков их выбор.

— Я вас понимаю, — ответил мой собеседник, — ноя не думаю, что смогу убрать эти фразы. Мы уже отпечатали экземпляры для прессы. А кроме того это вставил сам президент. Так он хочет, чтобы это звучало.

До посадки самолета оставалось всего несколько минут, и настаивать не имело смысла…

————

Текст речи беспокоил бы меня куда больше, если бы я не знал, что мы далеко пошли навстречу желаниям украинцев, устроив этот визит. Так, например, нам было известно, что украинцы пришли в бешенство во время визита канцлера Коля в Киев в начале июля, когда Горбачев не пригласил украинских руководителей на некоторые встречи с ним. Соответственно мы согласились с тем, что президент Буш проведет личную встречу с председателем парламента Кравчуком и советский вице–президент Янаев — да и вообще никто из представителей Москвы — не будет при этом присутствовать. Все речи и тосты должны были произноситься только на украинском и английском и президенту Бушу дадут украинского переводчика (хотя Кравчук свободно говорит по–русски). Короче, мы пошли дальше любого иностранного гостя, стараясь подчеркнуть, что рассматриваем Украину в качестве отдельного суверенного государства. Учитывая это, я и решил, что одна–две неудачные фразы в речи президента едва ли нанесут серьезный урон.

Но мне не следовало успокаиваться. Еще до нашего прибытия в Киев некоторые украинские националисты, по–видимому, не зная об усилиях, которых нам стоило провести этот визит и посвятить его исключительно американо–украинским отношениям, критиковали президента Буша американским журналистам. Выступая на пресс–конференции, Иван Драч, председатель РУХа, заметил, что «президент Буш, похоже, загипнотизирован Горбачевым», а Лев Лукьяненко совершенно необоснованно заявил, что американский президент «упорно не замечает демократические движения в республиках». И это после того, как Буш неоднократно встречался с тремя лидерами прибалтийских республик, трижды с Ельциным и несколько раз с Назарбаевым, а за год до того отказался от встречи в Вашингтоне с украинским премьер–министром–коммунистом, так как считал, что он не представляет общественного мнения Украины, Эти обвинения были брошены, невзирая также на трехгодичные контакты между официальными представителями США и лидерами РУХа. Более то го, лидеры РУХа получали приглашение посетить Соединенные Штаты за счет правительства США гораздо чаще, чем представители всех других украинских политических движений вместе взятых. Тем не менее РУХ получил меньше четверти голосов на Украине. Если США и следовало обвинять в фаворитизме, то из–за чрезмерного внимания, которое мы уделяли РУХу.

Отношение РУХа к Горбачеву было тоже извращено. Когда человек занят отчаянной политической борьбой, память у него становится короткой. Если бы Горбачев не оказывал давления на коммунистических руководителей Украины, большинство руководителей РУХа по–прежнему сидели бы в тюрьме, а не баллотировались бы на те или иные посты, не выступали на пресс–конференциях в Киеве и не присутствовали на официальных ужинах с президентом Соединенных Штатов. Коммунистические лидеры Украины, вроде Щербицкого, были категорически против либерализации, которую навязывала им Москва. Если бы Москва — и Вашингтон — не помогли РУХу в их борьбе с украинскими руководителями–коммунистами в конце восьмидесятых годов, РУХу никогда не добиться бы того, чего он добился.

————

Сам визит проходил частично по старым правилам, но в значительной степени по новым.

Встреча в киевском аэропорту Борисполь вызвала в памяти картины прошлого. Тщательно отобранные люди были допущены на смотровую площадку аэровокзала, чтобы приветствовать президента по его прибытии. Они размахивали американскими флажками и официальным флагом советской Украины. Председатель парламента Леонид Кравчук произнес официальное приветствие на украинском; президент Буш ответил на английском — речь его, абзац за абзацем, переводилась на украинский и передавалась по громкоговорителям. Я вспомнил, что точно так же встречали президента Никсона в Киеве в 1972 году, только тогда пользовались русским и английским языками.

А как только наш кортеж покинул аэропорт, картина была уже совсем другая, новая. На площади перед аэропортом собралось множество народа с желто–голубыми флагами украинской независимости. Развевались плакаты, призывавшие к независимости и осуждавшие коммунистическое правительство и коммунизм вообще. Такие же демонстрации мы видели и по пути в город, а особенно многочисленные — в самом городе. Контраст по сравнению с атмосферой, царившей здесь, когда приезжал Никсон, а потом госсекретарь Шульц всего лишь в 1988 году, — был разительный. В 1988 году не только не было движения на улицах, по которым проезжал кортеж, но и люди могли стоять на тротуарах лишь за ограждениями.

Президент Буш довольно долго беседовал наедине с Кравчуком. Я ждал в соседней комнате, разговаривая с советским вице–президентом Янаевым и премьер–министром Украины Витольдом Фокиным. Фокина особенно тревожило то, что предстоящей зимой может наступить нехватка продовольствия… Он безо всякой надежды говорил о будущем — при тех политических силах, которые действовали в стране, он, казалось, не видел никакой возможности избежать экономической катастрофы, Украинские националисты не помогали выкорчевывать бюрократов–коммунистов: националисты хотели прежде всего независимости, а уж потом они будут думать о том, что делать.

После встречи с Кравчуком президент Буш выступал перед украинским парламентом. Его речь не прерывалась аплодисментами, но по окончании законодатели долго аплодировали ему стоя. Затем в тщательно отреставрированном барочном Мариинском дворце состоялся официальный обед, на котором присутствовали представители всех политических фракций, включая пять лидеров РУХа. Тосты произносились по–украински и по–английски, без русского перевода. Виктор Комплектов, советский посол в Вашингтоне, сидевший рядом с моей женой Ребеккой, заметил, что если бы он не понимал английского, то не смог бы следить за тем, что происходит.

Из дворца президент Буш поехал в Бабий Яр — там он и Кравчук выступили с взволнованными речами. Затем все отправились в аэропорт, где состоялась краткая прощальная церемония, и «самолет номер один» вылетел прямым рейсом в Вашингтон.

Визит продолжался всего лишь пять часов, но для наблюдателя, знакомого с прошлым, это было прецедентом, опрокидывавшим ранее существовавший протокол. Впервые с начала семнадцатого века глава крупнейшей державы приезжал на Украину, общался с ее лидерами как с равными и вел с ними переговоры на их языке. Более того, он настоял на том, чтобы все значительные политические фракции приняли участие в мероприятиях визита и никто не был отстранен. То обстоятельство, что Буш высказал похвалу Горбачеву и поддержал союзный договор (а украинцы принимали участие в составлении проекта), было второстепенным по сравнению с куда более существенным значением самого визита. В конце концов, Буш ведь подчеркнул, что украинцам предстоит самим выбирать свое будущее, и это наверняка было главным для друзей Украины и для других советских республик.

Политически малоопытные лидеры украинских националистов не поняли главного значения визита Буша. Они сосредоточили внимание на нескольких неудачных фразах в одной из речей президента и упустили возможность подчеркнуть главное для себя: то, что Украина рассматривается как политическая единица, независимая от России, с правом суверенно определять отношения со своими соседями, в том числе и с Россией…

Американская пресса, конечно, подхватила жалобы лидеров РУХа. Об этом было куда интереснее писать, чем рассуждать философски об исторических переменах в поведении властей. Обозреватель Уильям Сэфайр, всегда готовый поставить президента Буша в сложное положение, ухватился за неудачные фразы, произнесенные перед украинским парламентом, и обозвал его речь «Котлетой по–киевски». Хотя его юмор и бил мимо цели, тем не менее это запомнилось.

Термин Сэфайра мог развеселить американцев, — да и развеселил, но это не оказало существенного влияния на ход событий на Украине. Куда более страшным было отсутствие перспективы у лидеров РУХа. Станут ли они решать вопрос о том, каким быть государству, до развития демократии и реформ? Если они так поступят, то получат слабое, разделенное государство, которому трудно будет удержать столь желанную им независимость. Будут ли они рассчитывать на помощь со стороны в построении желанного будущего или будут стараться достичь согласия и создать здоровое общество на Украине?..

Объединение националистов с экономической номенклатурой, объясняемое желанием сохранить контроль бюрократии над экономикой и отделиться от реформистских тенденций, исходящих из Москвы, показался мне весьма сомнительным. Это может ускорить обретение независимости, но в результате получится страна, в которой не будет согласия, необходимого для проведения фундаментальных реформ, а это, в свою очередь, может стать угрозой для единства страны. И независимость рассыплется в прах.

Меня огорчало то, что многие мои украинские друзья не думал и о таких очевидных вещах.

————

Мы с Ребеккой попрощались с Бушами перед тем, как они сели в «самолет номер один» в киевском аэропорту Борислоль. Затем мы направились к самолету «Аэрофлота», который должен был отвезти вице–президента Янаева в Москву. Он пригласил нас, а также Виктора Комплектова и его жену Аллу лететь вместе с ним.

Мы впятером уселись в первом классе среднего по величине самолета. Сразу же появилась икра, копченая лососина, шампанское и коньяк. Мы выпили за показавшийся нам крайне успешным визит американского президента. Янаев не выказывал раздражения тем, как с ним обошлись в Киеве, а наоборот, был рад тому, что украинцы довольны визитом.

Разговор с пустой болтовни на серьезную тему перевела Ребекка.

— Скажите, господин вице–президент, — спросила она, — что будет с вашей страной?

Янаев задумался, на лице его появилось сосредоточенное выражение.

— Народ недоволен, — сказал он. — Жизнь ухудшается, и люди не понимают почему. Осенью или зимой появится кто–то, кто пообещает им водку и колбасу, и нас сметут.

Союз, которому ничего не светит кроме поражения

На протяжении мая, июня и июля представители девяти республик, подписавших декларацию в Ново—Огарево (как правило, президенты республик), работали с Горбачевым и его помощниками, шлифуя текст приемлемого для всех союзного договора. Какое–то время Горбачев надеялся, что текст будет согласован до того, как он отправится в Лондон на встречу «семерки», но этого не произошло.

Седьмого июня в «Известиях» появилось интервью с Григорием Ревенко, которому Горбачев поручил заниматься переговорным процессом; из этого интервью явствовало, что на согласование потребуется куда больше времени, чем предполагалось в мае. Ревенко сказал, что нынешний проект будет в июне направлен в Верховные Советы республик для обсуждения и конечная стадия переговоров начнется в июле. На это, заявил Ревенко, может уйти несколько месяцев, но он надеется, что договор может быть подписан до конца года.

А тем временем республики, не дожидаясь союзного договора, предпринимали самостоятельные действия, «Известия» писали в том же номере, где было помещено интервью с Ревенко, что украинский Верховный Совет принял резолюцию, в которой республике предлагалось взять контрольная всеми фирмами и организациями на украинской территории, которые до тех пор контролировались Москвой. Никакой компенсации центру за это не предусматривалось.

Украинский парламент в своих действиях исходил из декларации о независимости, которая была принята в предшествующем году, и объяснял свои действия тем, что центральные министерства начали превращать предприятия в акционерные общества, не передав республикам собственность на них. Горбачев и центр расплачивались теперь за то, что не ликвидировали монополии и не приватизировали предприятия или не передали контроль над этим процессом республикам. А в республиках — по мере того, как ослабевала центральная власть — росли требования контроля над находящимися на их территории государственными предприятиями. Это больше, чем что–либо другое, объединило местную коммунистическую экономическую номенклатуру с прежде антагонистически настроенными к ней движениями за независимость, возглавляемыми националистами. Всего год назад эти силы на Украине противостоял и друг другу А сейчас они объединились, чтобы противостоять империалистическому центру. То, что происходило на Украине, могло произойти и во многих других республиках.

Восемнадцатого июня Ревенко объявил, что проект Союзного договора представлен Верховным Советам республик, хотя некоторые вопросы все еще вызывают споры. Сюда входили наиболее острые: система налогообложения, контроль над вооруженными силами, владение природными ресурсами и статус бывших автономных республик, в частности, Татарстана.

Украинский парламент обсуждал проект вереду, 26 июня. Из тридцати пяти выступивших депутатов двадцать четыре высказали те или иные возражения. Председатель парламента Кравчук выслушал всех, но своей точки зрения не высказал, Затем проект был принят подавляющим большинством голосов в качестве основы для обсуждения: было решено создать постоянную комиссию для его изучения, которая доложит Совету первого сентября; получить мнения правительства и ученых о законности предоставления Центру определенных прав; и поручить президиуму Верховного Совета рассмотреть эти соображения и сообщить свое мнение Совету на его сессии 15сентября 1991 года. Судя по всему, многие сторонники независимости голосовали за такую процедуру считая, что высказанные соображения вскроют достаточно уязвимых мести это затянет до бесконечности подписание договора.

Горбачев, по крайней мере, начиная с апреля уже понял, что задержки в подписании союзного договора держат все в подвешенном состоянии — и экономические реформы, и иностранную помощь, и реорганизацию центрального правительства, и многое другое. Схема работы над проектом, изложенная Ревенко в начале июня, была неприемлема для Горбачева. Весь июль он нажимал на то, чтобы основная стадия процесса была завершена до конца лета. Верховный Совет СССР 12 июля в принципе одобрил текст договора, однако рекомендовал некоторые изменения, с которыми не согласились руководители республик. Горбачев пошел на компромисс с республиками — в частности, с Россией — и к концу месяца, как он сказал президенту Бушу, считал, что у него уже есть вполне приемлемое соглашение.

Второго августа, на другой день после отъезда Буша, Горбачев объявил, что договор будет «открыт для подписания» 20 августа и что Российская Федерация, Казахстан и Узбекистан подпишут его в этот день. Подразумевалось, что остальные присоединятся позднее, когда согласуют текст с требованиями своих законов.

В своем заявлении Горбачев отметил, что новый договор отражает «разумную сбалансированность интересов» и это позволит ему стать основой для создания «нового, подлинно добровольного, объединения суверенных государств».

Однако текст этот имел мало сторонников, помимо Горбачева. Договор предоставлял беспрецедентную власть республикам и убирал из названия страны слова «советская» и «социалистическая», что неизбежно привело в ярость консерваторов–коммунистов и сторонников существования империи. Еще до того как Горбачев в конце июля сделал дополнительные уступки республикам, группа сторонников существования империи опубликовала открытое письмо, призывая Горбачева не принимать такой договор, поскольку он ведет к краху советского государства.

А другие выступали против Горбачева потому, что он сохранял слишком многое от советского государства. Хотя в проекте договора были отражены буквально все рекомендации радикальных реформаторов, сделанные несколько месяцев тому назад, они начали выступать против него. Восьмого августа Юрий Афанасьев, вдова Сахарова Елена Боннер и другие известные демократы опубликовали открытое письмо Ельцину, призывая его не подписывать договор. На следующей неделе Движение за демократическую Россию выступило с аналогичным призывом, в котором были перечислены следующие условия для подписания:

1. Договор должен быть подписан, как минимум, Белоруссией, Казахстаном, Украиной и РСФСР (другими словами, не подписывать договор, пока Украина не готова будет присоединиться).

2. Необходимо провести предварительное обсуждение окончательного текста договора Верховным Советом РСФСР и общественностью в целом.

3. Отказаться от положения, предусматривающего одобрение новой конституции Съездом народных депутатов СССР или Верховным Советом СССР.

4. Включить процедуры выхода из сообщества.

5. Записать положения, которые не позволяли бы республикам, допускающим серьезные нарушения человеческих прав или геноцид, стать членами нового союза.

Учитывая такое давление со стороны наиболее организованных сторонников Ельцина, кое–кто начал сомневаться, подпишет ли Ельцин договор 20 августа, даже если Горбачев вернется к тому времени в Москву. Тем не менее, когда Ельцин и Назарбаев встретились в Алма—Ате 18 августа, оба, казалось, были готовы подписать договор.

Мыс Ребеккой отложили отъезд из Москвы на десять дней, чтобы принять президента и миссис Буш в Спасо—Хауз во время их пребывания в Москве. Первого августа, вернувшись из Киева, мы начали собираться, рассчитывая уехать в воскресенье, 11 августа. Последние десять дней нашего пребывания в Москве были настоящим круговоротом: надо было собраться, провести прощальные обеды и ужины, по нескольку раз в день давая средствам массовой информации интервью, а также заключительные пресс–конференции — одну на русском языке для советских средств массовой информации и другую — на английском для американских журналистов.

Обычно я выступал перед прессой каждую неделю на русском и английском языках. В большинстве случаев я требовал, чтобы журналисты не цитировали меня. Если же они хотели использовать что–то из мною сказанного, они должны были приписывать это «западному дипломату высокого ранга».

Однако мы получили немало просьб провести последнюю пресс–конференцию с записью, что позволило бы цитировать мои высказывания о пережитом за прошедшие четыре с половиной года.

Вначале я сомневался, стоит ли это делать. Я знал, что если конференция будет записываться, меня вынудят говорить о деликатных вопросах, связанных с жизнеспособностью Горбачева как политического лидера. Если бы я считал, что он может быть убран теми, кто, как я полагал, строил против него козни, я бы не согласился выступать с записью, так как не мог бы честно отвечать на вопросы. Американский посол просто не может позволить себе предсказывать отставку Горбачева. Все восприняли бы это, как признак того, что американское правительство махнуло рукой на Горбачева, и это могло ускорить попытку сбросить его, поскольку могло быть понято, как указание на то, что Соединенные Штаты спокойно воспримут что бы ни произошло.

А я не считал, что Горбачева смогут убрать те, кто интригует против него, хотя такая попытка может быть предпринята. Поскольку ходило много слухов о его неизбежном уходе со своего поста, я решил, что будет полезно, если я найду какой–то способ предупредить Горбачева о готовящемся перевороте и скажу, что скорее всего он провалится. Исходя из всех этих соображений я согласился провести пресс–конференцию с записью.

Пресс–конференция была намечена на 5 августа, и на нее пришло несколько десятков журналистов. Как я и ожидал, один из них спросил, какое будущее ждет Горбачева после заключения Союзного договора. Я ответил, что если он сохранит сотрудничество с Ельциным, то, безусловно, останется на своем месте до будущих выборов, которые состоятся, по всей вероятности, через год или два. А что произойдет тогда, — неизвестно.

Другой корреспондент спросил, считаю ли я, что демократические перемены в стране достаточно глубоко проникли в общество, чтобы стать необратимыми. Это позволило мне дать следующий ответ:

«Я считаю, что размах и масштаб перемен делают невозможным возврат к командной экономике или тоталитарной системе правления. Это, однако, не исключает попыток такого рода в той или иной области, и я подозреваю, что существуют силы, которые подспудно работают в этом направлении… но дело слишком далеко зашло, чтобы такие попытки удались, Так что если меня спрашивают; «Могут ли они вернуться назад, к административно–командной экономике поры Брежнева?», я бы ответил: «Нет». Это просто невозможно. И даже если будут предприняты попытки поставить тут или там препоны, это лишь немного задержит ход событий… но система разрушена, и я не вижу способа ее восстановить.

В еще большей мере это относится к тоталитарным методам правления.

Я знаю, что существуют силы, которые требуют его, которые призывают к другому руководству… и, однако, я считаю, что существуют подлинные преграды для широкомасштабного использования силы, Если же такие попытки будут предприняты — не дай Бог! — если они все–таки будут предприняты, я думаю, они провалятся. Так что я не говорю, что попыток захватить власть не может быть, они вполне возможны, но я считаю, что они скорее всего провалятся».

Лишь немногие из журналистов дали отчеты об этой пресс–конференции, а те, кто дал и процитировал меня, указали лишь, что у Горбачева «прекрасные» перспективы, не упомянув о столь тщательно подобранных мною объяснениях. И ни один не упомянул того, что я говорил о возможности переворота и о том, что он, скорее всего, провалится.

Трудно объяснить на пленке всю сложность происходившего. А если в нее вслушиваться, это вызывает обычно зевоту. Критики, естественно, не замедлили впоследствии обвинить нас в том, что мы не поняли царившей вокруг нас обстановки.

————

Наш последний вечер в Москве был, пожалуй, самым памятным изо всех, проведенных в этом городе. Шеварднадзе пригласили нас на ужин — нас было всего четверо взрослых, — и мы с Ребеккой решили, что лучшего способа закончить одиннадцать лет нашего официального пребывания в этой стране быть не может.

Мы, конечно, говорили о политике. Шеварднадзе все еще тревожила возможность захвата власти правыми: он считал, что опасность, о которой он предупреждал в декабре, не исчезла. Но если он и знал, кто заговорщики и что и как они задумали, то был так же осторожен в своих высказываниях, как и в выступлении с просьбой освободить его от обязанностей министра иностранных дел. Я думаю, он просто чутьем угадывал возможность переворота, скорее чем знал что–либо точно.

Несмотря на то, что говорили мы о политике, это был семейный вечер, и потому он так запомнился. Дом Шеварднадзе не типичен для большинства коммунистических чиновников высокого ранга, у которых я бывал и где полно претенциозного китча. У Шеварднадзе это скорее типично грузинский дом -дом человека, занимающего высокое положение в обществе. Мягкая манера речи хозяина, его любезность и изысканные манеры просто указывали на то, что это человек чувствительный и глубоко культурный.

Перед тем, как нам сесть за стол, в комнату вошла девочка лет пяти. Ее представили как внучатую племянницу, приехавшую из Тбилиси. Она еще только начинала учить русский и говорила главным образом на грузинском языке. Девочка села с нами за стол, и Нанули Шеварднадзе спросила, не будем ли мы возражать, если девочка произнесет молитву. Мы, конечно, не возражали и стояли склонив голову, пока она декламировала по–грузински нараспев в течение нескольких минут, вызывая в памяти мелодичные интонации, какие слышишь в грузинских церквах — то замирающие, то набирающие силу. Когда она закончила, наши хозяева перекрестились, все мы пробормотали «Аминь» и сели за стол.

На протяжении тридцати лет мы с Ребеккой наблюдали, как в стране, которой мы занимались, непрерывно уничтожалась традиционная культура. Коммунистический режим пустил в код все, что только можно, чтобы от многообразия старых культур перейти к единообразным нормам «нового советского человека». В тот субботний вечер, 10 августа 1991 года, мы увидели доказательство того, что традиционные ценности живы. Девочка дошкольного возраста, читавшая по–грузински молитву, показала, что ценностям прошлого будет место и в будущем.

Это вдохновляло, преисполняло радости. Но прежде чем эйфория захлестнула меня, я не мог не подумать, не возродится ли вместе с добрыми традициями дурно пахнущая разрушительная практика, которую эксплуатировало и одновременно сдерживало полицейское государство.

XX Провалившийся переворот

В связи с тем, что Михаил Сергеевич Горбачев не в состоянии выполнять обязанности президента СССР, принимаю на себя, начиная с 19 августа 1991 года, обязанности президента СССР.

Указ Геннадия Янаева

В связи с действиями группы, объявившей себя Государственным Комитетом по Чрезвычайному Положению, настоящим объявляю: 1. Заявление Комитета нарушает Конституцию, а действия его организаторов являются государственным переворотом и государственным преступлением.

Указ Бориса Ельцина, 19 августа 1991 г.

Если бы он [Горбачев] подписал Союзный договор, а потом уехал в отпуск, все бы у него получилось.

Маршал Дмитрий Язов, 17 августа 1991 г.

Я верю, что в истории концом двадцатого века фактически будет считаться 19–21 августа 1991 года.

Борис Ельцин, 1994 г.

Двадцать девятого июля 1991 года, накануне приезда президента Буша, Горбачев провел весь день с Ельциным и Назарбаевым на даче в Ново—Огарево, Они договорились назначить подписание союзного договора на 20 августа, но и Ельцин и Назарбаев оба настаивали на том, что в советском правительстве необходимы существенные изменения. По словам Ельцина, Горбачев согласился заменить Крючкова, Пуго и Павлова вскоре после подписания договора. Хотя встреча трех лидеров проходила в строго приватной атмосфере, впоследствии в сейфе кабинета начальника ап парата Горбачева Валерия Болдина была обнаружена запись этого разговора, сделанная КГБ.

Четвертого августа Горбачев уехал из Москвы отдыхать в Крым. Крючков тотчас отправил небольшую команду на конспиративную квартиру КГБ в подмосковной деревне Машкино для разработки планов введения чрезвычайного положения. Однако, когда команда доложила Крючкову 8 августа, что ситуация не вызывает такой необходимости, председатель КГБ возразил, что медлить с этим нельзя, так как после подписания Союзного договора ввести чрезвычайное положение будет уже невозможно.

И Крючков отправил команду назад в Машкино для дальнейшей работы над планом введения чрезвычайного положения. При этом он сказал Алексею Егорову, одному из сотрудников КГБ и члену команды, что чрезвычайное положение придется ввести без Горбачева, поскольку он психологически не способен справиться с ситуацией.

В пятницу утром, 16 августа, проекты объявления о создании Государственного комитета по чрезвычайному положению и введении чрезвычайного положения в стране легли на стол Крючкова. Он немедленно дал указание своему заместителю отправить в Крым техников для отключения средств связи Горбачева. Тем не менее весь заговор состоял лишь из планов. И несколько ключевых фигур еще не были подключены.

Сделка в бане

В американской политике было время, когда важнейшие политические решения принимались в продымленных комнатах — во всяком случае, так гласит легенда. В России эквивалентом являются бани — место, где не только отдыхают, выпивают и болтают, но и делают серьезные дела, в особенности, конфиденциальные. Семнадцатого августа Крючков пригласил нескольких коллег пойти с ним в баню КГБ в Москве, известную под кодовым названием «Комплекс АБВ». Обладая всеми достоинствами отеля–люкс, «Комплекс АБВ» был куда более комфортабелен, чем гостиничные номера, какими обычно пользуются американские политические деятели.

Приглашение приняли премьер–министр Валентин Павлов и министр обороны Дмитрий Язов. Их имена, вместе с именем Крючкова, фигурировали в списке предполагаемых заговорщиков, которые в июне вручил мне Попов. Помимо вышеперечисленных в «Комплекс АБВ» прибыли начальник аппарата Горбачева Валерий Болдин, секретарь Центрального Комитета, ответственный за оборонную промышленность Олег Бакланов и секретарь Центрального Комитета по кадрам Олег Шенин.

Из допроса, проведенного генеральным прокурором России после переворота, явствует, что приглашенные попарились, а затем перешли в прохладную комнату, где им предложили выпить и закусить. Язов, Шенин и Павлов пили водку, а остальные вместе с Крючковым предпочли шотландское виски. Крючков начал разговор с сообщения, что Павлова вот–вот отправят в отставку.

— Да я буду рад хоть сейчас уйти в отставку! — воскликнул Павлов. Затем начал сетовать на положение в стране. — Дело близится к катастрофе, — буркнул он, — впереди — голод. Дисциплина исчезла, и никто больше не хочет выполнять указания. — И высказал уверенность, что только введение чрезвычайного положения может спасти страну.

Сетования Павлова не явились неожиданностью, поскольку они уже стали его постоянным рефреном. Крючков согласился с ним и добавил, что он регулярно направлял Горбачеву доклады о тяжелом положении в стране, а реакция Горбачева всегда была «неадекватной». Крючков чувствовал, что Горбачев просто не хочет слышать правды, так как он тут же менял тему разговора, как только Крючков пытался его на этот счет просветить.

И Крючков предложил создать комитет, который введет чрезвычайное положение в стране, а затем послать делегацию к Горбачеву, чтобы получить его поддержку; если же он откажется, изолировать его в Крыму и объявить, что он неспособен дальше управлять страной. Исполняющим обязанности президента станет Янаев, после чего Лукьянов созовет Верховный Совет и узаконит это.

Водка была вся выпита, и Егорова, сотрудника КГБ, работавшего над планом введения чрезвычайного положения — и, похоже, бывшего источником, сообщившим следствию об этом разговоре, — послали за пополнением. Когда он вернулся, обсуждался вопрос о том, кто поедет к Горбачеву.

В отсутствие нескольких ключевых фигур Язов предложил скоординировать действия армии, КГБ и милиции, а Крючков сказал, что Пуго пока еще ничего не знает о плане. А Янаев? Он тоже был в неведении, но Шенин был убежден, что Янаев их поддержит. А вот в Лукьянове уверенности не было, поскольку, по словам Шенина, он продолжал колебаться.

Присутствующие разъехались вскоре после 6:00 вечера, когда были намечены основные линии заговора. Но и тогда — менее чем за сорок восемь часов до того, как группа приехала к Горбачеву в Крым, — у них еще не было согласия того человека, чье участие было существенно необходимо, чтобы переворот выглядел хоть в какой–то мере законным. Что если Геннадий Янаев откажется к ним присоединиться и выступить в роли исполняющего обязанности президента? Этот вопрос, по–видимому, не волновал заговорщиков: они были уверены, что смогут сладить с этим человеком.

Хунта сформирована

В воскресенье, 18 августа 1991 года, около пяти часов дня Горбачеву на его даче в Форосе сообщили, что к нему приехала группа людей. Поскольку он не назначал никаких встреч, его удивило то, что им позволили войти без его разрешения. Ему сказали, что их впустили, потому что «с ними Плеханов». А Юрий Плеханов возглавлял Девятое управление КГБ, ответственное за личную безопасность президента и других правительственных чиновников.

Желая выяснить, в чем дело, Горбачев взял телефонную трубку. Телефон был отключен. Горбачев поспешно, с возрастающей тревогой, стал пробовать другие аппараты, стоявшие на столе. Ни один не работал. Он вызвал членов своей семьи, находившихся в разных комнатах, и предупредил, что они изолированы и их могут лишить жизни.

Только после этого Горбачев вышел к приехавшим, которые уже бесцеремонно вошли в его кабинет на верхнем этаже. Помимо шефа безопасности Плеханова там были начальник аппарата президента Валерий Болдин, два секретаря ЦК — Олег Бакланов и Олег Шенин и генерал Валентин Варенников, командующий сухопутными войсками, известный приверженец жесткой линии в советских вооруженных силах. Когда на встрече в бане решено было, что на дачу поедет Болдин, Язов пошутил, что Горбачев, увидев его, пробормочет: «И ты, Брут»: Болдин действительно был одним из самых доверенных людей Горбачева.

Сначала приехавшие пытались убедить Горбачева поддержать введение чрезвычайного положения и временную передачу полномочий Янаеву. Когда же Горбачев отказался, Варенников потребовал его отставки. По словам Горбачева, он пытался их урезонить, предсказывая, что их старания ни к чему не приведут, кроме как к кровавой гражданской войне, но когда стало ясно, что жребий брошен, он выпроводил их с соответствующими выражениями.

Пока «депутация» летела назад в Москву, их коллеги по заговору начали собираться в Кремле. Согласно сведениям, полученным впоследствии прокурором, Павлов, уже слегка подвыпивший, явился позже, а Янаев, еще более пьяный, совсем поздно. Вслед за Янаевым приехал Лукьянов, и когда он вошел в помещение, Крючков уступил ему место во главе стола, а сам сел сбоку.

Несмотря на этот жест, встречу все–таки проводил Крючков, начав с сообщения, что Горбачев отказался последовать рекомендациям «группы товарищей», ездивших в Крым. Крючков добавил, что президент явно болен и потому не может больше выполнять свои обязанности.

— Если он болен, то должно быть медицинское свидетельство или его собственное заявление, — с беспокойством заметил Лукьянов.

— Мы получим медицинское свидетельство, — сказал Крючков. — А потом вернутся наши товарищи и расскажут о своем впечатлении.

Тогда Лукьянов потребовал, чтобы его имя было вычеркнуто из списка членов Комитета по чрезвычайному положению. Он считал, что» будучи представителем законодательной власти, не может являться членом Комитета. Ему стали возражать, пока в 10:15 не появились Шенин, Бакланов, Болдин и Плеханов (Варенников полетел в Киев, чтобы оповестить украинские власти). Все были навеселе. Шенин и Бакланов описали встречу с Горбачевым и рассказали о его категорическом отказе поддержать создание Комитета по чрезвычайному положению или объявление чрезвычайного положения в стране.

Затем внимание переключилось на Янаева, который до тех пор почти не участвовал в разговоре. Он еще не подписал документа о том, что принимает на себя полномочия президента, и, казалось, колебался. Крючков якобы сказал ему:

— Неужели ты не понимаешь? Если мы не спасем урожай, начнется голод, и через два–три месяца народ выйдет на улицы и начнется гражданская война.

Янаева это не убедило. Он прекрасно знал, что Горбачев не болен, потому что разговаривал с ним по телефону в тот день (до того как у Горбачева отключили связь) по поводу его возвращения на другой день в Москву. Янаев курил сигарету за сигаретой и вчитывался в документ, который был подготовлен для его подписи.

— Я этот указ не подпишу, — внезапно объявил он. В комнате воцарилась гробовая тишина. А Янаев продолжал: — Я считаю, что президент должен вернуться после отпуска, он поправится и придет в себя. К тому же я не считаю себя морально вправе выполнять его обязанности, да и не обладаю необходимым для этого опытом.

Прокуратура, опубликовавшая впоследствии изложение этой встречи, высказалась в том смысле, что задним числом трудно судить, действительно ли Янаев сомневался в своих способностях или же только делал вид, что противится, чтобы потом избежать обвинения в стремлении захватить власть. Так или иначе, он скоро сдался. Остальные заговорщики заверили его, что всю ответственность берут на себя и что президент, конечно же, вернется к исполнению своих обязанностей, как только поправится.

Уже после одиннадцати вечера Янаев, обменявшись с присутствующими рукопожатиями, взял перо и размашисто подписал документ, объявлявший, что он принимает на себя обязанности президента. А Язов, Пуго, Крючков, Павлов и Бакланов тотчас подписали Приказ № 1 Государственного комитета по чрезвычайному положению, объявлявший на полгода чрезвычайное положение в стране.

Министр иностранных дел Александр Бессмертных, которого вызвали из дома отдыха в Белоруссии, вошел в комнату сразу после того, как документы были подписаны. Он был в джинсах и джинсовой куртке.

Услышав, что произошло, Бессмертных схватил синий маркер и вычеркнул свое имя из списка членов Комитета по чрезвычайному положению, заявив, что глупо фигурировать ему в этом списке, так как ни один глава иностранного государства не захочет после этого иметь с ним дело.

Когда документы были подписаны, Крючков заметил, что существует план «интернирования» некоторых демократических лидеров, и сказал, что подготовлен список, состоящий «более чем из десяти имен».

— Надо было вписать туда не десять, а тысячу! — громко, с усмешкой заметил Павлов.

Вскоре после полуночи некоторые из заговорщиков уехали домой. Язов впоследствии показал, что, выезжая из Спасских ворот Кремля, взглянул на часы — они показывали 12:16 ночи.

Хунта одерживает верх

Первое объявление о перевороте поступило пятью часами позже, 19 августа, по каналам ТАСС в 5:30 утра по московскому времени… Согласно приказу № 1 приостанавливалась деятельность всех политических партий и общественных организаций, запрещались забастовки и уличные демонстрации, восстанавливалась цензура в средствах массовой информации и объявлялось о введении комендантского часа где и когда это потребуется. Днем последовал приказ, запрещавший издание большинства независимых газет.

Хотя Бессмертных отказался быть членом Комитета по чрезвычайному положению, он велел Министерству иностранцы дел разослать всем советским послам заграницей указание передать сообщение Комитета по чрезвычайному положению правительствам, при которых они аккредитованы, В этом сообщении, адресованном иностранным правительствам, содержались заверения, что принятые меры носят временный характер и что они никак не затронут международных обязательств Советского Союза.

А Лукьянов оказал даже более серьезную поддержку Комитету, опубликовав чрезвычайно критическое заявление по поводу проекта Союзного договора, подписание которого было намечено на следующий день. Лукьянов указал, что в договоре не отражены условия, выдвигавшиеся Верховным Советом СССР (они были отклонены руководителями республик), и настаивал на том, что проект должен быть еще раз обсужден в Верховном Совете СССР «и, по всей вероятности, на съезде народных депутатов», прежде чем он может быть представлен для подписания. Хотя Лукьянов впрямую не связывал свое заявление с созданием Комитета по чрезвычайному положению, оно было опубликовано ТАСС сразу после объявления о создании Комитета. Совершенно очевидно, что Лукьянов сделал свое заявление, чтобы оправдать отмену подписания Союзного договора 20 августа.

Девятнадцатого августа еще двое присоединились к Комитету: Александр Кизяков, директор завода, который на протяжении многих месяцев интриговал, чтобы заменить Горбачева хунтой, и Василий Стародубцев, председатель колхоза, возглавлявший Крестьянский союз СССР, группу, лоббировавшую не в интересах крестьян, а в интересах руководителей колхозов и совхозов. Ни тот, ни другой не были видными политическими деятелями, но их можно было обрисовать общественности как представителей широких кругов народных масс.

Лишь несколько организаций и политических лидеров тотчас поддержали хунту. В их числе были либерально–демократическая партия Владимира Жириновского, коммунистические руководители прибалтийских республик, оставшиеся верными Москве, когда в их партиях произошел раскол (и участвовавшие ранее в Комитетах национального спасения), и маршал Сергей Ахромеев, примчавшийся в Москву из Крыма, где он был на отдыхе, чтобы предложить свои услуги Комитету по чрезвычайному положению.

Весь день в Москву с разных направлений поступало вооружение. Однако отряды правопорядка лишь очистили от демонстрантов Красную и Манежную площади, а в остальном просто несли охранную службу. Целый ряд политических лидеров демократической ориентации были взяты под наблюдение, а двое были арестованы, но широкомасштабных арестов не производилось.

Однако Комитет по чрезвычайному положению и его сторонники были не единственной силой, активно действовавшей в тот день.

Ельцин дает отпор

Восемнадцатого августа Ельцин совещался в Алма—Ате с Нурсултаном Назарбаевым. Он должен был вылететь назад правительственным самолетом в 5:00 дня, но Назарбаев уговорил его остаться на ужин, и вылет был отложен до 8:00 вечера. Правительственные чиновники Казахстана не были знакомы с процедурами оповещения о передвижениях правительственных самолетов, и советские военно–воздушные силы не получили измененного плана полета. Это дало повод для слухов о том, что внезапная перемена времени вылета опрокинула намерения заговорщиков сбить самолет. Достоверного доказательства того, что такой приказ имел место, общественность не получила, но в какой–то момент действительно был отдан приказ посадить самолет Ельцина на военном аэродроме под Москвой, арестовать его по прибытии и поместить под охраной в правительственном охотничьем домике в Завидово, на севере от Москвы. Однако этот приказ был отменен — по всей вероятности, Крючковым — еще до прибытия самолета Ельцина. Он приземлился, как всегда, в гражданском аэропорту, и Ельцина отвезли прямо на его дачу в Архангельское.

Вместо того чтобы немедленно посадить Ельцина под арест, Крючков приказал КГБ взять его под наблюдение. По–видимому, Крючков решил подождать, пока Ельцин нарушит какой–нибудь приказ Комитета, чтобы иметь повод арестовать его.

На другое утро Ельцина разбудила его дочь Таня и сказала, что надо смотреть телевизор. Впоследствии Ельцин говорил, что ему сразу стало ясно: произошел переворот, и он тут же начал звонить другим руководителям республик, а на дачу его стали прибывать члены российского правительства. После семи утра Ельцин попытался позвонить Янаеву, но ему сказали, что Янаев отдыхает после бессонной ночи» Затем Ельцин попытался позвонить Горбачеву, но ему ответили, что чиновники в Крыму отказываются соединять с Горбачевым. Тем не менее ему удалось поговорить с Кравчуком, Назарбаевым и руководителем Белоруссии Николаем Дементеем, и он был потрясен, услышав, что они не хотят ничего предпринимать, пока не получат дальнейшей информации.

Руслан Хасбулатов, исполнявший тогда обязанности председателя парламента России — он еще не был утвержден вместо Ельцина на этом посту, — вскоре прибыл на дачу, как и другие российские официальные лица; Сергей Шахрай, Геннадий Бурбулис, Иван Силаев, Михаил Полторанин и Виктор Ярошенко. Они составили коллективное обращение к русскому народу, — оно было написано от руки и затем фотокопировано с тем, чтобы у каждого было по нескольку экземпляров для раздачи, Пока они трудились над обращением, на дачу ненадолго заглянул мэр Ленинграда Анатолий Собчак и поспешно отбыл к себе в город.

Как только группа разработала обращение к народу, они решили отправиться в Белый Дом. Они понимали, что дачи поставлены под наблюдение КГБ и что их могут в любой момент арестовать, но не были уверены, какие приказы получили силы безопасности. Отряд «Альфа», направленный на рассвете к даче Ельцина, судя по всему, получил приказ только держать дачу под наблюдением. Поэтому бойцы «Альфы» только проследили, как Ельцин и другие «русские» чиновники выехали из дачного поселка в город.

Около десяти утра они приехали в Белый Дом, обнародовали обращение и развили бурную деятельность. Хасбулатов созвал президиум Верховного Совета РСФСР, а Ельцин встретился с иностранными дипломатами. Вскоре после полудня, когда выяснилось, что танки Таманской дивизии, подошедшие к Белому Дому не собираются стрелять (им было просто приказано занять позицию возле Белого Дома), Ельцин спустился вниз, поговорил с танкистами, затем взобрался на один из танков.

Большая часть советских средств массовой информации была недоступна для российских лидеров, но это оказалось не таким серьезным препятствием, поскольку появились другие альтернативы, Все их заявления были почти тотчас переданы независимым агентством Интерфакс, как и иностранными корреспондентами. Телефоны, как и телевизоры, работали. Хотя ТАСС и Останкино, контролируемое Кравченко, не передавало отчетов о заявлениях российских руководителей (и вообще какую–либо критику переворота), граждане могли слушать передачи иностранного радио, которое подробно сообщало обо всем. Даже Горбачев, находившийся под домашним арестом в Крыму узнавал о том, что происходит, из передач «Би-Би-Си», «Голоса Америки» и «Радио Свобода».

Российское правительство призвало к всеобщей забастовке, но сначала на этот призыв, казалось, не обратили внимания. Однако все больше и больше народа прибывало к Белому Дому. В полдень толпа составляла всего две–три тысячи человек, а к вечеру она разрослась до десятков тысяч. Ко второй половине дня в Кремль стали поступать сообщения, что шахтеры Кузнецка объявили забастовку… Павлов позвонил Язову и потребовал, чтобы армия арестовала их, но Язов ничего не предпринял. Впоследствии он скажет следователю, что счел Павлова пьяным. И действительно, проведя днем 19 августа совещание кабинета министров, Павлов уехал к себе на дачу и затем на всем протяжении переворота не давал о себе знать.

Если правительства трех прибалтийских республики Молдавии немедленно осудили переворот, то Каримов в Узбекистане и Дементей в Белоруссии поддержали Комитет по чрезвычайному положению. Остальные поначалу колебались, но во вторник утром, 20 августа, глава Казахстана Назарбаев и глава Украины Кравчук заявили, что считают захват власти незаконным. Однако украинская компартия поддержала указ Комитета по чрезвычайному положению.

Невнятный отклик

Президент Буш находился в своей летней резиденции, в Кеннебанкпорте, штат Мэн, когда стали поступать сообщения о том, что Горбачев, судя по всему, смещен. По словам Майкла Бешлосса и Строуба Тэлботта, которым, по- видимому, можно верить, советник по национальной безопасности Брент Скоукрофт около полуночи поставил президента в известность о сообщениях ТАСС. Понимая, что рано утром Бушу придется сделать какое–то заявление, они обсудили, что он должен сказать. Скоукрофт считал, исходя из исторического опыта, что переворот, по всей вероятности, удастся. Поскольку нам скорее всего придется иметь дело с теми, кто произвел переворот, сказал Скоукрофт, не следует «сжигать ведущие к ним мосты», Поэтому он посоветовал не использовать таких слов, как «незаконный», «противозаконный», «неконституционный». Буш согласился с ним, и они решили, что можно сказать «внеконституционный».

На следующее утро Буш разговаривал по телефону с Джеймсом Коллинзом, которому я передал за неделю до того руководство посольством, и узнал, что Коллинз уже ездил к Ельцину и тот преисполнен решимости противостоять захвату власти. Кроме того Буш получил от ЦРУ анализ ситуации, указывавший на то, что переворот был плохо спланирован, однако Скоукрофт якобы на это сказал: «На данный момент все это лишь предположения, к которым наверняка примешивается стремление выдать желаемое за действительное». Поэтому, когда президент выступил перед прессой со своим первым заявлением, впечатление было такое, словно он считает переворот успешным и намерен иметь дело с Комитетом по чрезвычайному положению. Он сказал о вкладе Горбачева в прошлом времени, выразил надежду, что люди, возглавляющие переворот, будут держаться международных обязательств Советского Союза, и охарактеризовал их явно нелегальные действия как «внеконституционные».

Хотя уже вечером Буш выступит с более суровым заявлением, это его первое заявление сыграло отрицательную роль, особенно внутри Советского Союза. Хунта неоднократно цитировала его 19 и 20 августа в контролируемых ею средствах массовой информации, несмотря на исправления, внесенные впоследствии Бушем. На протяжении критического дня 19 августа Буш отказался звонить Ельцину по телефону, хотя Ельцин и просил его об этом через исполнявшего тогда обязанности нашего посла Коллинза. По–видимому, это объяснялось теми соображениями, что телефонный разговор с Ельциным мог создать впечатление, будто Буш отказался от Горбачева, но при этом не учитывался тот факт, что Ельцин публично настаивал на том, чтобы Горбачев вернулся к руководству Советским правительством. Непосредственный контакте Ельциным рассматривался бы всеми, как поддержка Горбачева.

Хотя ошибка, допущенная Бушем утром 19 августа, была затем исправлена и, учитывая оборот, который приняли события, не имела длительного негативного влияния, это указывает, однако, на недостатки в оценке Белым Домом происходивших в Советском Союзе событий, что было характерно для команды Буша на протяжении всего его президентства.

Во–первых, учитывая глубокие изменения, начавшиеся в СССР, наименее правильной была оценка событий с позиций «исторического опыта». Советский Союз во многих отношениях стал другой страной, которая едва ли вздумает повторять исторические парадигмы. Однако именно это определило мнение Скоукрофта, что переворот будет успешным и что ЦРУ выдавало желаемое за действительное, утверждая, будто переворот плохо организован.

Но это была не единственная и не самая важная ошибка. Куда более серьезным было неверное представление Буша о людях, осуществлявших переворот, и о том, какой тактики следует придерживаться в отношениях с ними. А ведь не могло быть сомнений относительно того, что за люди Крючков, Язов и Павлов. Они стояли за применение железного кулака, чтобы воспрепятствовать распаду Советского Союза, и явно нацелились заблокировать договор о новом союзе. Бессмысленно было надеяться, что они продолжат процесс реформ.

Далее: они были решительно против тех компромиссов в области внешней и военной политики, о которых Горбачев договорился с Соединенными Штатами и с Западом вообще. Крючков сочинил целую серию жутких историй об усилиях американской разведки подорвать Советский Союз. Язов постарался шулерским путем нарушить договор о сокращении обычных вооружений в Европе и своей несговорчивостью задержал на годы заключение договора о сокращении стратегических вооружении. Что же до Павлова, то с самой первой недели своего пребывания на посту премьер–министра он винил западных банкиров, или западных бизнесменов, или западные правительства в проблемах советской экономики и достаточно ясно дал понять, что выступает против более тесных экономических связей с Западом. Неужели такую группу людей должен был поддерживать президент США, даже если бы ей удалось на какое- то время захватить власть? Неужели стремление не обидеть лидеров переворота принесло бы какую–то пользу Соединенным Штатам?

Наконец, стремясь не сжигать мосты, которых никогда не существовало, мы игнорировали влияние, какое заявления американских руководителей и американская политика могут оказать на развитие событий в Советском Союзе, Это вопрос сложный, поскольку в России слова не всегда понимают в том смысле, какой мы вкладываем в них в США, но заявления американских руководителей несомненно могут поддержать благоприятные тенденции и подорвать неблагоприятные. Очевидным примером является использование Рональдом Рейганом термина «империя зла». Хотя в свое время этот термин оскорбил советских руководителей, он немало способствовал подрыву законности Советской империи, особенно потому что Рейган тотчас признал благоприятные перемены, которые начали там происходить.

Как явствует из первоначальных заявлений хунты и того факта, что не было никаких усиленных приготовлений со стороны военных или милиции для захвата власти силой, заговорщики делали серьезную ставку на то, чтобы все выглядело законно. Если им удастся придать своей акции вид законности, народ послушается, а те немногие, кто воспротивится, могут быть нейтрализованы путем ареста как нарушители закона. Поэтому величайшей опасностью для них было непризнание их акции законной. Им необходимо было согласие окружающего мира, в частности, Соединенных Штатов, — они нуждались в этом куда больше, чем внешний мир нуждался в сохранении «мостов» с ними.

Что же в таком случае должен был сказать президент? Если бы меня спросили, я бы посоветовал ему просто указать на три момента: 1) попытка захватить власть — противозаконна; 2) мы продолжаем признавать Горбачева президентом Советского Союза; и 3) если с президентом СССР невозможно связаться, мы постараемся установить прямой контакт с правительствами республик, которые согласно Советской Конституции имеют право вступать в отношения с иностранными государствами.

Подобное заявление — особенно, если бы другие руководители Запада согласились выступить так же, — повергло бы в шок хунту. Оно лишило бы их всякой надежды, что Запад просто признает захват ими власти, и — что еще более важно — послужило бы сигналом к тому, что, если Горбачев не будет восстановлен на своем посту, мы вступим в прямые отношения с республиками, как если бы Советского правительства не существовало вообще. Таково было политическое оружие, которым мы располагали против антизападной хунты в Москве. И воспользовавшись им, мы дали бы понять, что разговариваем с хунтой с позиции силы, а не действуем уговорами.

————

Уже вечером 19 августа президент Буш начал правильно оценивать ситуацию. В своем втором заявлении он осудил переворот, назвав его незаконным и неконституционным, что было серьезным шагом вперед. На другое утро он позвонил Ельцину и поддерживал тесный контакт с ним, пока не смог переговорить с Горбачевым. Хунта весь вторник продолжала передавать по контролируемым ею средствам массовой информации первое заявление Буша, игнорируя второе.

Хотя американская администрация постепенно начала лучше понимать ситуацию в Москве, Буш, казалось, по–прежнему рассматривал происходившие там политические маневры больше в личностном плане, чем в плане наших интересов и политики. Он так и не избавился от того, что побудило его сделать утром 19 августа такое неудачное заявление.

В этом видно одно из отличий между подходом Буша и Рейгана — отличий, не имеющих ничего общего с затасканными и часто искаженными ярлыками «консерваторы» и противостоящие им «либералы» или даже более поверхностными и вводящими в заблуждение различиями между «правыми» и «левыми». Речь идет о различиях фундаментального характера.

Рейган, считавший, что могут произойти перемены к лучшему и он может повлиять на них, по всей вероятности, не допустил бы той ошибки, которую сделал Буш утром 19 августа 1991 года. Рейган инстинктивно почувствовал бы, что его заявление сыграет определенную роль, и он должен выступить так, чтобы не благоприятствовать омерзительному режиму, а сбросить его. И он был бы уверен, что способен сладить с самым неожиданным развитием событий, какой может преподнести неустойчивая ситуация.

Буш же терялся в изменившейся ситуации. Даже когда перемена происходила к лучшему, он не сразу это признавал. Он всегда как бы отставал на шаг — не то чтобы ставил под угрозу что–либо жизненно важное, но упускал возможности, которых Рейган, по всей вероятности, не упустил бы. Не будучи уверен, что может формировать будущее, Буш сосредотачивался на том, чтобы справляться с настоящим и избегать ошибок прошлого. В то время, как Рейган был уверен в политической поддержке у себя дома и соответственно готов был рисковать, Буш всегда оглядывался через плечо.

На сей раз Бушу повезло. Самозванный Комитет по чрезвычайному положению уже на второй день своего существования начал рассыпаться — и не под влиянием давления извне, а из–за собственной хрупкости и некомпетентности.

Переворот захлебывается

Ельцин и его коллеги провели две страшные ночи в Белом Доме, не будучи уверены, останутся они живы или нет. Но глядя назад, можно сказать, что судьба попытки сбросить Горбачева решилась в течение четырнадцати–пятнадцати часов после первого публичного заявления заговорщиков, когда они не сумели сразу арестовать Ельцина, который затем публично бросил им вызов; многие военные подразделения отказались использовать силу против собственного народа, на улицах крупных городов росло число демонстрантов, и увенчала все это вечером пресс–конференция, созванная лидерами переворота.

Перед журналистами предстали Янаев, Пуго, Бакланов, Стародубцев и Кизяков, Судя по всему, Крючков и Язов решили держаться в стороне, чтобы подчеркнуть гражданский характер хунты. Тем не менее пресс–конференция оказалась полным провалом. Все лидеры переворота выглядели испуганными, а у Янаева тряслись руки. Вид у него был извиняющийся, и он все повторял, что их правление — временное и они надеются, что Горбачев вскоре вернется на свое место. Янаев уклонился от ответа на вопрос, чем болен Горбачев, сказав лишь: «Он сейчас отдыхает и лечится».

По мере того, как шло время, вопросы становились все менее и менее уважительны ми, даже наглыми. Татьяна Малкина из «Независимой газеты» спросила, отдают ли они себе отчет в том, что совершили переворот.

Корреспондент «Коррьеределласера» спросил, советовались ли они с генералом Пиночетом, и, наконец, Александр Бовин, похожий размерами на Альфреда Хитчкока, спросил Стародубцева, с которым они вместе учились в школе и были на «ты»: «Как ты–то очутился в этой компании?»

Наш сын Дэвид во время путча путешествовал с женой по Якутии, собирая материал для книги о природе Сибири. Они потом рассказали нам, как их советские знакомые сначала испугались последствий ухода Горбачева, а потом с удивлением и облегчением смеялись, глядя на передававшуюся по телевидению пресс–конференцию Комитета по чрезвычайному положению. Они увидели не уверенных в себе руководителей и не громил, а обороняющихся чиновников, испуганных тем, что они натворили.

Русские способны простить своим лидерам многие пороки, но только не слабость и не трусость. Когда страна увидела членов Комитета по чрезвычайному положению, вызывавших лишь презрение, их поражение было неизбежно. За такими страна не последует, а у заговорщиков не было ни воли, ни возможностей силой принудить ее, Большая часть страны, казалось, уже чувствовала это во вторник утром, 20 августа, хотя многие все еще опасались, как бы какая–то отчаянная акция — скорей всего атака на Белый Дом — не привела к убийству тысяч людей, собравшихся, чтобы защищать его.

В тот день уже и сам Комитет по чрезвычайному положению начал рассыпаться: Павлов сказался «больным», да и Янаев вскоре исчез. Комитет по наблюдению за исполнением Конституции СССР поднял серьезный вопрос о законности Комитета по чрезвычайному положению. Лукьянов сообщил во вторник утром лидерам переворота, что после консультации в понедельник с депутатами Верховного Совета он убежден: ему не набрать двух третей голосов, необходимых для легализации Комитета, Никакого врачебного заключения о состоянии здоровья Горбачева не было, как обещано, опубликовано.

Поднималась волна прямой оппозиции. Вадим Бакатин и Евгений Примаков, оба члены Совета безопасности Горбачева, распущенного Комитетом по чрезвычайному положению, выступили с заявлением, в котором объявили переворот незаконным; к ним присоединился Аркадий Вольский, президент Союза промышленников и предпринимателей. Руководство комсомола осудило переворот, потребовало встречи с Горбачевым и обратилось к солдатам с призывом «не запятнать свою воинскую честь и совесть кровью сограждан».

На улицах городов — не только вокруг Белого Дома в Москве, но и в прибалтийских республиках, Ленинграде, Киеве, Свердловске и других городах — собирались толпы. Лидеры иностранных государств ясно дали понять свое отрицательное отношение к происходящему.

Тем не менее нарастал страх, что в ночь с 20 на 21 августа будет предпринята атака на Белый Дом. Сообщения о том, что такая атака была предпринята 19 августа, оказались ложными, но войска по–прежнему окружали здание и без труда могли его взять — хотя не без больших потерь, учитывая количество народа, его окружавшего.

Основания для тревоги были. Преодолев колебания, владевшие им накануне, Крючков приказал арестовать Ельцина и его коллег. Язов пытался убедить одного командира за другим предпринять атаку на Белый Дом. Некоторые из них — в частности, генерал Евгений Шапошников и генерал Павел Грачев — наотрез отказались. Шапошников даже пригрозил сбросить бомбы ка Кремль, если будет предпринята атака Белого Дома. Другие выполнили приказ лишь наполовину. Генерал–майор Александр Лебедь привел войска из Тулы, как было приказано, но тотчас информировал Ельцина, что не поведет их в атаку. Некоторые из его солдат даже присоединились к Ельцинским защитникам Белого Дома.

Да и элитные войска КГБ не готовы были стрелять в своих сограждан. Знаменитый и грозный отряд «Альфа» — тот самый, что захватил в январе телевизионный комплекс в Вильнюсе, — отказался участвовать в операции, после того как двое из трех заместителей их командира заявили, что не станут выполнять приказ о взятии Ельцина силой, Бойцы «Альфы» были недовольны отношением к ним после январской акции, в особенности отсутствием помощи семье одного из бойцов, убитого при выполнении задания. А кроме того, одно дело — сражаться против литовских «смутьянов» и другое — атаковать избранное народом правительство России. Даже элитный отряд КГБ не желал участвовать в гражданской войне.

Директор Библиотеки конгресса Джеймс Биллингтон, один из наиболее знающих историков русской культуры, находился в то время в Москве и подробно описал, как менялось там настроение. В 4.00 дня по городу поползли слухи о предстоящей атаке на Белый Дом, и когда этого не случилось, многие были убеждены, что она произойдет ночью. Строгий комендантский час, объявленный на тот вечер, не помешал десяткам тысяч собраться у Белого Дома, бросая тем самым вызов лидерам переворота — убивайте если посмеете. Толпа, собравшаяся в Санкт—Петербурге, была еще больше, но в Москве царило большее напряжение, поскольку все понимали, что центром сопротивления является Ельцин и правительство России.

Следует отметить, что толпы, собравшиеся, чтобы поддержать правительство России, состояли не только из молодежи, — там было необычно много людей среднего и пожилого возраста. И женщин было не меньше, чем мужчин. Как сказала Биллингтону одна пожилая библиотекарша, отправляясь вечером 20 августа к Белому Дому, участвовать в такой акции особенно важно для людей ее поколения, «поскольку мы слишком долго молчали». Аналогичные чувства были выражены и в записках, оставленных в декабре 1989 года на могиле Андрея Сахарова: «Прости нас» и «Никогда больше!»

Среди тех, кто активно — физически — поддерживал правительство России, были Елена Боннер, вдова Сахарова, а также Эдуард Шеварднадзе, Александр Яковлеви Мстислав Ростропович, прилетевший из Парижа со своей виолончелью. Многие из защитников ранее сурово критиковали Горбачева, и он ругал их, находя одновременно оправдания тем, кто пытался его убрать. Все это не было забыто, но вставал вопрос более важный, чем взаимоотношения между людьми: может ли Россия стать государством, основанном на законе, или же она вернется к тому правлению, которое было характерно для большей части ее истории?..

————

В среду к 3:00 ночи, через пятьдесят один час после окончания решающего заседания заговорщиков в Кремле, Крючков и Язов увидели, что игра кончена. Язов приказал военным подразделениям покинуть Москву и вернуться на свои базы, а Крючков позвонил Ельцину и сказал, что атаки на Белый Дом не будет.

Через несколько часов члены Комитета по чрезвычайному положению, которые еще способны были передвигаться (Павлова и Янаева, мертвецки пьяных, арестовали в тот день позднее), полетели в Крым, видимо, собираясь приносить извинения Горбачеву. Горбачев отказался их принять и поздно вечером вернулся в Москву с группой чиновников российского правительства, а также тех из своего окружения, кто остался верен ему, как, например, Бакатин и Примаков.

Двойная игра Горбачева

Горбачев был настолько потрясен своим семидесятидвухчасовым заключением в Крыму, что, вернувшись в среду, 21 августа, поздно вечером в Москву вместе с семьей, в сопровождении эскорта, организованного российским правительством во главе с вице–президентом России Александром Руцким, ничего не смог сказать журналистам. Вид у него, когда он выходил из самолета, был ошеломленный, а Раиса Максимовна даже не могла сама спуститься по ступенькам трапа.

На другой день Горбачев провел длительную пресс–конференцию в том же зале, где за три недели до того принимал президента Буша. Он довольно подробно описал пережитое в Форосе и затем ответил на вопросы. Пережитое оставило на нем свой след: его ответы были путаными и более отрывистыми, чем обычно, а иногда он посреди фразы переходил на другое. Однако для всех, кто знал ею, не могло быть сомнения в его искренности.

Тем более поразительным и тревожным был его ответ на вопрос Владислава Терехова из агентства Интерфакс. Заметив, что компартия хранила молчание все три дня, пока ее лидер находился незаконно под арестом, Терехов спросил:

— Не кажется ли вам, что пора обратить серьезное внимание на то, что наша коммунистическая партия Советского Союза является орудием и политическим организмом, не соответствующим духу сегодняшнего дня?

Можно было бы ожидать, что Горбачев, по крайней мере, ответит, что деятельность партии в эти дни следует тщательно изучить и определить, соответствует ли ее состав, организация и структура демократическому, построенному на законе государству.

Вместо этого он предпочел защищать компартию, повторив свое давно лелеемое намерение превратить ее в орудие перемен…

Соответственно, когда мексиканский журналист спросил Горбачева, намерен ли он возглавить «силы, придерживающиеся новой линии», и отделить их от КПСС, Горбачев ответил: «Я убежденный сторонник социалистической идеи» и хотя заявил далее, что «сталинская модель общественной организации» является антитезой социализма и должна быть искоренена, реформаторы — как и многие люди на Западе — пришли к выводу, что недавний опыт ничему его не научил.

Впечатление, оставленное этой пресс–конференцией, уничтожило даже слабые надежды на то, что Горбачев может вновь обрести хотя бы часть власти после своего возвращения из Фороса.

————

В своем обращении к народу, передававшемуся по телевизору в 9:00 вечера в тот же день, Горбачев не говорил ни о коммунистической партии, ни о социализме вообще. Он поблагодарил Ельцина и правительство России за поддержку, высоко отозвался о тех, кто выступил в его защиту, и признал некоторые свои ошибки, в частности, свои назначения… Что до будущего, то он предлагал следовать прежним курсом: заключить Союзный договор, затем принять новую конституцию и провести выборы президента и парламента. Единственное изменение в его первоначальных планах (в дополнение к новым назначениям) нашло отражение в его замечании о системе государственной безопасности, которая оказалась «недостаточно надежной» и потребует «самого трудоемкого изучения».

————

На следующий день Ельцин вынудил Горбачева сделать публичное и весьма унизительное для него заявление, в котором он обвинил в предательстве все свое правительство и большинство руководства компартии.

Когда Горбачев 23 августа появился на заседании Верховного Совета РСФСР, Ельцин заставил его прочесть с трибуны повестки дня тех заседаний, на которых его ближайшие соратники поддерживали попытку переворота. Единственным членом кабинета министров, открыто выступившим против, был министр окружающей среды Николай Воронцов, который — что, кстати, не случайно — был единственным членом кабинета, не принадлежавшим к компартии.

Ельцин тотчас начал поход против компартии. Он запретил издание «Правды» и других партийных газет, приказал опечатать помещение ЦК (где хранились наиболее секретные архивы) и приостановил всякую деятельность Российской коммунистической партии. Горбачев, однако, продолжал противиться запрету партии. В ответ на настоятельные расспросы российских законодателей он упорно утверждал, что запрещение коммунистической партии было бы ошибкой.

Тем не менее на другой день, в субботу, 25 августа, Горбачев вынужден был подать в отставку с поста Генерального секретаря КПСС. Одновременно как президент СССР он издал два указа. Первым местным советам предписывалось наложить арест на собственность компартии и распорядиться ею в соответствии с законами СССР и республики. Вторым объявлялось о прекращении всякой деятельности политических партий в вооруженных силах, милиции, КГБ и прочих организациях, наблюдающих за соблюдением закона, а также в государственных учреждениях…

Так, к концу недели, начавшейся с попытки сбросить Горбачева и восстановить контроль коммунистов над всей страной, коммунистическая партия Советского Союза перестала существовать как организованная сила. И хотя ее чиновники и члены, за исключением нескольких, были вольны заниматься любой политической деятельностью, включая создание новых партий, они никогда уже не будут иметь прежнего положения.

Коммунистическая партия Советского Союза не была политической партией в обычном понимании, — она была инструментом управления или, вернее, инструментом контроля за правлением, которому подчинялся весь государственный аппарат, Даже если из остатков КПСС возникнет некая коммунистическая партия с таким же или другим названием, у нее не будет щупалец во всех государственных и общественных организациях, и она не сможет иметь в своем распоряжении государственной организации принуждения. Иными словами, она вынуждена будет существовать как нормальная политическая партия.

Почему они провалились

При обычном положении вещей невозможно представить себе, чтобы в стране, где всегда господствовал авторитарный и — часто — тоталитарный режим, мог провалиться заговор, в котором участвовали вице–президент, глава правительства и министры вооруженных сил, тайной полиции и милиции. Такое предположение казалось бы еще более сомнительным, если добавить, что экономика страны находилась в тяжелейшем положении, президент был непопулярен, а председатель парламента, если и не поддерживал заговор, то по крайней мере терпимо относился к нему. Факт остается фактом — те, кто входил в Комитет по чрезвычайному положению и сочувствовал ему, были членами правительства СССР, исключение составлял лишь сам президент, Как же могли они провалиться в стране, где политические события никогда не происходили законным путем?

Многие скажут, что они провалились из–за некомпетентности, из–за того, что плохо организовали свой заговор, не предприняли таких необходимых в самом начале шагов, как арест Ельцина, и у них не хватило беспощадности, необходимой для такой акции.

Комитет по чрезвычайному положению действовал явно неэффективно и нерешительно, но большинство советских организаций работали неэффективно, Его противники тоже не были хорошо организованы, их пыл и решимость не подкреплялись организационными структурами, которые помогли бы им выжить при массированном наступлении. Их раздирали междоусобицы вплоть до того дня, когда Комитет по чрезвычайному положению объявил о захвате власти, и эти междоусобицы начались снова через несколько дней после того, как переворот провалился.

Переворот был плохо организован, ню он провалился потому, что перемены, произошедшие в стране, делали невозможным захват власти незаконным путем. Серьезнейшей ошибкой организаторов было неумение признать, что в обществе произошли такие перемены. Заговорщики считали, что имеют дело с Советским Союзом 60–х годов: стоит объявить о захвате власти, вывести несколько танков на улицы, и все в порядке. Люди будут продолжать заниматься своими повседневными делами — одни радуясь, другие огорчаясь, но в большинстве своем равнодушные к тому, что произошло. Достаточно обещать им, что жизнь станет лучше. И неважно, поверят ли они, так как главное — они будут знать, что ничего не смогут сделать, чтобы повлиять на ситуацию.

Руководители переворота пали жертвами собственных убеждений. Крючков долгое время утверждал, что только железной рукой можно восстановить порядок и удержать СССР от распада, и сам начал в это верить. А возможно, он сфабриковал и исказил «факты», «подтверждавшие» его точку зрения, так как хотел этому верить. Так или иначе, это было самообманом. Страна уже не была такой, какою ее представляли себе он и его коллеги по заговору.

Однако они не были полностью неправы. Большинство людей, по всей вероятности, без сопротивления восприняли бы переворот. Но не это главное, а то, что в Москве достаточно было людей, преисполненных решимости противиться возврату к старому и сделать все, чтобы заговорщики не победили без борьбы. Выборные органы, возникшие в результате решений, принятых Горбачевым, не позволили бы заговорщикам легко победить во многих республиках. Ельцин был лишь одним из наиболее заметных региональных лидеров, который занимал наиболее важное стратегически положение и вокруг которого кристаллизовалось сопротивление захвату власти. Не всем надо было выходить на улицы, чтобы показать свое несогласие, — достаточно было, чтобы заговорщики увидели, что остаться у власти они смогут, лишь пролив кровь.

«Да разве коммунистов когда–нибудь беспокоило то, что придется пролить кровь?» — могли бы спросить циники. Ответ: да, беспокоило, если могла быть пролита их кровь. События в Москве 19 и 20 августа 1991 года показали то, что следовало понять раньше: на советскую армию нельзя рассчитывать как на инструмент, который можно использовать против гражданского населения в России. (При определенных обстоятельствах войска вполне могли быть двинуты против нерусских республик — такая угроза висела над прибалтами в течение полутора лет.) Армия была полна новобранцев, выученных защищать страну от вражеских войск, а не стрелять в гражданское население. Не удивительно, что командиры — один за другим — находили поводы не атаковать Белый Дом. Самое поразительное то, что Язов и Крючков были убеждены: их приказы будут выполнены.

Конечно, если бы лидеры переворота упорствовали, они наверняка нашли бы подразделения, готовые выполнить такую сравнительно простую задачу А что потом? А если бы в других городах собрались толпы? А это уже имело место в прибалтийских республиках, в Ленинграде, Свердловске, Киеве, Львове и Кишиневе, В скольких военных подразделениях и подразделениях КГБ они могли быть уверены? А сколько перейдет на другую сторону? И что будет делать остальной мир, пока это будет происходить? В 1918 году немцы дошли до Киева, — правда, при совсем других обстоятельствах.

Ни один из лидеров переворота не собирался развязывать гражданскую войну, и когда такая перспектива возникла, они поняли, что проиграли.

Неожиданность?

Всякий раз, когда что–то происходит неожиданное для правительства и общественности, возникают обвинения в том, что «разведка проглядела»… Однако, когда случаются политические неожиданности, это объясняется чаше неумением проанализировать, а не неумением выявить путем шпионажа.

Теперь, когда мы знаем, что произошло, и можем более или менее с уверенностью сказать, как и почему это произошло, можно решить, что могло быть предсказано и чего нельзя было предвидеть. Не один месяц до попытки переворота различные элементы в компартии, армии и КГБ разрабатывали планы на случай введения «чрезвычайного положения» или «президентского правления» в тех частях страны, где возникали политические волнения. Особое беспокойство вызывали новые избранные органы власти в прибалтийских республиках, но правители знали, что демократическое движение в целом представляет угрозу для них лично и должно быть ликвидировано. По мере того, как из рук партии уходила власть, армия лишалась ресурсов, престижа и баз в Центральной и Восточной Европе, а милиция должна была покончить с насилием, применявшимся в прошлом, и придерживаться закона. Таким образом эти группы населения, когда–то являвшиеся частью машины, которая могла «все решать», стояли перед угрозой потерять работу, если укрепятся тенденции, вызывавшие их возмущение.

Сначала они убеждали Горбачева объявить президентское правление, «приостановить» деятельность выборных органов и дать им мандат на то, чтобы привести общество в норму с помощью любых необходимых мер принуждения, Поначалу Горбачев дал им основания надеяться, что пойдет на это, — к такому выводу они пришли после его «поворота вправо» осенью 1990 года. Захват телевизионной башни в Вильнюсе в январе 1991 года был не только репетицией захвата власти Комитетом по чрезвычайному положению, но был задуман также, чтобы заставить Горбачева узаконить применение силы для разгона литовского правительства.

То ли из убеждения, то ли из боязни потерять поддержку Запада — а скорее всего по обеим причинам — Горбачев отказался действовать с ними заодно, Но он полностью не исключал введения президентского правления, если по его мнению, того потребуют обстоятельства. Соответственно, люди из ближайшего его окружения — Крючков, Болдин и Павлов» после того как стал премьер–министром, — принялись усиленно убеждать Горбачева, что это необходимо. Горбачев в марте склонился к их доводам, приказав ввести войска в Москву, но опять–таки быстро понял, что совершил ошибку.

Тем временем многие областные и районные партийные руководители стали все больше напирать. Всякий раз, приезжая в Москву на партийные пленумы или съезды, — это, происходило, конечно, начиная слета 1990 года, — они клялись заставить Горбачева ввести железное правление или уйти в отставку. И всякий раз он умело маневрировал, частично намекая на то, что всерьез рассматривает введение президентского правления, но, главное, убеждая их в том, что они не сумеют открытым голосованием убрать его. В июле 1991 года Ельцин спас Горбачева, запретив партийные организации в государственных учреждениях России и, таким образом, поставив аппаратчиков перед более страшной угрозой, чем та, которую представлял собою генеральный секретарь.

Перечней желательных акций и планов чрезвычайных мер того рода, что нашли в бумагах Кизякова, было, несомненно, предостаточно. Однако провинциальные секретари парторганизаций, военные средней руки или командиры подразделений КГБ не могли сами успешно осуществить переворот. Им потребовалось бы сотрудничество руководителей ключевых организаций, а также поддержка секретариата ЦК, чтобы предотвратить противодействие партийного аппарата.

В июне 1991 года, когда Павлов обратился к Верховному Совету с просьбой наделить его дополнительными полномочиями, основные игроки уже сгруппировались, но они планировали лишь заставить Горбачева передать им власть, а не собирались убирать его. Намерение предложить ему на выбор добровольно отдать им власть или оказаться в изоляции и по сути дела под арестом, по–видимому, окончательно сложилось только после того, как основные фигуры узнали, что их скоро уберут со сцены в результате сговора Горбачева с Ельциным и Назарбаевым о заключении Союзного договора.

Динамику ситуации хорошо понимали в наиболее информированных посольствах в Москве. И западные державы соответственно меняли свою политику. Запад весь этот год серьезно нажимал на Горбачева, чтобы он не вводил президентского правления. Это было сочтено необходимым, чтобы сбалансировать давление на него со стороны КГБ, армии и многих членов секретариатов ЦК. Вообще мы знали, кто, по всей вероятности, будет на чьей стороне, и наши предположения оказались более точными, чем у Горбачева.

Все это замечательно. Но знали ли мы, что в ночь с 18 на 19 августа произойдет переворот? Нет, безусловно, не знали — едва ли мы могли знать больше, чем знали сами заговорщики, а они приняли окончательное решение в последнюю минуту. Но мы знали достаточно, чтобы строить политику на основе хорошей информации.

Во–первых, мы знали, что могучие силы были преисполнены решимости ввести чрезвычайное положение в ключевых районах страны и что они приходили во все большее раздражение из–за отказа Горбачева разрешить это. Мы понимали, что это вполне может привести к отчаянной попытке заставить Горбачева, но невозможно было с точностью предсказать, какую форму это примет. Новая открытость общества не позволяла заговорщикам составлять планы такого масштаба, какой необходим для успеха. Любой заранее составленный далеко идущий план, безусловно, просочился бы, и то, что Попов знал еще в июне о задуманных махинациях, подкрепляло эту точку зрения. А без заранее проведенных консультаций с командирами нельзя было рассчитывать на должный отклик со стороны КГБ и армии. Поэтому заговорщики могли так и не дождаться нужной комбинации обстоятельств, чтобы привести свои планы в действие.

Похоже, что идея предъявить ультиматум Горбачеву в Форосе и изолировать его, если он откажется, была принята только в пятницу, 16 августа, а точный состав Комитета по чрезвычайному положению был определен лишь после встречи в Форосе, Собственно, пока Янаев не подписал 18 августа в 11:00 вечера по московскому времени рокового указа, никто не мог быть абсолютно уверен в том, что заговор будет осуществлен.

Недостаточно было знать о готовящемся перевороте, — важно было еще понимать, удастся он или нет. Исходя из тайной информации, сделать тот или иной вывод невозможно, а вот хорошее знание страны и ее общества позволяет это сделать.

Летом 1991 года наше посольство неоднократно сообщало, что попытка убрать Горбачева вполне может произойти, но очень маловероятно, чтобы противозаконный путч удался. Именно это я и пытался довести до сведения американских журналистов в Москве 5 августа 1991 года.

————

То, что произошло утром 19 августа, поразило и застигло врасплох не только Белый Дом, но и все американские и иностранные средства массовой информации. Буквально все заголовки кричали о том, что Горбачев «снят», словно это было окончательно (а лаже руководители переворота утверждали, что это явление временное), и такое же освещение было дано событиям в газетах во вторник, хотя они закрылись через много часов после провальной пресс–конферендии в Москве и появления первых признаков того, что переворот начинает захлебываться.

Так, например, «Нью—Йорк таймс», давшая наиболее подробное и сбалансированное освещение событий, крупными буквами объявила 19 августа:

ГОРБАЧЕВ СМЕШЕН В РЕЗУЛЬТАТЕ ПЕРЕВОРОТА, ОСУЩЕСТВЛЕННОГО СОВЕТСКИМИ ВООРУЖЕННЫМИ СИЛАМИ И СТОРОННИКАМИ ЖЕСТКОЙ ЛИНИИ; ОБВИНЯЮТ В ТОМ, ЧТО ЗАВЕЛ СТРАНУ В ТУПИК.

Две формулировки в заголовке искажали факты: Горбачев не был «смещен» (хотя Комитет по чрезвычайному положению мог со временем это сделать), и переворот не был осуществлен «советскими вооруженными силами» — министр обороны это все–таки не «вооруженные силы» в целом. Во всяком случае в «Нью—Йорк тайме» внимательный читатель мог обратить внимание на эти несообразности — собственно, второй заголовок в том же номере гласил «Горбачев предположительно смещен», но газеты на большей части страны до таких тонкостей не дошли.

На второй день, 20 августа, «Нью—Йорк таймс» на первой полосе объявила:

РУКОВОДИТЕЛИ КГБ И ВОЕННЫЕ ЗАКРУЧИВАЮТ ГАЙКИ.

Но к тому времени уже было ясно, что Комитет по чрезвычайному положению отнюдь не закручивает гайки, как считали люди накануне. Сообщения о действительной ситуации в изобилии поступали в средства массовой информации, несмотря на все усилия контролировать их.

Несмотря на допущенные промашки, «Нью—Йорк таймс» излагала события не с таким перекосом, как большинство газет страны…

Не лучше было информировано и телевидение. Когда 19 августа меня интервьюировали в ночном выпуске «Эй-Би-Си», и я сказал, что переворот не может удаться; все остальные комментаторы скептически отнеслись к моему высказыванию: они не только отрицали возможность возврата к прежнему положению, но считали глупым думать, что КГБ и армия не смогут удержать контроль над страной, если они того хотят. Никто, казалось, не думал о том, что ни КГБ, ни армия не были монолитны и что неизвестно, как поведут себя и те, и другие в случае противодействия граждан.

Очень немногие обозреватели понимали, какие глубокие перемены произошли в Советском Союзе, хотя неоднократно наблюдали их и писали о них. Собственно, они склонны были совершить ту же ошибку, что и лидеры переворота.

XXI Роковые удары

Наши добрые намерения… не были осуществлены в значительной мере потому, что мы не произвели изменений в старом механизме власти.

Я имею ввиду государственную бюрократию… Мы… по–настоящему еще не приступили к решительным демократическим переменам в экономике.

Михаил Горбачев, из выступления перед Верховным Советом СССР, 26 августа 1991 г.

Я лично верю сегодня Михаилу Сергеевичу Горбачеву значительно больше, чем даже три недели тому назад, до путча.

Борис Ельцин, 4 сентября 1991 г.

Трудно сказать, сколько республик присоединятся к союзу, но я твердо уверен, что союз будет.

Борис Ельцин, 14 ноября 1991 г.

Да, они теперь говорят: мы создадим конфедерацию и через запятую добавляют: но мы за единое государство. Как такое может быть ?

Леонид Кравчук, 26 ноября 1991 г.

К воскресенью, 25 августа 1991 года — ровно через неделю после того, как Геннадий Янаев согласился взять на себя полномочия президента, — он и все его соратники по заговору либо сидели в тюрьме, либо были мертвы, Деятельность коммунистической партии Советского Союза была прекращена, а большинство республик, вслед за тремя прибалтийскими республиками, бросились выходить из Союза. Для Горбачева положение осложнялось еще и тем, что центрального советского правительства по сути дела не существовало. Совет министров был распущен, КГБ, травмированный и напуганный, отдан под управление шефа–реформатора, а командование армией перетряхнуто.

Ельцин воспользовался попыткой переворота для того, чтобы распространить свою власть на области, обычно находившиеся под юрисдикцией центра или федерации, и Горбачев — поскольку это было необходимо для его спасения — мог лишь согласиться с тем, что Ельцин сделал в его отсутствие. Но в результате таких действий вся политическая инициатива перешла к Ельцину, тем более что Горбачев по возвращении в Москву медлил нанести решающий удар по компартии и отказаться от своей приверженности социализму.

Ранее Горбачев не мог спасти свой президентский пост без помощи Ельцина, а теперь он не мог спасти Союз без активной поддержки Ельцина. К счастью для состояния Горбачева на тот момент, Ельцин подтвердил ранее сделанные заявления о том, что он убежден; союзный договор может быть подписан и претворен в жизнь.

Но события разворачивались не только в Москве. И они сузили возможности выбора для Горбачева и Ельцина.

Лихорадка независимости

Одной из главных целей заговорщиков было ввести чрезвычайное положение в трех прибалтийских республиках, приостановить деятельность их законодательных органов и покончить с агитацией за независимость. Первым шагом сразу после сообщения о создании Комитета по чрезвычайному положению в Москве было объявление генералом Федором Кузьминым, командующим Балтийским военным округом, о подчинении ему правительств прибалтийских республик, а Альфред Рубикс, латвийский коммунист, сторонник жесткой линии, объявил о создании местного комитета по чрезвычайному положению. Военные и милиция заняли ряд предприятий связи и другие стратегические пункты Прибалтики, но они не проявляли жестокости, и переворот захлебнулся, прежде чем были приняты меры против республиканских правительств и их законодателей.

Парламенты и правительства Прибалтики не испугались демонстрации силы 19 и 20 августа. Они сразу выступили против Комитета по чрезвычайному положению, и две страны, которые до тех пор не объявляли о своей независимости, немедленно сделали это: Эстония объявила о своей независимости 20 августа, а Латвия — 21 августа. Литва, конечно, объявила об этом еще на год раньше, и как раз перед попыткой переворота РСФСР заключила договор с Литвой, признававший ее независимость. Как только Эстония и Латвия объявили о своей независимости, Россия немедленно известила мир о том, что признает их статус.

Однако Горбачев все еще колебался скрепить своей подписью признание прибалтийских государств, настаивая на том, что только съезд народных депутатов может принять такое решение. Тем не менее он одобрил меры, избавлявшие их от угрозы введения советских войск. Генерал Кузьмин был смещен; прибалтов, служивших в советских вооруженных силах, отпустили домой и собственность КГБ во всех трех странах была передана их правительствам. Латвийские власти арестовали Рубекса 24 августа за участие в попытке переворота.

Шестого сентября вновь созданный Государственный совет СССР единогласно проголосовал за признание независимости Эстонии, Латвии и Литвы. Развод стал официальным и окончательным, хотя многие вопросы еще оставалось уладить, в том числе график вывода из этого района советских вооруженных сил. Многие иностранные государства уже признали республики, а после акции Советского Союза признали и все остальные. А на следующей сессии Генеральной ассамблеи ООН все три государства стали ее членами.

Официальный выход прибалтийских республик из состава Советского Союза создал важный прецедент. Впервые Советский Союз разрешил республикам воспользоваться правом на отделение, якобы предоставлявшимся им по сталинской конституции. Горбачев мог бы уменьшить силу прецедента, если бы в 1989 году заявил, что прибалтийские государства стали частью Советского Союза незаконным путем и потому могут выйти из него согласно процедуре, не распространявшейся на другие республики. В ту пору Горбачев, наверное, мог бы договориться также о праве сохранить военные базы на территории Прибалтики и праве защищать другие советские интересы. Избрав иную линию поведения, Горбачев вынужден был согласиться с выходом прибалтийских республик на самых неблагоприятных для Советского Союза условиях: помимо того, что такая акция поощряла другие республики поступить так же, это показывало, что центр больше не в состоянии удерживать ту или иную республику в Союзе вопреки ее воле.

————

Какое–то время Горбачев, Ельцин и остальная часть мира по–разному относились к неприбалтийским республикам Советского Союза. Хотя многие объявили о независимости, не было ясно, действительно ли эти декларации соответствуют желанию республик стать полностью независимыми. Причины в разных республиках были разными. В одних случаях декларации были сделаны под давлением общественности, а в других они являлись следствием отчаянных усилий местных коммунистических правителей отделиться от реформ, которые решила проводить Москва.

Так или иначе, как только провалился переворот, заявления республик о независимости стали поступать чуть ли не ежедневно. Украина объявила о независимости 24 августа, что должен был подтвердить референдум, намеченный на 1 декабря. Верховный Совет Белоруссии объявил о «политической и экономической независимости Белоруссии» 25 августа. Парламент Молдавии принял декларацию о независимости 27 августа, Азербайджан — 30 августа, Узбекистан и Киргизстан — 31 августа, Грузия, объявившая о независимости еще в апреле, во вторую годовщину расстрела демонстрации в Тбилиси, объявила 6 сентября, что разрывает всякие отношения с СССР, поскольку он не считает ее декларацию законной. Таджикистан, озабоченный переходом власти в республике в другие руки, ждал с объявлением о независимости до 9 сентября. Армения сначала провела 21 сентября долгожданный референдум. Когда выяснилось, что почти 95 процентов населения высказалось за независимость, армянский парламент официально объявил об этом.

Таким образом к концу сентября 1991 года все республики Советского Союза, за исключением России, Казахстана и Туркменистана, объявили о независимости, а Туркменистан сделал это в октябре. Тем не менее, большинство из них продолжало участвовать в остававшихся органах СССР и вести переговоры с Горбачевым о новом союзном договоре.

Сумятица в республиках

Провал переворота укрепил всех республиканских лидеров, связанных с центральной властью в Москве, и одновременно породил трансформацию внутренней политики многих республик. Некоторые республиканские лидеры — как правило те, что выступали против переворота, — выиграли, другие проиграли.

Особенно показательна в этом смысле Белоруссия. Николай Дементей, председатель Верховного Совета республики, не осудил попытки переворота 19–20 августа, а ЦК белорусской компартии 21 августа, как раз перед тем, как рухнул Комитет по чрезвычайному положению, сделал заявление, поддерживавшее его. Умеренные члены парламента во главе со Станиславом Шушкевичем присоединились к оппозиционному Национальному фронту и потребовали созыва чрезвычайной сессии Верховного Совета, которая открылась в субботу, 24 августа.

На сессии Дементей подвергся серьезной критике за свое поведение 19-22 августа, и хотя он отчаянно защищался, утверждая, что его действия были неверно поняты, подавляющее большинство депутатов в конце дня проголосовали против него. Однако на сессии не было кворума, и голосование соответственно не могло считаться законным. Сессия возобновилась на другой день.

К тому времени атмосфера радикально изменилась. В субботу после закрытия сессии, депутаты узнали, что Горбачев ушел в отставку с поста Генерального секретаря КПСС и прекратил деятельность компартии. Будет проведено расследование деятельности партийных организаций во время переворота. И тут лидеры белорусских коммунистов поняли, что единственный путь избавиться от придирчивого расследования их деятельности со стороны Москвы — объявить независимость. В воскресенье, придя на сессию, они проголосовали вместе со своими оппонентами — Национальным фронтом — за независимость. Дементей вынужден был уйти в отставку и уступить кресло своему первому заместителю Шушкевичу.

Восемнадцатого сентября на последовавшей за этим сессией белорусского Верховного Совета страна была переименована в Беларусь, и Шушкевич был избран председателем парламента (а также главой государства). Этот физик, проведший большую часть своей профессиональной карьеры в Белорусском государственном университете в Минске, занялся политикой лишь в 1989 году когда ему было уже за пятьдесят и он был избран в Верховный Совет СССР. Он рассказал мне в 1992 году, что его подвигло заняться политикой возмущение недостойным поведением компартии во время чернобыльской катастрофы, и он выставил свою кандидатуру, как только были объявлены выборы.

Депутаты–коммунисты проголосовали за него, по всей вероятности, считая, что, будучи умеренным реформатором, Шушкевич прикроет их на посту председателя Верховного Совета и позволит существовать дальше, Думая так, они недооценили Шушкевича. Несмотря на мягкие манеры и тихий голос, он неустанно — хотя и тщетно — нажимал на проведение рыночных реформ и сыграл главную роль в разрушении Советского Союза.

————

На Украине и в Молдавии, где руководители республик противостояли перевороту, произошла смена власти другого рода. Леонид Кравчук и Мирчи Снегур в результате приобрели еще больший авторитет, поскольку коммунисты в обеих республиках, выступавшие против суверенитета и независимости, были разогнаны.

Кравчук сумел воспользоваться таким поворотом событий, хотя нет никакого основания полагать, что он мог предвидеть, когда и каким образом это произойдет. Весной 1990 года он занимал второе место в коммунистической партии Украины, но после того как в июне его выбрали председателем парламента, он начал отходить от партии, заняв более агрессивную линию поведения в переговорах о суверенитете Украины. Он привлек всеобщее внимание своей независимой позицией, когда в феврале 1991 года выступил против первого секретаря компартии Станислава Гуренко на заседании украинского ЦК. Еще до попытки переворота в Москве он уже возглавлял большую фракцию коммунистов, искавшую союза с РУХом и другими лидерами националистов. Провал переворота в Москве скрепил этот сговор, и коммунисты–националисты сумели пережить роспуск компартии, благодаря своей поддержке разрыва с Москвой.

В Молдавии, где местная компартия была запрещена еще до того, как Горбачев порвал с КПСС, наблюдалась аналогичная тенденция: коммунисты, поддерживавшие независимость, политически выжили (хотя им пришлось придумать новое название для своей партии), а те, кто относился к этому скептически и поддерживал политику КПСС, были сметены со сцены — во всяком случае, в Кишиневе, теперь официально именуемом Кишинау.

Однако Молдавия в одном отношении кардинально отличалась от Украины. На ее территории, в районе к востоку от Днестра, где городское население в большинстве своем славяне и много военных в отставке, зрело восстание. При попустительстве местных военных властей группа аппаратчиков объявила этот район отдельной Приднестровской советской социалистической республикой. Аналогичная попытка была предпринята и к западу от Днестра, где живут гагаузы, говорящие на тюркском языке, но они представляли собой меньшую угрозу.

————

Отклики августовского путча меньше сказались в Грузии, Азербайджане и Армении. В Закавказье было слишком много своих сложностей, чтобы события в Москве могли завладеть их вниманием.

Когда Комитет по чрезвычайному положению пытался захватить власть в Москве, в Грузии вовсю бушевал собственный политический кризис. Президент Звиад Гамсахурдия, победивший подавляющим большинством голосов на выборах в мае, проявлял все большую склонность к деспотизму, отбросившую от него основные фигуры его коалиции. Семнадцатого августа 1991 года он усугубил конфронтацию, выставив из правительства представителей умеренного крыла — неожиданно отправив в отставку премьер–министра Тенгиза Сигуа и его заместителя, а также министра иностранных дел и председателя КГБ. Девятнадцатого августа Гамсахурдия продолжил чистку, уволив Тенгиза Китовани, командующего грузинской национальной гвардии. Однако национальная гвардия в ответ повернулась против Гамсахурдия. Москва — будь то советское правительство Горбачева или российское правительство Ельцина — утратила свое влияние на развитие событий в Грузии.

В политической жизни Армении и Азербайджана по–прежнему доминировала проблема Нагорного Карабаха. Очевидно надеясь получить от Москвы большую помощь в этой борьбе, президент Азербайджана Аяз Муталибов поначалу поддержал попытку переворота, а когда переворот провалился, поддержал декларацию о независимости, чтобы избежать наказания из Москвы. Эта перемена позиции вместе с неудавшейся попыткой разрешить спор по поводу Нагорного Карабаха на условиях Азербайджана ослабили его позицию, и он стал уязвим для критики со стороны азербайджанского Национального фронта, который в январе был разогнан Советской армией, а теперь начал набирать силу. Кроме того соперник Муталибова Гейдар Алиев, член брежневского Политбюро, исключенный оттуда после прихода Горбачева к власти, восстановил свои позиции в родном Нахичеване, районе Азербайджана между Арменией и Турцией.

В Армении, наоборот, сохранялась политическая стабильность. Левон Тер—Петросян, избранный в 1990 году председателем Верховного Совета, спокойно вел страну к отделению от Советского Союза и с самого начала выступил против попытки переворота. Однако страна, пострадавшая от длительных транспортных бойкотов и землетрясения 1988 года, а кроме того находившаяся в состоянии необъявленной войны с Азербайджаном, была экономически крайне слаба. Ее будущее останется заложником конфликта по поводу Нагорного Карабаха.

————

В Средней Азии наблюдалось большое разнообразие реакций на драматические события в Москве. Нурсултан Назарбаев (Казахстан) и Аскар Акаев (Киргизстан) с самого начала осудили переворот, и Акаев затем поддержал декларацию о независимости. Назарбаев же продолжал хранить верность Горбачеву и остался по сути последним из руководителей республик, выступавшим за союзный договор и реструктурированную федерацию или конфедерацию.

Три республики на самом юге — все еще находившиеся во власти старой партийной машины — либо приветствовали переворот, либо просто приняли его. Когда переворот провалился, они объявили о независимости, чтобы избежать ветров либерализации, подувших из Москвы. Президент Узбекистана Ислам Каримов и его коллега в Туркменистане Сапармурад Ниязов крепче взяли в руки бразды правления и начали наступать на демократическую оппозицию, возникшую при перестройке — в значительной степени в Узбекистане, где она всегда подавлялась, и лишь в незначительной мере в Туркменистане, где так и не укоренились более либеральные принципы, исходившие из Москвы.

В Таджикистане, самой бедной из союзных республик в плане экономических показателей, бушевал политический конфликт. Демократическая оппозиция, возглавляемая националистически настроенной интеллигенцией, принудила местного руководителя компартии Кахара Махкамова уйти в отставку после того, как он поддержал попытку переворота. Однако их победа над коммунистической политической машиной была краткой. Преемник Махкамова Кадриддин Аслонов тотчас запретил компартию, но она переименовалась в социалистическую, а парламент, где она составляла большинство, отменил запрет и вернул к власти предшественника Махкамова Рахмана Набиева, которого Горбачев снял в 1985 году. Последовавшие за этим президентские выборы привели к победе Набиева, но иностранные наблюдатели обнаружили широкую подтасовку данных.

В результате демократы объединились с двумя оппозиционными партиями исламской ориентации, и началась гражданская война, тем более разрушительная, что исламские группировки получали поддержку от моджахеддинов из Афганистана, а те, одержав победу над просоветским режимом в Кабуле, имели в избытке оружие, которое и переправляли через границу своим соратниками.

Преобразованный СССР

Москва не очень стремилась ввязываться в эти местные конфликты, хотя Ельцин и совершил с Назарбаевым кратковременную поездку в Нагорный Карабах в попытке выступить посредником в тамошнем конфликте. Главное внимание в столице было сосредоточено на попытках спасти рассыпающееся советское правление, на неустанном расширении сферы деятельности российского правительства с его эффективным законодательством и на переговорах о заключении нового союзного договора.

В первую неделю сентября была созвана чрезвычайная сессия советского Съезда народных депутатов для обсуждения проблем, возникших после попытки переворота. В результате ожесточенных дебатов Съезд народных депутатов подавляющим большинством голосов высказался за создание Союза суверенных государств согласно просьбе руководителей десяти республик, участвовавших в первом заседании нового Государственного совета. Это означало, что Съезд народных депутатов заканчивает свое существование.

Хотя кое–кто считал, что договор о создании конфедерации может быть подписан в течение недель, поскольку противники объединения были побеждены, Съезд народных депутатов тем не менее создал новую правительственную структуру для Советского Союза, который должен был продолжать свое существование до тех пор, пока не будет подписан новый договор или принята новая конституция. Эта структура состояла из Государственного совета, состоящего из президентов республик, готовых подписать союзный договор, с президентом СССР в качестве председателя; реструктуированного Верховного Совета и Межреспубликанского комитета по экономике для координации экономической политики. Однако руководство предприятиями, по большей части, переходило к республикам, которые по сути дела уже установили контроль над государственной собственностью на своей территории.

Дебаты были чрезвычайно ожесточенными, поскольку большинство депутатов не были довольны тем, что их институт перестает существовать. Под конец их удалось подкупить обещанием, что до конца 1994 года, то есть до окончания срока, на который они были выбраны, зарплата и привилегии останутся за ними.

Хотя новая структура была разработана наспех, в расчете на короткий, как многие думали, переходный период, она была плодом определенных компромиссов, которые при более благоприятных обстоятельствах могли бы разрешить споры и затянувшиеся переговоры по союзному договору до августа месяца. Так например, по–новому предлагалось построить верхнюю палату парламента…

Новым было и то, что даже те республики, которые решат не присоединяться к союзному договору, могут участвовать в Межреспубликанском комитете по экономике. Если союзный договор был бы подписан, эта организация могла бы стать механизмом по координации экономической политики независимых государств. Год тому назад это могло бы рассматриваться как радикальная уступка различным движениям за независимость. Горбачев и другие в ту пору утверждали, что независимость и экономическое сотрудничество несовместимы. Но политическая атмосфера к осени 1991 года настолько изменилась, что новаторские аспекты предлагаемой организации не привлекали больше внимания.

Горбачев заменил также Совет безопасности новым Политическим консультативным советом, Таким образом, его главный консультативный орган меньше чем за два года менялся уже третий раз. Президентский совет просуществовал меньше года, после чего был заменен Советом безопасности, и этот последний только начал организовываться, когда руководящие члены его попытались отобрать власть у Горбачева. На этот раз Горбачев не стал для вида включать партийных консерваторов и русских шовинистов в состав своего совета. Он назвал своих давних советников — таких как Вадим Бакатин, экономист Николай Петраков, Александр Яковлев и физик Евгений Велихов, а также включил в совет и более радикальных реформаторов, таких как мэр Москвы Гавриил Попов, давний сторонник Ельцина Юрий Рыжов, мэр Санкт—Петербурга Анатолий Собчак и редактор «Московских новостей», только что назначенный главой Центрального телевидении Егор Яковлев. Горбачев назвал также Эдуарда Шеварднадзе, но тот отказался.

Если бы в 1990 году Горбачев послушался рекомендаций Совета, аналогичного тому, который он сейчас создавал, он мог бы избежать некоторых наиболее серьезных своих ошибок. На самом же деле его Советы были лишь витриной, а не эффективно действующими институтами. Горбачев редко консультировался со всей группой в целом, а просто вызывал отдельных советников и в зависимости от настроения принимал или отклонял их рекомендации. Соответственно Политический консультативный совет действовал не лучше, чем его предшественники, но к тому времени, когда он был составлен, ни один из институтов советского правительства уже не мог повлиять на ход событий.

————

Большинство населения следило не столько за деятельностью новых правительственных организаций, сколько за деятельностью двух старых — КГБ и вооруженных сил. То, что люди, возглавлявшие обе эти организации, участвовали в перевороте, делало их уязвимыми для чистки, несмотря на то, что в целом они (особенно армия) единодушно не поддержали заговорщиков.

Поначалу в КГБ произошли более радикальные перемены, чем в армии и во флоте. Как только переворот захлебнулся, президентская охрана, подразделение, ведавшее президентской связью, и отряд «Альфа» были выведены из КГБ и поставлены непосредственно под контроль президента. Затем 11 октября Государственный совет решил ликвидировать КГБ СССР и разделил его натри отдельные организации: пограничную охрану, разведку и службу внутренней безопасности…

Некоторые старшие офицеры КГБ были арестованы за прямое участие в попытке убрать Горбачева, однако большинство сотрудников КГБ были оставлены в новых службах. Бакатин настаивал на том, чтобы возглавляемая им организация ограничила свою деятельность борьбой с правонарушениями и выступил против требований о всеобщей чистке и о том, чтобы открыть архивы КГБ и установить, кто работал информаторами. Бакатин считал, что последнее приведет к несправедливым и часто необоснованным обвинениям против невинных людей.

Бакатин пошел навстречу республикам, отдавая им контроль над силами внутренней безопасности на их земле, и подписал целый ряд соглашений, передававших им имущество КГБ на их территории. Он работал также с российскими властями, создавая Федеральное агентство безопасности РСФСР.

Вооруженные силы не подверглись перестройке, как КГБ, но в верховном командовании были произведены существенные изменения: к октябрю свыше половины членов коллегии Министерства обороны были заменены. Генерал Евгений Шапошников был назначен министром обороны, а Павел Грачев — его заместителем.

Несмотря на верность Шапошникова, Грачева и других высших офицеров конституционному порядку, никто не сомневался, что сокращение вооруженных сил, начатое в 1990 году, будет ускорено. Предыдущее военное командование сопротивлялось сокращениям и в попытке заблокировать их или по крайней мере замедлить ничего не делало для широкомасштабной демобилизации офицерского корпуса. Новым руководителям вооруженных сил предстояло заняться проблемами, которые создали их предшественники своим бездействием…

В любом случае сокращение численности войск не было самой сложной проблемой, стоявшей перед советскими военными. В условиях политической нестабильности молодые люди стали отказываться от призыва. Не было ясно, сможет ли советская армия численно держаться даже на том урезанном уровне, какой предлагал Грачев. Кроме того республики все больше и больше выступали с планами создания собственных армий, а некоторые требовали, чтобы их граждан демобилизовали из советских вооруженных сил для служения в независимых войсках у себя на родине. Поскольку советские вооруженные силы формировались не по национальному принципу — офицеров и солдат часто назначали служить в подразделения далеко от дома и намеренно перемешивали с тем, чтобы подразделения не носили национального характера, — такие перемены могли затронуть повсеместную эффективность и готовность советских войск.

Особенно зловещий для советской армии характер носили пожелания Украины. Двадцать третьего октября Верховный Совет Украины одобрил закон о создании украинской армии из 450.000 человек и национальной гвардии из 30.000, которые выделялись из советских войск, расквартированных в республике.

Позиция Украины не оставляла сомнений: если союзный договор не будет заключен, советские вооруженные силы не смогут существовать в нынешнем виде. Единое советское военное командование будет разделено на мелкие военные организации, которые, возможно, будут, а возможно, и не будут сотрудничать друг с другом. Хотя в России, несомненно, останется наибольшее число войск, их доктрина и самый смысл существования должны будут измениться.

Россия занимает главное место

Девятого сентября Борис Ельцин формально вернул юрисдикцию над вооруженными силами, КГБ и Министерством внутренних дел, которые он подчинил себе указом во время попытки переворота. Советскому правительству Горбачева и вскоре после этого неожиданно взял трехнедельный отпуск. Тем временем его коллеги препирались в Москве по поводу того, что делать дальше. Главным вопросом было, следует ли России поддерживать союз республик, желающих объединиться, или объявить о своей независимости и договариваться с остальными республиками на двусторонней основе или на основе многосторонней организации вроде Межреспубликанского комитета по экономике.

Создавая свою президентскую команду, Ельцин привлек людей трех категорий: I) бывших коллег из аппарата свердловской компартии, таких как Юрий Петров, бывший первый секретарь, которого Ельцин сделал начальником своего аппарата; 2) чиновников государственного управленческого аппарата, многие из которых начинали карьеру в военно–промышленном комплексе; и 3) политических деятелей демократической ориентации, большинство которых составляли люди тридцати–сорокапетние и из–за возраста и относительного радикализма часто именовались сторонними наблюдателями «младотурками».

Первоначально Ельцин поставил правительство России под контроль первых двух групп, а большинство «младотурок» посадил в Государственный совет, консультативный орган, откуда они должны были осуществлять прямой контроль над правительством России. Люди, возглавлявшие правительство России, в том числе премьер–министр Иван Силаев, были за сохранение Союза, а «младотурки» считали, что России лучше быть полностью независимой. По их мнению, союз с другими республиками, в большинстве которых все еше господствовала старая коммунистическая номенклатура, может заблокировать экономические реформы, необходимые России, и будет вытягивать из России ресурсы, которые ей требуются для проведения собственных реформ и развития. А кроме того, независимая Россия позволит им занять более важные посты. Так, например, Андрей Козырев, министр иностранных дел России, уже не будет больше подчиняться советскому министру иностранных дел.

Для многих в этой группе практические соображения подкреплялись (а возможно, были порождены) убеждением, что Россия исторически пошла по неверному пути, расширяя свою империю, и теперь должна, подобно другим метрополиям XX века, отбросить имперские придатки. Иначе, считал и они, невозможно будет создать современное, демократическое государство.

Те же, кто противостоял желанию «младотурок» видеть независимую Россию, отнюдь не все были стариками или коммунистами, или сторонниками империи. Немало демократов–реформаторов, в том числе Анатолий Собчак и Григорий Явлинский, выступали за добровольное объединение, утверждая, что Россия лишится части себя, если откажется от союза, особенно учитывая ее нынешние границы.

Александр Ципко, философ, который в начале гласности первым опубликовал в советских средствах массовой информации статью, открыто нападавшую на марксизм–ленинизм, решительно выступил против попытки России уничтожить Союз. В своей статье в «Известиях» 1 октября 1991 года он писал:

«Союз без всесоюзной собственности, без уважения к Президенту и Конституции, к союзным учреждениям, без общей союзной армии никому не нужен. Союз мог существовать только до тех пор, пока Россия существовала как объединяющее начало. Но выделившись из недр Союза Россия уже неотвратимо становится фактором разъединения…

Распад СССР по нынешним внутренним границам не только ведет к гибели Советской империи, но и к распаду исторического ядра государства. Многие, заселявшиеся на протяжении веков русскими территории сейчас оказались вне пределов нового Российского государства».

Ципко приписывал центробежную тенденцию личным политическим амбициям руководителей республик. Желание захватить местную политическую и экономическую власть было, безусловно, сильно, но оно было не единственным фактором. По мере того, как структуры Союза работали все менее и менее эффективно, начало казаться, что реформы можно будет провести, лишь игнорируя Союз и осуществляя их на республиканском или местном уровне.

А тем временем в России нарастали настроения, требовавшие смены правительства. Во время отсутствия Ельцина премьер–министр Иван Силаев подал в отставку в атмосфере ожесточенной критики неэффективности правительства России в проведении реформ. После переворота Силаев стал также председателем Временного комитета СССР по управлению экономикой. Отказавшись от поста премьер–министра России, Силаев по сути дела связал свою судьбу с Союзом. Однако после его ухода с поста премьера в руководстве российским правительством образовался вакуум, которым вскоре воспользовались «младотурки».

Когда Ельцин в середине октября вернулся из отпуска, в стране росло недовольство политикой. Эйфория конца августа растаяла, и страна снова погрузилась в политические интриги. В средствах массовой информации замелькали мнения, что возможности, созданные победой над путчем, упущены из–за топтания на месте и нерешительности. Хотя деятельность компартии была прекращена, во многих местах партийные бюрократы завладели местными и провинциальными правительствами, из–за чего в большей части страны царила атмосфера противодействия реформам.

Серые, холодные октябрьские дни возвестили о близости зимы, экономика рассыпалась не по дням, а по часам, так что стал и маячить голод и холод. Наконец радикалам–реформаторам удалось привлечь внимание Ельцина.

В конце октября, следуя их рекомендациям, Ельцин принял ряд мер, чтобы проложить для России курс, независимый от Союзного правительства и других республик. Двадцать восьмого октября он представил съезду народных депутатов России план радикальных экономических реформ и попросил год на то, чтобы провести экономические реформы с помощью указов и назначить губернаторов. Многие депутаты возражали против этого, как и против плана реформ, но съезд народных депутатов в конце концов одобрил его. Был также создан конституционный суд — первый в истории России — и Руслан Хасбулатов был избран председателем Верховного Совета…

Четвертого ноября главы республик собрались на заседание Государственного совета СССР и решили ликвидировать все министерства СССР, кроме обороны, иностранных дел, железных дорог, энергетики и атомной энергии.

Шестого ноября Ельцин издал указ, назначив себя председателем Совета Министров РСФСР. Своим первым заместителем он назначил Геннадия Бурбулиса, бывшего преподавателя марксизма–ленинизма в Свердловске, который возглавлял избирательную кампанию Ельцина в Российский парламент и считался лидером «Молодых Турок». Другими заместителями председателя были назначены Егор Гайдар, возглавлявший Институт экономики, человек, на которого оказала сильное влияние Чикагская школа денежно–кредитной экономики, и Александр Шохин, бывший министр труда…

Эти назначения, наконец, поставили радикалов–реформаторов во главе правительственного аппарата РСФСР. Они перестали быть советниками, чьи рекомендации можно игнорировать. Но им предстояло столкнуться с тем, что основные финансовые рычаги все еще находились под контролем Союзного правительства. Ельцин быстро ликвидировал эту проблему, издав 15 ноября пакет из десяти указов, которыми он обеспечивал себе контроль по сути дела над всеми советскими финансовыми учреждениями, равно как и над выдачей лицензий на экспорт нефти, золота и алмазов, добываемых на территории РСФСР.

Неделей позже Верховный Совет РСФСР взял под свой контроль Государственный банк. То обстоятельство, что парламент взял банк под свой контроль, а не оставил его в подчинении исполнительной власти (как это было в Советское время) или не сделал независимым (как Федеральный резервный банк в США или немецкий Бундесбанк), будет иметь серьезные последствия в будущем.

Стремясь ликвидировать организованную оппозицию планируемым реформам, Ельцин издал указ, запрещавший коммунистическую партию Советского Союза и коммунистическую партию России. (Изданный ранее Горбачевым указ о прекращении деятельности партии не являлся официальным запретом.) По всей вероятности, Ельцин не случайно объявил об этом 6 ноября, в тот день, когда по традиции один из членов Политбюро выступал с речью, посвященной большевистской революции, и точно через четыре года после того, как Горбачев выступил с праздничной речью, текст которой обсуждался в ЦК — Горбачев тогда выступил с нападками на Ельцина и потребовал исключения его из Политбюро. В тот день в 1987 году Ельцин сидел среди других руководителей компартии на сцене Дворца Съездов, понимая, что присутствующие в зале перешептываются о его неминуемой отставке. Теперь он отомстил им полностью: партию, которая пыталась изгнать его из политической жизни, теперь постигла та же участь от одного росчерка его пера.

К концу ноября у Союзного правительства ничего не осталось, кроме деморализованных армии и флота, расчлененных сил безопасности, судов и прокуроров без ясной юрисдикции да институтов президента и министра иностранных дел, чье министерство был о только что переименовано в Министерство внешних сношений.

Общие интересы с Западом

Внешняя политика Горбачева подверглась нападкам в 1991 году и еще в большей мере потом за излишне многочисленные уступки Западу и, в частности, Соединенным Штатам. Некоторые противники Горбачева даже обвиняют его в заговоре с Соединенными Штатами по развалу Советского Союза.

Для любого человека, уважающего факты, такие обвинения представляются абсурдом. Казалось бы, должно быть ясно, что внешняя политика Горбачева была блистательно успешной. С самого начала перестройки ее задачей было уменьшить напряженность, существовавшую в отношениях с остальным миром, с тем, чтобы сосредоточить внимание и ресурсы на реформах в стране. Горбачев достиг этой цели, создав политику, которая служила интересам как Советского Союза, так и его западных противников.

Не политика Запада привела к развалу Советского Союза, а просчеты в политическом процессе, который шел в самой стране. Когда Советский Союз больше всего нуждался в помощи, его окружала чрезвычайно благоприятная атмосфера. В Азии, Европе и Северной Америке наблюдалось желание помочь руководству Советского Союза в избранном им трудном пути перехода от одной формы экономики к другой, а не стремление воспользоваться его трудностями, чтобы усугубить их.

Выгода, которую Советский Союз получил от внешней политики Горбачева, стала особенно очевидна осенью 1991 года, когда страна начала разваливаться. Запад поддерживал, как мог, перемены, а не отнесся к ним враждебно, что позволило народам Советского Союза самим решить свое будущее без вмешательства со стороны. Хотя сочувствие и поддержка со стороны Запада не могли возместить недостатки политического процесса, происходившего в стране, нельзя не признать, что Советский Союз легче пережил период своего распада в дружелюбной международной атмосфере, чем если бы она была враждебной.

————

В период, последовавший за попыткой переворота, советское Министерство иностранных дел претерпело радикальные изменения. Бессмертных, обвиненный в «чрезмерной пассивности» в момент, когда Комитет по чрезвычайному положению пытался захватить власть, вышел в отставку вскоре после возвращения Горбачева из Крыма в Москву, и пост министра иностранных дел был предоставлен Борису Панкину, советскому послу в Чехословакии, который был одним из немногих советских послов, осудивших переворот до того, как он захлебнулся. Целый ряд послов, которые, как считалось, с невиданным энтузиазмом выполнили приказы хунты, были отозваны, и аппарат Министерства иностранных дел подвергся серьезным сокращениям.

Хотя Министерство иностранных дел СССР работало в этот период в полную силу: провело важнейшую международную конференцию по правам человека в сентябре, приняло много иностранных гостей и подготовило Горбачева к его последней международной встрече в качестве президента СССР — конференции по Ближнему Востоку в Мадриде 30 октября, на которой Горбачев и Джордж Буш были сопредседателями, — контроль над внешней политикой стал переходить к республикам. Несколько руководителей республик выезжали за границу и были неизменно приняты главами правительств: Ельцин в октябре посетил Германию, а Назарбаев в тот же месяц отправился в Великобританию. Акаев и Тер—Петросян посетили в ноябре Соединенные Штаты. Ельцин снова отправился за границу в ноябре, на сей раз в Италию. Иностранные государственные деятели, приезжавшие в Советский Союз, обычно встречались с Ельциным и нередко заезжали в столицу одной или двух республик — так, госсекретарь Бейкер во время своего визита в сентябре побывал не только в Москве, но и в Алма—Ате (а также в трех независимых прибалтийских государствах). Германский министр иностранных дел Ганс—Дитрих Геншер посетил в октябре Киев — и это всего лишь несколько примеров.

Республикам уделялось куда больше внимания, чем прежде, но Министерства иностранных дел по–прежнему ориентировались на Советское правительство. По просьбе «семерки», международные организации поспешили сделать предложения о помощи. Всемирный банк, Международный валютный фонд и Европейский банк реконструкции и развития — все выступили с важными программами. Советская общественность, однако, не поняла, что эти программы связаны с успешным проведением реформ, да и в любом случае результаты скажутся лишь через годы.

Перестав потворствовать сторонникам жесткой линии среди военных, Горбачев быстро решил проблемы, остававшиеся нерешенными в советско–американских отношениях: когда Бейкер в сентябре посетил Москву, он, наконец, сумел договориться о прекращении поставок оружия всем группировкам в Афганистане. Горбачев согласился также отозвать с Кубы находившиеся там советские войска. А несколько недель спустя Вадим Бакатин — в качестве жеста доброй воли — передал моему преемнику Роберту Штраусу схемы подслушивающих устройств, установленных КГБ в новом здании американского посольства. Мы, конечно, и сами их обнаружили, но жест Бакатина был оценен, как указание на то, что мы можем теперь вести себя более открыто по отношению друг к другу.

В середине ноября Эдуарда Шеварднадзе наконец уговорили вернуться в переименованное Министерство внешних сношений и руководить им в последние, как оказалось, недели его существования. К тому времени Ельцин настаивал на сокращении персонала министерства на 80 процентов, но прежде, чем это произошло, министерство СССР было слито с российским министерством, и во главе был поставлен Андрей Козырев, который незадолго до того был одним из младших помощников Шеварднадзе.

Союз независимых государств?

До середины ноября казалось, что большинство из двенадцати республик, остававшихся в Советском Союзе после отделения Прибалтики, создадут — хотя бы временно — государство того или иного типа. В начале сентября руководители десяти республик придерживались такой концепции. Однако, вопреки тому, что в договоре, который должны были подписать 20 августа, предусматривалось создание федерации, теперь Горбачев и руководители республик решили, что их союз должен быть конфедерацией. До попытки переворота Горбачев упорно утверждал, что с конфедерацией ничего не выйдет, теперь же его позиция была настолько слаба, что он мог рассчитывать лишь на довольно свободное объединение. Ельцин тоже заявил, что выступает против идеи новой союзной конституции. Вполне достаточно союзного договора в качестве юридической основы новой ассоциации, утверждал он.

Переговоры, однако, начались не сразу. В обстановке ускоренного экономического распада Государственный совет прежде всего занялся соглашением, которое регламентировало бы межреспубликанские экономические связи. Переговоры с самого начала показали, что республики намерены отобрать большую часть полномочий у центра.

Первоначальный проект соглашения, подготовленный группой Григория Явлинского в сентябре, предусматривал существование нескольких общих организаций, таких, как Центральный банк и Банк для внешней торговли, а также обязательств способствовать развитию частной собственности, иметь общую валюту и открытые границы, поделить между собой долговые обязательства СССР и координировать налоговую политику. Однако, когда представители правительств республик просмотрели проект, они убрали или ослабили многие пункты, существенно важные для экономического единства.

Так например, представитель России исключил пункт, предусматривавший рублевую зону для всех членов предлагаемого экономического сообщества, а Украина заблокировала предложение о координации бюджетной и налоговой политики его членов. Республики отклонили также пункт о создании конкретного механизма, который обеспечивал бы оплату советского долга (убрав налог с валютных поступлений от экспорта), и заменили его общими словами об обязанности разделить выплаты по долгам, оставив за республиками право решать, откуда они будут брать на это средства. Пункт о частной собственности тоже вызвал серьезное противодействие со стороны ряда республик, но, убранный сначала из проекта, он был впоследствии восстановлен.

Явлинский был настолько расстроен хирургической операцией, проведенной республиками, что публично выразил сомнение в том, жив ли еще «пациент» (Союз), которого «он взялся лечить».

Несмотря на это, Договор об экономическом сообществе суверенных государств был подписан руководителями восьми республик 19 октября. В тот момент Украина и Молдова отказались его подписать, но сделали это двумя–тремя неделями позже. А Грузия и Азербайджан так к нему и не присоединились.

Подписанный под звуки фанфар и провозглашенный величайшим шагом вперед, этот экономический договор на самом деле был немногим больше обещания продолжать переговоры. Хотя он объявлял о создании экономического сообщества, требовалось еще два десятка дополнительных соглашений, прежде чем экономическое сообщество сможет стать реальностью. Важнейшие вопросы оставались открытыми: статус и полномочия учреждений экономического сообщества, устав банковского союза, права собственности, передвижение людей через границы и обслуживание внешних долгов. И эти вопросы, похоже, не скоро будут решены.

————

Ситуация с Договором об экономическом сообществе показала, что политический союз — более сложная проблема, чем экономическое сотрудничество, — примет очень свободную форму, если вообще будет возможен, Когда Ельцин в конце октября объявил свой план реформ без консультации с Горбачевым, многие решили, что это показывает его желание разрушить Союз, однако Ельцин продолжал утверждать, что он стоит за Союз. Более того: он удивил всех, когда на ноябрьском заседании Государственного совета объявил, что Россия не намерена создавать собственные вооруженные силы.

Заявление свое он сделал после доклада министра обороны Шапошникова, который предсказал, что если наметившиеся тенденции будут продолжаться, Советский Союз превратится в «конгломерацию противоборствующих княжеств».

Ельцин мерным откликнулся на заявление Шапошникова. Россия, сказал Ельцин, не намерена создавать собственную армию, как бы ни поступали другие республики. Он заявил менторским тоном, каким всегда пользовался, когда хотел что–то подчеркнуть: «Мы не будем ни первыми, ни вторыми, ни третьими, ни четвертыми, и это ответ России на опасения тех, кто считает, что она может кому–то угрожать». Затем, повторяя недавно сказанное Горбачевым, добавил: «Поскольку (несмотря на все трудности) мы пытаемся создать новое государство, Союз суверенных государств, оно безусловно должно иметь и единую армию, единые вооруженные силы».

Своим выступлением Ельцин не только поддержал позицию Горбачева относительно вооруженных сил, по и использовал ключевой термин Горбачева, заявив о создании «нового государства». Это означало, что Союз будет являться субъектом международного права с реальной властью, а не просто сообществом дли дискуссий и координации действий.

————

Ельцин — человек изменчивого нрава, и никто не мог быть уверен, как долго он будет придерживаться своих взглядов. Собственно гак оно и произошло, когда на заседании Государственного совета, собравшеюся 14 ноября в Ново—Огарево, где в апреле было заключено соглашение «Девять плюс один», он поднял вопрос о том, должен ли новый союз «быть государством».

При поддержке Шушкевича, по к удивлению остальных участников, считавших этот вопрос решенным, Ельцин выступил против создания «единого государства». Он предпочитал именовать это просто «конфедерацией». Горбачев и Назарбаев возразили, заявив, что согласны с созданием конфедеративного государства, но не некой бесформенной аморфной структуры; Горбачев попытался возродить слово «союз», но Ельцин и остальные не пожелали с этим согласиться.

Для тех, кто не особенно вдавался в тонкости политологии, эти дебаты могут показаться буквоедством. На самом же деле это было не так: речь шла о том, будет ли союз, который они создавали, государством с президентом и законодательным органом, которое будет направлять и принимать послов и являться членом международных организаций, или же оно будет международной организацией, местом собрания своих членов, возможно, с генеральным секретарем, который будет ведать бюрократическими делами, но без президента. Горбачев почувствовал, что земля колеблется у него под ногами, и он упорно настаивал на том, что любой жизнеспособный союз должен иметь атрибуты государственности. Когда Ельцин и Шушкевич отказались уступить, Горбачев произнес роковые слова:

«Если не будет эффективных государственных структур, зачем же тогда нужны президент и парламент? Если вы так решите, я готов уйти с поста».

Судя по записям Грачева, Ельцин классифицировал это заявление как «проявление эмоций», после чего Горбачев поднялся, повторил, что он не станет отвечать за аморфную организацию, затем вдруг повернулся к Ельцину и, явно намекая на Бурбулиса и «младотурок», сказал:

«Поймите, Борис Николаевич, во что нас втягивают те, кто предлагает России сбросить всех и пойти вперед в одиночку».

Ельцин ко всеобщему удивлению отступил, пробормотав: «Я не поддерживаю экстремистов. Давайте честно напишем — «конфедеративное государство».

В результате последовавшей за этим дискуссии группа пришла к решению, что новый союз будет именоваться «конфедеративное государство», но не будет иметь конституции — в основе его будет лежать договор, который они подпишут, плюс Декларация прав, принятая на Съезде народных депутатов в сентябре.

Перед самым концом заседания Шушкевич предложил снова встретиться дня подписания текста — это обяжет подписавших поддерживать его, когда он будет рассматриваться в соответствующих законодательных органах. Все согласились с тем, что договор может быть подписан до конца года, однако Назарбаев, имея в виду 20 августа, в шутку заметил: «На этот раздавайте не устанавливать даты заранее».

Участники совещания вышли из зала и были встречены ярким светом прожекторов телевидения и потерявшими терпение журналистами, не один час дожидавшимися их в другой комнате.

Горбачев предложил Ельцину выступить первым, и Ельцин объявил: «Трудно сказать, сколько государств вступят в союз, но после сегодняшнего обсуждения я твердо убежден, что Союз будет».

Назарбаев заявил, что Казахстан всегда был за союз, не за старый, конечно, но за такой «союз, который действительно существует сегодня, союз суверенных государств, независимых и равных». Он добавил, что только будущее покажет, будет ли этот союз «конфедерацией или чем–то другим».

Шушксвич выразил согласие с тем, что союз возможем, и три президента Средней Азии поддержали его заявление.

Отвечая на последовавшие вопросы, Ельцин немного прояснил то, к чему они пришли в результате обсуждения. Участники встречи согласились, сказал он, создать «союз суверенных государств — конфедеративное государство с функциями, которые будут по договору предоставлены ему государствами — членами».

Президенты республик подтвердили, что до подписания документа остается лишь обсудить его в соответствующих законодательных органах и, возможно, внести некоторые незначительные изменения.

————

Однако сам документ вызывал кучу вопросов. Так например, в одном пункте говорилось: «Союз суверенных государств выступает в международных отношениях как суверенное государство, субъект международного права и преемник Союза Советских Социалистических Республик». А в следующем пункте заявлялось, что «государства, входящие в Союз, являются полноправными субъектами международного права». Иными словами, у них будут свои министерства иностранных дел, свои аккредитованные дипломаты, они будут самостоятельными членами международных организаций, то есть будут иметь возможность вести сепаратную внешнюю политику, даже если она будет противоречить политике Союза. Трудно было представить себе, как это получится на практике.

Пункты, касающиеся вооруженных сил, тоже скорее вызывали дискуссии, а не устанавливали приоритеты. Республикам предоставлялось право создавать воинские подразделения, но их размеры и функции подлежали определению в подписываемых впоследствии «межгосударственных соглашениях». Союз суверенных государств сохраняет «единые вооруженные силы и централизованное командование стратегическими войсками, включая атомные ракетные войска». Учитывая, что в большинстве республик были сильны тенденции создания собственных министерств обороны и военных служб, было ясно, что никакого конкретного взаимопонимания не достигнуто, если не считать вопроса об ответственности за атомные войска. Так что споры по поводу размера и субординации национальных вооруженных сил должны были неизбежно возникнуть.

Горбачев сумел сохранить пост президента, равно как и правительство, возглавляемое премьер–министром. Союз будет также иметь Верховный суд, Арбитражный суд и Генерального прокурора, но большая часть полномочий центрального правительства передается республикам, таким образом эти институты будут иметь куда более ограниченную юрисдикцию, чем их предшественники в старом СССР. Центральным властям оставляли лишь совсем немного бесспорных полномочий. Хотя Горбачев мало что мог сделать, он все же пытался отобрать у президентов республик как можно больше.

————

Горбачев планировал провести торжественную церемонию подписания договора 25 ноября на заседании Государственного совета, который снова собрался в Ново—Огарево. Его пресс–секретарь Андрей Грачев пригласил большое число журналистов и телевизионщиков для записи и съемок исторического события.

Встреча, однако, пошла не так, как ожидалось.

Лишь только Горбачев открыл заседание, Ельцин заявил, что не может подписать документ, поскольку в ходе консультаций с Верховным Советом РСФСР выяснилось, что в такой форме документ не будет принят. Ельцин добавил, что русским законодателям не нравится концепция объединенного государства, они не согласятся даже на конфедерацию. Поэтому он предложил употребить термин «конфедерация демократических государств».

Горбачев пришел в ярость и обвинил Ельцина в том, что он отказывается от достигнутого ранее соглашения, но Ельцина поддержал Шушкевич. Хотя именно он предложил подписать документ на данном заседании, теперь Шушкевич заявил, что надо отложить подписание, поскольку парламентские комитеты его страны не закончили работу над текстом. Президент Узбекистана Каримов, ко всеобщему удивлению, тоже высказался за то, чтобы отложить подписание.

Разгорелись споры, и Ельцин добавил, что было бы неразумно подписывать документ до выборов на Украине, поскольку это может подтолкнуть украинцев занять даже более негативную позицию по отношению к союзу. Горбачев возразил, заявив, что наоборот — важно показать Украине, что союз будет в любом случае создан. Тогда Украине ничего не останется как присоединиться, утверждал Горбачев.

Хотя Шушкевич попытался заверить Горбачева, что они будут, по всей вероятности, готовы подписать документ дней через десять и у него нет оснований беспокоиться, Горбачев понял, что задержка с подписанием может быть роковой. У Ельцина и Шушкевича, казалось, были какие–то скрытые мотивы.

Выйдя, наконец, из себя, Горбачев заявил собравшимся, что им больше не нужен президент, поднялся и вылил на них поток ругани, какую употреблял, когда имел дело со взбунтовавшимися подчиненными коммунистами. Грачев приводит такие его слова: «Я не понимаю, как вы собираетесь дальше жить, — ведь, создав богадельню вместо единого государства, вы замордуете общество. Мы уже и так захлебываемся в дерьме!.. Если вы отвергнете конфедеративное государство, то дальше двигайтесь без меня!»

И он выбежал из помещения, сопровождаемый сподвижниками.

————

Участники заседания по–разному интерпретировал и уход Горбачева. Сам Горбачев и его сподвижники, такие, как Бакатин, Черняев и Грачев, говорят, что он разозлился и объявил перерыв, поскольку хотел дать президентам республик возможность проанализировать свои взгляды без него. Так, согласно интерпретации Грачева, когда Горбачев сказал: «Вам больше не нужен президент», он имел в виду на данной встрече, в данный момент. Он намеревался вернуться, когда его пригласят продолжить дискуссию. Сторонники Горбачева считают также, что Ельцин и Шушкевич заранее все спланировали: выстроив надуманные возражения, они намеренно прервали переговоры, чтобы оправдать свои последующие действия.

А Шушкевич и Ельцин говорят другое. Они утверждают, что вспышка Горбачева удивила их, так как они считали, что переговоры, хотя и затягиваются, тем не менее продвигаются вперед. Как сказал мне год спустя Шушкевич, они с Ельциным верили в переговоры, всегда обуславливая их консультациями со своими парламентами, а Горбачев слышал лишь то, что хотел слышать, и по обыкновению считал еще незакрепленное соглашение уже состоявшимся. Они с Ельциным, сказал Шушкевич, стремились выработать такое соглашение, какое было бы приемлемо для Украины, а Горбачев всякий раз отбрасывал в сторону их беспокойство и настаивал на условиях, каких Украина никогда бы не приняла. В результате, когда Горбачев 25 ноября в бешенстве покинул заседание, это было для них последней каплей. В отсутствие Горбачева они решили снова встретиться в Белоруссии и пригласить на встречу Кравчука.

Пока Горбачев ждал в кабинете наверху, президенты республик обсуждали, как быть дальше. А представители средств массовой информации по–прежнему сидели в ожидании, надеясь увидеть, как будет подписываться договор. Президенты республик решили предложить Горбачеву передать проект договора на одобрение законодательных органов республик с целью подписать его и ратифицировать до конца гада. Они выбрали Ельцина и Шушкевича для передачи этого Горбачеву.

Войдя в верхний кабинет Горбачева, Ельцин пошутил, что их послали «с челобитной к царю», а Горбачев в ответ назвал Ельцина «царем Борисом». Оба не щадили резких выражений: Ельцин отметил царственные замашки Горбачева, а Горбачев провел историческую параллель между Ельциным и царем Борисом — Борис Годунов в русской истории считается многими узурпатором трона, принявшим трагический конец.

Тем не менее Горбачев, казалось, был доволен тем, что именно Ельцин готов вывести ситуацию из тупика, и они вместе сошли вниз, заседание возобновилось, и было быстро достигнуто согласие о тексте заявления, предложенного президентами республик. Члены Государственного совета отказались, однако, встретиться все вместе с прессой, как это было после предыдущего заседания. На этот раз Горбачеву пришлось предстать перед камерами и журналистами одному.

Он даже не пытался скрыть своего разочарования и заметил, что руководители республик отступили от союзного договора.

Это отступление было окончательным. Государственный совет больше не собирался.

XXII Coup de grace[109]

Россия никогда не будет инициатором развала Союза.

Борис Ельцин, 18 октября 1991 г.

Три республики, которые выступали учредителями СССР, приостановили процесс стихийного распада того общего пространства, в котором живут наши народы.

Найдена единственно возможная формула совместной жизни в новых условиях — содружество независимых государств. В соглашении констатируется, что СССР прекращает свое существование.

Борис Ельцин, 12 декабря 1991 г.

Я не знаю, почему за спиной президента решили проигнорировать Союзный договор… Думаю, что из тупика переговоров с Украиной можно было найти выход, например, ассоциированное членство. «Украинский момент» был… использован руководителями России.

Михаил Горбачев, 12 декабря 1991 г.

Хотя 25 ноября и было объявлено, что проект союзного договора разослан в парламенты различных республик для обсуждения, сообщение служило лишь ширмой, дабы не объявлять, что встреча зашла в тупик. Горбачев, даром что стремился изо всех сил как можно быстрее завершить процесс, также не желал соглашаться с решением, которое основательно подрывало власть центра, а его самого лишало крупного поста. Руководителям республик (и Ельцину в особенности) так спешить было незачем: до тех пор, пока им не выяснить наверняка, что предпримет Украина, трудно было определить, какого рода объединение окажется приемлемым.

Украина делает выбор

На 1 декабря 1991 года был назначен референдум по декларации независимости, провозглашенной украинским Верховным Советом, и следом на тот же день назначили выборы первого президента Украины. До августовской попытки переворота поддержка украинской независимости в республике была далеко не всеобщей, за исключением ее западных областей. Когда весною я приезжал в Киев, большинство политических обозревателей полагали, что народ выскажется против независимости, если выбирать придется между нею и союзным договором, который признает суверенитет Украины. В конце концов» в марте большинство проголосовало за сохранение Союза.

Однако уже в конце весны и летом быстро распространялось настроение в поддержку полной независимости. Разваливающаяся экономика в сочетании с нежеланием Москвы расстаться с контролем над экономическими вопросами и ее неспособностью проводить вразумительную экономическую политику убеждал и все большее число жителей Украины, что единственным способом избежать экономического краха является выход из Союза. К 1 августа, когда я побывал в Киеве, сопровождая президента Буша, высокопоставленные официальные лица (не все из них поддерживали независимость) говорили мне, что, по их мнению, любое голосование по вопросу о независимости вряд ли стоит вообще устраивать, настолько неразличимо близкими могут оказаться результаты.

Предпринятая в Москве попытка путча ускорила развитие этой тенденции. После провала путча украинская Коммунистическая партия, оказывавшая основную поддержку идее сохранения Союза, рухнула и была запрещена. Значительное большинство жителей, в том числе и немалая часть русскоязычного населения, не желали ставить свое будущее в зависимость от колебаний политической стабильности в Москве. Если кучке из менее дюжины чиновников едва не удалось всерьез взять на себя управление всем СССР, то единственным безопасным местом оказывалось место вообще за пределами СССР.

Когда 1 декабря 1991 года на Украине состоялся референдум и были проведены выборы президента, не вызвало никакого удивления, что большинство голосов было отдано независимости и Леониду Кравчуку. Вместе с тем, наблюдателей поразило соотношение и распределение голосов. К избирательным урнам явились восемьдесят четыре процента имевших право голоса и более 90 процентов из них проголосовали за независимость. Даже в областях на востоке Украины, а также в Крыму и Одессе, где сосредоточено большое число русских, вполне ощутимое большинство проголосовало за независимость.

Как только результаты референдума были обнародованы — 3 декабря 1991 года, — РСФСР официально признала Украину независимой. Три прибалтийских государства, восточноевропейские страны и Канада, где живет много украинцев, также не замедлили заявить о признании, но признание со стороны правительства России имело самое большое значение. Впервые более чем за три столетия Россия отказалась от своих притязаний на то, что Украина по праву является частью России.

В поступке России было нечто большее, чем щедрость, к которой понуждали обстоятельства. Он к тому же ложился в замысел игры, которому, похоже, следовал Ельцин (во всяком случае, с середины ноября): воспользоваться отказом Украины войти в союз как поводом нарушить свое давнее обещание не становиться инициатором развала Союза. Теперь Ельцин мог утверждать, будто Украина, а не Россия положила конец Советскому Союзу.

Украинские политические деятели с готовностью играли свою роль. 5 декабря украинские законодатели приняли решение об аннулировании присоединения Украины к договору 1922 года, образовавшему СССР, а наследующий день решили не подписывать никакого союзного договора и создать собственные вооруженные силы.

Воодушевленный такими действиями и собственной победой на выборах, Кравчук принял приглашение Шушкевича с Ельциным встретиться с ними на следующие выходные в Беларуси. Перед отъездом из Киева он с кристальной ясностью обозначил свою позицию по отношению к проекту союзного договора. Во время пресс–конференции, последовавшей за церемонией вступления в должность президента, Кравчук заявил, что Украина будет «поддерживать политические связи с республиками–государствами», но не вступит ни в какой союз, предполагающий центральный орган власти. Сказанное, разумеется, означало, что Украина не будет частью никакого союза, приемлемого для Горбачева, если Горбачев намеревался действовать так, как о том неоднократно говорил на заседаниях Государственного Совета в ноябре.

Встреча в охотничьем домике

Когда 25 ноября Горбачев в бешенстве покинул заседание Государственного Совета, Шушкевич договорился с Ельциным о встрече, идеальные условия для которой, с его точки зрения, предоставляли уединение и сельский уют Беловежской Пущи.

За день до отъезда из Москвы в Минск Ельцин обсуждал сложившееся положение с Горбачевым, и оба они сошлись на том, что невозможно представить себе союз без Украины. Очевидно, они еще не знали, что сказал в тот день в Киеве Кравчук, поскольку Горбачев продолжал настаивать, что Украина, в конечном счете, присоединится к союзному договору. Фраза Горбачева о том, что результаты референдума за независимость отражают не более как намерение найти способ для создания основы равенства с другими республиками в будущем союзе, достаточно выражает всю меру его самообольщения. «Я уверен, — утверждал Горбачев, — что сегодня люди на Украине думают о союзе, так же как и люди в других уголках нашей огромной страны».

И Ельцин, и Кравчук, и Шушкевич отрицают, что заранее знали, чем завершится их встреча. Как утверждают Шушкевич с Ельциным, они не были уверены в том, что Кравчука удастся убедить принять хоть какой–то вид объединения, учитывая подавляющую поддержку независимости во время референдума на Украине и заявление самого Кравчука, сделанное им после вступления в должность президента. Насущным считалось, в особенности для Беларуси, добиться, чтобы граница с Украиной оставалась открытой: гарантировать этого через союзный договор было уже нельзя, поскольку Украина к нему не присоединялась, оставался, следовательно, один путь — сепаратно договориться с независимой Украиной.

С осени 1990 года между Россией и Украиной велась вялая и отрывочная дискуссия о том, каким быть содружеству, о котором договаривались республики. В обеих странах политики, противившиеся союзному договору как неизбежному ущемлению украинского или же российского суверенитета, работали над проектами соглашений о содружестве. В России Геннадий Бурбулис со своими сторонниками предпринял также попытку набросать проект соглашения, дававшего России предлог вобрать в себя все учреждения СССР и стать преемницей СССР с точки зрения международного права. Сопровождая Ельцина на встречу, Бурбулис прихватил эти наброски с собой.

Позже Ельцин вспоминал, что вначале он спросил Кравчука, можно ли как–то приспособить союзный договор, по которому велись переговоры с Горбачевым, чтобы Украина согласилась присоединиться к нему. Когда же Кравчук ответил категорическим «нет», участники встречи переключили внимание на составление такого соглашения, которое Украину устроило бы. А это означало, что союз не может быть государством или «субъектом» международного права или обладать любыми атрибутами власти, позволяющими хоть как–то ограничить суверенитет его членов.

Советники работали всю ночь, а когда в воскресенье утром документ вроде бы был готов к подписанию, три главных участника встречи связались с Назарбаевым, чей самолет только что приземлился в Москве, и пригласили того присоединиться к ним. Вначале Назарбаев согласился, но затем, переговорив по телефону с Горбачевым, решил не ехать. Позже он пояснил, что почувствовал: он уже не сумеет повлиять на ход переговоров и не захотел участвовать в том, что многие расценят как заговор.

Ельцин с Шушкевичем, однако, не были уведомлены, что Назарбаев не прилетит. Соорудив для подписания большой стол и призвав журналистов засвидетельствовать церемонию, они отправились в аэропорт встречать казахского руководителя. Когда Назарбаев не прибыл, три лидера взялись за дело и подписали совместную декларацию и Соглашение «Об образовании Содружества независимых государств». Некоторые комментаторы отнеслись к нему как к «славянскому содружеству», однако подобного намерения явно не просматривалось. Совместная декларация провозглашала, что содружество открыто для всех бывших членов СССР, равно как и других государств, «разделяющих цели и принципы» соглашения.

В качестве хозяина встречи Шушкевича отрядили связаться с Горбачевым и сообщить о том, что произошло. Ельцин вызвался позвонить президенту Бушу и первым вышел на связь. Позже в разговоре со мной Шушкевич отрицал, что так было специально задумано, утверждал, что не хотел сообщать Горбачеву такие новости по открытой линии связи, а в охотничьем домике не было защищенной правительственной телефонной связи, поэтому и ждал, когда вернется в Минск и позвонит Горбачеву оттуда. Ельцин, между тем, позвонил Бушу незамедлительно. Было так задумано или нет (а для многих объяснения Шушкевича звучат неубедительно, поскольку правительственные «дачи» и «домики» обычно оборудованы защищенными телефонными средствами), но можно понять ярость Горбачева, когда тот узнал, что Буша проинформировали первым.

Как рассказал мне Шушкевич, когда он связался по телефону с Горбачевым и объяснил, что произошло, то Горбачев первым делом спросил: «А со мной что?»[110]

«Содружество», а не страна

У Содружества, созданного в охотничьем домике Беловежской Пущи, не было ни президента, ни премьер–министра, ни даже генерального секретаря. На деле Соглашение не предусматривало никакого особого постоянного органа, в нем лишь указывалось, что различные «координационные учреждения», которые могут возникнуть, будут находиться в Минске, столице Беларуси.

Обязательства, налагавшиеся Соглашением, сводились к общим принципам или к необходимости координации: само по себе Содружество не получало ни власти, ни руководства за пределами коллективной воли его членов. И возымей его члены желание пренебречь взятыми на себя обязательствами, Содружество оказывалось бессильно, оно не располагало никаким принудительным механизмом. Не вверялось ему и право взимать налоги.

Впрочем, кое–какие обязательства имели значение. Вот одно из самых конкретных: «сохранять и обеспечивать под объединенным командованием общее военно–стратегическое пространство, в том числе и соединенное командование над ядерными вооружениями». Однако процедуры для воплощения этого еще только предстояло разработать.

Важным было и обязательство «признавать и уважать территориальную целостность друг друга и нерушимость границ внутри Содружества», поскольку не далее как в августе и сентябре некоторые российские представители поговаривали о необходимости пересмотра границ с тем, чтобы включить области, где большинство населения составляют русские, в состав России.

Стоить отметить также и обязательство отстаивать права человека «в соответствии с общепринятыми международными нормами», заимствованное из сентябрьской декларации Съезда народных депутатов СССР. И хотя у Содружества не было рычагов обеспечить соблюдение данного обязательства, все же Соглашение признавало международные стандарты определяющими для внутренних законов, а также давало мерило, по которому можно было судить о состоянии прав человека в государствах–членах.

Соглашение также предписывало государствам–членам «гарантировать соблюдение международных обязательств, налагаемых на них по договорам и соглашениям бывшего СССР», однако формулировка была такова, что возлагаются эти обязательства индивидуально каждым из государств–членов, а не Содружеством в целом, и государства–члены сами решают, какими из обязательств они связаны.

Большая часть остальных положений выглядит скорее благочестивыми устремлениями, нежели обязательствами: участникам предстояло сотрудничать во внешней политике, экономической стратегии, в вопросах транспорта и связи, зашиты окружающей среды, миграции и предотвращения преступности. Споры и разногласия должны решаться путем переговоров, и каждый из членов Содружества мог выйти из него, просто уведомив о том остальных за двенадцать месяцев.

Дополнительно три премьер–министра подписали коротенькое соглашение об экономическом сотрудничестве, изобиловавшее напыщенными обязательствами координировать и кооперировать, зато лишенное какого бы то ни было механизма обеспечения того, чтобы политика всех на деле оказалась гармонично согласованной.

Главы правительств, к примеру, согласились «проводить скоординированные радикальные экономические реформы для внедрения эффективных рыночных механизмов, для преобразования отношений собственности и обеспечения свободного предпринимательства», однако в Соглашении даже не были упомянуты реформы, о которых Ельцин уже объявил и которые Шушкевич с Кравчуком отвергли.

Сходным образом обязательство заключить «межбанковское соглашение», которое контролировало бы денежную эмиссию и устанавливало потолки для бюджетных дефицитов, было лишено каких–либо согласованных подходов к осуществлению общей политики.

Говоря коротко, встреча в Беловежской Пуще оставила куда больше нерешенного, чем решенного. Соглашения, лишенные механизмов осуществления, не могли гарантировать, что какие–либо из обязательств станут соблюдаться. В одном пункте, впрочем, Соглашение звучало безоговорочно; Союз Советских Социалистических Республик прекратит свое существование.

Тщетное сопротивление

Ельцин, вернувшийся в Москву 9 декабря, был делегирован двумя своими коллегами разъяснять Соглашение Горбачеву. Что он и проделал на встрече, на которой присутствовал и Назарбаев. А тем временем Геннадий Бурбулис и Андрей Козырев отвечали на вопросы по Соглашению о Содружестве на пресс–конференции для иностранных журналистов. Соглашение, утверждали они, это «единственный способ спасти то, что еще можно спасти» от Советского Союза, а потому его следует рассматривать не как основание для развала Советского Союза, а скорее как шаг, который предотвратит дальнейший распад власти на его территории.

Горбачев подобную интерпретацию принять не мог, однако в первом своем публичном высказывании выразился не столь отрицательно, как реагируя в личном плане. В понедельник вечером 9 декабря он отправился на московское телевидение, чтобы сразу после передачи новостей заявить, что у Соглашения есть и позитивные аспекты, однако провозглашение прекращения существования СССР совершенно неуместно. У каждой республики, признал он, есть неоспоримое право покинуть Союз, но, тем не менее, убеждал Горбачев, «судьбу многонационального государства нельзя решить волей руководителей трех республик». Он предложил обсудить Соглашение о Содружестве и проект союзного договора законодательным органам республик и Верховному Совету СССР, а также, возможно, провести референдум.

Важнее, в данном случае, реакция Назарбаева. Среди руководителей республикой был главным поборником союзного договора и постоянно противился лишению нового союза атрибутов государственности. Кроме этого, он оказался последним, кто по–прежнему пылко поддерживал Горбачева как политического лидера. Потребует ли он рассмотрения вопроса о Содружестве?

Первые заявления Назарбаева (на пресс–конференции в Москве в тот же понедельник) прозвучали осторожно, но критически. Он заявил, что заранее не имел никакого представления, что славянские руководители пойдут на соглашение, ими заключенное, и что, по его мнению, вопрос следует обсудить всем республикам и Съезду народных депутатов СССР. Не закрывая полностью дверь для участия Казахстана в Содружестве, Назарбаев недвусмысленно заявил, что по–прежнему выступает за союзный договор и верит, что Соглашение о Содружестве следует считать просто предложением трех подписавших его, которое стоит обсудить наряду с союзным договором.

Против Соглашения о Содружестве выступили многие: не только неперестроившиеся империалисты вроде членов «Союза» Владимира Жириновского и бывших аппаратчиков компартии, но и такие уважаемые демократы, как мэр Санкт—Петербурга Анатолий Собчак, мэр Москвы Гавриил Попов, лидер Демократической партии Николай Травкин и большинство руководителей движения «За демократические реформы».

Тем не менее, Верховные советы России, Беларуси и Украины быстро ратифицировали Соглашение о Содружестве, и три правительства в приказном порядке запретили своим представителям участвовать в работе Верховного Совета СССР или Съезда народных депутатов. Это лишало данные учреждения кворума и оставляло противников Содружества без законодательных и правовых ресурсов. Назарбаев быстро осознал непрактичность предложений, сделанных им в Москве 9 декабря, и принялся побуждать республики Центральной Азии принять Соглашение о Содружестве с единственным условием: они тоже станут членами–основателями. 16 декабря парламент Казахстана провозгласит, наконец, независимость, с тем чтобы в окончательных переговорах республика участвовала в равном со всеми статусе.

Декларация о приверженности Содружеству Независимых Государств была подписана в Алма—Ате 21 декабря 1991 года руководителями всех бывших советских республик, кроме трех прибалтийских государств и Грузии.

В течение ноября и декабря Россия систематически поглощала остававшиеся на российской земле союзные учреждения, и другие республики проделали то же самое на своей территории — за исключением военных баз и вооруженных сил. К понедельнику, 23 декабря, мало что оставалось сделать, как только решить, когда Горбачев покинет свой пост.

Было ли это законно?

Горбачев очень скоро отказался от сдержанности и экивоков в оценках Беловежского соглашения. Встречу в Пуще он стал характеризовать как точно такой же незаконный переворот, каким было создание ГКЧП в августе. Отличало их только одно, считал Горбачев: путч провалился, а соглашение состоялось.

Законно ли? Политики и правоведы все еще спорят на сей счет, и историки грядущих поколений, несомненно, продолжат этот спор. Оплакивающие Советский Союз, естественно, склонны видеть в недееспособном Содружестве Независимых Государств незаконный отпрыск заговора, в то время как жаждущие выйти за любые действенные пределы суверенности своей республики станут заверять, будто все проделано в строгом соответствии с законностью.

Каким бы ни был приговор специалистов конституционного права, ясно, что (в отличие от организаторов августовского путча, которым для создания иллюзии законности пришлось пустить в ход выдумку о нездоровье Горбачева) сотворенное Ельциным, Кравчуком и Шушкевичем носит спорный характер. Они были руководителями республик, избранными в ходе конституционного процесса в каждой из республик, и двое из них были избраны всенародным голосованием. Все три республики провозгласили суверенитет, две из них — полную независимость. Их республики являлись основателями Союза Советских Социалистических Республик[111], конституция которого предоставляла право на отделение. По–видимому, участники, бывшие зачинателями договора, обладают правом прекратить его действие, в особенности если договор сохранял принцип суверенности республик, что в данном случае имело место.

Прекрасно, согласятся одни. Республики, может, и имели изначальное право выйти из СССР, зато руководители, собравшиеся на встречу в Беловежской Пуще, не получали полномочий принимать такое решение. В конце концов, граждане всех трех республик во время мартовского референдума проголосовали за сохранение Союза.

Впрочем, вопрос, вынесенный на мартовский референдум, был настолько путано сформулирован, что вряд ли он имел законно обязывающее действие. А что касается Украины, то уже совсем недавно подавляющее большинство ее населения проголосовало за законно обязующее предложение установить полную независимость и ее парламент запретил тогдашнему правительству присоединяться к союзному договору. Если взять Беларусь, то ее парламент огромным большинством проголосовал за декларацию независимости. Что до России, то мандат Ельцина менее очевиден, но, как и Шушкевич с Кравчуком, он впоследствии получил ратификацию Соглашения о Содружестве у себя в парламенте. Большинство граждан России, весьма возможно, предпочла бы союз, включавший Украину, независимости, но сомнительно, чтобы большинство поддержало союз без Украины.

Тем не менее, что бы ни говорилось в оправдание тайной встречи, положившей конец СССР, основатели Содружества явно не были скрупулезны в следовании процедурам, установленным советским законом.

Константин Лубенченко, последний спикер советского парламента, первоначально заклеймивший Беловежское соглашение как незаконное, в марте 1992 гада сказал мне, что нисколько не сомневается в том, что Съезд народных депутатов СССР согласился бы на ликвидацию Советского Союза в безукоризненном, с точке зрения закона, порядке, если бы президенты республик выступили с прямой просьбой на сей счет. Депутаты осознали бы, что не смогут продолжать работу перед лицом оппозиции со стороны республик и, сколь бы то ни было печально, просьбу удовлетворили. По мнению Лубенченко, профессора права по профессии, трагедия насильственной ликвидации структур советского государства состояла в том, что такие действия подрывали уважение к власти закона, этого все еще нежного и слабого побега в России и других бывших советских республиках. Более того, он считал, что тем самым бросается тень на легитимность нового российского государства и оппозиционеры и недовольные получат основание прибегать к неконституционным методам.[112]

Россия сама по себе

Оставим законность в покое, ибо никогда не достичь полного согласия в оценке методов, которыми действовали Ельцин, Кравчук, Шушкевич и другие руководители республик, дабы прикончить Советский Союз. Сторонники концепции содружества указывают на практические факторы, которые, по их утверждению, не оставляли руководителям республик реального выбора, кроме как действовать так, как они действовали.

Законодательная власть Советов и их правительство раз за разом демонстрировали свою неспособность проложить эффективный путь реформ, даже больше: пока продолжали существовать союзные учреждения, они стремились блокировать реформаторские усилия России и других республик. Между тем хозяйство страны не просто находилось в упадке: оно разваливалось. России, если она хотела сохранить хотя бы подобие приверженности политике реформ, просто необходимо было избавиться от союзных учреждений. Иначе не было бы конца спорам и придиркам по поводу правомерности, и советская бюрократия заблокировала бы любые реальные перемены. Кроме того, как показали в сентябре — октябре переговоры по экономическому сообществу, большинство республиканских правительств, помимо России, противились радикальной экономической реформе. Союзное правительство предоставило бы в их распоряжение рычаги, с помощью которых можно было бы извратить, а то и свести на нет все российские усилия.

Окажись новое российское правительство способным осуществить действенную программу реформ в России, в глазах многих оно подтвердило бы практическую правомерность конца Советского Союза. Если же его реформаторские усилия оказывались еще более разрушительными, чем можно было бы предположить, то, увы, старое недовольство, застарелые обиды обретали бы новую жизнь.

————

Еще тогда, когда Ельцин успешно маневрировал, уничтожая Советский Союз, в российском политическом руководстве стали заметны трещины и изломы, которым предстояло иметь серьезные последствия в будущем. Реформаторская программа, которую изложило правительство, созданное Ельциным в ноябре, вызвала противодействие в Верховном Совете РСФСР, оказавшемся на удивление сильным.

Россия таким образом встречала рассвет независимости от Советской власти в сумраке собственного политического кризиса. Государство по–прежнему функционировало по старой советской Конституции, которая изначально предназначалась для иного механизма сцеплений и передач в совершенно иной машине. Для надежности Конституция исправлялась и подправлялась около сотни раз, но в результате происходило лишь латание старых дыр, оставлявшее достаточно противоречий и двусмысленностей, чтобы превратить любой политический спор в конституционное сражение.

Ельцин решил не готовить и не принимать новую российскую конституцию осенью 1991 года, когда послепутчевый шок мог бы обеспечить быстрое согласие. Вместо этого он предпочел направить свою энергию на слом союзной структуры власти. И хотя цели своей он достиг, в наследство ему досталось государство со множеством политических ловушек и западней. И в будущем при каждом провале той или иной политики уже не окажется Горбачева, на которого можно было бы свалить вину.

Финал

Горбачев смирился с выпавшей ему судьбой с достоинством, но не безропотно. Буквально ежедневно, до самой отставки, он выступал с заявлением или устраивал интервью, предупреждая о грядущих опасностях, если союзному государству будет отказано в существовании. Он предсказывал этнические раздоры, хозяйственный хаос, распад России и других республик, считал весьма высокой вероятность гражданской войны.

Его уже мало кто слушал, но Горбачев либо не замечал, либо не обращал на это внимания. Даже когда его собственное низложение стало очевидностью, он продолжал свары с президентами республик. Впрочем, если не считать нескольких разрозненных встреч с Ельциным, горячие словопрения велись издалека; интервью журналистам, сообщения, распространяемые ТАСС, замечания в беседах с кем–либо из гостей. Президенты республик подчеркнуто отказывались приглашать его на свои встречи и собрания.

17 декабря я посетил Горбачева вместе с другими участниками проходившей в Москве конференции по этнической ненависти.

Он был спокоен и, очевидно, смирился со своей участью, но заявил, что еще не определил дня, когда уйдет с поста. Прежде ему хотелось посмотреть, каковы будут результаты встречи руководителей республик в Алма—Ате, назначенной на 21 декабря. Он явно рассчитывал выступить перед участниками встречи, но, похоже, понял, что его не пригласят, поскольку заметил, что в любом случае обратится к ним с посланием.

Послание Горбачева участникам алма–атинской встречи содержало ряд здравых и в перспективе полезных предложений, в том числе по желательности укрепления защиты прав человека, преимуществам общего гражданства и необходимости сохранять централизованное командование над ядерным оружием. В заключение он обратился с особым призывом позволить Верховному Совету СССР провести заседание и формально распустить Советский Союз, объясняя свой совет следующим образом:

«Нам следует начать новую эру в истории страны с достоинством и в согласии с нормами легитимности. Одной из причин исторических бед наших народов явились громадные разрывы в развитии, разрушительные революции, преждевременные порядки, навязываемые обществу. У нас достаточно как предпосылок, так и опыта, чтобы действовать в рамках демократических установок».

Что касается алма–атинской конференции, то совет Горбачева оставили без внимания. Суть первоначального соглашения о Содружестве, подписанного в Беларуси, не изменилась.

Единственная уступка, которую сделали Горбачеву, касалась его личного будущего. Разговор об этом Горбачев вел с глазу на глаз с Ельциным, и встреча длилась более десяти часов. Ельцин представил требования Горбачева как непомерные, но немногие на Западе сочтут испрошенное Горбачевым неподобающим для уходящего в отставку главы государства. Он получил в свое распоряжение здание, где размещался один из научных институтов Коммунистической партии, чтобы использовать его под общественно–научный фонд. Создан важный прецедент: впервые Россия позволила политическому лидеру после отставки продолжить участие в общественной жизни.

XXIII Размышления над некоторыми ответами

«То, что произошло, имело, конечно, основания произойти, по это отнюдь не означает, что все другие комбинации были невозможны…»

Александр Герцен, 1850 г.

В конце концов, я думаю, вот эта «нерешительность президента», его «медлительность», то есть моя тактика, мой подход и позволили накопить в обществе такие силы, которые… создали базу для сохранения и продвижения демократических преобразований.

Михаил Горбачев, март 1992 г.

[В 1991 году] Горбачев представлял собой Союз, империю, старую державу, а я — Россию, независимую республику, новую и даже пока еще не существующую страну.

Эта страна [Советский Союз] уже не могла существовать вне образа империи.

Образ империи не мог существовать без образа силы.

Борис Ельцин, 1994 г.

События, рассмотренные нами, привнесли в мир три основательные перемены: конец холодной войны, конец коммунизма как системы власти в Советском Союзе и конец самого Советского Союза. Эти три свершения имеют внутреннюю связь, однако разделены и по времени, и по логике.

«Социализм», каким его понимал Ленин, был обречен с самого начала, ибо основывался на неверной посылке в отношении природы человека. Только полицейское государство, способное изолировать общество от остального мира, позволило этой форме правления существовать в течение десятилетий. Марксистская теория классовой борьбы предоставляет ясное оправдание власти силы, а заодно и обеспечивает коммунистический режим как внутренними, так и внешними врагами. Общества или элементы обществ, не находящиеся под коммунистическим контролем, самим существованием своим угрожали системе власти в Советском Союзе.

Последовавшая за второй мировой войной холодная война была, таким образом, неизбежна, покуда существовали крупные страны, выпадавшие из–под прямого советского воздействия. Холодную войну нельзя было закончить —доподлинно и решительно, — пока Советский Союз держался за идеологическую чеку своего строя, теорию классовой борьбы. Стоило ее отпустить, как строй взрывал рациональное обоснование собственного существования.

Поскольку коммунистическое правление и холодная война покоятся на единой идеологической основе, изъятие этой основы подрывает их обоих. Советское государство, напротив, покоилось на иной теоретической основе: будучи на деле и по сути империей, формально оно являлось добровольной федерацией суверенных республик. Вызов Горбачева состоял в том, чтобы на пол нить содержанием пустую форму, преобразовав имперское государство в такое, которое основывалось на согласии подданных. Когда попытка эта провалилась, рухнуло и самое государство.

————

В 1985 году, когда Горбачев пришел к власти, у советской экономики были заметны определенные признаки напряжения, в то время как политический строй казался надежно защищенным. Проницательные наблюдатели с уверенностью предсказывали, что советской экономике окажется не под силу состязаться с более динамичными экономиками мира и что, отгораживаясь от фундаментальной реформы, она будет все больше и больше отставать. В таких условиях социально–политические трения непременно должны обостряться со взрывоопасной силой. Впрочем, никто не был уверен, может ли это произойти через десятилетие или займет добрую половину века.

Исторический опыт укоренившихся политических систем, даже тех, что располагали куда менее действенными средствами принуждения, чем Советский Союз, не обнадеживал. Оттоманскую империю стали звать «нездоровьем Европы» больше чем за сто лет до того, как Мустафа Кемаль Ататюрк со своими «младотурками» свалил ее окончательно. Лоскутная империя Габсбургов после жестокой встряски революций 1848 года протянула еще восемь десятилетий и пятьдесят лет после достижения великого компромисса с Венгрией и установления двойной монархии. Для китайских династий было свойственно растягивать свое существование на столетие после своего расцвета.

Чтобы понять, почему холодная война прекратилась в 1989, а не в 2089 году, почему Советский Союз потерпел крах в 1991, а не в 2091 году и почему этот крах не привел к особым проявлениям насилии внутри границ империи, следует иметь в виду решения, которые принимались конкретными людьми. Обезличенные социально–экономические тенденции вполне могли создать благоприятную среду для принятия решений, но именно решения, принятые политическими лидерами, определяли время свершения и характер событий.

Кто и когда?

Через три месяца после того, как Советский Союз сошел с исторической арены, я посетил Москву и Санкт—Петербург, где встретился более чем с дюжиной российских политических деятелей. Я заранее подготовил список конкретных вопросов о событиях прошлого, но хотел поглубже проникнуть в представления этих людей о том, каким образом стал возможен крах СССР Вот почему каждую беседу я начинал двумя вопросами: «Кто являлся ключевой фигурой в крахе Союза?» и «Какое событие было решающим?» Позже я дополнил услышанное во время этих бесед другими высказываниями, а также признаниями из мемуаров.

Разумеется, я не ожидал единства взглядов на столь сложное событие, тем более у вовлеченных в него участи икон. Но разброс мнений оказался поразительным.

Одни придерживались того, что советский строй все время был генетически обречен на небытие, поскольку его и создали, чтобы не допустить именно такую перемену, которая могла бы вдохнуть жизнь в этот строй. Хотя, как считали мои собеседники, ни один политик не сумел бы полностью уберечь это строй; большинство охотно называли политических деятелей, которые — своими решениями — ускоряли его развал. Другие полагали, что возможность преобразовать Советский Союз в современную демократию была упущена, и указывали свои кандидатуры на роль того, кто несет наибольшую ответственность за это.

Относительно ключевой фигуры мнения разделились между, по крайней мере, пятью претендентами: кое–кто назвал украинского президента Леонида Кравчука, кто–то — российского президента Бориса Ельцина, еще кто–то — советского президента Михаила Горбачева или председателя КГБ Владимира Крючкова. Наконец, один или двое обратили эту честь (или вину) в прошлое, назвав Леонида Брежнева.

Каждый, отвечая, приводил обоснованный довод. Мэр Москвы Гавриил Попов и Александр Яковлев указали на Кравчука, потому что его стараниями Украина пришла к полной независимости, что лишило всякий возможный союз необходимейшего компонента: без Украины, утверждали Попов с Яковлевым, союз не работоспособен, поскольку весьма велико различие в размерах между Россией и любой из остальных республик. Для создания определенного баланса в федерации или даже в конфедерации требуется наличие хотя бы одной составной части промежуточного размера.

Другие, как, например, Анатолий Собчак и Константин Лубенченко, последний спикер Верховного совета СССР, с подобной логикой не согласились. Россия, Беларусь, страны Средней Азии и, вероятно, одна–две из Закавказья, доказывали они, могли образовать жизнеспособный союз и без Украины. Незаменима была лишь одна республика, и это — Россия. Следовательно ключевой фигурой был Ельцин. Не сговорись он тайком с лидерам и Украины и Беларуси образовать Содружество независимых государств, можно было бы всем на пользу слепить какую–то форму конфедерации.

«Нет», — заявили другие, в том числе Владислав Старков и Сергей Станкевич, посчитавшие, что добровольно передать республикам такую власть, какой требовали их руководители. Горбачеву помешали его упрямство, неспособность постичь движущую силу национализма, приверженность опороченному социализму и авторитарные черты в характере. Короче, провалы его руководства обусловили крах возглавляемого им государства, и ни одна политическая фигура не в силах была это государство спасти.

Анатолий Черняев, навсегда преданный свое му боссу, не сказал бы ничего подобного. Он считал, что союзный договор был бы подписан, если бы в августе путчисты не попытались захватить власть. Из чего следует, что ключевой фигурой был Владимир Крючков. Он, в конце концов, подготовил путч, и никто не сумел бы сделать этого без его помощи.

Старков, назвавший главным виновником Горбачева, заметил также, что во многом ответственность с ним разделяет Леонид Брежнев: это он, будучи советским руководителем, заложил основы для краха, отмахнувшись от экономических, социальных и этнических проблем страны и позволив местным «мафиям» в обличье Коммунистической партии наложить железную лапу на власть во многих союзных республиках.

————

Разделились мнения и при ответе на мой вопрос о решающем для краха СССР событии.

Российский президент Ельцин назвал таковым крушение Берлинской стены в ноябре 1989 года. Как выразился он позже в мемуарах, прибегнув к характерной гиперболе: «СССР пришел конец в тот момент, когда первый молот проломил Берлинскую стену». Впрочем, в 1990–ом и начале 1991–го он так не считал, мысль, похоже, оформилась у него позднее в результате ретроспективной оценки.

Бывший советский премьер–министр Рыжков счел решающим событием провозглашение независимости российским парламентом в июне 1990 года. После этого ничто уже не могло помешать сползанию к развалу. Стоило России заявить о себе как о суверенном государстве меньших размеров, чем Советский Союз в целом, как разрыв союза делался неизбежен: другим республикам попросту ничего другого не оставалось, как самим сделаться суверенными. Позиция формального подчинения России оказалась бы политически беззащитной.

Иван Лаптев обратил внимание на согласие Центрального Комитета с образованием самостоятельной российской Коммунистической партии летом 1990 года. Когда верх в новой российской компартии взяли партийные консерваторы, это настолько поляризовало КПСС, что продвижение к необходимым реформам сделалось невозможным.

Другие, включая бывшего советского министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе (судя по его речи при отставке), к определяющему событию отнесли Горбачевский «уход вправо» осенью 1990 года. Горбачев, отрекшись от соглашения с Ельциным претворить в жизнь Шаталинскую программу и сформировав правительство с опорой на силы, впоследствии его предавшие, осенью 1990 года соорудил подмостки, на которых и была разыграна драма следующего года.

По мнению армянского президента Левона Тер—Петросяна, решающий поворотный момент приходится на 1 января 1991 года, когда республики взяли под свой контроль сбор налогов и стали ограничивать отчисления в общесоюзный бюджет.[113]

«Нет, это все проблемы серьезные, однако в начале 1991 года еще оставались возможности выправить положение и обратить его вспять», — настаивала другая точка зрения. Кое–кто указал на применение силы в Литве в январе 1991 года как на точку в протяженном процессе» откуда возврат стал невозможен. «Нерешительность», с какою сила была пушена в ход, вызвала неудовлетворенность у всех: те, кто отстаивал демократическое решение, обвинили Горбачева в использовании силы и людских потерях, а те, кто стоял за сохранение СССР в целости любой ценой, сочли, что Горбачев их предал, когда позднее осудил применение силы.

Виталий Третьяков, редактор влиятельной «Независимой газеты», назвал поворотным пунктом избрание Ельцина президентом России. «По мере того, как завершался день 12 июня 1991 года, — написал он год спустя, — мысль о крахе СССР напрашивалась сама собою».

Были и такие, кому казалось, что время все еще не потеряно. Извлеки Горбачев уроки из январских насильственных действий в Литве и мартовской ошибки, когда войска были введены в Москву, да приступи он незамедлительно к смене курса, и оказалось бы не совсем поздно создать союз иного рода. Если бы в начале лета 1991 года Горбачев заключил союзный договор с девятью республиками, заменил Павлова кем–то вроде Собчака (или, допустим, Явлинского), загнал бы в оппозицию коммунистов–аппаратчиков, тогда он мог бы высвободить кое–какие силы для реформы и предотвратил бы попытку переворота.

По мнению тех, кто так рассуждал, судьбу Советского Союза решил августовский путч. До него было возможно все что угодно, кроме возврата к прошлому; после него способа сохранить Союз не осталось вовсе.

Впрочем, кое–кто (их немного) упорно не соглашался с тем, что полный развал Союза был неизбежен даже в последнюю неделю августа. Некую форму союза (вероятно, частично конфедерацию, частично ассоциацию), по их мнению, еще можно было бы спасти, если бы не политические амбиции национально–коммунистических руководителей во многих республиках да не соперничество между Горбачевым и Ельциным. У этих немногих еще теплилась надежда на образование свободной, но демократической конфедерации — до того, как в белорусском охотничьем домике с успехом завершился «тайный сговор» Ельцина, Кравчука и Шушкевича. Такого бы не случилось, убеждали они, не будь личной распри Ельцина с Горбачевым.

Личностная сторона Истории

К декабрю 1991 года у России имелись очень веские основания (никак не связанные с личным антагонизмом между Ельциным и Горбачевым) уничтожить советское государство. Россия, не унаследовав полного набора из доспехов- учреждений, в какие облекается любое суверенное государство (поскольку РСФСР в основном управлялась напрямую общесоюзными министерствами), должна была либо присвоить соответствующие союзные учреждения, либо разрушить их и создать заново свои собственные. В противном случае соперничество в осуществлении власти привело бы лишь к политическому «затору» грандиозных размеров.

Это соображение, впрочем, наряду с другими, представленными ранее, едва ли относилось к истине в последней инстанции, Имелись весомые доводы и в пользу того, что Россия останется частью более обширной федерации или конфедерации, даже той, куда не войдет Украина. Во–первых, более крупному государству было бы легче решить ряд вопросов национальной безопасности и внешней политики: окажись ядерные вооружения в распоряжении федерации, удалось бы избежать переговоров и состояния неопределенности, которые растянулись бы не на год и не на два. Федерация к тому же обладала бы правом на защиту своих границ, не навлекая на Россию обвинений в том, будто она следует империалистическим курсом. Более того, федерация облегчила бы переход к рыночной системе, держа открытыми внутренние границы и сохраняя единую денежную и финансовую систему Федеральная система оказалась бы также способной создать более эффективный механизм разрешения этнических конфликтов внутри республик, нежели тот, которому предстояло сложиться при полной их всех независимости.

Будь то личные отношения у Горбачева с Ельциным получше, Ельцин вполне мог бы пойти на сохранение в какой–то форме союзного правительства. Атак возможность убрать Горбачева с политической сцены скорее всего стала фактором, склонившим для Ельцина чашу весов.

Некоторые из друзей Горбачева уверяют, будто сотрудничество Горбачева с Ельциным никогда не было возможным, поскольку Ельцину всегда хотелось стать вместо Горбачева и он никогда не удовлетворился бы подчиненной ролью. Возможно, они правы, хотя я не убежден, что Горбачеву не удалось бы удержать Ельцина в своей команде, не удалось бы воспользоваться его энергией и привлекательностью в глазах населения для того, чтобы придать еще большую мощь реформаторским усилиям.

Как я указывал ранее, Горбачевская реакция на Ельцинский напор в ускорении и расширении осуществления реформ была чрезмерной — и вредящей делу. Если бы цель Горбачева состояла в том, чтобы направить Коммунистическую партию по пути политической реформы, ему нужен был бы в руководстве кто–то вроде Ельцина, чтобы обеспечивать напор и оказывать давление на консерваторов. Между тем личностные факторы возобладали над политическими расчетами: Горбачев не пожелал делить свет рампы с привлекательным коллегой, Покойно и удобно ему было только в окружении молчаливых и заурядных приспешников, и в этом одна из ключевых причин его неудачи не только по отношению к Ельцину, но и по подбору кадров вообще.

Трудное уверенностью сказать, когда именно Ельцинское отношение к Горбачеву отстоялось в незамутненную злобу. Еще весной 1989 года он и с глазу на глаз и во всеуслышание говорил, что ничего так не желает, как вернуться в Горбачевскую команду. Возможно, он лукавил и наделе никогда не довольствовался бы ролью младшего партнера. Наверняка нам этого никогда не узнать, потому что возможности поработать вместе с Горбачевым Ельцин не получил ни в 1988, ни в 1989, ни в 1990 году, когда условия для того имелись.

Даже после того, как Ельцин, не оставив места ни для каких сомнений, с лихвой доказал свою популярность в народе (и тем самым продемонстрировал свой потенциал для продвижения программы, в какой Горбачев, по его уверениям, нуждался), Горбачев продолжал сражаться с ним на каждом шагу, не гнушаясь даже прибегать к грязным трюкам из запасов КГБ. (Он, тем не менее, — и это знаменательно — не преступил черты и не дал позволения на действия, которые могли бы навлечь физическую опасность на Ельцина.)

После избрания Ельцина председателем российского парламента, когда дальше игнорировать его стало небезопасно, именно Горбачев, постоянно обвинявший Ельцина в пристрастии к политическим играм, всякий раз при достижении между ними соглашения изменял слову. Ельцинское фиглярство и его страсть к величественности, несомненно, раздражали, однако Ельцин никогда не отказывался от важных соглашений, как то проделал Горбачев в октябре 1990 года с программой Шаталина или в мае 1991 года с реформаторскими инициативами Явлинского.

Глядя на «послужной список» взаимоотношений этой пары, легко понять, как у такого эгоиста, как Ельцин, станет в печенку въедаться злоба на Горбачева.

При всем при том следует непременно понять и то, что Ельцин своими безответственными призывами зачастую шел на обострение отношений и в своих собственных подходах нередко был противоречив. Поведение свое (особенно в 1990–91 годах) Ельцин, несмотря на собственные устные заверения и опровержения, обычно строил так, чтобы выставить Горбачева в самом неприглядном свете. Он знал, на какие психологические кнопки надо жать, дабы раззадорить Горбачева, и время для этого выбирал мастерски. Тому свидетельство его требование об отставке Горбачева в феврале 1991 года: не было сомнений, что Горбачев в ответ попытается сместить его, используя партийных ретроградов. Только подобная попытка, разыгранная под прицелами телекамер, как раз и нужна была Ельцину, чтобы вдохнуть новую жизнь в свою кампанию за российское президентство.

Горбачев, похоже, никогда не осознавал тот очевидный факт, что именно его противоборство — больше всего остального — и делало Ельцина популярным в народе. Факт, несомненно, неприятный, даже горький для личности столь гордой будем откровенны, столь интеллектуально заносчивой, как Горбачев. Только ведь навряд ли любой политик, теряющий ориентацию настолько, что позволяет себе унижать и донимать потенциального соперника, а потом прибегающий к тактике, которая увеличивает популярность этого соперника, обладает той остротой и точностью суждения, какие необходимы для руководства страной, переживающей тяжелый кризис.

Единственная реальная надежда, что Советскому Союзу удастся мирно (иди относительно мирно) преобразоваться в демократическое государство, в том и состояла, что Горбачев с Ельциным, пока не будет слишком поздно, осознают необходимость сотрудничества. До 29 июля 1991 года (день, когда Горбачев согласился снять Павлова, Пуго и Крючкова) винить за то, что такое сотрудничество не состоялось, следовало больше Горбачева, чем Ельцина. После 21 августа 1991 года уже поведение Ельцина всецело делало невозможным преобразование империи в федеративное или конфедеративное государство. По меркам человеческим отношение обоих понятно, но по политическим меркам история расценит обоих как государственных деятелей manque[114], потому что они позволили личной вражде застлать им глаза на политические последствия их соперничества.

Наследие Горбачева

Горбачевское соперничество с Ельциным, пусть, возможно, и имевшее решающее значение в декабре 1991 года, никоим образом нельзя считать единственным достойным внимания аспектом политического служения Горбачева. Ельцин (с 1985 по середину 1990 года) оставался проблемой второстепенной. Любая оценка Горбачева, государственного деятеля, должна идти дальше его личных отношений.

Нынешние суждения о Горбачеве в России глубоко различны, зачастую основаны наличном отношении наблюдателя к Горбачеву Если отрешиться от истеричных и совершенно безответственных обвинений, будто он действовал, как оплачиваемый или неоплачиваемый «агент» Запада, можно четко различить три направления мысли:

1. Горбачев был «всего лишь прыщиком на коже российской истории»,[115] а не подлинным реформатором. Он инициировал определенные перемены для возвеличивания собственной власти, и, если перемены вели к реформам, то в результате усилий других людей, а не Горбачева.

2. Запустил реформы с самого начала Горбачев, но потом он сбился с пути. Перемены в обществе обогнали его способность полностью осознавать или контролировать их. Вот почему под конец он сделался жертвой реформ, которым сам же дал ход.[116]

3. Горбачев был подлинным реформатором, которому, однако, приходилось ладить с руководством Коммунистической партии, которое противилось нововведениям, им одобряемым, и было способно отстранить его от власти, если бы он стал проталкивать реформы в открытую. Это вынуждало его идти на тактические компромиссы, пока он лавировал, высвобождая себя из–под опеки Коммунистической партии. Собственное представление Горбачева о требуемых реформах претерпевало изменения и постепенно становилось более радикальным, так что, будь у него в запасе хотя бы еще несколько месяцев, ему, возможно, и удалось бы уничтожить Коммунистическую партию, создать государство, основанное на власти закона, и сохранить конфедеративный союз ядра республик Советского Союза.[117]

Сам Горбачев настойчиво говорит о себе, как о подлинном и радикальном реформаторе. И, на мой взгляд, эта его оценка справедлива. Те, кто стали бы отказывать ему в какой бы то ни было побудительной роли в освобождении страны от коммунистического строя, оказались бы слепыми перед очевидным фактом: Горбачевские инициативы в 1988–м. 1989–м и в начале 1990–го дали возможность независимым политическим силам подорвать и в конечном итоге уничтожить монополию Коммунистической партии на политическую власть. Его поддержка политической открытости и демократических перемен не всегда была последовательной, а порой преследовала и собственные цели Горбачева, но факт остается фактом: никакой фундаментальной перемены не могло бы произойти, пока Коммунистическая партия цепко держала власть в кулаке. В отличие от большинства своих коллег по Политбюро Горбачев с 1988 года как правило выступал на стороне демократических перемен, а не на стороне узких интересов Коммунистической партии. Когда же он этого не делал, то для того, чтобы избежать отстранения от власти, прежде чем успеет осуществить свои программы.

Его суждения, конечно же, не всегда были безупречными, и многих его ошибок (детально рассмотренных в моем повествовании), вероятно, можно было бы избежать. Но факт остается фактом: несмотря на свой временный союз с противниками реформы зимой 1990–1991 годов, Горбачев последовательно отказывался пойти на использование силы, чтобы самому удержаться у власти. Он был, на деле, первым в истории русским руководителем, использовавшим силу не в качестве первого, а в качестве последнего средства, Горбачев сам говорил о том, что все его предшественники, приходившие к власти с надеждами на реформу, опускали руки, стоило им лишь почуять угрозу собственному положению. Горбачев мог бы провозгласить президентское правление — и не один раз — в 1990 или 1991 году и привлечь на свою сторону репрессивные силы советского общества, однако, даже порой подходя рискованно близко к этой черте, он в конце концов отказывался сокрушить эмбриональные демократические структуры и деяния. За такую услугу и за такой прецедент Россия обязана Горбачеву уважением, которое ему еще предстоит обрести.

————

Значительно наследие Горбачева и во внешней политике. Всего за несколько лет он из догматического защитника традиционных националистических, обособленных, нетерпимых советских подходов превратился в поборника всеобщих человеческих ценностей. Его отказ от идеологии классовой борьбы был крайне необходим, коль скоро стране предстояло преодолеть порожденные большевистской революцией изоляцию, враждебность и постоянную напряженность в отношениях с внешним миром.

Горбачев не стоял у истоков особой программы, которая в конечном итоге привела к окончанию холодной войны и уничтожила раздел между Востоком и Западом, Зато он пришел к пониманию того, что Советский Союз может выиграть от присоединения к остальному миру, и, осознав это, внес решающий вклад в выработку идеологического обоснования установления мира со всем миром.

Идеологические декларации не имели бы большого смысла, если бы свидетельствовали всего лишь о смене риторики. Но они означали большее, ибо в соответствии с ними Горбачев устанавливал новые ориентиры для советской внешней политики. Соглашаясь сокращать вооружения в конечном счете на основе качества (а не на основе пропорциональных сокращений, которые сохраняли бы советское превосходство), покончить с советским вмешательством в конфликты повсюду, позволить Восточной Европе выйти из советской сферы, содействовать объединению Германии и противостоять агрессии своего былого протеже на Ближнем Востоке, Горбачев действовал в соответствии с новым, им провозглашенным принципом, Каждое принятое им решение лежало в русле советских интересов, однако каждое из них отвечало и интересам других причастных государств.

Основывать внешнюю политику на «всеобщих человеческих ценностях» или «общечеловеческих интересах» — кому–то из доморощенных «реалистов» такое часто может представиться наивной, прекраснодушной сентиментальностью, но они ошибаются. Всякая внешняя политика, стремящаяся к разорению соседей или приобретению одностороннего преимущества за чужой счет, обернется в долгосрочной перспективе провалом и, прежде чем это случится, рискованный разрушительный конфликт принесет куда больше потерь как людских, так и материальных, чем способна оправдать любая достижимая выгода. Во взаимозависимом мире успешная внешняя политика должна твориться с таким искусством, чтобы учитывать интересы других стран.

Таков очевидный смысл положения, что внешняя политика должна основываться на общих интересах. Оно не означает, что стране следует позабыть о своих собственных интересах, скорее, означает, что ее интересы не следует воспринимать исключительно как интересы одного класса, одной группировки или национальности. Мировому сообществу не удастся воспользоваться преимуществами, появившимися с окончанием холодной войны, если оно не отыщет способа внедрить этот философский принцип в обыденную международную практику Без этого не бывать никакому Новому Мировому Порядку.

————

Достижения Горбачева впечатляют, но отнюдь не сбрасывают со счетов тот факт, что он явно не достиг более основательной цели: преобразовать Советский Союз в добровольную федерацию государств, управляемую властью закона и обладающую рыночной экономикой, развитой до уровня самых передовых промышленных стран в мире. Вероятно, то было недостижимой мечтой, какую нельзя осуществить за одно политическое поколение. Требовалось покрыть такое огромное расстояние, такие жесточайшие преграды преодолеть, да еще и на местности, погруженной во мрак, что не следовало предполагать, будто какому бы то ни было политическому лидеру под силу одолеть всю дистанцию.

Многие из соратников Горбачева считают, что ему удалось бы сохранить Советский Союз, пусть и в урезанном виде, без прибалтийских государств, если бы он в 1989–м и в начале 1990 года предложил такого рода конфедерацию, какую он готов был принять летом 1991–го. Руководители республик и лидеры националистических движений, утверждают они, оказались бы до того признательными, что не стали бы препираться из–за «подарка». А по мере же того» как пришлось бы преодолевать трудности управления экономической деятельностью в своих республиках, они бы быстро поняли, что нуждаются в некоторых центральных структурах.

Когда мы беседовали с Горбачевым в сентябре 1992 года, я спросил его об этом. Спросил, не считает ли он, что допустил ошибку, не поспешив даровать республикам подлинную автономию.

«Джек, теперь я вижу, что вы стали профессором, потому что вопрос ваш академический, — ответил он. — В каком–то абстрактном смысле, может быть, и верно, что я действовал слишком медленно, только мне не была дарована роскошь жить в абстракции. Я жил в суровом мире политической реальности. Позвольте вас спросить: что случилось бы со мной, предложи я конфедерацию в 1989 году?»

«Полагаю, Центральный Комитет снял бы вас на следующем же пленуме», — ответил я.

«Да, и, чтобы избавиться от меня, они поторопились бы провести заседание не откладывая. И без того, когда в начале 1990 года я заговорил о федерации, большинство Центрального Комитета было против. Мне приходилось все время сражаться с ними. У меня попросту руки не были развязаны, и не стоит судить меня так, будто руки у меня были свободны».[118]

В словах Горбачева был смысл, и этот смысл его реформистские критики не умели оценить ни тогда, ни сейчас. Горбачев не мог открыто встать на сторону политических решений, против которых решительно восставали партийные боссы. Ему приходилось вводить новшества после тщательной подготовки и порой даже прибегая к обману Он вынужденно маневрировал, чтобы остаться у власти, пока заставлял или хитростью убеждал партию делать то, против чего она была всегда. Даже иллюзии Горбачева иногда имели практический смысл — по крайней мере, на время.

Иллюзия, будто Коммунистическую партию Советского Союза можно превратить в орудие фундаментальных преобразований вносила сумятицу в политические суждения Горбачева, пока Ельцин не заставил его стать лицом к лицу — принародно — с доказательством вероломства партии. Впрочем, говоря объективно, эта иллюзия имела один важный побочный эффект: она придавала разумность шагам, умалявшим власть партии и в конечном итоге приведшим ее к полному краху. Эти шаги, которые требовали формального одобрения тех самых органов, чье могущество подрывали, вряд ли удалось бы сделать, не убеди Горбачев многих партийных работников, что партия способна оставаться у власти даже после принятия реформ.

Оставим иллюзии в стороне: Горбачевская тактика зачастую не основывалась на четком стратегическом видении. Ему не следовало в оправдание обращения с Ельциным в 1987 году ссылаться на необходимость умиротворения партийного аппарата. Если он не смог заполнить Политбюро и Центральный Комитет реформаторами, а потому нуждался в том, чтобы самому высвободиться из–под опеки партийных органов, значит нежелание как можно раньше (скажем, году, этак, в 1989–м) пойти на всенародные выборы в качестве президента было явной ошибкой. Совершенным самоедством было подталкивать реформаторов к выходу из Коммунистической партии до съезда партии в 1990 году и позволить своим оппонентам взять верх в российской компартии, когда та была создана. Положим, открыто поддержать таких реформаторов, как Андрей Сахаров, Юрий Афанасьев и Гавриил Попов, Горбачев возможности не имел, но он мог бы воздержаться от глумления над ними, мог обратиться к ним с негласной поддержкой, а не со злобной критикой во всеуслышание. Воздействие таких людей на общество было решающим для успеха перестройки, однако с 1990 года Горбачев забыл об этом и позволил столкновениям по поводу тактики разрушить то, что несло в себе потенцию стратегического союза.

Горбачев также недооценил быстроту, с какой происходили перемены в настроениях населения начиная с 1989 года» Он мог — в частной беседе — пожаловаться, что–де не в силах двигаться быстрее общественного мнения, но на деле общественное мнение опережало его. Выдерживать темп не способен был аппарат партии, а вовсе не общество в целом, и, когда Горбачев замешкался, он отдалился от большой части общества. Он по–прежнему защищал «социализм», когда опросы свидетельствовали, что более 60 процентов населения считают социализм банкротом. Не сумев (так и тянет сказать: отказавшись) осознать нарастание в стране антикоммунистических настроений, Горбачев сдавал Ельцину одну позицию за другой.

Как объяснить то, что кажется своенравной слепотой со стороны Горбачева? Если был он воистину за реформы, то как мог наделать так много ошибок в оценках людей, и, имея в своем распоряжении все источники информации, как мог оказаться в таком неведении о переменах в обществе и настроениях внутри своей собственной страны?

Уверен, что эти недостатки объясняются личными особенностями его характера.

Горбачев по натуре — человек замкнутый, и это служило препятствием для создания действенных консультативных и совещательных органов. Не было у него ни Кабинета, ни «кухонного Кабинета» в истинном смысле этих понятий. Имелись, разумеется, всевозможные Советы, члены которых приходили и уходили, встречаясь с ним время от времени. Однако они никогда не становились действенными совещательными органами — по двум причинам. Во–первых, Горбачев зачастую подбирал людей, не способных на совместную работу, и, во–вторых, он никогда не использовал их как подлинные совещательные органы, с которыми регулярно консультируются и которые воспринимают всерьез. Более того, по обыкновению Горбачев на них говорил, вместо того чтобы слушать.

Социальное бытие Горбачева, похоже, носило характер либо официальный, либо общественный, либо замкнутый исключительно в рамках собственной семьи. Не было у него круга закадычных или задушевных друзей, которые могли бы составить связующее звено, пусть и слабенькое, с более широкими общественными кругами. Раиса Максимовна — вот кто был ему единственным близким другом и ценимым, она давала психологическую опору, поддерживавшую его в моменты жесточайшего напряжения. Но она была не в силах дать совет того охвата и той глубины, какие обеспечивались бы более широким кругом близких людей. Мало того, если правда, что двуличные сотрудники вроде Валерия Болдина держались на своем месте благодаря ее расположению, то о личностях Раиса Максимовна судила столь же ошибочно, как и ее муж.[119]

Люди замечали, что у Горбачева не было личных друзей, помимо его зарубежных коллег. В 1991 году несколько высокопоставленных советских официальных лиц поделились со мной — вполне независимо друг от друга — мнением, что Горбачев спокойнее и удобнее чувствует себя с иностранцами, а не с соотечественниками. «Он ближе к президенту Бушу госсекретарю Бейкеру и к вам, чем к любому из нас, — заметил один из них. — С вами он может говорить откровеннее, чем с нами. Здесь у него и в самом деле нет близких друзей.»

Другим фактором, уменьшавшим поток доброкачественной информации и советов Горбачеву, стала его склонность назначать на ключевые посты личности второстепенные и третьестепенные. Жестокая аллергия ко всякому, кто мог бы воссиять ярче в глазах населения, особенно развилась у него, когда власть его стала убывать, непопулярность расти, а общественный образ блекнуть. Как результат — утверждение на ключевых постах таких мелкотравчатых деятелей, как Янаев и Павлов. Даже если оставить в стороне их предательство в августе 1991 года, явленная ими беспомощность способствовала падению Горбачева.

Наконец, в роковую слабость вылились его убежденность во Владимире Крючкове и легковерие к дезинформации КГБ. Горбачев не только не сумел вывести собственную безопасность из–под контроля КГБ (что ему вполне по силам было осуществить, когда в 1988 году на смену Чебрикову пришел Крючков), он позволил вводить себя в заблуждение донесениями, которые неверно трактовали происходившее в стране. Временами околпачить ложными донесениями могут любого руководителя государства, но государственный деятель, который не способен обнаружить и исправить давно и неизменно утвердившийся порядок ложного доносительства, не исполняет должным образом свои прямые обязанности.

————

Перечислять недочеты и недостатки Горбачева легко. Зато тяжело, а то и невозможно, определить, как именно далеко мог он шагнуть в то или иное время, не будучи смешен. И в этом отношении его суждение ошибочным не назовешь. Вполне возможно, что клика, подобная той, что образовалась в августе 1991 года, могла бы выступить и раньше (скажем, осенью 1990 года), если бы Горбачев быстрее продвигался курсом реформ. Тогда у переворота, вероятно, было больше шансов на успех, чем в августе 1991 года: Ельцин еще не был избран президентом России; москвичи еще не научились у литовцев, как защищать свой парламент собственными телами; меньше было опасений насчет гражданской войны; «демократы» были малочисленнее, хуже организованы и менее уверенны в собственных силах, чем станут девять месяцев спустя.

Однако без вице–президента и сотрудничающего премьер–министра никакой путч не мог бы обрести в 1990 году видимость законности, какой прикрывались руководители переворота в 1991 году. Прими Горбачев меры предосторожности, сделав регулярно сменяемым своего министра обороны, отобрав ряд ключевых функций у КГБ, назначь он компетентного и верного премьер–министра, и тогда подготовить переворот оказалось бы невероятно трудной задачей для кого угодно. Следовательно, если до 1991 года Горбачеву всерьез грозил риск отстранения от власти, то частично он сам виноват в том, что не принял разумных мер предосторожности.

Тем не менее, эти ошибки и недочеты не должны закрывать нам глаза на мужество, с каким Горбачев стремился изменить унаследованную им систему. Если бы, как утверждают некоторые из его критиков, единственной его целью являлось обретение еще большей власти, все усилия по осуществлению начатых им реформ не имели бы смысла. Личную власть Горбачев мог бы сохранить, удерживая страну под контролем Коммунистической партии. Его старания реформировать ее и утвердить представительную систему правления с ограниченными полномочиями невозможно объяснить, попросту отнеся их к упражнению в самовозвеличивании. Горбачевские реформы были подлинными, и, хотя привели они к последствиям, каких он не предвидел, он прав и точен, когда утверждает, что, если сегодня у России есть возможность строить демократические институты, то это благодаря переменам, которые произошли в стране по его инициативе.

Я убежден, что в конце концов Россия будет считать Михаила Горбачева человеком, позволившим ей высвободиться из тенет. А тот факт, что он не сумел достичь Земли Обетованной, имеет значение второстепенное.

Свершения Ельцина

Когда пишутся эти строки, Борис Ельцин по–прежнему президент Российской Федерации. Летопись его свершений как политика и государственного деятеля все еще пишется. Но что можно сказать о его роли в крушении Советского Союза?

Относительно его свершений как политика советского современники столь же разноречивы, как и по поводу свершений Горбачева. Одни видят в нем просто возмутителя спокойствия, единственной неизменной чертой которого оставалась жажда власти и которому так и не удалось перерасти стиль деятельности, присущий в Коммунистической партии первому секретарю областного масштаба. Другие считают его безответственным популистом, политиком, мечущимся туда, куда ветер дует. Его обожатели отвергают обе характеристики, указывая, что начиная с 1987 года Ельцин последовательно отстаивал вначале либерализацию, а затем демократизацию. Он первым из былых членов Политбюро полностью порвал с Коммунистической партией и перешел в неприкрытую оппозицию к ней, И, добавят они, несмотря на свою коммунистическую выучку, Ельцин обладал по крайней мере инстинктами демократа: он никогда не уходил от испытания прямыми выборами.[120]

Конечно, у Ельцина и Горбачева в характерах имелись черты контрастные; Горбачев был более склонен к размышлениям, более расчетлив, Ельцин — более непосредствен и импульсивен. С точки зрения формального образования, преимущество было на стороне Горбачева: первейший университет страны давал много преимуществ в сравнении с провинциальным строительным институтом, где учился Ельцин. Зато оба они были наделены профессиональным опытом длительного и успешного служения в аппаратах Коммунистической партии, оба составили себе имя в качестве областных первых секретарей. Впрочем, даже тут имелся контраст.

Хотя семейное происхождение Горбачева скромно: его отец был трактористом, — ему выпало счастье быть отобранным для учебы в Московском университете. Достижения там (и учебные и как активного комсомольского вожака) были весомы, они позволили Горбачеву вернуться домой, где перед ним открывалась прямая дорога к партийному руководству. Ответственные назначения, поначалу в комсомоле, а затем в самой партии, следовали в быстрой, едва ли не автоматической последовательности.

Ельцину воспользоваться таким стартовым преимуществом не довелось: ему пришлось пробивать себе путь в номенклатуру сметкой и волей, ну и щедро пуская локти в ход. Как следствие, эти двое по–разному смотрели на власть: Горбачев воспринимал ее как нечто для себя должное, тогда как для Ельцина она была чем–то, за что надо сражаться и победить.

И уж сражаться — он сражался. Но сражался по правилам. Его предвыборные кампании и его тактика в парламенте до самого его избрания президентом России в июне 1991 года считались бы нормальными в любой демократии. Разумеется, он бил своих оппонентов в уязвимые места, извлекал выгоду из их ошибок, а иногда давал диктуемые кампанией обещания, которые не мог выполнить, однако лишь люди, все еще погрязшие в паутине идеи однопартийной диктатуры, найдут подобные действия ненормальными.

Зимой 1990–91 годов, когда Горбачев балансировал на грани позволения применить силу в прибалтийских государствах, твердая позиция Ельцина наряду с предостережениями Запада, возможно, побудили Горбачева отступить от того, что могло бы стать трагической и кровавой ошибкой. Хотя защита избранных законодательных собраний от насильственного роспуска отвечала политическим интересам самого Ельцина, поддержка прибалтийской независимости с его стороны требовала как политического, так и физического мужества, также как и его немедленное и безоговорочное осуждение попытки переворота в августе.

Если бы не Ельцин, ретрограды, пытавшиеся убрать Горбачева в августе 1991 года, возможно, в тот год захватили бы контроль над Советским Союзом, не исключено, что и при неохотной уступке со стороны Горбачева. Может быть, у власти они оставались бы недолго, однако их политика потрясла бы новые демократические образования, взорвала бы экономику и несла бы в себе риск значительных кровопролитий.

Положим, говорить, что Борис Ельцин спас демократию в России, значило бы заходить слишком далеко (поскольку демократия там находилась еще на ранней стадии развития), но не будет преувеличением сказать, что его действия в первые восемь месяцев 1991 года сохранили возможность развития демократии в России, когда делу этому грозила смертельная опасность.

После августовского переворота — тут другая история. Вместо того, чтобы сосредоточиться теперь, когда пора его настала, на государственном строительстве: подготовить и принять новую конституцию, например, реформировать и заменить старую бюрократию, помочь становлению национальных политических партий и структур, необходимых для рыночной экономики, — Ельцин употребил свою энергию на борьбу с центром, попросту захватывая без переделки бюрократические структуры Советского Союза. Занимаясь этим, он не только подрывал уважение к власти закона, но и взвалил на свое российское правительство ответственность за многие обязательства прошлого. Более того, он вывел Россию на международную арену как новое независимое государство, не имея на то безусловного мандата граждан этого государства и опираясь на бездейственную конституцию. Многие серьезные невзгоды удалось бы смягчить, пожелай Ельцин пойти на более продуманный переходный процесс.

Действия Бориса Ельцина в 1991 году, несомненно, станут оцениваться в контексте его свершений как президента России. Если страна встанет на демократический путь с жизнеспособной рыночной экономикой, немногие будут склонны заострять внимание на его упущениях и ошибках. Его станут считать основа гелем новой России, той, что сродни XXI и последующим векам. Но если страна станет разваливаться и дальше, забредет в трясину преступности и коррупции, а также окажется расколотой демагогическими призывами восстановить империю, Ельцин сойдет в историю трагическим царем Борисом II, чье сомнительной легитимности правление привело к Смутному Времени и национальному позору.

Крючков — разрушитель

Доведись мне отвечать на вопрос, который я задавал российским политикам, кто наиболее ответственен за крах Советского Союза, я ответил бы: Владимир Крючков.

Он был организатором попытки захвата власти в августе 1991 года, которая ускорила дезинтеграцию и тем самым куда как затруднила создание добровольной федерации по крайней мере из части империи. Никакой убедительной попытки свергнуть Горбачева нельзя было предпринять без поддержки шефа КГБ — что и было одной из причин, почему Горбачеву не удалось предугадать направленный против него ход. Его вера в преданность Крючкова была столь же полной, сколь и не по адресу обращенной.

Предательство Крючковым своего президента уже само по себе давало повод считать его самым непосредственным разрушителем Советского Союза, но его притязания на сей титул одним этим актом не ограничиваются.

Он упорно не исполнял основной своей обязанности: снабжать Горбачева точными разведывательными данными. Его донесения были намеренно извращены в угоду той политике, какой сам он благоволил. Более того, Крючков не гнушался откровенной ложью, чтобы поколебать доверие Горбачева к коллегам, которые не разделяли Крючковских взглядов. На нем лежит тяжкая ответственность за то, что Горбачев не смог распознать силу националистических настроений и быстрый рост ненависти населения к Коммунистической партии. Его истеричные опасения по поводу несуществующего иностранного вмешательства, будучи, вероятно, полезными для поддержания разбухшего бюджета на разведку, отвлекали внимание от истинных невзгод, переживаемых Советским Союзом, в то время как одобряемые Крючковым «решения» определенно вели к их обострению.

Было бы, разумеется, наивно — даже утопично — считать, что такую организацию, как Комитет государственной безопасности СССР, можно преобразовать в правоохранительное ведомство, вписывающееся в демократическое государство. Привычка действовать вне закона и щитом отгораживать свои операции от внешней подотчетности (даже политическим властям страны) настолько глубоко укоренилась в КГБ, что целиком ее было не одолеть — даже весьма на то настроенному председателю.

В данном отношении Владимир Крючков, если и был на что настроен, то только не на это. Положим, он не разделял воистину скотских привычек своих предшественников, вроде Лаврентия Берия и Николая Ежова: его КГБ не проводил массовых убийств невинных людей, — и он держал свою организацию недостижимой для закона, обслуживающей скорее свои собственные политические предпочтения, чем нужды конституционных властей. Более того, Крючков вернулся к тому, что формально было уже прекращено (к выслеживанию «диссидентов», например) и что — в ряде случаев — явно не одобрялось Горбачевым.

Впрочем, тут ответственность лежит и на Горбачеве. Полагалось, например, чтобы члены Центрального Комитета слежке не подвергались, однако Ельцин, судя по всему, был взят под непрерывное наблюдение, включая и использование подслушивающих устройств у него дома. Горбачев получал эти донесения и не мог обманываться на счет их происхождения. Например, сведения, будто Ельцин спрашивал меня, что предпримут Соединенные Штаты в случае неконституционного захвата власти, могли быть получены только от информатора КГБ ил и с помощью подслушивающего устройства. Пока нарушались правила ради информирования Горбачева о его соперниках, Горбачев принимал и даже поощрял подобную деятельность. Непостижимо, но, похоже, ему не приходило в голову, что председатель КГБ, обходящий правила, способен и самого Горбачева взять под наблюдение и даже вербовать агентов среди его личных сотрудников.[121]

Вадим Бакатин рассказывал, что, находясь у власти, Горбачев все время сохранял в себе некое, свойственное провинциальным партийным руководителям, благоговение перед КГБ.[122] Всякий раз, раскрывая по утрам папку с надписью: «ТОЛЬКО ДЛЯ ПРОЧТЕНИЯ ГЕНЕРАЛЬНЫМ СЕКРЕТАРЕМ», — Горбачев испытывал трепет: он был убежден, что получает информацию для внутреннего пользования, не доступную более никому. Легковерие, проявленное им во время ареста Николаса Данилоффа в 1986 году, держалось стойко. Он продолжал идти на поводу у КГБ даже тогда, когда это было во вред другим, более важным вопросам. Например, когда Олег Калугин в 1990 году порвал с КГБ и выступил с критикой его продолжающихся незаконных действий, Горбачев незаконно лишил Калугина пенсии и полученных наград, вместо того, чтобы использовать калугинские обвинения и заставить Крючкова очиститься от беззакония в своей деятельности.[123] Горбачев никогда не подвергал сомнению добросовестность КГБ, пока не оказалось слишком поздно.

Положим, было бы чистой фантазией воображать, будто председатель КГБ, окажись им кто угодно, мог полностью преобразовать эту организацию в конце 80 — начале 90–х годов, и все же можно порассуждать, насколько иной была бы эта организация при другом руководстве. Например, окажись Вадим Бакатин, а не Владимир Крючков ответственным за КГБ в 1990–1991 годах, можно было бы с уверенностью утверждать: никакого заговора против Горбачева не было бы, — как и быть вполне уверенными в прекращении ведения слежки за лидерами оппозиции. Группа «Альфа» не использовалась бы при штурме телевизионного комплекса в Вильнюсе, а доклады о положении в стране скорее всего были бы более объективными. Бакатин утверждает, что профессиональным сотрудникам разведки в КГБ не нравилась склонность Крючкова «стряпать» доказательства: они предпочли бы более точные свидетельства.

От людей и вправду зависит кое–что повернуть по–иному, а такой человек, как Владимир Крючков, очень многое повернул по–своему. Советский Союз мог бы существовать сегодня в каком–либо измененном виде, если бы КГБ в 1990–1991 годах управлял другой человек.

Роль Запада

Мнения о роли Запада, и в особенности Соединенных Штатов, в окончании холодной войны и крушении Советского Союза столь же различны, как и оценки Горбачева с Ельциным. Тут тоже зачастую мнение, похоже, больше основывается на личном политическом отношении к тем или иным государственным деятелям, чем на беспристрастном исследовании фактов. Благосклонно относящиеся к Рейгану или Бушу, Тэтчер или Колю станут приписывать многое из того, что произошло, их политике. Политические же их оппоненты склонны отрицать всякий вклад с их стороны. Для них в конце 80 — начале 90–х годов один Горбачев преобразовал международную политическую карту. Например, этим мнением, похоже, руководствовался норвежский парламент, когда присудил Нобелевскую премию мира за 1990 год одному Горбачеву.

Чтобы яснее вникнуть в вопрос об ответственности, необходимо четко различать три преобразования: конец холодной войны, конец коммунистического правления в Советском Союзе и конец самого Советского Союза, Невзирая на очевидные связи и тот факт, что конец холодной войны привел в движение процессы, приведшие к двум другим событиям, Соединенные Штаты и их союзники подходили к каждому из них по–своему.

Холодная война закончилась на условиях, поставленных Соединенными Штатами: негласно — с самого ее начала и открыто — администрацией Рейгана, начиная с 1984 года. Условия эти не наносили ущерба подлинным интересам мирного, реформирующегося Советского Союза, хотя и вправду включали в себя фундаментальные перемены в способе правления в этой стране, — перемены, которые определенно меняли природу советскою режима.

Горбачев с самого начала пребывания на посту советского руководителя знал, что успеха в проведении внутренних реформ ему не добиться до тех пор, пока напряженность в отношениях между Востоком и Западом будет оставаться высокой. Поначалу он пытался умерить напряженность одними сделками по контролю над вооружениями. Когда это не сработало (поворотным пунктом стал, вероятно, саммит в Рейкьявике в октябре 1986 года), он стал действовать по всему спектру программы США из четырех пунктов. Впрочем, это не было прежде всего уступкой Соединенным Штатам: события на родине убедили Горбачева, что для воплощения задуманных им реформ необходимо открыть советское общество для остального мира и начать процесс демократизации. Таким образом, американская (и западная) программа стала совпадать с его собственной.

По мере успешного продвижения по всем четырем направлениям программы конкретные вопросы решались с ускоренной быстротой: именно это и предусматривала поощрять американская политика. Свободней стала эмиграция, средства массовой информации открылись для разнообразных влияний, стали проводиться подлинные выборы, и — одновременно — мы соглашались избавиться от ядерных ракет средней дальности, способствовать выводу советских войск из Афганистана, помочь сторонам унять локальные войны в Анголе, Намибии, Никарагуа и Камбодже. Достижения водной области стимулировали нахождение решений в других.

Могло ли это произойти с той быстротой и в том виде, как было на деле, будь политика США другой? Если внимательнее приглядеться к условиям, в каких в Москве принимались решения, то окажется трудно отстаивать мысль, будто все пошло бы точно так же.

Стоявшие за более слабую политику в вопросах вооружений: за ядерные замораживания или за отказ отвечать на угрозу СС-20 размещением нашего ядерного оружия в Европе — во многом лишали Советский Союз стимула сокращать запасы оружия. Даже если бы Горбачев был настолько мудр и понимал бы такую необходимость, подобная политика подрывала бы единственный аргумент, способный убедить советскую военщину пойти на сокращения. Тот очевидный факт, что Советский Союз не способен выиграть гонку вооружений и, следовательно, вынужден изыскивать способ покончить с ней, являлся самым мощным оружием Горбачева в диалоге с его критиками–ретроградами. Наши «голуби» лишили бы его этого оружия, скорее всего растянув при этом холодную войну и увеличив риск, что те самые советские генералы, которые были убеждены, что сумеют победить в ядерной войне, окажутся втянуты в безрассудную деятельность, способную эту войну вызвать.

Если бы политика определялась теми на Западе, кто намеревался поставить контроль над вооружениями во главу угла отношений, подчинив ему все остальное, вряд ли холодная война завершилась бы с той быстротой, с какой это произошло. Соглашения по контролю за вооружениями были бы подписаны, возможно, скорее (хотя даже за это ручаться нельзя), зато реформы внутри СССР были бы, вероятно, отложены, возможно, на годы и годы, пока советские руководители не убедились бы, что одним сокращением военного бремени им не избавиться от более глубоко лежащих трудностей. Между тем, не будь четко обозначенной идеологической подвижки, останься по–прежнему классовая борьба основой советской внешней политики, заключенные соглашения, вероятно, становились бы источниками дальнейших споров и доводов, а не основой для укрепления доверия.

В руках скептиков, сомневавшихся, что советские руководители когда–либо станут способны заключать справедливые соглашения и соблюдать их, политика также помешала бы скорому концу холодной войны. Не будь Соединенные Штаты и их западные союзники готовы быстрее продвигаться к достижению соглашений на разумной основе, усилия Горбачева прийти к согласию с Западом остались бы втуне, что, возможно, вынудило бы его свернуть реформы еще раньше и еще насильственней, чем он это проделал.

В общем, я верю, что холодная война окончилась потому, что в середине 80–х сошлись воедино (1) западная политика, совмещавшая силу и твердость с готовностью к честным переговорам, и (2) советское руководство, наконец–то осознавшее, что страна больше не может по–старому жить, что ей нужно меняться внутренне, но что сделать это она сумеет лишь в сотрудничестве с внешним миром. Горбачев, Рейган и американские союзники — все они в полной мере заслуживают признательности за необходимый вклад, внесенный каждым в этот процесс, Никто в одиночку его не вытянул бы, и нет такого человека, кто в одиночку сделал это. Однако сценарий был написан в Вашингтоне, и сомнительно, чтобы он мог писаться в Москве — даже таким искусным руководителем, как Михаил Горбачев.

————

Да, администрация Рейгана озвучила стратегию окончания холодной войны, но у нее не было плана, как положить конец коммунистическому правлению в Советском Союзе. Не то чтобы это считалось целью нежелательной, а просто потому, что входившие в администрацию понимали: Соединенные Штаты не в силах — извне — свалить советский режим, прямые попытки сделать это лишь укрепят его. Президент Рейган хотел, чтобы Советский Союз перестал угрожать другим, он верил, что агрессивные склонности этой страны лучше всего обуздает воздействие информированной советской общественности на свое правительство. Он поддерживал политику, которая поощряла демократизацию, права человека и свободный поток информации, но не доводила бы до попыток предписывать советским людям политическую структуру. Это они должны были сами для себя решать.

Окажись коммунистический режим способным развиться в систему власти, основанную на народном согласии, у Соединенных Штатов не было бы никаких причин для недовольства.

Кое–кто тут же возразит, что в таком случае правительство Соединенных Штатов проявило бы неправдоподобную наивность. Как может коммунистический режим развиться в свою противоположность? Несомненно, американцам должно быть известно, что демократия, свобода передвижения и доступ к информации полностью несовместимы с продолжением коммунистического правления. Либо новые свободы окажутся мошенничеством, либо коммунистическое правление не устоит.

Да, абстрактно мы это знали. Но Горбачев жил не в мире абстракций, и мы в нем тоже не жили. Никому не дано знать, какого количества свободы (если свободу можно измерять) окажется достаточно для свержения строя, не дано знать и того, сумеет или нет — с течением времени — строй явить неожиданную способность к самоизменению. В конце концов, руководители, начавшие реформы, были коммунистами, пусть политика Запада их поощряла и вдохновляла, но избрали они курс реформ по своим собственным причинам, исходя из того, что считали своими собственными интересами. Циники издавна сомневались в том, что любой лидер, взращенный советским строем, способен понять, что есть истинная реформа (того менее — настоять на ней). Многие из тех же циников отказывались верить в перемены тогда, когда они происходили. Но, невзирая на циников, Горбачев состоялся — и Шеварднадзе, и Яковлев, и Ельцин. И многие другие. Они вряд ли были демократами джефферсоновской школы, все же были намного ближе к Томасу Джефферсону, чем к Иосифу Сталину.

Это их, а не нашим, делом было пользоваться случаем и приспосабливаться, и сделай они это с успехом, ни Соединенные Штаты, ни Западная Европа не были бы в претензии, даже если бы они пожелали по–прежнему звать себя коммунистами, а свой строй социалистическим.

Говоря, что конец коммунистического правления в Советском Союзе не ставился открыто в задачу политике США, следует иметь в виду, что Соединенные Штаты и другие демократические страны служили основными факторами его приближения. Только было это результатом не столько их политики, сколько их существования. Благосостояние и свобода, доступные гражданам демократических стран, являли разительный контраст с подавленным и упадническим существованием большинства советских граждан.

Стоило участившимся контактам и увеличившейся информации выявить этот контраст, как опора существующего строя исчезла окончательно.

Советский строй оказался неспособен изменяться с такой быстротой, чтобы достойно противостоять внешнему воздействию в состязании за души и умы своего народа. Не имеет значения, что людям в Советском Союзе зачастую зарубежные пастбища казались куда более зелеными, чем то оказалось бы при ближайшем рассмотрении. Вот оно, одно из следствий десятилетий лжи: люди привыкают верить в противоположное тому что им говорят.

Тем не менее, если и относить крах коммунистического правления в Советском Союзе на счет кого–то одного, то пришлось бы назвать Михаила Горбачева. Именно он, в конце концов, настоял на переменах, которые напрочь сбросили Коммунистическую партию с ее главенствующей позиции, именно он отказался санкционировать применение силы во имя сохранения старого строя. Преодолевая череду кризисов, Горбачев ставил интересы страны над интересами партии.

И разве не естественно, что первый коммунистический руководитель Советского Союза, думавший о стране прежде, чем о партии, оказался к тому же и последним коммунистическим руководителем Советского Союза?

————

Когда стало ясно, что коммунистическому правлению в Советском Союзе пришел конец, в Соединенных Штатах и в большинстве (вероятно, во всех) западных стран надеялись, что Горбачеву удастся создать добровольный союз (без прибалтийских государств, разумеется, и, вероятно, еще без каких–нибудь республик, вроде Молдовы с Грузией). Хотя бы потому, что верили Горбачеву, и пусть уже стали уделять кое–какое внимание Ельцину, каким прежде его не баловали, все равно он на Западе по–прежнему считался более сумасбродным и менее надежным, чем привычный Горбачев.

Личные отношения имеют значение, но они это еще не все. Очевидно, было бы легче достичь соглашений в таких вопросах, как ядерные вооружения, с одной страной, чем с дюжиной. Многие творцы политики опасались к тому же, что крах Советского Союза приведет к такого рода этническому конфликту, какой начался в Югославии.

Будь во власти Соединенных Штатов и Западной Европы создать из советских республик демократический союз, они проделали бы это с удовольствием. Однако, разумеется, такое было не в их власти. Так что им оставалось лишь с тревогой следить, как империя разваливается на части, а потом устраивать свалку, всей толпой бросаясь устанавливать связи с отсеивающимися республиками.

Соединенные Штаты и Запад имели слабое отношение к окончательному краху Советского Союза, если до определенной степени не принимать во внимание, что поддержанная ими политика способствовала созданию условий, при которых это стало возможным. Политические силы внутри страны, а не враждебные силы извне несут ответственность за неудачу в создании приемлемого союза. Как я уже отмечал, иронией судьбы, а может, и ее знамением было то, что бывший председатель КГБ Владимир Крючков, вероятно, несет самую тяжкую персональную ответственность за эту неудачу, чем любая другая отдельно взятая личность.

Конец и начало

Когда Советский Союз наконец рухнул, я не оплакивал его кончину, однако с удивлением обнаружил, что не испытываю никакого желания ликовать и праздновать. Пятнадцать стран, державшихся в оковах империи, наконец–то освободились — разве не повод для торжества всех друзей свободы? Эта мысль теплилась в одном уголке моего сознания, а из другого доносилось: «Нет, подожди. Национальная независимость не больший абсолют, чем личная свобода, а обе они вовсе не одно и то же. Откуда нам знать, что людям отныне станет легче?»

И отнюдь не предпочтение привычною новому и неведомому заставляло меня колебаться. Большинство из знакомых мне особенностей советского строя требовали перемен — и к сентябрю 1991 года они перемены претерпели. Вопрос состоял в том, каким образом лучше всего создать новый политико–экономический строй, тот, который, говоря словами Горбачева, «перевернул бы российскую историю вверх тормашками», создав общество, где решения поднимаются снизу, а не обрушиваются сверху.

Никакому национальному руководству непосредственно осуществить это было не по силам. Политическим лидерам лучше было бы перестать притворяться, будто им известны все ответы и быть готовым отойти в сторонку, давая возможность людям создать в собственном общежитии гражданское общество и обычаи рыночной экономики, Было бы куда лучше, окажись политики способны отыскать способы поощрить такую перемену, однако главная их задача состояла в том, чтобы помешать тем, кто управлял старым, принудительным механизмом, ставить палки в колеса новому Между тем большинство политических лидеров в республиках были выходцами из старой системы, и от них вряд ли стоило ждать добровольной передачи власти кому–то другому. На деле они и независимость–то поддерживали именно потому, что она позволяла им крепче ухватиться за власть.

Не считая России и прибалтийских государств (последние уже стали независимыми), ни в одной из советских республик у властей не было политического руководства, склонного осуществлять подлинные экономические реформы. Даже перед Россией и прибалтами стояли значительные препятствия, в особенности оттого, что, несмотря на годы дискуссий, ничего не делалось для создания системы социальной зашиты простого человека, населения в целом на время перехода от подконтрольного государству к частному хозяйствованию.

Имейся в 1991 году реалистическая возможность (как, скажем, союзный договор) так организовать переход, чтобы выработать последовательный подход к политической и хозяйственной реформе, а также время для создания учреждений, подходящих демократии и рыночной экономике, и это оказалось бы предпочтительнее внезапного краха Советского Союза, случившегося на самом деле, Впрочем, к концу 1991 года постепенные изменения (столь долго откладывавшиеся) были больше невозможны. Решали дело только радикальные меры, а они определенно несли с собой широкоохватные невзгоды и политический кавардак. Окажись стоявшие в то время у власти в России «демократы» не столь умелы и удачливы, большая часть населения утратила бы всякий энтузиазм к демократии и воспылала бы к старой империи новым обожанием, — тем, какое позволяет разглядеть приятное сквозь искажающие линзы избирательной памяти.

Постепенность, между тем, к концу 1991 года дела больше не решала, даже несмотря на то, что внезапная независимость означала: большинство стран–преемниц попросту унаследуют неугодные центральные структуры. А тем на роду написано действовать еще менее эффективно в отдельных республиках, чем в Советском Союзе в целом, потому что ни в одной из республик не было ни властной, ни хозяйственной систем, рассчитанных на существование в одиночку.

Я держал шампанское закупоренным.

————

Каждая страна, образовавшаяся из кусочка советской империи, станет — в будущем — отвечать за собственную судьбу. Однако решающее значение для них всех будет иметь происходящее в России. Сумеет Россия развиться в демократическое государство, довольствующееся жизнью в ныне существующих границах и сосредоточившее усилия на развитии своих обширных людских и природных ресурсов, и всем остальным странам–преемницам будет на что опереться в поисках своего пути. И наоборот, скатись Россия к диктатуре или вернись к империализму, и любой из других наследниц Советского Союза станет невероятно трудно развивать работоспособную демократию и здоровую экономику.

Россия, как и другие бывшие советские республики, испытывает боль от деколонизации. Между тем в России этот процесс проходит сложнее, чем у других, поскольку России пришлось самое себя переосмыслить, Была ли советская империя империей российской? Если так, то Россия потеряла половину своего населения и значительную часть территории. Или Россия была колонией коммунистической империи? Если это так, то она вырвалась из–под имперского гнета и отныне свободна быть самой собою.

Правда в том, что Россия была в чем–то и тем и другим, частью метрополией, частью колонией. Ельцин в декабре 1991 года действовал, исходя из того, что Россия была колонией, и отказался от траты сил на то, чтобы загонять другие республики в новую империю. Он со своим правительством признал независимость и границы всех остальных былых советских республик.

Чтобы понять, насколько это важно, следует принять во внимание как российскую традицию, так и то, что случилось бы, попытайся российское руководство эту традицию увековечить. Исторический опыт российского государства это опыт имперской державы. С начала XIV века, когда в древних летописях появляются первые упоминания о действиях крохотного княжества Московского, правителей этой земли, похоже, обуяла неудержимая страсть к расширению. Для начала Москва вобрала в себя большинство остальных русских княжеств; затем двинулась поглощать территории, населенные нерусскими народностями, — на востоке, на юге, на западе и на севере, Достигнув в XIX веке самых больших размеров, Россия простиралась от границ со Швецией, Пруссией и Австро—Венгрией на западе до Тихого океана. На какое–то время обрела она опору и в Западном полушарии, владея Аляской и устроив поселения в Калифорнии.

Российские историки, почти все без исключения, восхваляли рост империи. Те, что порой критиковали кое–какие автократические проявления, тем не менее, превозносили расширение территории и укрепление государственной мощи. Даже тиран, кровавостью под стать Ивану Грозному, обычно почитался и удостаивался похвал за укрепление российского государства. Для большинства этнических русских понятия национального достоинства, чести, безопасности и даже благосостояния сопряжены с сильным имперским государством.

Советский Союз провозглашал, что не является Российской империей, однако его руководители с умом использовали предрасположенность к империи, ставшую обычным компонентом русской политической психики. Через несколько лет после того, как сразу после большевистской революции прикончили царя, советские руководители заложили как бы свою собственную имперскую традицию. Территориальные захваты царей вписались славными главами в историю Советского Союза.

Такова была традиция, от которой Ельцин и его политические сподвижники отказались в 1990 году, когда заявили о суверенитете РСФСР, и в декабре 1991 года, когда формально обязали свою страну чтить границы остальных новых независимых государств.

Предположим, российское руководство избрало бы другой курс. Изменило ли бы это что–нибудь? Чтобы ответить, достаточно взглянуть на Югославию. Предположим, все бывшие республики Югославии решили бы — в 1990 или 1991 году — распустить федерацию и идти каждая своим политическим путем. Окажись Сербия готова признать существующие границы, а Хорватия и остальные ответить ей тем же, может, в результате и возник бы кое–какой экономический перекос, зато не было бы войны. Политические сражения велись бы, но не было бы кровопролития.

Многие, в том числе и Михаил Горбачев, страшились, что Советский Союз окажется ввергнутым в адскую пучину гражданской войны, если республики обретут независимость. Однако этого не произошло. Этнические битвы, продолжавшиеся после независимости, начались, еще когда Советский Союз существовал, и шли они по окраинам, а не в самой России. Почему крах СССР был относительно мирным? Да потоку, что российские лидеры не последовали примеру Сербии, не попытались перекроить границы или собрать всех этнических русских в Великороссии и выслать всех нерусских из страны. Попытайся они — и Советский Союз превратился бы во много крат большую Югославию, — в очень много крат большую, ибо, в отличие от Югославии, Советский Союз располагал десятками тысяч ядерных боеголовок, которые могли выйти из–под ответственного контроля.

Ельцинское переосмысление значения России является решением историческим, под стать Горбачевскому отказу от использования силы для увековечивания своего правления. Если бы его удалось утвердить, если бы большая часть русского народа приняла его и разумом и чувствами своими, это стало бы воистину поворотным пунктом в российской истории, таким же важным для будущего мира и справедливости на земле, как конец холодной войны и конец коммунистической диктатуры в Советском Союзе.

В декабре 1991 года, между тем, отнюдь не было ясно, что русская нация определила для себя новую свою сущность. Те российские лидеры, что помудрее, понимали, империи перестали быть источниками престижа и мощи, превратившись скорее в дорогостоящее бремя. Такое прозрение было уделом немногих. Большую часть русских приучили верить обратному. В тяжкую годину, которая, несомненно, еще наступит, сколько из них примутся увязывать хозяйственные беды и лишения с утратой империи? И уж конечно не будет недостатка в неперестроившихся империалистах и политических возмутителях спокойствия, готовых разжигать и использовать чувства утраты и предательства — вот так же раньше в нынешний век немецкие фашисты вскачь неслись к власти, обвиняя своих врагов в том, что те вонзают стране ножи в спину.

Эмоционально и духовно России еще предстоит, если у демократии останется хотя бы шанс, переосмыслить самое себя. Развиваться и процветать демократия сможет лишь тогда, когда российский народ удовлетворится жизнью в нынешних границах и примется взращивать отношения равенства со своими соседями. Попытки воссоздать старую Русь–матушку, империю, неизбежно приведут к диктатуре в самой России и обрекут на страдания всякого, кто живет по соседству.

Я знал: решающие сражения еще впереди, и именно это в рождественский день 1991 года удерживало меня от ликования по поводу кончины Советского Союза.

Акт вскрытия

Теперь, проследив за процессом, в течение которого Союз Советских Социалистических Республик потерпел крах и сошел в историю, можно свести результаты всех наших наблюдений в завершающий акт.

КОНЧИНА СССР

Покойный страдал порочными склонностями, исцелить от которых и были призваны лечащие врачи. Им удалось смягчить у пациента паранойю и обуздать в нем позывы к агрессивности, однако примененные в этих целях лекарственные препараты подорвали иммунную систему пациента и в конечном итоге он скончался от развития инфекции, которая не представляла бы угрозы для здорового организма.

Поскольку порочные склонности пациента явились причиной смерти десятков миллионов людей и продолжали пагубно воздействовать на жизнь сотен миллионов, представлялось гораздо более важным избавить его от подобных склонностей, нежели бороться за спасение жизни больного. Более того, хроническая склонность пациента к злоупотреблению властью привела к образованию склеротической системы, которая в минимальной степени поддавалась терапевтическому вмешательству. Следует, таким образом, воздать должное ответственным лечащим врачам, справившимся с важнейшей из стоявших перед ними задач. Тот факт, что больному не удалось выйти излечения живым, необходимо отнести к последствиям скорее самостимулированной болезненности пациента, нежели к примененным мерам излечения.

Покойный оставил после себя пятнадцать отпрысков. У всех у них выражено твердое стремление избежать манеры поведения, которая подорвала здоровье покойного и от которой, в сущности, пострадали все. Вместе с тем следует отметить, что потомство может сохранять в себе некоторый генетический материал, порожденный порочностью усопшего. У некоторых из потомков злокачественные проявления уже фактически дали о себе знать. Сообществу авторитетных медицинских специалистов, таким образом, следует держать уцелевшее поколение под неусыпным, хотя и благосклонным, наблюдением.

Jack F. Matlock, Jr.

AUTOPSY ON AN EMPIRE

The American Ambassador's Account of the Collapse of the Soviet Union

Random House, New York

© 1995 by Jack F. Matlock, Jr.

Издание осуществлено при поддержке «Института “Открытое общество” (Фонд содействия)».

© Перевод на русский язык Т. А. Кудрявцевой, В. Ф. Мисюченко. 2003.

© Издательство «Рудомино». 2003.

ISBN 5–7380–0214–8

Примечания

1

Ничего, кроме хорошего (лат.)

2

Букв. — чистый лист (лат). Здесь: не находились в девственном состоянии.

3

Первым это обнародовал драматург Михаил Шатров в интервью агентству Франс–пресс в 1987 г. Его высказывания подхватили другие, в том числе и телевизионный ведущий Владимир Познер, который повторил эти сведения в своих воспоминаниях о том периоде «Свидетельство очевидца. Личные воспоминания о роспуске Советского Союза» (Нью—Йорк; Рэндом–хаус, 1992).

4

Самые подробные из всех опубликованных до сего дня описаний этого заседания содержатся в мемуарах Рыжкова и Лигачева: Николай Рыжков, «Перестройка: История предательств» (Москва: Новости, 1992) и Егор Лигаче,, «Горбачевский Кремль изнутри» (Нью- Йорк: Пантеон, 1993).

5

Как заметил в 1985 голу церемониймейстер на обеде в вашингтонском «Грайдирон–клаб», похоже, что девизом этого вице–президента было: «Вы умираете — я вылетаю».

6

Воспроизведено по памяти. Напор и стиль речи переданы точно, хотя не все выражения приведены дословно.

7

Беседа автора с Николаем Рыжковым 4 марта 1992 г.

8

Беседа автора с Михаилом Полтораниным 23 сентября 1992 г.

9

Рыжков, «Перестройка», с. 243. Реальные цифры, приведенные им, по производству в 1986 г. в сравнении с 1985 г, таковы; водка и другие спиртные напитки — 146 миллионов декалитров вместо прежних 280 миллионов; вино — 140 миллионов декалитров вместо 401; пиво — 488 миллионов декалитров вместо 718.

10

Цитируется по рукописи неопубликованных мемуаров Коротича «Зеркало».

11

Из его обращения к Центральному Комитету, когда он согласился занять пост генерального секретаря КПСС, 11 марта 1985 г. М. С. Горбачев, «Речь на внеочередном пленуме ЦК КПСС», «Избранные речи и статьи», т. 2 (Москва: Издательство политической литературы, 1987), с, 132.

12

«Правда», 26 июня 1987 г.

13

Официальное сообщение было сделано 3 июля, спустя день после утечки информации, которой воспользовались вашингтонские репортеры; «Нью—Йорк таймс», 3 июля 1985 г., сс. 1, 6.

14

См., например, высказывания Шульца в его мемуарах «Turmoil and Triumph» (Нью—Йорк: Чарльз Скрибнерз Санз, 1993), сс. 166–167.

15

Советские руководители использовали не только средства открытой пропаганды для поношений в адрес Рейгана, но кроме того приказали КГБ провести скрытую кампанию на основе поддельных документов. Некоторые образчики их воспроизведены в книге Кристофера Эндрю и Олега Гордиевского «Comrade Kryuchkov’s Instructions: Top Secret Files on KGB Foreign Opeations, 1975–1985» (Стэнфорд, Калифорния: Стэнфорд Юниверснти Пресс, 1993), сс, 98–103,

16

Международная практика — и собственное советское законодательство — требует предупреждения вторгшегося воздушного судна и принятия серьезных мер для принуждения его к посадке, прежде чем будет применена гибельная сила. Этого не было сделано ни в случае с корейским авиалайнером в 1983 году, ни в 1978 году, когда самолет сбился с курса над северной частью России в районе Мурманска.

17

Bud — «крошка», «бутончик» (англ.), — Примеч. переводчика

18

Данный пассаж о взаимозависимости при редактуре был исключен из текста речи до того, как она была произнесена, однако та же мысль выражалась в последующих заявлениях и в посланиях президента советским руководителям.

19

Эти критики СОИ были не способны указать, что могло бы побудить Советский Союз согласиться на значительное сокращение своих тяжелых межконтинентальных баллистических ракет (МБР) при отсутствии подобной программы у Соединенных штатов.

20

За одним существенным исключением; на рабочей группе по вопросам вне сферы разоружения советская делегация согласилась с языком совместного заявления, где — впервые за все время — признавалось, что тема прав человека с необходимостью требует к себе внимания обеих сторон.

21

Госсекретарь Шульц, которому предстояло в тот вечер вылететь в Брюссель для информирования союзников, спешно собрал пресс–конференцию. Выражение разочарования на его лице многое сказало собравшимся журналистам, тем более, что госсекретарю не удалось заострить их внимание на множестве важных вопросов, которые оказались в ходе встречи решены. Позже Шеварднадзе признался мне, что советская сторона была готова настроить прессу на позитивный лад, однако, когда Шульц представил исход встречи в пессимистическом свете, им ничего не оставалось, как последовать его примеру.

22

Волкогонов, избранный в 1990 году в российский парламент, был единственным советским генералом, поддерживавшим Ельцина до 1991 года.

23

Беседа автора с Дмитрием Волкогоновым 21 сентября 1992 года.

24

Теперь мы знаем, что Горбачеву не было нужды полагаться только на слово Рейгана в отношении невиновности Данилоффа. К тому времени КГБ уже завербовал сотрудника ЦРУ Олдрича Эймса, постоянно снабжавшего чекистов информацией об агентах США. Данилофф, разумеется, не был одним из них.

25

В книге «Turmoil and Triumph» Шульц предлагает иную картину этих событий. Судя по изложенному им, очевидно, что его аппарат (возможно, из–за бюрократической враждебности) не довел до его сведения ряд имеющих отношение к делу фактов.

26

Ничто из этого, впрочем, не могло предотвратить ущерба, нанесенного Олдричем Эймсом, «кротом» КГБ в ЦРУ, который уже был завербован и продолжал работать на советскую (затем и российскую) разведку до своего ареста в феврале 1994 года.

27

Советские официальные организаторы встречи позже сообщили мне, что она была утверждена Международным отделом Центрального Комитета Коммунистической партии, который в то время возглавлял Анатолий Добрынин, только–только возвратившийся в Москву после многих лет работы советским послом в Соединенных Штатах. КГБ, по их словам, выражал сомнения, как и лидеры Коммунистической партии Латвии, но мнение Добрынина оказалось решающим.

28

Еще несколько американцев, которые были приглашены выступить, в том числе Роберт Макфарлейн, Ричард Перл, Джин Кирпатрик и помощник госсекретаря Алан Кайес, в посленнюю минуту отказались от поездки.

29

Беседа автора с Михаилом Полтораниным 23 сентября 1992 г.

30

В беседе со мной 23 сентября 1992 года Полторанин убеждал, что атака на Ельцина была спланирована заранее и состоялась бы, даже если Ельцин и не высказался бы.

31

Он появился, наконец, в 1989 году в февральском выпуске ежемесячного бюллетеня Центрального Комитета «Известия ЦК КПСС», сс. 209–287.

32

Статья появилась за день до отлета Горбачева из Москвы, но его пребывание в Югославии отсрочило его реакцию на нее.

33

Весела автора с Михаилом Горбачевым 30 сентября 1992 г.

34

Беседа автора с Аркадием Вольским 23 сентября 1992 г.

35

Результаты опроса занесены в авторский дневник после их публикации, однако без указания на первоисточник.

36

Теоретически — тот или та. Однако среди партийных секретарей было очень мало (если они вообще были) женщин.

37

Телепоказ содержал значительные изъятия из всех выступлений. Однако у Ельцина была опущена примерно половина речи вместе со всеми вызванными ею аплодисментами, в то время как ответ Лигачева был приведен полностью, включая и вспышки аплодисментов в зале.

38

Старый титул был «Председатель Президиума Верховного Совета СССР».

39

Ему было сорок пять лет, когда он был назначен Председателем Совета Министров Казахстана.

40

Например, аккредитованный в Москве британский журналист, Мартин Уолкер, поместил репортаж в «Гардиан» (Лондон) от 30 декабря, Основываясь на «свидетельствах очевидцев», он сообщил, что по крайней мере 20 человек погибли, 200 получили ранения и более 1000 были арестованы. Последующие расследования показали, что погибло людей намного меньше (трое или четверо), зато число раненых и арестованных, похоже, близко к истине.

41

Позже в своих мемуарах Рыжков дал гораздо более точное представление об алма–атинском мятеже и сетовал на недостаток своевременного внимания к нему со стороны советского руководства (см.: Николай Рыжков, «Перестройка: История предательств». М.: Новости, 1992, сс. 200–201),

42

Например, на встрече с журналистами в феврале 1987 года («Казахстанская правда» от 19 февраля 1987 г.).

43

Беседа автора с Александром Яковлевым 17 марта 1992 г.

44

Беседа автора с Вячеславом Черновилом 29 сентября 1992 г.

45

Это решение Картера обычно называют «зерновым эмбарго», хотя такое название неверно. Картер разрешил ежегодную продажу 8 миллионов тонн зерна, которое Советский Союз закупал в соответствии с нашим двусторонним Долгосрочным соглашением по зерну; однако продажа дополнительных партий, на которую, по соглашению, требовалось одобрение правительства США, была запрещена. Тем не менее, фермеры США считали, что в то время, когда они изо всех сил стремились избежать разорения, запрет на дополнительную продажу негативно сказывался на ценах. Президент Рейган в 1981 году, вскоре после вступления в должность, снял ограничения на дополнительные поставки.

46

Некоторые правые, как, скажем, Ричард Вигуэри, редактор «Conservative Digest» и в самом деле обвиняли Рейгана в мягкости к концу срока его президентства, но эти обвинения не имели значительного политического эффекта.

47

Майкл Бесчлосс и Строут Тэлботт в своей фактологически основательной книге об американо–советских отношениях во времена администрации Буша «At the Highest Levels» (Бостон: Литтл—Браун, 1993) сообщают, что в декабре 1987 гадя Буш предупредил Горбачева, когда оба они ехали в горбачевском лимузине из советского посольства в Белый Дом, что время от времени ему предстоит ударяться в антисоветскую риторику, на что не следует обращать внимания. Сообщение Бесчлосса—Тэлботта, похоже, основано на записке, сделанной по поводу этого разговора самим Бушем, поскольку больше никто из американцев не присутствовал (за исключением, возможно, охранника секретной службы). Павел Палажченко, переводчик Горбачева, впрочем, вспоминает этот разговор по–другому (в беде с автором). Буш, припоминает он, сказал Горбачеву, что Рейгану приходилось время от времени ударяться в антисоветскую риторику, но что тот искренне стремился к примирению. Палажченко, не привыкший читать по губам, возможно, упустил то, что намеревался выразить Буш, и решил, что Буш говорит про Рейгана. Если это так, то Горбачев услышал и понял переведенное Палажченко на русский, поскольку он не настолько владел английским, чтобы уловить, к чему клонит Буш. Буш, разумеется, не понял, как были переданы на русском его слова. На деле, и Горбачев и Шеварднадзе весной 1989 года, казалось, необычайно нервничали по поводу преемственности политики США.

48

Странно, но многие из тех, кто считал, будто дни Горбачева сочтены, тоже использовали этот аргумент. Я с трудом постигал, почему нам следовало опасаться его происков, коли точно было известна, что в считанные месяцы его сметут.

49

В данном случае Буш отверг первоначальные осторожные рекомендации бюрократов и настоял на предложении с ощутимыми сокращениями.

50

Первый Съезд народных депутатов СССР. Стенографический отчет., т. I, М., 1989, с.436.

51

Рыжков Н. Перестройка: история предательств. М. 1992, с. 284

52

Рыжков Н. Перестройка…, с. 284.

53

Таково было мое предположение в то время. В разговоре со мной 18 февраля 1993 года Бурбулис подтвердил, что выдвижение и снятие кандидатуры было спланировано заранее именно с таким намерением.

54

Членом Верховного Совета СССР не являлся. — Примечание переводчика.

55

Членом Верховного Совета СССР не являлся. — Примечание переводчика.

56

Членом Верховного Совета СССР не являлся. — Примечание переводчика.

57

Беседа автора с Борисом Ельциным 19 сентября 1992 г.

58

Встреча автора с Валентином Фалиным 21 декабря 1989 г.

59

14 октября «Правда» сообщила о состоявшейся встрече, но не привела никаких высказываний Горбачева. Более обстоятельный отчет впоследствии появился в статье Егора Яковлева «Задержать маятник — остановить часы» («Московские новости» № 43 от 22 октября 1989 г., с. 43).

60

Правда, 26 декабря 1989 г.

61

Беседа автора с Александром Руцким 23 сентября 1992 г.

62

По словам Ельцина, оригинал документа был найден после развала Советского Союза в бумагах, хранившихся лично у Горбачева как у генерального секретаря партии.

63

Беседа автора с Леонидом Кравчуком 28 сентября 1992 г.

64

Из интервью с Реке де Боком и Уильямом Уэнсинком в «Эльсевьерс» (Амстердам), цитируется по тексту, перепечатанному в «Ла Стампа» (Турин) 24 января 1990 г.

65

Эцио Мауро, «Ла Репубблика», 2 февраля 1990 г.

66

Он намеревался запустить шар с Красной площади, и, хотя в этом ему отказали, разрешение было дано на подъем шара с набережной Москвы–реки около гостиницы «Международная». Тем не менее, последнее слово осталось за московской погодой, которая вопреки официальному разрешению не позволила шару подняться в воздух.

67

Легендарный артист–иллюзионист, «король цепей». Во время представлений Гудини давал связывать себя по рукам и ногам, опутывать цепями, заковывать в наручники, даже запирать связанным в сундук — и всегда освобождался от пут, даже коша его вместе с ящиком топили в воде. — Примечание переводчика.

68

«Нью—Йорктаймс», 5 февраля 1990, сс, 1,6,

69

Беседа автора с Вадимом Бакатиным 6 октября 1992 г.

70

Два года спустя, 14 марта 1992 г., в беседе со мной Рыжков сказал, что он снял свою кандидатуру только из чувства преданности Горбачеву, которое, признался он позже, было неверно понято. Рыжков был убежден, что победил бы на выборах, если бы позволил оставить свое имя в бюллетене для голосования. Сомневаюсь, чтобы он действительно сумел победить, но, учитывая его авторитет среди промышленных директоров и партийного аппарата, он скорее всего добился бы внушительных результатов при тайном голосовании.

71

Цитируется по тексту обращения, полученному посольством США в Москве.

72

Поправка Джексона—Вэника к Закону о торговле 1974 года запрещала любое торговое соглашение с Советском Союзом, не получившее одобрение Конгресса. Тем самым, администрации не располагала полномочиями заключать договор на правах правительственного соглашения, не требующего утверждения Сенатом.

73

Девяносто депутатов проголосовали «за» и трое воздержались.

74

Таковы были мои личные выводы. Их разделяли не все наши сотрудники, которые своими, склонными к сомнениям, наблюдениями и сведениями все время побуждали меня к дальнейшим размышлениям.

75

Статья 76 Конституции СССР.

76

Открыто этот вопрос в такой форме не обсуждался, и, возможно, не все депутаты, голосовавшие за провозглашение суверенитета, до конца продумали все последствия этого. Однако никакого другого вывода из результатов голосования логически сделать невозможно.

77

Официально мероприятие именовалось «конференцией», но делегаты, собравшись, приняли решение преобразовать ее в учредительный съезд.

78

Беседа автора с Иваном Антоновичем 25 сентября 1992 г. Антонович сказал также, что, по его мнению, Горбачев мог бы воспрепятствовать избранию Полозкова, если бы он с самого начала поддержал иную кандидатуру. Беседа автора с Антоновичем 25 сентября 1992 г.

79

Подобное отношение, разумеется, было противоположно традиционному советскому стремлению вытеснить Соединенные Штаты из Европы, но это стремление тихонько отринули вместе с теорией «классовой борьбы» и все остававшиеся у Горбачева сомнения в выгоде для Советского Союза присутствия США в Европе исчезли в ходе саммита на Мальте в декабре 1989 года.

80

Результаты голосования таковы: 3.411 «за», 1.116 «против».

81

Впоследствии разрешение было дано, после того как, возвратившись в Москву, я официально запросил Государственный комитет по религии о причинах задержки с выдачей лицензии на ввоз.

82

Конституция, частично заимствованная из Конституции Соединенных Штатов, впоследствии была принята Верховным Советом Узбекистана. Увы, этого оказалось недостаточно, чтобы гарантировать демократическую систему власти.

83

Советские ученые делали различия между служащими, сделавшими карьеру в аппарате партии (такими, как Горбачев, Ельцин и Лигачев), и теми, кто сумел продвинуться в качестве руководителей промышленных и сельскохозяйственных предприятий (такими, как Рыжков). Обе группы состояли из членов Коммунистической партии, но психология у каждой была своя. Политические реформы Горбачева задевали прежде всего «идеологическую» номенклатуру, у которой больше не было ни власти, ни кадров для того, чтобы надзирать за хозяйственниками и подправлять их. Хозяйственники же, с другой стороны, с ослаблением каждодневной опеки со стороны партии обретали власть.

84

Бочаров, разумеется, имел в виду устройство, изначально предусматривавшееся в Маастрихтом договоре, а не то, во что это вылилось к 1993 году.

85

«Комсомольская правда» от 4 ноября 1990 г. Письмо подписали члены Президентского Совета Станислав Шаталин и Николай Петраков, а также директор ИМЭМО Владлен Мартынов и два видных деятеля в правительстве РСФСР Григорий Явлинский и Борис Федоров.

86

Беседа автора с Вадимом Бакатиным 6 октября 1992 г.

87

Беседа автора с Владимиром Ивашко 23 ноября 1990 г.

88

Личный помощник Шеварднадзе, Теймураз Степанов, кому тот привык поверять свои мысли, сказал мне в разговоре 7 мая 1994 года, что как–то до отставки Шеварднадзе Горбачев спросил того, не согласится ли он стать вице–президентом. Шеварднадзе, утверждал Степанов, ответил, что если Горбачев хочет, чтобы он оставался в его команде, то он предпочел бы остаться министром иностранных дел. И Шеварднадзе, и Степанов считали, что Горбачев оставил эту мысль, а в выступлении упомянул об этом, дабы скрыть появившееся на самом деле ослабление поддержки политики, проводимой Шеварднадзе.

89

Речь в данном случае шла о необъявленном перемещении поенного оборудования на восток от Урала с целью обойти некоторые количественные ограничения в Договоре об обычных видах вооружений в Европе, попытке советской военщины исключить из согласованных предельных величин определенные виды вооружений, попадавшие подданный Договор, а также об отступлениях от некоторых договоренностей, достигнутых Шеварднадзе в ходе переговоров по стратегическим ядерным вооружениям.

90

При первом голосовании Янаев утвержден не был, однако, когда Горбачев вновь предложил его кандидатуру и настоял, она прошла довольно скромным большинством голосов.

91

Ельцин позднее подвергнет сомнению эти цифры, указав, что они не учитывали некоторые существенные категории налогов, в том числе импортные и экспортные отчисления, налагавшиеся на продукцию, использованную в РСФСР или шедшую на экспорт из нее.

92

Цитируется по записи в дневнике автора, сделанной в то время.

93

По записи в дневнике автора из текста открытого письма Петракова Горбачеву.

94

Цитируется по записи в дневнике автора, сделанной в то время.

95

Заявление было передано по радио в программе, контролировавшейся правительством РСФСР.

96

Днем раньше Совет Федерации назначил комиссию, которой предстояло отправиться в Литву и доложить об обстановке там.

97

«Комсомольская правда» от 16 января 1991 г.

98

В тот момент реформаторы обычно назывались «левыми», а твердые коммунисты «правыми». Поскольку имела место подмена ярлыков, используемых не в том значении, как то принято на Западе (где коммунистов обычно считают представителями крайне левых), я обычно старался избегать их употребления, за исключением прямых цитат из советских источников, а также описания отказа Горбачева от реформаторов–интеллектуалов осенью 1990 года.

99

Немедленно (франц.)

100

В бюллетень предлагалось внести и другие вопросы, в том числе вопрос о частной собственности, вопрос о доверии президенту СССР и вопрос о роспуске Верховного Совета СССР, но а действительности в бюллетень на 17 марта был включен только вопрос о президентстве.

101

Пресс–конференция Бориса Ельцина в Москве 6 февраля 1991 г. В совет вошли Анатолий Собчак, Павел Бунич, Георгий Арбатов, Татьяна Заславская, Юрий Рыжов и другие былые сторонники Горбачева.

102

Тихо, шепотом (лтал.)

103

Когда я обсуждал этот случай в беседе с Вадимом Бакатиным 6 октября 1992 г, он заметил, что «подобное сообщение могло поступить только от КГБ».

104

15 февраля 1991 г. Сергей Алексеев, председатель этого комитета, опубликовал заявление, в котором содержался вывод, что этот указ страдает «существенными пробелами и другими недостатками» («Известия» от 16 февраля 1991 г.).

105

В феврале, выступая перед работниками прокуратуры, Горбачев заявил: «У нас во всем должна быть только одна диктатура — диктатура закона».

106

Фактически (лат.)

107

Крик души (франц.)

108

Появлении бога из машины (лат.)

109

«Удар милосердия», смертельный удар палача, прекращающий страдания приговоренного к казни. (Примечание переводчика.)

110

Беседа автора со Станиславом Шушкевичем в Минске 24 сент. 1992 г.

111

Наряду с исчезнувшей Закавказской Советской Социалистической Республикой, которая позже разделилась на три союзные республики — Армению, Азербайджан и Грузию.

112

Беседа автора с Константином Лубенченко в Москве 13 марта 1992 г.

113

Лекция Левона Тер—Петросяна в нью–йоркском Колумбийском университете 26 сентября 1994 года.

114

Здесь: мелкотравчатых, ущербных (франи.) (Примечание переводчика.)

115

Выражение, употребленное Владиславом Старковым в беседе с автором 17 марта 1992 года. Как объяснил Старков, Горбачев не противостоял советскому строю, а «погряз в нем». Он был продуктом этого строя, и просто–напросто исторической судьбе было угодно, чтобы он оказался у власти, когда строй рухнул безо всякого на то личного вклада со стороны Горбачева.

116

Таково прежде всего суждение консервативных и реформистских критиков Горбачева, хотя взгляды этих двух групп на совершенное им диаметрально противоположны. Консерваторы, такие как Лигачев и Рыжков, стоят на том, что Горбачеву следовало придерживаться политики 1985–1986 годов и не стремиться к фундаментальным переменам, особенно таким, которые ослабляли Коммунистическую партию. Ельцин и другие реформаторы, с другой стороны, упрекали Горбачева, что он был излишне осторожен в продвижении политических перемен, упрямо недооценивая степень поддержки, какую реформа получила бы в советском обществе.

117

Такова, с некоторыми индивидуальными особенностями, точка зрения близких Горбачеву соратников, таких, как Александр Яковлев и Анатолий Черняев.

118

Беседа автора с Горбачевым в Москве 30 сентября 1992 года.

119

Раиса Горбачева не стеснялась выражать свое мнение о людях. Ее вражда к Ельцину вполне могла играть определенную роль в той горячности, с какой ее муж отвергал Ельцина. Не сдерживала она себя, и когда доходило до обсуждения коллег ее мужа. В 1990 году, сразу после съезда партии, во время дипломатического приема, беседуя с иностранцами, она пеняла Александру Яковлеву за то, что тот предложил отправлять членов Политбюро в отставку по достижении 65–летнего возраста. Она явно считала, будто Яковлев имел в виду, что Горбачев должен уйти в отставку в шестьдесят пять (примерно через шесть лет), в то время как Яковлев попросту выдвинул спасительное для своего престижа объяснение, почему его не переизбрали в состав Политбюро.

120

Это относится к обозреваемому периоду — до декабря 1991 года. Впоследствии, по завершении борьбы с российским парламентом в 1993–ем, Ельцин снял предложение провести президентские выборы весной 1994 года.

121

Имеется косвенное свидетельство того, что Валерий Болдин все время, пока был руководителем горбачевского секретариата, являлся агентом Крючкова. Еще в декабре 1987 года во время вашингтонского саммита Болдин оказался вовлечен в серьезный инцидент. Не будучи включен в состав делегации, Болдин проник на одну из встреч в Овальном кабинете, куда доступ был ограничен, сел в сторонке и вел записи. Участники со стороны США почти не обратили ка это внимания: очевидно, Горбачев попросил его прийти уже после того, как список присутствующих был составлен. Позже, однако, член советской делегации сообщил мне, что появление Болдина и для них оказалось сюрпризом. Не выдворили его только из–за нежелания поднимать шум, но советские официальные лица не могли взять в толк, как Болдин миновал их собственных сотрудников службы безопасности. После августовского переворота 1991 года инцидент, похоже, получил иное объяснение, нежели личное любопытство Болдина, а именно: должно быть, его послал Крючков, являвшийся членом советской делегации, но не включенный в список участников той встречи, дабы получить сведения, что сказал Горбачев. Это объяснило бы, почему охранники КГБ пропустили Болдина в помещение, несмотря на то, что имя его в списке участников не значилось. Тот факт, что Крючков с Болдиным находились вместе в болдинском кабинете во время нападения на вильнюсский телевизионный комплекс в январе 1991 года и что после попытки переворота в болдинском кабинете были найдены записи разговоров Горбачева, сделанные ими, свидетельствует об очень близком сотрудничестве этих двух людей.

122

Беседа автора с Вадимом Бакатиным 6 октября 1992 г.

123

Позже советский суд признал распоряжения Горбачева недействительными. Сам Калугин избежал уголовного преследования, только победив на выборах и получив место на Съезде народных депутатов СССР, приобретя таким образом парламентскую неприкосновенность. По иронии судьбы, избран он был по архиконсервативному избирательному округу Ивана Полозкова, когда тот сложил с себя депутатские полномочия, чтобы стать у руководства российской Коммунистической партией.

Content

Смерть империи

I Как это произошло?

II Империя

Российская империя или Советская?

«Национальный вопрос решен»

III Факел переходит из рук в руки

Призраки вождей прошлого

Новый вождь

Состав команды

Ограниченная программа

Реформа становится политической

На пороге перестройки

IV Простор для реформ: ослабление давления извне

Новые лица

Американский фактор

Выработка направлений

Рейган предлагает программу

Подготовка к Женеве

К общему языку

Тернистый путь в Рейкьявик

Шпионы, дипломаты и заложник

Горбачев и КГБ

Диалог становится открытым

Пророк приходит в отечество

V Роковой разрыв

«Справа» «налево»

Команда распадается

«Правые» делают выпад

Целование младенцев на Красной площади

Партийная конференция

Навстречу свободным выборам

VI «Общие интересы человечества»

Укрощение военных

Классовая борьба и мусорная корзина Истории

Общая программа

Лица друзей

Новый «всеобщий принцип»

VII Волнения в собственном стане

Алма—Ата: неверно понятый предвестник

Узбекистан и «коррупция»

Насилие на Кавказе

Прибалты смотрят в прошлое

У западных границ

Чебриковская ксенофобия

VIII Вашингтон примеряется

Джордж Буш берет бразды правления

Восточная Европа

Преобразованная советская внешняя политика

Восточная Европа на пороге свободы

Встречи на высшем уровне дают сбой

IX Голос, с которым нельзя не считаться

Представительная ветвь власти?

Парламент нового типа

Оппозиционная партия в зародыше

Могла ли восторжествовать реформа?

X Прибалты выходят вперед

Националисты на подъеме

Империя наносит ответный удар

Тем временем в Грузии, Средней Азии и на западных рубежах

Демократия или независимость?

Ельцин, Горбачев и КГБ

Экономические невзгоды

XI Решающий год

Какого рода союз?

«Внешняя империя» рушится

Гласность под огнем

Прибалты наседают

Официальный взгляд

Саммит на Мальте

Программа реформистов

Мученик реформы

Раскол литовских коммунистов

Гласность торжествует

Стратегия Горбачева

Гибельные инфекции?

XII Зима тревог

Азербайджанская бесплодная революция

Платформа для империалистов

Реформаторы партии организуются

Как делили разницу пополам

Слухи о провале

Монополии партии приходит конец

«Демократы» перебегают

Литва портит обедню

XIII Неизбранный президент

Реформаторы в оппозиции

Отказ от прямых выборов

Литовский вызов

В поисках выхода

Тиски сжимаются плотнее

Эстония и Латвия выбирают независимость

Организация президентства

Отправной пункт для экономической реформы

XIV Россия делает выбор

Российские выборы

Суверенная Россия

Российская Коммунистическая партия

Тупик в Прибалтике

Единая Германия — и Европа

КПСС на задворках

К суверенитету сломя голову

XV Проклятие присвоенной собственности

Неумелое правительство

Российский сепаратизм идет вширь

500 так никогда и не наступивших дней

Общий интерес с Западом

Буш шлет посланцев

Двоевластие: призрак обретает плоть

XVI Горбачев уходит вправо

Горбачев в осаде

Переосмысление союза

Шеварднадзе бьет в набат

Новый вице–президент

Экономический кризис углубляется

С протянутой рукой

Уловка с «внешним подстрекателем»

Человек Прошлого Года

XVII Репетиция

Кровопролитие в Вильнюсе

Кто отдал приказ?

Еще одно нелепое назначение

Оппозиция заостряет критику

Горбачев «петляет»

Павловский туман

Бумеранг референдума

Прямой вызов Ельцина

Ускользающая цель

Еще одна тщетная попытка показать силу

XVIII Горбачев ищет компромисса

Экономика: насколько может ухудшиться положение?

Ельцин на подъеме

Девять плюс один

Консерваторы ополчаются против Горбачева

Ельцин избран президентом

XIX Промашка слепца

Джордж больше меня не любит!

В поисках поддержки

Окно возможностей?

Предупреждение, которого никто не слышал

Бюрократы выигрывают еще один раунд

Друзья по духу, а в беде?

Социализм? Что это такое?

Встреча с Бушем в Москве и Киеве

Союз, которому ничего не светит кроме поражения

XX Провалившийся переворот

Сделка в бане

Хунта сформирована

Хунта одерживает верх

Ельцин дает отпор

Невнятный отклик

Переворот захлебывается

Двойная игра Горбачева

Почему они провалились

Неожиданность?

XXI Роковые удары

Лихорадка независимости

Сумятица в республиках

Преобразованный СССР

Россия занимает главное место

Общие интересы с Западом

Союз независимых государств?

XXII Coup de grace

Украина делает выбор

Встреча в охотничьем домике

«Содружество», а не страна

Тщетное сопротивление

Было ли это законно?

Россия сама по себе

Финал

XXIII Размышления над некоторыми ответами

Кто и когда?

Личностная сторона Истории

Наследие Горбачева

Свершения Ельцина

Крючков — разрушитель

Роль Запада

Конец и начало

Акт вскрытия

Примечания