Солнцев Роман

― ПОЛУРАСПАД ―

из жизни А.А. Левушкина-Александрова,

а также анекдоты о нем

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке.

Арсений Тарковский

Часть первая

ГОСТЬ НА ПОРОГЕ

1

Пузатенький курчавый господин в затемненных очках в крупной оправе, с улыбкой киношного японца танцующей походкой — весь само очарование, человек пожилых, но еще не преклонных лет — миновал «границу» в аэропорту «Шереметьево-2» и, дождавшись багажа, продефилировал сквозь «зеленый коридор» к стоянке такси.

Углядев, кто вылупился из стеклянного яйца терминала, к нему сразу же бросились волки-таксисты:

— Куда? За сотню баксов домчу, как вихрь…

— Дураков нет, — ласково отвечал господин. — Я и за десять доеду.

И точно, за десять не за десять, но за пятьсот рублей его согласился отвезти вихрастый парень, которому надоело стоять. И как только старенькая «Волга» помчалась по трассе, заграничный гость, вдыхая запахи, льющиеся в приопущенные стекла по случаю бабьего лета, пропел:

— И дым отечества нам сладок и приятен… — И продолжал, улыбаясь сам себе, бормотать эти слова, превращая их, как ребенок, в радостную бессмыслицу. — И дыт ометества ман смадок и птиярен… — И все заливался тихим, журчащим смехом.

Водитель весело оскалился:

— Давно не были?

— С прошлого века, — кивнул заграничный гость. — И даже тысячелетия. Как Воланд. Уезжал из СССР, а въезжаю в Америку. Ишь! — Он кивнул на проносящиеся мимо огромные рекламные щиты с обольстительными надписями на английском языке.

— Нравится? — вдруг хмуро спросил водитель.

И чуткий гость, подстраиваясь, не ответил — снял очки, построжел круглой физиономией, о чем-то задумался, и стало видно — ему никак не меньше шестидесяти: к вискам выстрелили морщинки, как пучки травы, около рта образовались бабьи скобки…

Шофер тем временем включил радиоприемник, потыкал кнопки — и зазвенела песня советских времен: «Вот кто-то с горочки спустился…»

— Замечательно, — вздохнул иностранец и снова зажурчал радостным смехом…

Минут через десять он уже входил в здание аэропорта «Шереметьево-1», а через три часа с небольшим летел в далекую Сибирь на вполне приличном лайнере российского производства ИЛ-86.

В самолете знакомых не оказалось — слишком много времени прошло с тех пор, когда гость покинул нашу страну. Но нет, через час или два полета некий молодой человек с розовыми ушами подошел по вибрирующему полу и, подняв стаканчик, закивал заграничному гостю:

— Профессор Белендеев? — И, поскольку был слегка пьян, добавил: Мишка-Солнце, как вас величали в кругах Академии наук?

— Верно, мол чел, — улыбнулся широко, как чеширский кот, заграничный господин. — А вы кто будете? Не тети Песи ли сын Изя?

Запунцовевший от смущения молодой человек пробормотал:

— Я русский… моя мама Анна Ивановна…

— А фамилия? Не бойся, мальчик, я никому не скажу.

— Курляндский… — негромко ответил молодой человек. — Мы польских кровей.

— О пся крев!.. Тоже красиво… — одобрил Белендеев. — Госпожа стюардесса, не дадите ли мне рюмочку водки, я выпью за юного коллегу. Физик?

— Программист.

— О! Паскаль… фортран… Обменяемся визитками, — предложил Белендеев и подал свою, блеснувшую золотистым шрифтом, отпечатанную на роскошной твердой сиреневой бумаге.

Молодой собеседник протянул ему более скромную карточку.

В эту минуту еще один пассажир узнал заграничного гостя.

— Слышу… да чей же это голосок, как волосок? — Тяжело выбравшись из кресел, подошел с крохотной сувенирной бутылочкой коньяка толстый старик, со сбитым галстуком, с сивыми космами, похожий на Бетховена. — Мишка, ты?..

— Я, милый, — отвечал Белендеев, ласково глядя снизу на старика. Николай Николаевич?

— Не забыл? — Старый физик Орлов хмыкнул. — Память у тебя всегда была хорошая. Соскучился по родным местам? Или кого ловить едешь? Красотку какую? Нынче наших русских девок пачками увозят.

Белендеев как бы обиженно пробурчал:

— Я ж таки женат… Николай Николаич!

— Ну и что? — Старик с хрустом отвернул колпачок и хлебнул из горлышка.

— Нет, я по делу, — вдруг деловым тоном ответил Белендеев, и лицо его обрело строгое, даже надменное выражение. — Сейчас глобализация… помогаем друг другу… Может, и пригожусь родному Академгородку.

Старик, цепко глядя на него белесыми глазами, ощерил зубы:

— Хотел бы я знать, Мишка, какую корысть ты извлечешь из своей помощи… — И, увидев, как гость надул губы, словно обиженный ребенок, поспешил добавить: — Хотя тебя многие наши любили. Уходит наше время, Миша. Новые парни лезут, в тридцать лет уже доктора. Не скажу, что туфта вся их наука, но так рано докторские раньше не давали… Вот есть Алешка, или как его, Левушкин-Александров….

— Я его помню, он диплом делал, что-то там по спутникам…

— Или взять Аню Муравьеву… Баба, а тоже доктор. Доктор-трактор ее зовут. Ну зачем бабе наука?!

Белендеев деланно рассмеялся и, отвернувшись, снова помрачнел, спрятал глаза. Аню-то он как раз хорошо знал, эту позднюю любовь покойного своего друга Гриши Бузукина… Очень был талантливый человек. Да и она умница. Этот дед мизинца ее не стоит…

«Ах, время! Откуда ты приходишь и куда течешь?..» Продолжая сидеть с зажмуренными глазами, Белендеев допил рюмочку и откинулся на спинку сиденья. А оба его собеседника, раздраженно поглядев друг на друга (мол, жаль, что ты видел, как я подходил к иностранцу… так знай, мне от него ничего не надо), побрели к своим креслам…

Наконец, нырнув вниз, пробив серые тучи, самолет выпустил шасси и приземлился в аэропорту сибирского города, раскинувшегося средь рыжих и зеленых таежных сопок, на берегу гигантской чистой ледяной реки, катящей свои воды с белоголовых Саян…

— Ах, какая прелесть!..

Свистом подозвав такси, заграничный гость сразу проехал в «Телеком», купил трубку «Nokia», которую ему тут же подсоединили к местной сети, и через час уже многие в Академгородке знали: из США прибыл профессор Михаил Ефимович Белендеев, бывший Мишка-Солнце, богатый коммерсант, хозяин собственной научной фирмы.

2

Упомянутый в самолете Алексей Александрович Левушкин-Александров жил не в самом Академгородке, отнесенном от миллионного города в тайгу, а на старой окраине, именуемой Николаевкой, в унылом крупноблочном доме на шестом этаже. Его балкон сразу бросался в глаза — к деревянным перилам были приколочены две кормушки для птиц, скворечник, на бетоне зеленой и красной краской намалеваны цветы.

Высокий, отрешенный от всего Алексей Александрович обычно ходит на работу пешком, размашистым шагом, всего полчаса через сосново-березовый лес, шурша опавшими листьями. По дороге достает кулек с зерном подкармливает и здесь синиц, а то и белку, иногда удачно — с ладони. У него здесь по деревьям бегает знакомая белка, пока еще по осени рыжая, словно ободранная кошка. Они с Алексеем Александровичем часто перемигиваются и перещелкиваются.

«А может, эта белка и есть я, — иногда весело думает он. — А я, вся моя жизнь — ее сон?»

— Здрасьте, Алексей Александрович, — звонко здороваются студентки университета, обожающие молодого профессора с загадочно-печальным лицом. А вот Чарльз Роберт Дарвин… Он что, действительно был прав? И мы — от африканской обезьяны?

Алексей Александрович долго смотрит на румяных юных красавиц с серьгами, в модных ярких ветровках, в огромных кедах, как на белых кулаках. Потом до него доходит: они кокетливо острят, и Алексей Александрович спрашивает, изображая близорукий гнев:

— Вы что, физики?

— Нет, что вы! Мы ваши! — И Настя Калетникова с пятого курса с нарочито серьезным видом уточняет: — Нет, правда… У них же оба полушария мозга равноправны… И во-вторых, до сих пор прямого мостика между человеком и питекантропом не нашли…

В лесу медленно летит, поблескивая, паутина, увял мутно-розовый иван-чай, дятел долбит старое дерево, осыпая рыжую землю вокруг комля щепкой и белой мукой.

— Видите ли, в чем дело… — Алексей Александрович не златоуст, говорит трудно, особенно на праздные темы (а уж вопрос Насти и вовсе для детей), и, когда все же приходится разъяснять, смущается неточностей в языке, которые неизбежно проскальзывают в разговоре, — краснеет, уточняет, как зануда, каждую мысль, уткнув для чего-то при этом в кулак свой длинноватый нос, чуть смещенный в середке — след от хоккейных баталий в детстве. — Здесь бы следовало выразиться так… Ведь питекантропы, а точнее, неандертальцы… а точнее…

— Да, да, мы поняли! — восклицают студентки. — Спасибо, Алексей Александрович! — И, веселясь, толкая друг дружку в спину, бегут на гору, к белым колоннам университета, теряющимся средь белоствольных берез. И уже издалека, с надеждой: — В органный зал сегодня пойдете?

Он озабоченно мотает головой. Нет, у него сегодня совсем нет времени. Конечно, он любит музыку, может быть, даже чрезмерно, и об этом все знают. Мать до сих пор вспоминает: когда он учился в третьем классе, хоронили соседа по коммуналке. Мальчик вышел на улицу, прямо у подъезда грянул-заревел духовой оркестр, и Алеша упал в обморок… А когда Алексей уже студентом стал ходить в театр оперы… если певица на сцене, волнуясь и бледнея, решалась на высокую ноту (это же всегда видно, нет чтобы сползти октавой вниз!) и все-таки выдавала петуха, он, треща пальцами сцепленных рук, не досиживал до антракта, убегал домой… И вообще музыка его истязает, сладостно, но истязает.

Сегодня, конечно, он не пойдет ни на какой концерт. И вовсе не потому, что нет времени. Он и работать толком не сможет. Глаза не глядят на мир, губы не слушаются… И студентки, возможно, это поняли…

Ссора в его собственном доме случилась ни с того, ни с сего, и была совершенно глупой. Полуслепая, маленькая его мать, Ангелина Прокопьевна, со смутной полуулыбкой проходя по комнате, шаркая ногами в мягких тапочках (Броня в это время ушла на кухню, наливала из-под крана холодную воду в чашечку), нечаянно поддела провод удлинителя, утюг на гладильной доске дернулся и соскользнул на пол — слышно было, как от удара хрустнул паркет.

— Что? Что там?! Ах, что ты наделала?! — возопила невестка, швыряя чашку в раковину и бросаясь к утюгу. — Мой «Филипс»! Ах!

Она прыгала на месте с утюгом, тыча пальцем в верхнюю его часть Алексей Александрович увидел, что пластмассовая пуговка с цифрами слетела, укатилась в угол.

— Да я налажу, — пробормотал он, подбирая головку регулятора, и верно — белая пуговка со щелчком встала на место. Правда, краешек откололся, чернеет, как маленький полумесяц, но разве это столь уж важно?

— Это невозможно наладить! — стонала Броня, а тут еще она заметила, что и на полу беда — рухнув на паркет, утюг расколол одну из дощечек, половинка выскочила из гнезда, встала торчком. — Паркет! — присев, продолжала вопить жена. — Она нарочно!.. Видишь, она усмехается?..

— Да нет же, она, как любой слепой… или почти слепой… невольная улыбка…

— Невольная! Вчера «Шанель» в ванной разбила! А они в самом углу на полочке стояли. Это ж надо было постараться! Она нарочно!

— Почему?!

— Потому!.. Я неровня тебе, я плохая! — У Брони давно копилась неприязнь к свекрови, но до сей поры она сдерживалась, сверкая узкими, глубоко посаженными глазками.

С прошлой зимы старуха стала стремительно слепнуть, и Бронислава единственное, что позволяла себе, — отныне обходила ее театрально за метр, как столб… чтобы, дескать, не задеть…

И вот же, такая мелочь — утюг уронили на ее драгоценный паркет, и Броня словно обезумела. Подняв дощечку, целует, к щеке прижала. В одной руке утюг, в другой — деревяшка. Алексею Александровичу это показалось очень смешным, и он, как и мать, вынужденно улыбнулся.

— Ах, ты тоже? Тоже?!

— Деточка… — раздался тихий голос матери. — Ну зачем столько сердца? Я… я ремонт сделаю…

— А пошла ты!

— Бронислава! — Это уже чересчур. От бессильного гнева Алексей Александрович словно бы сознание потерял на секунду и очнулся. — Не стыдно?! Эх ты!.. — Не бреясь, быстро оделся и пошел прочь, скорее на работу, сутулый, закинув мосластые руки за спину…

3

Он просидел весь день, закрывшись, в своем кабинетике, отгороженном от длинной, как коридор, лаборатории фанерной перегородкой. Слышал, как там, за шкафами с химреактивами, возле сопящего и булькающего биостенда, негромко переговариваются сотрудники, моют под краном, стараясь не звякать, колбы, чашки Петри.

Кто-то закурил, потянуло сладковатым дымком.

Вошел с улицы, громко топая, старый лаборант Кукушкин, выполняющий особые поручения шефа, — кажется, достал все-таки еще один автоклав — тащит по коридору. На него зашипели, он густым баском спросил что-то, в ответ снова зашипели.

И все стихло. В эту секунду Алексей Александрович позавидовал Илье Ивановичу Кукушкину.

Маленький, как горбун, в коротковатых штанах, с вечно мокрыми завитками волос вокруг лысины, как у старого еврея-скрипача, человечек стоит, шмыгая носом, не решаясь заговорить. Илья Иванович обладал необыкновенно зычным голосом. Когда несколько лет назад Институт биофизики и Институт физики проводили митинг в поддержку Ельцина, он перекричал всех коммунистов — заревел, как пароходная сирена, слова не дал сказать. Без передышки орал:

«Хва-атит-нахлеба-ались-красного-киселя-я-ва-ашего… са-ами-соси-ите-из-руки-и-своей-кро-овушку-свою-вампи-иры!..»

И, если надо было где-то что-то достать и не хватало аргументов, Алексей Александрович посылал Кукушкина — тот выбивал…

Правда, эпоха Ильи Ивановича уходит — сегодня голосом не возьмешь, сегодня все решают только деньги.

Но сейчас Алексею Александровичу хотелось бы иметь именно такой голос, как у Кукушкина, и зарыдать, завопить на весь мир. У него и без этой домашней ссоры тяжко на сердце, и нет просвета впереди…

Со стены на Алексея Александровича смотрит щекастая, с бравым взглядом Броня — эту цветную фотографию она повесила в прошлом году. И еще штук десять лежат в пакете на тумбочке. Это ее увлечение — фотография. Ее религия. Она фотографирует мужа, подруг, сына Митьку, облака, деревья в окне и просит, чтобы «щелкнули» ее, и снова ее, то в строгой, то развязной позе, то в белом платье, то в розовом… словно желает каждое мгновение своей уходящей жизни запечатлеть… И все мечтает со своей японской «мыльницей» съездить за границу. Жены других местных знаменитостей где только ни побывали, а она…

Наверное, потому она вспылила, что лето пропало. Алексей Александрович, хоть и считался в отпуске, все жаркие месяцы просидел в лаборатории, никуда с женой не ездил… С ним что-то происходило. Тоска грызла душу, как саранча грызет злаки, — с хрустом и быстро… Только пожаром можно остановить…

Нет, все же он пожалел Броню, на три дня свозил в тайгу, на соленое озеро Тайна, где заодно — чтобы не пропадало время — можно поработать с гаммарусами или, как еще называют это прелестное существо, — бокоплавами, мормышами. Правда, для этого пришлось тащить с собой, помимо необходимых вещей и продуктов, стеклянные банки, микроамперметр и тяжеленный аккумулятор.

Жена с ужасом смотрела, как он ловит у мелкого берега усатых тварей длиною сантиметра три, возится с проводами, сидит босой, часами что-то измеряет.

«Не что-то, а активность метаболизма по их дыханию. Сюда в воду запускаем гаммаруса. И в зависимости от того, сколько тот съел кислорода, меняется сила тока… В данном случае уменьшается».

«Господи, и здесь?! Поручил бы студентам, лаборантам…»

«Ну чего ты дуешься? — ухватив в кулак нос, виновато ухмылялся Алексей Александрович. — Или боишься? Это ж маленькая креветка. На него большая рыба ловится. Вершина пищевой пирамиды. — И, отворачиваясь, бормотал, машинально объясняя, как студентке: — Гаммарусы едят диаптомусов, диаптомусы — дафнию, а дафния ест водоросли. А трава синтезирует биомассу, где и происходит чудо фотосинтеза…»

Бронислава слушала его, кривясь. Правда, она здесь все же позагорала и покупалась, вода в озере такая соленая, что можно лежать на ней, не шевеля руками и ногами. Говорят, такое море в Израиле. Но комары, но страх, что ночью к их палатке кто-то подойдет, а Алексей Александрович даже ружья с собой не взял, да и нет у него ружья…

Через три дня вернулись в город, и он снова с утра до ночи в лаборатории.

Ни один эксперимент, еще недавно радовавший его, не казался интересным — ни управляемое культивирование биомассы на огромных скоростях, о чем писал даже западный журнал «Science», ни создание светящейся кишечной палочки (как воскликнул залетный итальянец из Миланского университета: «Мам-ма миа! Скоро и наше дерьмо будет светиться?!»), ни выращивание особых бактерий, питающихся электричеством (для обогащения бедных руд), — ничто…

И все равно он сидел как прикованный под стеклянным деревом биостенда, который, подрагивая прозрачными пальчиками и визжа моторчиками, сопел и гнал в слив, в «урожай», килограммы дрожжей, пожирая бросовые парафины, привезенные с нефтяных скважин…

«Во мне кончилась страсть к работе. Дело даже не в крохотной зарплате. Просто поделками заниматься тошно, а денег на фундаментальные исследования все равно не дают…»

Летом от него ушли сразу трое научных сотрудников: угрюмый Миша Махмутов, с памятью, как у компьютера, — в охрану филиала «Альфа-банка»; другой, Вася Бурлак, со своими старенькими «Жигулями» двинул на извоз; третий, Роальд Разин, взяв туристическую путевку, полетел в Канаду с решением остаться. И вот уже прислал по электронной почте письмо: «Свет в конце туннеля блеснул. А о тебе все знают. Кстати, много бывших наших. Но занимаются чистой биологией. Все помешались на клонировании…»

«Может, не поздно переменить темы? Бросить все — и начать вторую жизнь? Академик Соболев уверял, что я гений. Хо-хо, парниша!»

Нет, его здесь многое держит намертво. И в двух словах не объяснить, что именно. Или все же уехать к чертовой матери?

4

Бронислава действительно все лето промучилась, после работы долгими вечерами куковала дома. Сына Митьку отправили в лагерь (теперь, слава богу, снова открылись детские лагеря, правда, за деньги), и ей не с кем было поговорить: подруги кто в Испании, кто в Сочи. А когда наступил сентябрь, и вовсе расхотелось их видеть — они-то найдут, что рассказать, а она?

Про свекровь-старуху? Которая все время постится: то мяса ей нельзя, то сыру-молока ей нельзя, а то даже яблок! Утром долго не выходит к завтраку — молится, вечером программу «Время» послушает — и снова молится. И чего она молится, вчерашняя коммунистка?! Слышно, шуршит какими-то бумажками, все бубнит и бубнит.

На днях Броня пришла домой, а по полу везде брызги воды… С потолка накапало? Нет, потолок сух. Наконец, увидев у старухи на подоконнике бутылочку из-под «Пепси» с бесцветной жидкостью, догадалась — свекровь принесла из церкви святой воды и окропила жилплощадь… Зачем?! Что, тут черти завелись? Или она, Броня, ей чем-то не угодила? Она насильно подталкивает старухе сливочное масло:

— Мама, ешь.

— Спасибо.

— Что спасибо? Ешь! Хочешь, сама намажу?

— У меня пост.

— Ну с конфетами пей.

— Спасибо. Сладкое тоже нельзя.

— Ты же сахар кладешь? — ярится Бронислава. — Почему?!

— В конфеты сливки кладут…

Бронислава терпела до сегодняшнего дня, но дальше никак! Старуха, наверное, ненавидит ее. Рассказала бы что-нибудь! Говорят, когда-то была боевая женщина. Но теперь молчит целыми днями, шмыг-шмыг, шурк-шурк мимо. Конечно, ненавидит. Не хочет разговаривать…

Не раз, прибежав поздно вечером к мужу в лабораторию, Броня жаловалась:

— Мне одной тяжело. А подруг позову — она осуждает.

— Осуждает? Почему так думаешь?

— Уставится из угла… и молчит… А то всё молится и молится…

— И хорошо, — не отрываясь от мерцающего монитора компьютера, начинал бормотать муж. — Это, конечно, имеет смысл, если точно кто-то слышит наши молитвы… А если ничего этого нет, налицо процесс самовнушения: что нас как бы слышат, и потому нельзя преступить светлые заповеди, завещанные…

Бронислава, гневно смеясь, хлопала его по худой спине:

— Ну хватит! Идем!

Алексей Александрович выключал свет, и они уходили в центр города, слонялись там, как примерные супруги, машинально глядя на красочные витрины новых бутиков. В непогасшем вечернем небе, пролетая, мигали красными лампочками самолеты, с тополей и берез каркали, сердясь на прохожих, вороны — где-то здесь под кустами скверика их толстые и еще неловкие детки…

Но вот явилась осень, а настроение у мужа не стало лучше, и Броня уж подумала: не замешана ли здесь какая-нибудь аспирантка или лаборантка? Однажды специально подкараулила на улице Кукушкина:

— Здрасьте, Илья Иванович. — И стала засыпать его вопросами, какие в другом состоянии духа ни за что бы не задала. — Бледный стал… не спит… не ест… Вот я и подумала…

— Боже упаси! — наотмашь перекрестился Кукушкин, поняв, о чем выпытывает у него супруга завлаба. — Он мыслитель, Бронислава. Ему на всех на прочих, извиняюсь, то самое!.. Он их просто в упор не видит, как напротив света не видать травинку. А тебя видит. Есть на что смотреть! — И, раскинув руки, оглушительно захохотал.

Так что же с мужем?

5

Почти в полночь после этого длинного, проклятого дня ссоры он вернулся домой.

— Ужинать будешь? — негромко спросила жена. Она куталась в голубой с цветочками банный халат, как бы мерзла, но привычно приоткрывала свои белые, пышные прелести.

Дверь в мамину комнату прикрыта, мать, наверное, спит.

Сын Митька в трико и в майке, вскочив и выключив телевизор, кивнул отцу и босиком пошлепал к себе.

Ничего не ответив Брониславе, Алексей Александрович прошел в ванную. Здесь в самом деле крепко пахло французскими духами. «Да куплю я тебе как-нибудь…»

Бронислава ждала на кухне, может быть, хотела извиниться. На столе стояла неоткупоренная бутылка вина. Но разговаривать с женой не было сил. Разделся и лег в постель, завернувшись в одеяло.

В тишине ночи было слышно, как храпит за стенкой мать. Через проем открытой двери Алексей Александрович увидел, как сынок прошел мимо, нарочито громко покашляв, — чуткая старуха, полупроснувшись, затихла. Все же Митька жалеет бабушку.

Бронислава, не дождавшись мужа, также явилась, легла. Они долго лежали рядом, не спали. Жена положила руку ему на плечо, Алексей Александрович не ответил.

Бедная мать! После смерти мужа она многие годы, как сиделка или медсестра, моталась по родным и знакомым: обитала у дочери года три нянчила внучку, потом на год уезжала в родную деревню, жила там, пока болела сноха Нина… И сыну, конечно, в первые трудные годы помогла баюкала Митьку, но, как только Бронислава отдала ребенка в модные ясли с английским языком, старуха снова переехала к дочери Светлане, нянчила теперь правнучку… А сюда вернулась три года назад, когда стала слабеть и слепнуть.

И уже тогда Бронислава встретила ее крикливой шуткой:

«Кто тебя звал? Что же ты дальше-то не катаешься? В Америке вон не была».

Теперь-то Алексей Александрович понимал, что она не шутила. Просто прятала раздражение за улыбкой. И насчет Америки всерьез напомнила — там же старшая дочь Светланы проживает, Лена, которая вышла замуж за американца…

— Ты спишь? — шепотом спросила Броня. — Ну не сердись. Ну сорвалось.

6

Утром услышал, как она шипит на мать:

— Ну что, что? Я сказала тебе — извини. Что же не отвечаешь?

— Бог простит.

— Ну при чем тут Бог? — Голос Брониславы накалялся. — Будешь теперь об меня ноги вытирать, да? Сына против меня настраивать?

— Да разве я настраиваю?.. Мне тут ничего не надо. Я к Светке могу уйти.

— А я что, гоню тебя? Гоню?!

Как же он раньше этого не замечал? Ведь не раз ему жаловалась шепотом матушка, что, когда его нет и она хотела бы подремать, Бронислава то музыку громко включит, то начнет посудой греметь.

«Правда, я уж глухая стала… — горестно посмеивалась она. — Но слышу».

Раздражение в доме нарастало давно — так нарастает темнота перед бураном или грозой, и хватило этакой малости — упавшего утюга, — чтобы злоба, если не сама ненависть, заклокотала в горле его жены…

Алексей Александрович сидел рядом с матерью, обхватив по привычке ладонями уши, в которых сейчас, казалось, гремел гул аэропорта или ледохода…

Вдруг вспомнилось: в давние годы, когда они с мамой, отцом и сестренкой жили в подвале дома на набережной имени партизана Щетинкина, случилась необычайно затяжная весна — под обрывом, внизу, долго, до конца мая, стоял лед на реке. Он трещал, постреливал во все стороны ночью, чернильная вода выступила у берега. Уж и торосы, как зубастые киты или рояли, на берег с треском выползали… а порой и на середине промерзшей реки, в зелено-каменной глубине, что-то с грохотом перемещалось и долго потом стонало… Но нет, недвижно держалась на пространстве от леса до леса громада льда, сладкий весенний ветер носился над долиной реки, а лед все не трогался…

Каждый, кто приходил на берег, чувствовал, как нарастает это гигантское напряжение, при всяком гулком звуке в реке отпрыгивал подальше от заберегов. Ну когда же, когда?

И вот однажды Алексей схватил с земли булыжник размером с кулак и, звонко заверещав: «А вот я щас помогу-у!» — метнул вдаль, на ледовые торосы.

И, о диво!.. Внутренняя судорога пронизала многотонную массу льда, будто некое существо заскрежетало там, в глубине, огромными зубами. И все медленно шевельнулось вправо-влево, задвигалось — и пошел еле заметно, тронулся лед под крики давно прилетевших птиц…

Ах, Бронислава! Не упади проклятый утюг вчера, но забудь мама выключить плиту на кухне и сожги какую-нибудь кастрюлю — точно так же завопила бы на старуху, брызгая слюной, как базарная торговка, ибо напряжение в последние месяцы дошло до края…

— Не плачь, мама. — Он нежно погладил мать по седой голове с белой гребенкой. Господи, совсем горбатая стала! — Все будет хорошо.

— Думаю, что нет… Прости, сынок. — Мать поднялась, сложила в холщовую сумку икону, книжки, тетрадки, стала перебирать на ощупь спинки стульев — искать кофту.

— Ты это куда? Мам?

— К Светлане… У нее маленькая Светка болеет. Ты же знаешь, я умею температуру сбивать… Побуду пару дней, потом прибегу.

Прибегу…

— Никуда ты не пойдешь! — Но он уже знал, что упрямую старуху не переубедить. Да и в самом деле, как можно стерпеть такие обиды? А он тут без нее с Брониславой поговорит начистоту. — Я провожу. Еще ветром тебя уронит.

— Меня, Лешенька, ветер не прихватит, я невысокая. — Говорит этак серьезно, как неразумному ребенку.

В прихожей сунула ноги в боты, Алексей их застегнул, надела плащишко, повязала темный платок, взяла из угла черемуховую палку, которую ей обстругал еще весною сын, и вышла.

Алексей Александрович, торопясь и дергая плечами, облачился в узкую кожаную куртку и, прихватив зонт для матери, выскочил следом.

7

Заграничный гость нажал на одну из кнопок дверного звонка, но не на верхнюю, а на нижнюю, приделанную к стене для ребенка, — в виде ромашки. И когда дверь отворилась безо всяких «кто там», перед изумленной хозяйкой на лестничной площадке предстал некий коротышка в джинсовом костюме на коленях! И на коленях же зашаркал через порог, как карлик в огромных очках, тоненьким голоском причитая:

— В нашем цирке мине сказали, здеся ученая женщина живет… Слонова… нет, не Слонова… Львова… нет, не Львова…

— Мишка! — грудным голосом отозвалась Анна Муравьева, всплескивая руками. — Солнышко! Ты что ли?!

— Ну, я, — отвечал довольный произведенным эффектом Белендеев, хватая ее руку, чмокая и вскакивая. — Вот, к первому человеку — к тебе!

— Ну уж не ври! — как бы рассердилась Анна. — У Ленки Золотовой был? А-а-а, старый ловелас…

— Кстати, ловелас… Вот пришло в голову… love las… last… последний человек любви? Да, я последний, кто любит всех! И вас! — Это уже относилось к молодой женщине, сидевшей в углу, на диване. Только сейчас он ее приметил. — Да, да, хотя я вас не знаю!

Муравьева расхохоталась.

— Каков пират, а? Не вздумай когти забрасывать… Здесь ничего с абордажем не получится.

— Почему-у? — Белендеев сделал вид, что всерьез обиделся. — Я так стар стал? — Он напустил на лицо выражение крайней значительности, приблизился к незнакомке и поклонился. — Михаил Белендеев, профессор, доктор наук, член двух международных академий, в настоящее время проживаю в Америке, но душою наш.

Незнакомка с красивым усталым лицом встала, протянула руку:

— Галина.

Она была невысокая, тоненькая, в деловом костюме серо-голубого цвета, на шее платок, волосы растрепанные и словно бы мокрые — теперь такая мода и в России.

— Я пошла? — обратилась она к Муравьевой.

Та что-то хотела сказать, но вмешался неугомонный гость:

— Нет, нет, она никак не пошла!.. Ведь правда? Она прелестна!

Молодая женщина бесстрастно выслушала ахинею человека, который, как ей стало понятно, всю жизнь острит, кивнула Анне и ушла.

— Мишка! — Муравьева подергала гостя ласково за ухо и кивнула на стул. — Так ты надолго?

Белендеев сел, скромно поджал ноги, надел очки и минуту молчал.

Впрочем, Анна, ожидая очередную хохму или даже розыгрыш с его стороны, только засмеялась.

— Врать не надо! Я сейчас дите отведу в школу, а потом все от твоей Ленки Золотовой узнаю. Так что говори.

— Во-первых, я к ней вечером заходил буквально на полчаса… Тридцать минут, тысяча восемьсот секунд… Хотел потрепаться, как раньше, а она что-то шьет на машинке… Как вдова Версаче!

— Да, она у нас теперь портниха.

— Понимаю, жить надо. Поддерживать форму существования белковых тел. И я ей, собственно, ничего и не сказал… Кроме того, что ее тоже люблю, всегда вспоминал, как мы в нашей компании: мы, ты, Гришка… царство ему небесное… сиживали на полу и песни всякие пели…

Анна слушала его и не слушала. Балабол, не за тем же он сюда прикатил за десять или сколько там тысяч верст, чтобы повспоминать пусть даже благословенные времена.

Хотя он имеет право с наслаждением, театрально об этом порассуждать: когда заваливали первую диссертацию Бузукина, Мишка вел себя достойно и при тайном голосовании, несомненно, был «за».

— А что печалишься? — продолжал болтать гость. — Эта леди огорчила? Вечно ты красотками окружена. Идут за жизненным советом? Не перенаправишь ее на мой адрес? В компьютере это элементарно, есть специальный значок… Я в гостинице Дома ученых, номер два-один…

— Да, да, — закивала Анна, — сейчас же побегу, верну… — Но сквозь шутку у нее уже прорывался гнев — нужно было готовить сына к школе, а Белендеев, кажется, с ночи еще не протрезвел и слишком заигрался.

— Ну честно, кто такая? — настаивал Белендеев. — Она талантлива?

— Очень. Галя Савраскина, была Штейн, теперь свободна… Но не трогай ее ради бога… Травмирована таким же плоским остряком, как ты… — Анна нарочно дерзила гостю, понимая, что сейчас Мишка-Солнце перестанет наконец валять дурака и скажет, что его, собственно, привело в нынешний Академгородок.

И он заговорил, правда, еще улыбаясь и кланяясь, как японец (это у него уже неискоренимая привычка):

— Я понимаю, что ты понимаешь, что я понимаю… Но если прямо, как милиционер, — я богат и хочу помочь, чтобы наша наука не вымерла… Вы же тут, как мамонты, блин. Найдут через сто лет в мерзлоте…

— Богатый — это хорошо… — задумчиво посмотрела на него Анна. — И что, ты прилетел деньги раздавать? Покраснел-то, покраснел!.. До четырехсот ангстрем. — Белендеев, конечно, помнил: это любимая шутка Бузукина. 400 ангстрем — длина волны света, соответствующего красному закату. — Если ты богат, как Гейтс, конечно… Но что-то я не слышала о втором мультимиллиардере…

Белендеев погасил улыбку и рассказал, что у него в Штатах есть лаборатория, фирма, он действительно не беден — что-то изобрел уже там.

«А может быть, и отсюда увез? — подумала Анна. — Всегда был талантлив, особенно в электронике…»

— Еще могу сказать, что некий могучий фонд обещал поддержать, если я создам новый Лос-Аламос или Кавендиш… В мирных целях, конечно… Ну я условно…

— Врешь ведь!

Белендеев, зажмурившись, покачал головой.

Кто знает, может, и не блефовал.

— Ну а ко мне-то зачем? — спокойно спросила Анна. — Ты же знаешь, я никуда не поеду… Ни за какие конфетки.

— И даже если конфетки сладкие? — зажурчал тихим смехом Белендеев. Ребенку твоему бы «пондравилось».

— Нет, Миша, правда, не по адресу. Иди к начальству. Хотя…

Нынче никто никого не спрашивает. Это было ясно обоим. Захочет поехать юноша — скатертью дорога. И ни директор Института физики Марьясов, ни директор Института биофизики Кунцев никого не удержат.

— КПСС нету, — еще ласковее журчал Миша. — КГБ нету. Ты здесь для всех нас, как мать-хранительница очага… Твоя рекомендация…

Ах, вот оно что! Лезет иголкой прямо в нерв. Имеет в виду, разумеется, что вдова гениального Григория Бузукина пользуется непререкаемым авторитетом среди ученых среднего поколения. Во-первых, сама не дура, во-вторых, в партии не состояла, упряма и самостоятельна во всем, что, несомненно, вызывает восхищение у желторотой молодежи.

Это ведь она еще во времена СССР, беременная, располневшая, просидела долгую ледяную осень в тонкой палатке на берегу таежного озера с карстовыми пещерами, ожидая появления оттуда «сибирской Несси», красноглазого ящера, предсказанного безумным старичком академиком Ивановым-Зайончковским. И это она спустила с лестницы очередного товарища из парткома, явившегося увещевать ее за аморальный образ жизни: взялась-де отнимать Газеева у его смуглой красавицы-жены. А тот прятался потом от них обеих в подвалах Института биофизики… Это счастье, что Анечку, брошенную, с ребенком, взял в жены Григорий Бузукин… Только жаль, недолог был счастливый союз — вечно хохочущий, белозубый Григорий умер от инфаркта… Прилег, улыбаясь, и ушел…

В тот год Мишка-Солнце уже работал в Канаде, но ему все подробно описали. Он послал телеграмму с соболезнованием, которая не дошла… Он звонил, а сибирская телефонистка сказала, что АТС Академгородка временно не работает… Но изменились, слава Богу, времена. Свобода. Так чего бы Анне Муравьевой не уехать в Штаты?

— Нет, милый мой. Я уже старуха и этим горжусь.

— В сорок лет?

— В Сибири год идет за полтора. Хочешь кофе?

— Я ничего не пью, — мгновенно ответил Мишка-Солнце и глянул на часы. — До… до половины восьмого… Вот, сейчас как раз половина восьмого. Можно.

— Ты все такой же, Миша.

Анна быстро намешала растворимого кофе в чашки, нарезала сыра и колбасы, открыла баночку маслин. И, вздохнув, сказала:

— Хорошо. Записывай. Вот кого надо спасать. Раз ты у нас такой богатый. — И начала перечислять фамилии молодых физиков и биофизиков, оказавшихся без работы…

А профессор Белендеев, достав блокнот, не чинясь, аккуратным почерком записывал…

Через час он поблагодарит Анну и протянет сотенную американскую бумажку. Анна усмехнется и вернет ее.

С улыбкой японца Мишка-Солнце протянет ей две бумажки по сто долларов. Муравьева вернет и их.

Хохоча, Мишка-Солнце протянет ей пачку банкнот. Анна скажет:

— Русские женщины не продаются.

И, так пошучивая, они расстанутся…

8

— Сынок, ты куда? — окликнула мать сына, механически прошагавшего мимо нужной двери на чужой этаж. — Мы пришли. — И постучала кулачком в дверь она не любила звонки.

И в эту минуту в кармане кожаной куртки у Алексея запиликал сотовый телефончик — единственная уступка от дирекции Института биофизики ему, доктору наук.

— Мам, извини. — Алексей отвернулся. — Внимательно слушаю.

— Алексей Александрович, — звонко произнесла Кира, секретарша директора Института физики академика Марьясова, — тут у нас гости… Про вас спрашивают.

— Кто?

— Профессор… Ой! — Ей не давали говорить. Слышался смех. — Он теперь… руководитель…

— Ну кто, кто?

В трубке зашуршало, и мягкий картавый голосок спел:

— Над Канадой небо синее… Только все же не Россия…

А, это Мишка-Солнце явился со своей новой родины, всегда что-то знающий, чего другие не знают.

— Когда появишься, родной? Уж и на работу пора.

Странно, Алексей никогда не был с этим господином на «ты». В знаменитые годы расцвета Академгородка Левушкин-Александров, в лучшем случае как один из перспективных молодых ученых сиживал у «стариков» на таинственных семинарах, слушая относительно безумные теории, так называемую мозговую атаку корифеев. Всё миновало. Что теперь-то понадобилось заграничному гостю?

— Посидим, погуторим, — ласковой скороговоркой продолжал Белендеев. Я в Доме очень ученых, в гостиничке. Могу и в ресторане внизу подождать. Это раньше у дворян называлось второй завтрак. Давай через полчаса?

Отказать бы совсем, но Левушкин-Александров, запинаясь, ответил:

— А если попозже? У меня всякие обстоятельства…

Черт его знает, может, на ловца и зверь бежит.

Ну где же сестра? Уже на работу убежала? Наконец, с той стороны двери защелкал, завозился ключ в разболтанном замке.

— Батюшки! Мамочка! Братик! — замурлыкала в дверях тоненьким голоском, как девочка, Светлана, остриженная и покрашенная нынче под Мерилин Монро. И указала за спину острым длинным малиновым ногтем. — А тут ваша Броня2 звонит. Что опять эта халда натворила?

— Да ничего, — мягко ответила мать, проходя в квартиру и крестясь. — У нас все хорошо.

— Кричит, чтобы не сердились… У нее изжога, вот и сорвалась… Ждет вас к семи — пельмени сварит.

Алексей Александрович ненавидел пельмени, особенно магазинные, с толстым слоем теста, но все эти годы ел их, чтобы не ссориться с женой.

— Нет, нет, ты сейчас не уйдешь! — Сестра перехватила тоскливый взгляд брата. — Светланка-дубль уже не болеет, вместе чаю попьем. Я торт медовый купила. А на работе подождут.

— Нет, побегу, — сказал Алексей Александрович. — Приехал профессор Белендеев из Америки.

— Дядя Миша, что ли? Первые сутки ему не до мужчин… Если только не поменял на Западе ориентацию… Ну, посиди же с нами, братец!

Алексей Александрович против воли кивнул, молча повесил куртку и прошел в большую комнату, где вся стена пестрела цветными и черно-белыми фотокарточками артистов и рок-певцов мира.

Сестра Светлана как была, так и осталась к своим пятидесяти годам восторженной дурочкой, хотя на работе — в бухгалтерии «Сибэнерго» — ее за аккуратность все хвалили. Лучше бы они свет у людей не выключали, бандиты Чубайса! Три дня назад снова учинили так называемое веерное отключение, и вся хлорелла под погасшим ртутным солнцем, один из компонентов питания предполагаемых космонавтов в дальнем (марсианском) плавании, увяла…

На полке мини-набор интеллигенции: Библия, Булгаков, Солженицын, Вознесенский. О, еще Конфуций! Когда-то читал, ничего не запомнил.

Алексей Александрович открыл наугад томик «Изречений»: «Учитель Цзэн сказал: „Если будут чтить умерших, помнить предков, то в народе вновь окрепнет добродетель“».

Ну и что тут особенно мудрого? Да, всё так, ну и что с того?

«Учитель говорил: „Кто постигает новое, лелея старое, тот может быть учителем“».

Свод банальностей. И сколько их тут, изречений? Боже мой, сотни!

— Я пойду. До вечера.

9

Что есть гений? Почему одного человека чтут веками, а другого — нет? Конфуций был великий знаток семейного и государственного порядка, кладезь всевозможных ритуалов. И что, этого достаточно, чтобы прославиться?

Как рождается великая сила авторитета, магия имени? Один сибирский писатель как-то по телевизору ляпнул: «Если бы нас столько печатали, как Астафьева, то и нас бы знал народ…»

Ой ли? Разве мало печатали еще недавно Маркова и Сартакова?

А взять ученых… Сколько было дипломированных философов в СССР! Алексей Александрович ходил в студенческие времена на семинары по марксистской философии, где, сатанея от тоски, пережидал, пока пустопорожняя болтовня кончится… Где сейчас эти знатоки? Они теперь политологи. Бывший парторг университета ездит на роскошной «Тойоте», стал политтехнологом, имиджмейкером! Верноподданническая морда с усиками преобразилась, теперь он носит баки, на шее розовый платок, как у гея.

Да и братья-физики, биологи. Уж здесь-то бы, казалось, на мякине не проведешь! Ан нет! Можно! Сколько лженаук появилось! Сколько самозванцев! Снова на кону вечные двигатели! Таинственные открытия, которые невозможно повторить только потому, что мы, видите ли, мешаем процессу тем, что не верим! Гениальный лжец академик Лысенко может отдыхать в своем золоченом гробу. «Дайте мне три миллиона долларов — и я докажу, Родина будет гордиться мной!»

Но не до шуток. По правде сказать, человек подошел так близко к самым сокровенным секретам бытия, что ВСЁ ВОЗМОЖНО. И это ощущение сводит с ума и вполне умных людей. Это как во время игры в карты — возбуждение доходит до предела, назад ходу нет! Черт знает, может, действительно вода умеет запоминать и даже думать? Может, и в самом деле нейтрино вовсе не такие, как мы про них думали? И, кроме структуры ДНК-РНК, есть некая невидимая волна поверху, которую иначе как божественным благословением не назовешь?..

Он сидел в лаборатории и пытался понять: что же ему делать дальше? ЗДЕСЬ ему уже скучно. ГЛУБЖЕ копать нет возможности. УЕХАТЬ он не может по определению: мать, сын, ученики… и много чего другого, в чем он до сих пор не может до конца признаться себе.

В филенчатую самодельную дверь тихо постучали.

— Да?

Заглянула уборщица тетя Туся в сиреневом берете.

— Может, что на обед принести? В буфете пирожки с печенкой.

— Спасибо, нет.

Рослая носатая тетя Туся всегда хвасталась тем, что похожа на актрису Раневскую. Она была такая же нескладная, она и курить стала, чтобы походить на великую артистку-матерщинницу. Алексей Александрович ей доплачивал еще и полставки лаборантки: тетя Туся прекрасно стерилизовала стеклянную посуду лаборатории.

И вновь запиликал сотовый.

— Слушаю.

В трубке смеялись, гоготали. И опять мягкий говорок Мишки-Солнца:

— Не передумал? Я через пространства вижу… Тебе, малыш, одиноко… А тут у нас рассказали историю, будто осетра подцепили на Енисее, размером с весло. Вытащили, а внутри знаешь что? Золотая медаль Героя Соцтруда. Кто-то вместо блесны использовал… Н-ну вы тут дошли, друзья мои!

— Перестаньте! — буркнул Алексей. Господа обедают.

Но тот умный, понял, что перебрал, мигом сменил тон и этак доверительно:

— Я один из номинаторов на премии в Штатах и в Европе. Мне обещают даже нобелевские списки показывать… — Господи, всю жизнь блефует. Еще в советские времена, когда никого из их компании никуда за рубеж не выпускали, у него на лацканах пиджака вечно блестели значки со всякими иностранными аббревиатурами. Таились они у него и за лацканами — иногда Мишка с многозначительным видом отгибал лацканы и показывал. Уверял, что он член многих академий и ассоциаций… Мишка-Солнце любил юмор, брал пример с великих физиков современности. Бузукин его прозвал «многочлен Ласкаля» (переиначив имя великого Паскаля), студенты с восторгом запомнили.

— Кстати… — продолжал ворковать, как голубь, в трубке тенорок Белендеева. — У тебя есть что-нибудь архиважное? Хочется чудес. Все чудесатей и чудесатей.

Да, чудес хочется. Во всем Институте биофизики осталась, дай Бог, половина народу. Не нужны государству, засыпанному пустыми полиэтиленовыми бутылками, новые материалы на производство бутылок, которые после употребления легко и безвредно разрушались бы… Не нужны биолюминесцентные индикаторы здоровья — до сих пор выпускаем опасные ртутные термометры… Не нужна экологическая биотехнология… А ведь столько накопили ядовитых отвалов!

Ах, если бы сейчас с неба в руки Алексею Александровичу упала пачка денег… Что бы он сделал? Если бы много денег — осуществил бы тайную свою мечту, построил «Трубу очищения». Он никому о ней не рассказывал, лишь однажды, будучи в новосибирском Академгородке, разоткровенничался. Коллеги снисходительно поулыбались… Хотя лишь на первый взгляд идея безумна и вполне может себя окупить…

Мы живем в замаранном мире, дышим дымом, потребляем черт знает что (взять хотя бы диоксин, рождающийся в наших чайниках из хлорированной водопроводной воды), уши забиты грохотом, глаза раздражающей мерзостью бытия! И люди в правительстве, на заводах, где угодно, принимающие решение — сокращенно ЛПР, — поголовно больны спешкой, жестоки, не думают о последствиях. Если где-нибудь в лесу, в горах выбрать клочок живой природы, чтобы было здоровое озеро, цветы, птицы, животные, и там читать для ЛПР лекции по экологии, просвещать их, показывая, как работает природная экосистема, живая цепочка в воде и воздухе, и как легко ее прервать… А главное — чтобы они все поспали одну-две ночи в «Трубе очищения»…

Что это и для чего? Если мы представляем собой тончайший механизм природы, куда хитроумней компьютера и куда более ранимый, то, может быть, сны — это каждодневная коррекция мощными силами космоса нашей «электронной» системы? Причем, учитывая, что каждый человек — по задаткам гений, то почему бы, давая человеку возможность выспаться как можно ближе к неискаженным полям космоса (например, в горах), не помочь ему стать хотя бы добрей? А поскольку нет возможности проводить ночи непосредственно на горе Эверест или горе Арарат, почему бы не поднять над человеческим телом некую вертикальную трубу из токопроводящего металла, которая отсекала бы вредные боковые электрические и магнитные помехи?..

Алексей Александрович давно уже отключил сотовый телефон и брел по городу к сестре, за мамой.

А куда еще податься? Что роднее родных?..

10

По длинному темному, при одной горящей лампочке в конце, коридору общежития аспирантов в поздний этот час плелся уже крепко навеселе неугомонный заграничный гость Белендеев все в том же затрапезном, джинсово-молодежном виде, в сопровождении долговязой дамы в короткой юбочке, на шпильках, на плечах ее болталась накидка из песца или волка, сразу не разобрать.

Вид дамы мигом переменился, как только она постучалась и в отворенную дверь хлынул свет: стали видны сквозь косметику все овражки на лице женщины, которой далеко за двадцать.

За порогом переминался рослый юноша в китайском спортивном костюме, в тапочках на босу ногу, чесал затылок. Он явно в этот час никого не ожидал.

— Господин Нехаев здесь живет? — строго спросил Белендеев, делая вид, что заглядывает в приоткрытую ладонь, в которой якобы лежит бумажка с написанной фамилией.

— Д-да… — заикаясь, ответил хозяин комнаты, удивленно всматриваясь в гостей. Узнав, наконец, женщину, он поздоровался еще более удивленно: Елена Васильевна, вы?

— Ну я, я, котик, — прокуренным баском отвечала Елена Золотова. — Мы к тебе, Вова, на минутку. Впустишь?

— Ко-ко-конечно… — посторонился юноша. Лицо у него было доброе, губы трубочкой, словно он все время что-то насвистывал. На левой кисти синие буквы «Катя» и заходящее солнце с лучами.

Спохватившись, он подтолкнул гостям единственный стул. На тахте белела постель, не сядешь.

— По-по-пожалуйста…

— Ты не знаешь его? — спросила Елена, кивая на толстенького гостя. Профессор, член двух академий, один из отцов-основателей нашего Академгородка Михаил Ефимович Белендеев. Ныне живет в Штатах.

— А-а… — протянул Нехаев.

Конечно, он слышал эту фамилию, но для него она казалась уже канувшей в историю.

Белендеев вдруг рассыпался смешком.

— Не пугай его! — И, подмигнув Нехаеву, показал на Елену, на ее юбку. — Анекдот слышал? Приехали шотландцы, все в юбках, а один в брюках. Кто-то спрашивает: а почему он в брюках? Те отвечают: а он гомик.

Нехаев растерянно улыбался, не понимая, зачем к нему пришли.

— Не пугай его, — теперь уже пробасила Елена Золотова и села на стул, забросив ногу на ногу. — Ты у Алеши работаешь, у Левушкина-Александрова?

— Н-ну.

— Как у него сейчас дела? Он доволен жизнью? Говори честно, мы сейчас к нему… Зашли к тебе, чтобы как-то подготовиться… не обидеть…

Нехаев мучительно соображал, чего же от него хотят эти люди.

— Что-нибудь новое делает? Как финансирование? Ты же лаборант, даже старший… Как приборы? Есть ли договора с Минздравом или с кем там у вас, у биофизиков?.. Выделили какие-нибудь ценные штаммы?

Наконец, Нехаев неуверенно и путано заговорил. Договоров никаких нет. Биостенд старый, его изготовили в Орехово-Зуеве на военном заводе еще на королёвские деньги, предполагалось — будет готовить хлореллу для космоса, а потом оказался не нужен. Но ничего, клокочет… Нынче на нем Алексей Александрович эволюционные задачи решает… это если использовать дрожжи…

— Дальше, — морщась, прервала его Золотова.

— Насчет же-железобактерий… Раньше Но-норильск проявлял интерес, а сейчас… на-нашли богатую руду. Зачем им отвалы перерабатывать? Да и до-дорого — электричеством наращивать бактерии…

— Дальше.

— Я больше н-не знаю. Он много думает… к физикам хо-ходит… Мо-может, что-то новое готовит?

Белендеев кивнул.

— Соскучился! Он же начинал, как физик. Один из тех, кто геостационарные спутники спасал от солнечного ветра… Но это вчерашний день. И это всё, как сказала миледи королю?!

Нехаев нерешительно помялся:

— Как-то сказал — хо-хочет что-то такое создать… Влияние космоса на сон, что ли…

Белендеев и Золотова переглянулись.

— По-моему, плешь, — сказала Елена, доставая из сумочки сигарету и закуривая от мгновенно вспыхнувшей в руке Белендеева зажигалки. — Кризис. Он выдохся.

— Ты считаешь, non perspektiva? — промычал гость. — Ну в таком случае куда еще заглянем? — Он поднял руку, чтобы разглядеть часы. — У нас в Нью-Йорке сейчас как раз десять утра.

И вдруг Нехаев заволновался. Честный малый, он решил почему-то, что эти люди недооценивают его руководителя, и заговорил, заикаясь и дергая головой:

— Но знаете, у него це-це…

— Муха цеце? — весело переспросил Белендеев и, немедленно сделав серьезную мину, посмотрел ему в глаза. — Извините, слушаю.

— У него целая тетрадка идей. Он предлагал аспирантам, в подарок отдавал… чтобы только не уходили…

— Да? — Елена рассмеялась. — Я помню, когда он еще аспирантом у Соболева был, свои идеи дарил за конфеты, а конфетами девиц угощал. И что там, в этой тетрадке? Говоришь, про влияние звезд? Нет, нам нужны гениальные идеи, котик.

— У н-него есть!

— Вряд ли, котик. В последнее время ходит бледный, жалкий.

— Он ду-думает… все время думает… Руками уши закроет и ни-ничего не слышит…

— Перегорел! — безжалостно сказала Золотова. — Оно и понятно — к тридцати трем годам уже доктор наук, профессор. Самая первая свежая песенка спета. Ах, если бы что-нибудь новенькое! Михаил Ефимович посодействовал бы тому, чтобы члены нобелевского комитета…

— Тс-с, — остановил ее Белендеев. — Решим в рабочем порядке. Так у нас раньше говорили? Да, кстати, какая у него любимая пословица? Ну, поговорка?

— По-поговорка? — недоумевал Нехаев.

— Ну, для контакта? Как пароль у преферансистов?

— Какая у него… — Вдруг лицо лаборанта просияло. — Не плю-плюй в колодец — вылетит, не поймаешь.

— Неплохо! А такой анекдот слышал? — Он снова подмигнул хозяину комнаты. — Еврей решил бежать за границу. Это еще в те годы… Сунул жену Сару в рюкзак, рюкзак на спину — и пошел. А пограничники: «Стой! Что в рюкзаке?» — «В рюкзаке посуда». Пограничник бабах сапогом по рюкзаку. А оттуда раздалось: тгам-тагагам!.. — Рассмеявшись журчащим смешком, гость протянул кулак: — Прочтете, когда мы уйдем. О кей? — И, переложив что-то измятое из кулака в руку Нехаева, вышел из комнаты. — Тгам-тагагам!..

Когда старший лаборант раскрыл свой кулак, то увидел на ладони пятидесятидолларовую бумажку. Зачем это они? Или у них так принято? Но он же ничего толком и не рассказал… Да и что он может знать про новые идеи своего руководителя?

Но Нехаев заблуждался: он много чего поведал умному и тертому заграничному гостю.

11

Они медленно пошли по вечернему городу — сутулая маленькая старушка и младшее ее дитя. Алексей нес над головами зонт.

Крапал крест-накрест дождь, проблескивая при свете фонарей и витрин.

— Это где мы сейчас? — спросила мать, делая вид, что озирается.

— На улице Воскресенской, — ответил сын. — Ну, бывшей Марата.

— А-а! — Старушка остановилась. — Марат, кстати, был неплохой человек.

— Постой, трамвай идет.

— Это который?

— Третий.

— Поехали на нем.

— Мама, это же по кругу, через весь город!

— Ну как хочешь, — смиренно, как всегда, согласилась мать, и Алексей подумал: «А куда торопиться?» Помог ей подняться в вагон, сели у окна, сын за спиной матери. Трамвай тронулся, в тряске и перестуках разговаривать было трудно, и они долго молчали.

— Где мы сейчас? — Он услышал наконец ее дребезжащий голос.

— Старый цирк проехали…

Мать снова затихла. Минут через десять встрепенулась:

— А памятник сохранился? — Она имела в виду памятник борцам за свободу.

— Конечно, — соврал сын.

На месте бывшего монумента из бетона, изображавшего в стиле кубизма пролетариат, разрывающий двуглавого орла, теперь стояла стеклянная свеча банк «Олимп».

— А сейчас проспект Комсомола?

— Да, мам.

Алексей подумал: «Наверно, мысленно видит весь город…» Но если мать и видела мысленно город, то скорее всего город прежних, военных лет, когда она пришла сюда голоногой бесштанной девчонкой (да, она всегда так и уточняла среди своих: бесштанной) пешком из деревни Красные Петухи. Красными Петухами деревню назвали, говорят, потому, что она постоянно горела — только отстроится, вновь горит. То ли потому, что стоит на холме и молнии ее полюбили, то ли народ такой…

Устроилась на оборонный завод, где два года ворочала тяжеленные снаряды, пока не надорвалась, — была же худющая… Назначили агитатором, так и пошла дальше по жизни — в комсомоле, в партии…

А он? Алексей Александрович вскинул глаза: вон он, на холмах, университет, похожий на горсть беспорядочно брошенных друг на друга костяшек домино. Там когда-то учился он и училась курсом старше Броня Скуратова. Вот и общежитие прилепилось сбоку, где они познакомились в одну из новогодних ночей. Алексей, как и многие студенты, проживавшие в квартирах с родителями, часто бегал туда на танцы — в общежитии кипела веселая жизнь.

Пройти в «общагу» для своих было просто — туда вел прямо со второго этажа физмата стеклянный рукав, как в иностранных аэропортах — к самолетам. Можно было постоять внутри этой горизонтальной сосульки и посмотреть на березовую рощицу внизу, на облысевшую, как Горбачев, Большую сопку вдали над ней грибы телеантенн, а сбоку, вроде гигантских санок, забытых стоймя, макушки искусственных трамплинов. Под одним из них погиб его друг Митя Дураков, именем которого Алексей назовет впоследствии своего единственного сына.

Митю, взлетевшего на лыжах (и не в первый раз!) с самого высокого трамплина, снесло сильным боковым хиусом на пихты… Алексей никогда не забудет, как тело друга, словно кровавый рюкзак, повисло на сучках…

Алексей всегда во всем доверял бесстрашному Мите, который мгновенно отвечал на любой вопрос (Алексею еще подумать надо, обсосать вопрос, как леденец).

«Что же делать?» — бормотал порой Алексей.

«Что делал, то и делай! — рубил Митька. — Начал бриться — брейся. Начал целовать девушку — на курево не отвлекайся…»

Алексей с Митей вместе ходили и в общежитие. Там, в зале на первом этаже, мигал свет, гремела музыка. Сюда из комнат спускались разгоряченные вином, жующие (чтоб не пахло) молодые люди, и отсюда парами торопились наверх, чтобы в уединении, запершись, побыть вместе, а то и «заняться любовью», как это называется теперь. Хотя в ту пору еще немногие девицы решались на подобные подвиги…

И судьба распорядилась так, что именно в общежитии Алексей познакомился с Броней. Был канун Нового года. Алексей с Митей взяли в гастрономе за шоссе две бутылки новосибирского «искусственного» шампанского и поднимались по лестнице «своей» общаги.

Они направлялись в гости к Белле Денежкиной, певунье с гитарой, но вдруг им помешало препятствие — в коридоре мыла пол некая девчонка с первого курса, оглядываясь и крутя задом. Решили ей не мешать и подняться на этаж по другой лестнице.

А там нараспашку была открыта дверь в одну из комнат, визжала музыка, царил полумрак, сияла крашеными лампочками елка и голые девичьи руки зазывали прохожих мальчиков:

— Вы мужики или вы голубые?

— Мы мужики розовые, если раздеться на пляже, — быстро ответил Митя, он всегда был решительным, и свернул в сладкую тьму. И Алеша покорно заковылял за ним, хотя не очень хотелось лезть в этот шум, его тянуло на пятый этаж…

Там у Беллы в гостях, возможно, сидит Галя Савраскина, по студенческой кличке Лань. Однажды в университетской библиотеке, оказавшись неподалеку друг от друга за столами, Алексей и Галя уже переглянулись несколько раз до взаимного смущения и покраснения. У него сердце зашлось: неужели такая красивая девушка что-то в нем нашла? И он надеялся увидеть ее не в официальном месте. В новогоднюю ночь действуют магические законы…

Но, увы, Алексею не было суждено провести эту ночь рядом с Галей Савраскиной. Они с Митей загуляли с девицами с истфака. Там, помнится, были две пятикурсницы и две помоложе… Напились до полного свинства, и Алексей, очнувшись средь бела дня, увидел, что лежит припертый к стене на узкой койке под тонким байковым одеялом рядом с раздетой догола незнакомой пышной девицей, которая и была Броня Скуратова. Сам он был, правда, в майке и брюках.

Почувствовав, что Алексей проснулся, девица, смеясь, зашептала:

— Ты чё такой трус? А еще длинный.

Вокруг них спали вповалку на кроватях и даже на полу сопящие пары, пахло винным перегаром, окурками, носками и чем-то еще мерзким, как бы тухлой колбасой и разлитым медом.

— Трус? — хрипло переспросил Алексей, втираясь спиной в стену.

— Уже успел одеться! Давай еще раз…

Что она такое говорит?! Шевеля пальцами обеих рук, как двумя пауками, повела по его телу, попутно ловко расстегнув ремень и «молнию».

— Поспим на том свете. Хороший мой, славный…

12

С Галей Савраскиной, страстно желая этого и страшась, он все же столкнулся через несколько месяцев на кинопоказе в актовом зале — они оказались на соседних стульях. Если это и случайность, то явно подстроенная Митей.

Он уже давно заметил, что его друг при любой случайной встрече с этой девушкой останавливается как спеленатый.

И вот Алексей должен сесть рядом с Галей, она разговаривает с соседкой, глядя куда-то в сторону. В белой блузке и белой юбке, широкая коса на плече, сама маленькая, коленки вместе.

Алексей, неловко крутясь, опустился, пригнул голову, чтобы не мешать сидящим сзади, и шепотом поздоровался:

— Привет. — И, пока не начали кино, быстро добавил: — Жаль, в Новый год я вас не увидел.

— Да… — просто ответила она. Значит, ничего не знает, не рассказали!

А когда свет погас, началось кино, Алексей робко взял руку Гали, и она не отняла ее. А когда совсем стемнело (на экране плыла ночь), поднял ее руку и прижал к губам…

Господи, как дивно они бродили потом по ночному городу, он перед ней дурачился — падал в осенние астры на клумбе рядом с гранитным львом или медведем и лежал, скрестив руки на груди и закрыв глаза, потом резко открывал их и кричал:

— Оживают и камни, когда мимо проходит Савраскина!

Она была такая милая и такая покорная на вид, Лань и есть Лань, но внутренним чутьем Алексей понимал, что она бы не позволила ему ничего лишнего. Да он и в мыслях не держал.

Галя любила стихи и помнила их очень много, и Алексей тоже полюбил стихи, читал ей при встречах с надеждой, что певучие строки скажут Гале больше, чем он своим косным языком…

Они должны были пожениться, это было ясно всем, — может быть, на теперешнем четвертом курсе, а может, и традиционно на пятом, со свадьбой в студенческой столовой.

13

Но случилось так, что Алексей в апреле был вынужден снова зайти в общежитие, — ему передали пожелание коменданта Раисы Васильевны, что надо бы кому-то из друзей забрать вещи погибшего зимой Мити. Родители так и не приехали: отец в бегах, а мать, побывав на похоронах в феврале, теперь, судя по ее телеграмме, тяжело больна. Да и что ценного могло остаться после сына?

В вонючем подвале общежития, где хранилась картошка, Алексею выдали легкий чемодан с запавшими боками, ветхое пальто и шляпу, которую Митя любил надевать, ботинки кто-то уже прибрал. И вот, поднявшись к проходной с этим печальным грузом, Алексей увидел Брониславу — она кому-то звонила от вахтера.

— Слышала, слышала. — Положив трубку, она пасмурно кивнула Алексею, но, как сразу стало ясно, говорила вовсе не о смерти Мити. — Уже комсомольскую свадьбу заказали?

— Заказали! — с вызовом ответил он, поднимая повыше чемодан, как таран, чтобы она дала дорогу.

— Ну и хорошо, — вдруг согласилась Броня и, наконец, догадавшись, зачем приходил в общежитие Алексей, вздохнула. Глубоко посаженные ее карие глазки заблестели… Неужели от слез? — А Митька был мой друг… Ты помянул его? Выпил горькой за помин души?

— Н-нет, — пробормотал Алексей. — Митя не любил водку. — Надо было уходить немедленно.

— Грех! — решительно сказала Броня. — Ты русский или чучмек? Идем вместе с нашими помянем.

— У меня времени нет…

— Как хочешь. Видно, так его любил. — И Бронислава отвернулась, тряхнув шаром золотистых волос.

Не хотел, никак не хотел Алексей идти к ней в комнату и все же нерешительно топтался, пока она снова не повернулась к нему и не повела под руку на третий этаж, шаловливо нахлобучив себе на голову шляпу Мити.

На этот раз в ее комнате было чисто, на подоконнике в стеклянной вазе разбухли трогательные пушистые веточки вербы, окно распахнуто в сторону парка, оттуда доносилась духовая музыка — играли «Прощание славянки».

— А где же подруги? — сердясь на себя, спросил Алексей. Ах черт, а не хотел ли он втайне, чтобы подруг и не было вовсе? И они бы с Броней оказались наедине?

— Придут, — медленно улыбнулась Броня.

Она вынула из тумбочки и подала парню бутылку портвейна, он вынужден был пробить под ее взглядом карандашом пробку вовнутрь, что какими-то далекими ассоциациями еще больше повергло его в смятение. Раздраженно дергая рукой, налил в два стакана, и она, не чокаясь, с очень серьезным видом выпила. Выпил и Алексей.

И они замолчали: он — глядя в окно, а она — на него. «Мне лучше уйти, — снова и снова думал Алексей. — Вот сейчас взять — и уйти. Помянули — что же еще тут сидеть?»

— Хочешь идти — уходи, — сказала Броня. Он неуверенно поднялся. И услышал ее слова: — Но я думаю, у тебя с ней дальше поцелуев не пошло дело? Ведь так? Это нормально. Я тоже замуж собираюсь… А вот сейчас подумала: ты же, милый, опростоволосишься. Ты ж неумеха, а юноша должен быть образованней девушки. Иначе… — она наморщила нос, — такой неприязнью может обернуться… Идем, я тебя немного поучу.

И он понял, что никаких подруг здесь не будет. Броня, позевывая (может быть, нарочно), заперла дверь и задернула окно занавеской. Подошла к Алексею, встала, с вызовом глядя на него. Он шевельнул плечом, как бы защищаясь, Броня засмеялась.

— Нет, я пошел! — окончательно разозлился на себя Алексей. Хватит, однажды он был с ней по глупости. — Где ключ?

— Встанем как один, скажем: не дадим, — шаловливо пропела Броня строчку из знаменитой прежде советской песни, — Землю от пожара уберечь… Да беги, беги! А я ведь могу быть и вредной… Хочешь, фотку покажу… как ты рядом с мной спал?

Блефует…

— Нет, нет! — угадала она его мысли. — Фотка имеется… Моя подружка всю комнату сняла… Даже твоя косоглазая разглядит… Да ладно, не такая уж я бяка. Хочешь — отдам. Потом. — И она обняла его, прижалась животом…

Через неделю ему передали записку: «Забери фотографию в конверте у парней-химиков в комнате № 23». К парням можно было пойти.

Но когда после занятий Алексей заглянул в указанную комнату, там сидело человек семь студентов — играли в преферанс, и среди них Бронислава.

— А, гений пришел! — воскликнула она. — Пусть сядет!

У Алексея был талант угадывать карты (или запоминать, он сам этого не знал), хотя играть он не любил.

— Выиграй мне три сотни, что тебе стоит? А я этот конвертик отдам. Она достала из-за пазухи почтовый конверт. — Девушке надо на шампань и цвяты. — Она иногда нарочно ломала язык.

Алексей хмуро подсел к столу, игра затянулась до полуночи. Алексею неслыханно везло — ну не нарочно же парни проигрывали?.. Играли и время от времени попивали крепкое пиво, а потом и вино. И Алексея, с комками рублей и червонцев по карманам, уже пьяного, отвели ночевать в пустую соседнюю комнату. Он рухнул на кровать — и ночью, конечно же, его разбудила нежным поглаживанием Броня, и все повторилось — бездна и невыносимое напряжение, сладкая судорога, которой она не давала прорваться, темный, черный восторг на грани беспамятства, когда губы ищут губы…

— Сладенький мой, не бойся, ты мне не нужен, мне нужен дядька-шкаф, я же бедовая… чтобы я за ним как за каменной стеной… За профессора одного пойду, он на ученый совет сюда приезжает, вдовец… Тоже историк, частушек помнит — хоть год его слушай, а голос как у енерала… — Она прижималась к нему, нагая. — А пока его нет… и пока ты не женат, что нам мешает порадовать друг друга? Пусть это будет нашей тайной…

Но тайной это не стало.

Алексей это понял, когда встретил Галю в буфете и она холодно отвернулась. Он протянул дрожащую неверную руку, тронул ее за локоть словно каменный локоть задел у маленькой скульптуры в музее, даже не оглянулась.

— Галя… — Постоял в очереди и выбежал вон. Думал, что и она выскочит за ним — нет.

Несколько дней тоскливо стоял у колонн университета перед началом занятий и вечером, но Савраскиной нигде не было видно.

…Теплые нежные ладони, пахнущие духами, закрыли сзади его глаза.

— Страдаешь? Идем со мной. Я ее видела со старостой их группы… Кстати, держи фотку… — Броня сунула ему конверт, внутри которого и вправду лежала некая твердая бумажка.

Не оглядываясь, Алексей порвал конверт со всем его содержимым на мелкие клочья и высыпал в урну.

— Ну идем, идем, — тихо сказала Броня. — Через неделю я уже буду занята. Он старенький, но я другому отдана и буду всяко ему верна. Так писал Пушкин?

Впрочем, стихов она не читала. Но любила попеть, особенно за столом, горя маленькими глазками, всякие комсомольские песни.

Она рассказала, что была комсоргом школы, ездила на районные и областные сборы молодежи, имеет кучу грамот, побывала два раза в Артеке сначала как пионерка, а через два года — как вожатая…

Она брала Алексея лестью и вдохновенной ложью (а может, и не врала?), говорила, что ей никогда так не было ни с кем хорошо, как с ним. Что он у нее второй, а первый… Ах, первый был насильник, учитель физкультуры в их деревне. Плавали на остров, он ее догнал, сказал: «Молчи, а то задушу и ракам в камыши брошу…»

А однажды среди ночи вдруг села рядом в постели и заревела, утирая кулаками слезы.

— Ах, что мне делать? Я погибла…

— Что такое? — испугался Алексей.

— Я… я… нет, не могу выговорить этих слов… беременна… Господи, что теперь со мной будет?! И он не простит, и мама меня убьет… Знаешь, какая у меня суровая мама? Она судья… Ты, конечно, бросишь меня… а я… я встану возле церкви на паперти, буду просить Христа ради на ребенка… Что она плела? Почему непременно просить милостыню? — И все в меня будут камни бросать, как в Марию Мандалину.

— Магдалину, — вдруг озябнув с ног до головы, пробормотал Алексей.

— А я нарочно! — воскликнула она. — Я сама знаю, что Магдалину… Чтобы меня еще больше ты презирал… Ты почему не предохранялся?

Она его поймала на внушенной с детства родителями и русской литературой порядочности: переспал с девушкой — женись, это судьба… И он стал привыкать к этой мысли…

К июню, к ее выпускным экзаменам, Алексей понял: Бронислава все-таки неправду говорила. Или сама обманулась. Ребенок будет еще не скоро.

А вот Галю Савраскину он потерял навсегда.

14

Белендеев и Золотова ужинали в ресторане «Полураспад» Дома ученых, стол был накрыт на троих.

Вдали, на эстрадном возвышении, нарочито согбенные музыканты контрабас, ударник и саксофон — негромко импровизировали на тему бессмертного «Аленького цветка», хита 60-х годов.

— Нет, Алексей сам не явится. Его надо за руку, — пробасила Елена.

— Что он любит?

— Черт его знает! Вроде свойский парень, и все равно… Хочешь анекдот про него? Спутал по рассеянности квартиру, поднялся на другой этаж. И ключ подошел. Заходит: я в ванную. Жена чужая с кухни: хорошо. Вымылся и в чужом халате садится кушать. Женщина удивленно смотрит на него. А тут является муж металлург. Скандал. Спасла Бронька, жена, прибежала снизу, кричит этому: он у меня неопасный… импотент… Так что дело кончилось миром.

— А он что, правда, им-патент? — давясь смехом, спросил Белендеев.

— Откуда я знаю! Да вряд ли. Студентки глазеют на него, как на икону. А когда это… сразу же чувствуется… Но очень странный. Аспиранты рассказывают: в туалете моет руки, перед зеркалом провел по щеке… Стоп, еще раз… «И все же не совсем синхронно». И ушел.

— Да это старая хохма! Я ее в Израиле от Миши Козакова слышал!

— Да? Не думаю, чтобы он решил сострить. Просто он ТАКОЙ. Вот еще анекдот… Это уж, точно, здесь родилось. Марьясов попросил помочь сыну задачку решить. Алексей спрашивает: которую? Студент тычет: вот. Там по квантовой, с несколькими условиями. Говорит, до конца надо, Алексей Александрович. Алешка кивнул, взялся за свой нос, как обычно, и за час с лишним решил все задачи учебника с этого места до конца, нашел ошибку в одном ответе, написал письмо в Минобразования… — Елена зевнула. — Надо было кого-нибудь другого позвать.

— А кого? — Мишка-Солнце вынул блокнотик. — Вот, Аня диктовала… Здесь, кстати, Алексея нет.

— А ты и не понял, кого она тебе рекомендует? — Золотова насмешливо дунула на него струей дыма. — Ты, Мишка, хитрый, да и ведь и она не божья коровка. Читай, я объясню.

— Антонов, двадцать два года, незаконченная кандидатская по магнитным полям. Гений.

— Не знаю насчет гения, но парень болен, малокровие, ему надо на Запад. Дальше.

— Васильев Сергей, эколог. Ну, экологи у нас свои есть. Нам бы ближе к делу. Гаврилов Саша, гений, ученик Соболева. Ядерный магнитный резонанс. О!

— У него порок сердца… Анька его тоже вписала. Сердобольная тетка у нас Анька. Дальше кто?

— Егорова Нина, теоретик.

— Да, по стохастическим явлениям спец. Вешалась от неудачной любви. Умная, бери!

— С бабами вечные сложности… — пробормотал Белендеев. Сейчас он не улыбался, был серьезен и стар, как изъеденный червями гриб. — Но отметим. А ты-то кого рекомендуешь? Ты знаешь новый народ?

— Я все тут знаю. Только плати. Надоело обшивать Академ.

Он ослепительно улыбнулся ей.

— Я тебе дам тысячу баксов, но мне надо пяток действительно гениальных парней, которые не догадываются, что они гениальные.

— Ну дочитай, там посмотрим.

— Ивкин.

— Мудак и стукач. Она решила его выцарапать из нашей среды. Забери, пригодится… В любую компанию влезет, везде свой…

— Да?.. Кстати, знаешь, как по-украински «Кощей бессмертный»? Чахлык невмэрушший.

Лена покатилась от смеха.

— Всё-то ты знаешь! Кстати, ты в каком году уехал?

— В восемьдесят седьмом.

— Как же ты постарел! А я еще ничего?

Белендеев с готовностью задергал уголками рта:

— Ты нимфетка!

— Зрелая нимфетка — это что-то новое. Но врать умеешь, чем всегда и привлекал нас, бедных девушек. — Елена погасила сигаретку. — А наши старики, академики по должности, они тебе на хрен не нужны.

Белендеев кивнул. И все выжидал, глядя на нее.

— Хорошо. — Елена чокнулась фужером об его фужер. — Пиши.

— Я готов.

— Алексей Александрович Левушкин-Александров. И больше тебе никто не нужен. Это гений. И он действительно этого не знает, потому что самоед.

— Но Аня-то о нем… Ай андестенд.

Елена со смутной улыбкой смотрела на него.

— Мне, старухе, ты, конечно, не предложишь ехать?

Белендеев включил улыбку японца:

— Если согласишься, почему нет? Но ты напрасно думаешь, что всех собираюсь везти туда. Пусть они здесь работают — на меня, на нас.

— А-а! — Она снова закурила. — Возьми еще «бордо». Люблю «бордо». Ясно ежу — здесь работнички дешевле обойдутся… Ой, какой ты! Я тебя боюсь!.. Отчего у тебя такие большие зубы?

Золотова по обыкновению своему неожиданно опьянела, и разговор можно было прекращать… Белендеев попросил у официанта бутылку французского вина с собой, и замечательная парочка выплыла под звуки блюза из ресторана, чтобы подняться в номер к американскому гостю. Белендеев привык отрабатывать до конца свои обязанности…

15

Прошло три дня после скандала, который устроила Бронислава, жизнь дома, кажется, наладилась, но мутно было на сердце. Утром пришел с заявлением увольняться еще один младший научный сотрудник, Жора Пчелин, занимавшийся светящейся кишечной палочкой, — хоть закрывай тему… Сказал, пригласили в рекламное бюро — устанавливать люминесцентные лампы в витринах магазинов…

В лаборатории остались, кроме самого завлаба, шесть человек: легендарная тетя Туся, работающая в Институте биофизики с самого его основания, верные Кукушкин и Нехаев…

Наверное, пока не покинет лабораторию и Ваня Гуртовой, моложавый, как мальчик, с коротким чубом, в рубашке, застегнутой на все пуговки под самое горло, улыбчивый и тихий, себе на уме, кандидат наук, пишет докторскую.

Давно бы должен стать доктором наук и Женя Коровин, облысевший в свои сорок лет, с толстыми губами, как у негра, с черной бородой, с горящими глазами, суетливый и увлеченный делом… Но беда — горький пьяница. Сейчас на больничном… И вряд ли куда соберется.

А вот Артем Живило, возможно, уедет… Быстрый, чернявый, все схватывает на лету, но иной раз замирает, думая о чем-то своем… Какие-то его дальние родственники давно живут на Западе…

Конечно, можно будет попробовать в будущем году перетащить сюда пару аспирантов… Есть и на пятом курсе университета кое-кто. Например, Настя Калетникова… Ну, хорошо, уговорил их, они сюда пришли. И что дальше: вместе с ними пребывать в нищете, выцарапывая у дирекции крохи?..

Дверь в лабораторию вдруг распахнулась, да так, что зазвенели в шкафах стекла, — в гости с шумом ввалился профессор Марданов.

— Можно? Дождь, проклятье! — Прорычав, как старый пират, свою присказку, он остановился, оглаживая мокрые редкие волосы на массивном черепе. Ишь, прибежал, как молодой, без зонта и верхней одежды. Правда, и расстояние от корпуса физиков до корпуса биофизиков всего ничего, метров сто.

Крепко пожав коллеге руку, небрежно бросил Нехаеву:

— Оставьте нас на время, молодой человек. Как это у Мандельштама: «Почему ты все дуешь в трубу, молодой человек? Полежал бы ты лучше в гробу, молодой человек». Вернетесь через десять минут, время дорого.

Нехаев вопросительно глянул на своего руководителя, тот растерянно кивнул, и лаборант, схватив старый черный зонт, ушел. Алексей Александрович с удивлением смотрел на неожиданного гостя.

Марданов был известен тем, что когда-то завалил кандидатскую Гриши Бузукина, кстати сказать, своего ученика. Накануне защиты Марданов позвонил в Новосибирск, в Сибирское отделение Академии наук, и с ужасом узнал, что не прошел в членкоры… А он так надеялся… Кандидатскую Бузукина рецензенты и члены Ученого совета, да и сам Марданов, по предварительной прикидке думали сразу зачесть как докторскую. Она стоила этого… Но из-за провала на выборах в АН СССР зачем Марданову, доктору наук, в лаборатории еще один доктор? И Вадим Владимирович перед самой защитой подготовил нескольких своих мерзавцев с глупейшими вопросами, на которые нет ответа, а в конце и сам еще слезу пустил, сказав, что виноват, поторопил любимого ученика. И Гришу Бузукина прокатили…

Разумеется, очень скоро Марданов понял, какую непоправимую ошибку совершил, да и Бузукина через несколько лет не стало на свете, он превратился в легенду, и отныне с Мардановым мало кто приятельствовал. И Вадим Владимирович избрал для себя стезю яростного патриота. Он по поводу и без повода поносил Запад, уверяя, что уезжают туда только мерзавцы… И то, что он вдруг явился к Левушкину-Александрову, с которым отнюдь не был на короткой ноге, говорило об одном: он ищет союзника для какого-то шумного мероприятия.

Когда дверь за Нехаевым закрылась, Марданов оглянулся и спросил:

— А этот парень наш? Не сионист? — И, сев на табуретку, объявил: — Я на минуту, Александрыч. Знаешь, тут новый Чичиков объявился… Но если тот мертвые души скупал, то этот — живые. На зеленые тридцать сребреников хочет самых путных наших ребят смутить…

Алексей Александрович слушал его и понимал, что тревога Марданова в принципе ему понятна. Очень жаль, если наиболее перспективные ребята смоются из ненастной Сибири в Штаты. Они ведь не вернутся. Вот китайцы уезжают и возвращаются домой с деньгами, с опытом. А из наших еще никто не вернулся.

— Как думаешь, может быть, устроим обструкцию? Ходит, как Рокфеллер, ко всем заглядывает…

— Я за-зайду? — от двери спросил Нехаев. — Льет, будто из б-бочки.

— Конечно, конечно, — кивнул завлаб. — Извините.

— Я пока о-отряхивался, услышал… Вы про Бе-белендеева? — спросил Нехаев и добавил: — Он уже на фи-физмате в университете по-обывал, ему устроили овацию…

— Вот! А надо бы обструкцию, проклятье! — Марданов стукнул кулаком по колену. Нахмурив брови, помрачнев лицом, он сейчас выглядел, как государственный муж, обремененный высшими заботами нации.

— Походит — уедет, — холодно отозвался Левушкин-Александров. — У каждого своя голова.

— Голова-то голова, да ведь и закружиться может. Вот помните, с вами вместе заканчивал Олег Худяков? — Алексей Александрович кивнул. — Он сейчас в Оксфорде. И еще трое наших в Канаде, а одна студентка в Бразилии. На хрен ей Бразилия? Кофе жевать? Нет, гибнет, гибнет Россия, Алексей Александрович, я лично — хоть какие мне деньги предложи — тут останусь. И тут помру. Да, я, может быть, грешен, но пускай именно здесь мои стариковские кости найдут успокоение…

Насчет стариковских костей он, понятно, преувеличивал: в свои шестьдесят выглядел на пятьдесят, внешне гладкий, но жилистый, как шкаф из карельской березы.

— Все, все смотрят туда… на Запад… У вас нет валерьянки или водки? Сердце болит.

— Спирт есть, Вадим Владимирович, — отозвался Нехаев.

— Нет, это крепко… хотя… для сибиряков… Не желаете тоже, Александрович? День уж больно угрюмый.

— А, давайте! — вдруг согласился Левушкин-Александров и протянул деньги Нехаеву. — Пожалуйста, не в службу, а в дружбу… Принесите из буфета пирожков, что ли.

И, о позор! Он пил с Мардановым… И когда явился домой в полночь на слегка заплетающихся ногах, Бронислава к его удивлению не стала ругаться, а только радостно поцеловала. Оказывается, Марданов сообразил позвонить ей и успокоить, что Алексей был с ним: «Мы, как мужики-сибиряки, приняли на грудь по стопарю».

— А завтра мы с тобой примем на грудь, — прошептала Броня. — У меня именины.

Именины так именины. Правда, в прежние годы она никаких именин не отмечала. Но в субботу почему не отметить?

16

С утра Броня сбегала на базар, купила мяса, красной рыбы, села к телефону, пригласила в гости свою подружку по работе в госархиве Эльзу и при Алексее же, невинно сияя глазками, запавшими за румяные яблоки щек, позвонила его сестре Светлане — тоже позвала.

Мать постояла, сгорбясь, в двери своей спаленки, тихо удивилась:

— Почему говоришь, у тебя именины? Нет в православных святцах такого имени — Бронислава…

— Как это нет? — грубо оборвала ее Броня. И более мягко: — Как это нет? Ну, может, в православных нет, а у поляков есть… Они тоже славяне! Мама знала, какое имя давать, дед у нас был шляхтич.

— Может быть, — тут же уступила старушка.

— Ей-богу. Я даже помню… великомученица… как раз сегодня.

— Может быть, может быть, — кивала мать. — Конечно, если канонизировали…

Вечер в кругу семьи катился спокойно. Алексей всласть выпил вина, женщины трепались, сын Митя сидел в соседней комнате, уставясь в экран телевизора, играл в бесконечные погони и взрывы. Мать в конце стола словно бы дремала, сгорбившись, но всех иногда настораживала ее неизменная полуулыбка, притягивала внимание и заставляла время от времени обращаться к ней за согласием.

— Ведь правда, Ангелина Прокопьевна, раньше порядка было больше?

— Ведь правда, мамочка, — это Броня, — химии в колбасах было меньше?

Светлана почти не участвовала в застольном разговоре, говорили наперебой именинница и ее подруга Эльза. И лишь когда Эльза спросила, как на работе у Светланы, правда ли, что «Сибэнерго» образовало свой банк, не обманут ли ее начальники народ, не свалят ли за границу, ограбив всех, Светлана резко ответила:

— У нас другие люди! — И выразительно посмотрела в окно. Она ненавидела Брониславу и всех ее подруг и жалела Алексея…

— Да, да, — вдруг согласилась Бронислава и, потянувшись, миролюбиво обняла Светлану. — Давайте еще выпьем. — И неожиданно повернулась к старухе, ее будто прорвало: — Вот ты, мама, молишься… А знаешь, что там все туфта на постном масле? Христа, например, распяли вовсе не две тысячи лет назад, а в тысяча девяностом пятом году. Фоменко доказал. Понимаешь?..

Мать, насупившись, молчала.

Не дождавшись от нее никакого ответа, Бронислава вскочила и, прихватив бутылку вина, потащила за руку Светлану на балкон. Они там ворковали довольно мирно несколько минут, Алексей Александрович было успокоился, но вскоре до него стали доноситься резкие голоса. Мать, опустив голову на грудь, кажется, дремала. Алексей поднялся и включил музыку.

— Потанцуем? — обрадовалась Эльза.

— Она зажилась! Она не собирается помирать! — вдруг заорала Броня. Мне начхать, что ты обо мне думаешь! Хочешь — забирай опять на хрен… Мажусь или одеваюсь — уставится и молчит, молчит…

Алексей закашлялся, чтобы заглушить слова жены, помог матери, вялой и безучастной, встать и увел ее в спальню.

— Спасибо, сынок… — еле слышно прошептала старуха. — Я лягу.

Неужели все слышала? Когда Алексей, закрыв плотнее за собой дверь, вернулся в большую комнату, с балкона неслись слова одно страшнее другого:

— А меня презирает! Не идет на контакт! Подумаешь, партийная фифа! Я для нее бревно! А это она для меня — гнилое бревно с глазами!

— Как смеешь? — пищала Светлана. — Ты микроцефал!

— Смею! У меня сын! Ему надо расти!.. А она со своими иконами, со своим Лениным!.. Если ты не хочешь, чего ж твоя старшая дочь не заберет? Хорошо ей там, в Америке, в долларах жопой сидит…

Алексей Александрович постоял, бледный, под насмешливым взглядом Эльзы и, наконец, прохрипев:

— Нехорошо, Бронислава! Пошли вы все вон! — схватил куртку и выскочил из дому.

Он долго бродил по улицам, кажется, плакал, вернулся заполночь — сынок сидел перед экраном компьютера, Эльза и Светлана уже ушли, стол остался не убран. Бронислава в белых трусах, широко раскинув колени, пьяная, перед старинным маминым трельяжем разбирала огромную свою сверкающую прическу.

— Ты чего, где ты был? — невинным голосом пропела она.

У Алексея Александровича затряслись губы.

— Как… как ты можешь так о маме моей? Ты!

— Ну прости… ну погорячилась… — Поднялась и даже хотела его поцеловать открытым ртом. — Ну чего ты? Пусть у Светки поживет. Хоть неделю, блин… Чтоб мы соскучились. Я ее сама на руках на этаж подниму, лифт опять энергетики собираются отключать, Светка сказала.

— У нее там негде, — сквозь зубы выдавил Алексей Александрович.

— Как же негде? Двухкомнатная.

— А у нас трех!

— Но у нас мужчина подрастает. А она одна.

— У нее Вероника с дитем!

— Вероника с дитем? А что же у своего мужа-узбека не живет? Коттедж строят? Сколько он его будет строить? Он его будет строить всегда. А они будут жить у твоей сестры. И еще его туда пропишут…

Спорить с Брониславой — все равно что на ветру от спички прикуривать. В глаз искру вобьешь, а сигарету не зажжешь. К черту!

Алексей Александрович судорожно погладил сына по голове и пошел спать. Когда жена легла рядом, отвернулся. Но она не была бы победоносной Брониславой, если бы не возбудила его, все еще хмельного, на ночные дела, пусть и короткие… А где любовь, там и согласие…

«Как-нибудь само все образуется…» — подумал он, засыпая. Он никогда не любил свар… А возможно, просто-напросто трусом вырос, трусом, думая, что вырос брезгливым…

А еще одна идея Левушкина-Александрова состояла в том, что когда-нибудь на Земле люди, птицы, звери и рыбы начнут понимать друг друга. Уже сейчас сорока запоминает более тридцати слов, собака — десятка полтора. Лошади и свиньи умнее, чем мы про них думаем. А дельфины — и вовсе загадка с их скрипучим языком… И уже сейчас можно было бы попытаться составить будущий язык для Большого общения, учитывающий строение гортани птиц и зверей…

Утром проснулся от хохота. Жена визжит, сын Митя звонко хохочет, словно песик лает, — у них с Броней похожий смех, волнообразный.

— Что? — протирая глаза, спросил Алексей Александрович.

Броня, визжа, показала ему в сторону маминой спальни. Господи, что там? Что-то позорное совершила?..

Алексей Александрович заглянул в полусумрак маминой комнаты и с ужасом увидел: мать вся обвязана нитками и веревочками и притянута к стальным стойкам кровати.

— Как Гулливер! — смеялся мелкозубый сын. — Как Гулливер!..

Алексей Александрович быстро нагнулся и отвесил Митьке тяжелую оплеуху. Мальчик отлетел к двери и сполз на пол, Бронислава бросилась к нему и, оборачиваясь, зарычала:

— Не смей!..

— Это как вы смеете?!

— Ну, подурачился… Ты же сам ему говоришь — читай книги, не смотри телик. Вот он и прочел.

— Да ладно уж… — донесся до них тихий голос старухи. Она, наконец, поняла, почему не может подняться, лежала, кривя черный, беззубый рот. — Я не обижаюсь…

Как в дурном сне, Алексей Александрович принялся рвать нитки, схватил ножницы, освободил мать, обнял.

— Прости, мам… Я этому щенку еще покажу! Наслушался здесь…

— Не надо, — попросила старуха. — Лучше помоги встать. — Качнувшись, поднялась, сделала два шага, и незамеченная нитка потянула с подоконника вазу — та, упав, покатилась по паркету.

Мальчик неуверенно засмеялся, глядя на свою мать. Алексей Александрович взял сына за уши и, пригнувшись, посмотрел ему в глаза. Тот невинно, как в такие минуты Броня, моргал и скалился.

— Смотри… — только и проскрипел отец и, быстро одевшись, поехал на работу.

17

От всего происшедшего он решился, наконец, на встречу с Белендеевым. Тот звонил уже раз семь, хотя давно мог бы взять и заглянуть в лабораторию к Левушкину-Александрову. Но Мишке-Солнцу, видимо, не хочется говорить при незнакомых людях.

Что ж, если гора не идет к Магомету… Алексей позвонил в обеденное время в Институт физики, в приемную академика Марьясова: может, снова кофе с коньяком пьют?..

Кофе с коньяком у начальства точно пили (так сообщила секретарша Кира), но Мишки-Солнца там не оказалось.

Позвонил Анне Муравьевой — та ответила, что Мишка только что доложил анекдот и отчалил. Алексей набрал номер Дома ученых — сказали, что иностранный гость с некоей дамой спустился в ресторан.

Идти, когда человек настроен развлекаться, не стоит. И Алексей Александрович долго стоял у входа в свой институт, как буриданов осел, не решаясь: в лесу покружить с полчаса (голова болела) или все же зайти в лабораторию, узнать, как там молодые сотрудники.

И в эту минуту запиликал в кармане сотовый. Алексей достал телефон, и голос Мишки в самое ухо произнес:

— Я рад был узнать, что ты спрашивал обо мне. Я уж подумал, боишься бебешников. Да мне ничего от тебя не нужно. Только посмотреть на новое поколение, якие вы нынче, и вспомнить, що в нас було… Приходи! Красавица, которая составит нам компанию, твоя давняя знакомая.

— Кто? — упало сердце у Алексея. Не Галя же Саврасова?

— О-о!.. Угадай! Имя ее носит ваша… наша гениальная поэтесса…

— Белла Денежкина? — пробормотал Алексей. Господи, ведь именно к ней когда-то с покойным Митей он шел в новогодний вечер, а попал… Может быть, сама судьба его сегодня сводит с ней, чтобы еще сильнее помучить угрызениями совести? Да и с Михаилом Ефимовичем можно будет обсудить какой-нибудь проект. Например, создание фильтров алюминиевого завода город гибнет от облаков фтора, сжигающего не то что легкие у людей — стекла домов, превращая их в пчелиные соты…

Белендеев и Белла Денежкина сидели в дальнем тихом углу ресторана, изредка освещаемые разноцветными иглами лазерного света. Оркестр придет позже, а пока что в двухэтажных колонках гитара вкрадчиво мяукает под тихий звук ударных.

— О! Уот из ит? — Мишка-Солнце, сняв с груди салфетку, поднялся, рывком протянул широкую ладошку в перстнях: — Майкл. — Неслышно рассмеялся, обнял Алексея обеими руками, припал, как к столбу. — Теперь меня так зовут… Но для вас я все тот же Миша… «Мишка-Мишка, где твоя улыбка?» И, отстранившись, кивнул в сторону стола. — Уперед!

— Здрасьте, — Алексей Александрович поздоровался с Беллой. Эта мосластая, с бледно-рыжими, завитыми в стружку волосами, в зеленом платье с огромным декольте и сверкающим крестом женщина не сразу напомнила ему ту певунью-девчонку, которую когда-то обожал университет. Но Алексей Александрович всегда жалел женщин и посему изобразил, может быть, неловко, мину восхищения: — Вы все такая же!

— О!.. — Белла переменилась в лице и стала действительно слегка похожа на себя прежнюю — зубы весело оскалила, ресницами заплескала. — А я боялась — узнает, не узнает?

Мишка-Солнце вскинул короткую руку, сверкнув дорогой запонкой, и щелкнул пальцами, подзывая официанта. Он выглядел до смешного самоуверенным, хотя и прежде, говорят, не страдал от скромности. Подошедшему парню-официанту, не глядя, буркнул:

— Месье, как сегодня креветки?

— Креветок нет, — отвечал уныло официант с вислым носом, слегка подыгрывая гостю. — Креветки вышли.

— В таком случае жареного угря, месье.

— Угорь кончился, сэр. — Официант потер ухо и добавил: — Есть палтус… баранина… есть…

— Баранину, баранину! — потер ладони Белендеев. — Наши бараны не болеют коровьим бешенством. И красного вина!

— Грузинского, молдавского? — спросил официант.

Белендеев глянул снизу вверх очень строго:

— Ни в коем случае! Грузинские — подделка, а молдавские… — Он поморщился, поправил тяжелые очки. — И это всё? — как сказала одна дама на рассвете молодому мужчине.

Белла затряслась от смеха.

— Почему? — как бы обиделся официант. — Есть французские… Медок, например… Но они очень дорогие.

— Нам именно такие и надо, — ласково, как отец сыну, объяснил Белендеев официанту. — Несите! — И еще раз щелкнул пальцами.

Алексей Александрович усмехнулся. Видимо, этот диалог Мишки с официантом повторялся уже не раз. Мишка как бы сорил деньгами. Хотя, конечно, для человека с долларами наши провинциальные цены — так, семечки. Еще и еще раз Мишка-Солнце потер растопыренные ладони и сияющими глазами в сияющих очках уставился на коллегу.

— Ну-с, я очень, очень рад! Я ведь скоро уеду… Может быть, потом еще раз приеду. Исключительно из любви к Белле…

— Да ну брось! — зарделась Белла, хотя прекрасно понимала, что его слова не более чем дежурный комплимент.

— Клянусь теоремой Пифа и Гора, как сказал мне один студент в Торонто. Это было еще, когда Гор был вице-президентом Америки… Именно тогда я решил перебраться туда, где этот самый Гор, если, конечно, его не успел застрелить Пиф… — Разливая принесенное вино, он продолжать городить чушь и все посматривал нежными глазищами на молодого ученого. — Ну-с, за нас за усех!

И странно: миновал час, второй, они сидели, улыбались, а разговор был ни о чем. Белендеев как бы тянул время. Лишь когда Белла, глянув на свои часики, ахнула: «Боже, я опаздываю на концерт!» — и ушла, картинно лавируя между столиками, Мишка-Солнце отодвинул фужер с вином, из которого он, кстати, отпил самую малость, и, сделав серьезное лицо, повернулся вместе со стулом к Алексею:

— Говори. Прости, что я на «ты», я старше. У тебя проблемы?

— В смысле?

— В претворении в жизнь идей.

— Всему свое время, — осторожно ответил Алексей Александрович.

— Уже двадцать первый век, мальчик. Извини, что я так. А до двадцать второго ты не дотянешь. Да и я не дотяну. А общечеловеческие ценности должны принадлежать человечеству, прости за тавтологию. У тебя никаких просьб к более старшему дяде?

Алексей Александрович почему-то вспомнил о Белле: верно, не один уже раз здесь разыгрывался ее спешный уход на концерт. Белендеев, беря ее с собой в ресторан, как бы случайно здесь встречался с местными учеными. Наверное, он понимал, что за ним не могут не приглядывать компетентные органы, говоря языком времен СССР.

Но Алексею Александровичу нечего остерегаться. Уже лет десять, как никакими секретными разработками он не занят. Да и вряд ли нужны Мишке-Солнцу его вчерашние идеи о возникновении и развитии биомасс, все это можно прочесть в его монографиях…

Но оказалось, Белендеев куда более осведомлен в его делах.

— Слушай, — почти не двигая губами, пробормотал он. — Я знаю про твой стенд…

— Это уже ерунда!

— Не плюй в колодец — вылетит, не поймаешь… И про твою «Трубу очищения»… Может, бред, а может, нет… В конце концов каждый талант имеет право на безумие… И про твою совсем уж обалденную идею спрогнозировать некий будущий язык для всего живого…

— Откуда? — искренне изумился Левушкин-Александров. «Кажется, я Ленке Золотовой рассказывал». Вот трепачи!

— И я, старик, ее не отметаю с порога. На Западе любят непонятное. Может, она-то как раз и будет твоей визитной карточкой. Но сейчас не об этом. Я хотел бы с тобой говорить как с будущим нобелевским лауреатом. Да, да, я уверен. Я никого более вот так не приглашаю, только тебя. Поехали, старичок. Вначале будет вид на жительство, а потом и гражданство. Упреждая возможное возражение, он поднял мизинец с блеснувшим камушком. Если захочешь. Я, например, не отказывался от российского, меня его лишили. — Белендеев доверительно поморгал за толстыми стеклами очков и отпил от бокала. — Подумай. Если тебя держит всякая чушь, стоит ли губить жизнь?

— У меня сын, мать… — начал говорить Алексей Александрович, морщась из-за мерзкого чувства, что приходится оправдываться. Но этот человек иных слов не поймет. — Поверьте, это не чушь.

— Ах, да, да! Но ты их сможешь потом перетащить. Слушай сюда. — Он понизил голос: — Скоро везде будет сплошная Чечня, я знаю, у меня информированные друзья-политики… — И, как бы спохватившись, как бы изобразив, что сболтнул лишнего, перевел в шутку: — По ночам вызываю на спиритический сеанс Нострадамуса.

Алексей Александрович молча смотрел на раков, которых им подали к пиву.

— А не хочешь — пойдем по пути банальному… Заключим официальный, повторяю, официальный контракт между твоей лабораторией и моей фирмой, причем с этого контракта принятый у вас процент отчислений пойдет в госбюджет, то есть выиграют все… А?

Над этим стоит подумать. Это можно. Но в таком случае Мишке надо было договариваться с директором Кунцевым, пока тот не улетел в Испанию. У лаборатории нет своего расчетного счета.

— Однако лично для тебя — эксклюзивное предложение: уехать. И не расстраивай меня, соглашайся. Ты сколько получаешь в институте?

— Мне хватает, — уже слегка раздражаясь, пробормотал Алексей.

— Да, ты завлаб, профессор… Так сколько?

— Ну, полторы.

— Полторы тысячи… рублей? Пятьдесят баксов?! Милый, ты на меня не злись, я не стоматолог со сверлом… Ты так долго не протянешь! Тебе еще сорока нет, а бледный, весь как струна… Тебе надо отоспаться, отъесться… Я тебе там все условия создам! И не только тебе. Многие согласились ехать… В конце концов наука не знает границ. Мы там будем стенкой. Сибирская стенка… Все ахнут! Твоя фамилия, моя фамилия… Я согласен на вторые роли… — Белендеев замурлыкал.

«Что?! Он предлагает вечное соавторство?! А чего ты ожидал? Но что он понимает в биологии, физик? А ты сам что понимал в ней десять лет назад? Дело не в этом… Откровенен, как на базаре».

Белендеев с улыбкой смотрел на молодого профессора. И, как бы забыв уже о деловой основе своего предложения, восторженно замахал руками в перстнях:

— Ах, жаль, нету на свете Гришки! Мы бы там устроили новый Кавендиш! Не согласен? — Алексей Александрович медленно качал головой. — Почему?! Ведь Капицу даже при Сталине не упрекали, что продал Родину. А Бузукин многих бы затмил! Разве нет?

— Да… Он — да. Я уважал его… но… как бы это выразить…

— А я его любил! — прервал Мишка-Солнце Алексея Александровича, поняв главное: тот на его условия не согласен. Ничего, еще созреет. — О, социализьм и коммунизьм, сиськи-масиськи… Ты, может, и не помнишь, как Брежнев выговаривал «систематически»? — Белендеев закатился в визгливом бисерном смехе, как женщина, поправил очки и вдруг привстал, глядя в сторону выхода: — Ба! Ба-ба! Белла!

Действительно, виляя бедрами между столами, возвращалась к ним она, бывшая университетская богиня, потускневшая за десять с лишним лет, как потускнела серебряная школьная медаль Алексея Александровича — недавно попалась на глаза: черная, словно ногами топтали.

Конечно, так и есть: Мишка и Белла договариваются каждый вечер — она уходит и возвращается. Но Алексей Александрович согласия не дал. Хотя впрямую и не сказал: нет.

Может быть, поэтому Мишка-Солнце смотрел теперь только на Беллу, очарованно сияя. И с Левушкиным-Александровым простился небрежно:

— Ну, гуд бай, старик! Оревуар!..

18

Жизнь как маятник — только Левушкин-Александров отказал Белендееву, как вдруг из Москвы пришел факс: «Приглашаетесь в Комитет по науке при Госдуме для доработки закона о ввозе отработанных радиоактивных материалов на территорию Российской Федерации. Транспортные расходы и гостиницу Комитет берет на себя. С уважением, Богомолов».

Кто такой Богомолов? Черт его знает! Но почему бы не съездить? Сейчас билет до Москвы стоит больше пяти тысяч рублей. Когда он еще там побывает…

Бронислава гордо задышала, как гармонь:

— Я горжусь тобой. — И поцеловала при маме.

И мать едва ли не тем же слогом:

— С Богом, сыночек.

И остались они у порога плечом к плечу, две женщины, как истинно родные. Может быть, уж не станет больше жена обижать старую…

Москва поразила Алексея Александровича новыми, сказочной красоты корпусами из металла и черного стекла, из зеленого и алого камня, бесчисленным количеством иностранных вывесок и рекламных щитов. Но Москва и оскорбила телефонными звонками всю ночь с более чем настойчивыми предложениями «девочек».

Однако еще более его задело, даже привело в бешенство само заседание в Комитете Госдумы на Охотном ряду: никто здесь его мнением не интересовался. Говорили два лысых словоохотливых москвича, похожих, как Добчинский и Бобчинский из Гоголя, которые друг друга перебивали, любезно поправляли, и еще выступала некая мужеподобная дама, излагавшая тягучим голосом детские истины, что народ достоин лучшей жизни, то есть без радиации. Когда Алексей Александрович, побледнев от бессилия, все же попытался вклиниться в их разговор, заместитель председателя или кто он там, косоглазый бородач, шепнул:

— После перерыва… вам первому слово.

Но после перерыва вдруг выяснилось, что заседания более не будет, оно переносится на неделю в связи с тем, что в Думу приехал представитель Президента и сейчас будет встреча с ним, однако эта встреча закрытая. Впрочем, если уважаемый Левушкин-Александров желает, то может остаться на неделю, а если у него сложности со временем, то он может в письменном виде передать свои соображения в Комитет Госдумы, где они буду самым тщательным образом изучены.

Алексей Александрович молча повернулся и пошел прочь. Затем, злясь на себя, вернулся, узнал, где бухгалтерия, получил деньги и поехал в Домодедово, чтобы улететь ближайшим рейсом домой, в Сибирь.

И вот тут-то судьба, словно сжалившись над измученным человеком, подарила ему встречу в самолете…

Этот грузный, грудастый господин в желтом кожаном пиджаке и желтых кожаных брюках случайно оказался рядом, в соседнем кресле. Левушкин-Александров и Севастьянов (такая была фамилия у нового знакомого) выпили красного вина и слово за слово разговорились. И что-то Алексея Александровича потянуло пооткровенничать о своих изысканиях… У Севастьянова губы бантиком, как у ребенка, словно он всему удивляется, это и подкупило.

— Как, как? Труба очищения? — И вот малознакомый человек просит любую из идей Левушкина-Александрова, хотя бы самую маленькую, обозначить его именем… Пусть даже так: использовать его фамилию через черточку после и без того двойной фамилии ученого.

— Еще солиднее будет! Нет?! — И хрипло, задыхаясь, хохочет. Он, как боров, но веселый боров с круглыми желтоватыми глазами. — А я денег дам! Сколько хотите! Я простой бизнесмен, не шибко грамотный, можно сказать, купец, но науку поддержу!

Алексея Александровича это предложение развеселило, и он подумал, почему бы не переназвать индекс Левушкина-Александрова в какой-нибудь из новых статей индексом Левушкина-Александрова-Севастьянова? Объяснять соседу подробно, что это означает, не имело смысла, но ученый все же сказал, что речь идет о скорости роста биомассы в голодном режиме…

— А мы будем бороться с голодом! Денег дам — сколько хочешь! — хрипел богатый человек, весь упакованный в поскрипывающую кожу. — Вот клянусь в небесах, пока не сели… Да разрази меня Господь!..

Алексей Александрович улыбнулся:

— Боюсь, не получится… Надо мно-ого… — Он и на секунду не поверил, что случайный знакомый может вложить серьезные средства в малопонятное дело.

— А я и дам много, — продолжал толстяк, ерзая в кресле, словно у него снизу чесалось. — Нечего перед иностранцами гнуться. Хер им в ухо!

Самое удивительное, как только самолет приземлился, Севастьянов повез своего друга-ученого на черной длинной машине в свою фирму, расположенную в одном здании с известным банком «Лилия». Молодые охранники откозыряли коротконогому хозяину, внимательно оглядев его гостя. В лифте «Для служебного пользования» (красными буквами!) Севастьянов и Левушкин-Александров поднялись на седьмой, верхний этаж, где бизнесмен, едва ли не обнимая за талию молодого ученого, провел его к главному бухгалтеру, полной женщине, которая вся, можно сказать, фосфоресцировала от кремов и украшений, где Алексею Александровичу мгновенно выдали безо всякой расписки сто тысяч долларов.

— Занесешь в третий список! — буркнул хозяин, и женщина тонко улыбнулась. — Это так пока, на разживу. Позже еще догоним и еще дадим. — И захохотал.

У Алексея Александровича голова закружилась, все казалось похожим на сон. Как хорошо, что он не унизился перед Мишкой-Солнцем. Есть и в России богатые добрые люди. Патриоты. Да, да.

Вложив пачки денег в полиэтиленовый пакет с портретом Аллы Пугачевой, богач отправил биофизика на «Мерседесе» домой. А через два часа вдруг позвонил:

— У тебя, Алексей, как вечер, свободен?.. Хотел познакомить с женой, если не против…

Услышав растерянное «да», Севастьянов вскоре заехал за профессором и его женой все на той же длинной машине и повез за город.

Алексей Александрович когда-то читал про японский сад камней. Так вот, у купца (или кто он?) имелся свой сад камней, по кругу возлежали диоритовые и сиенитовые валуны, торчали метровые обломки с кварцевыми прослойками. И бил фонтан с подсветкой — к ночи красота неописуемая. И еще у Севастьяновых под окнами журчал свой ручей, который протекал по искусственному, нарочито искривленному так и сяк каменному ложу, склеенному из разноцветных камушков. И росли осенние цветы по периметру сада, волнами разного цвета от синего до алого…

А в самом коттедже Севастьянов показал молодой чете гостевые комнаты с зеркальными шкафами и туалетными комнатами, с джакузи, бар с музыкальной установкой…

— Но мое главное сокровище… вот! — Бизнесмен включил свет в зале с роялем, и гости увидели полудевочку-полуженщину, сидевшую с ногами на диване: маленькую, гибкую, как выяснилось, балерину из местного театра, всю с макушки до кончиков пальцев украшенную в золотые нити и голубые стекляшки.

Тихо засмеявшись, она грациозно сошла на ковер, нет, не ковер — на полу была распластана белая шкура полярного волка с голубыми стеклянными глазами — и, сделав книксен, спросила, что гости любят выпить. Алексей Александрович хотел попросить мартини, но, чтобы хозяева не подумали, будто заказывает он то, о чем постоянно слышит из телевизора, буркнул, что пьет коньяк.

— Коньяка нет, — загугукал Севастьянов, подтягивая живот при жене и делая сокрушенную физиономию. — Но есть виски… Жена, нам скотч.

Лиля, так звали жену богача, подкатила к столу некую пушку на колесиках, и Алексей Александрович, приглядевшись, понял — это огромная бутыль виски на поперечной оси: если наклонить горлышком вниз, оттуда льется.

Нервы отпустили, он выпил с Севастьяновым, и тот торопясь стал объяснять своей жене, какая у него с Алексеем грандиозная идея, что Алексей под своей «Трубой» будет учить людей, принимающих решение, экологической безопасности. И правильно, и пора!.. В городе дышать невозможно!.. И какая на этой ниве их ждет с Алексеем слава.

Бронислава изумленно смотрела на него и на мужа: прежде Алексей ни с кем из «новых русских» не общался. Севастьянов же хвалил свой коттедж и уверял, что придет час, такой же будет и у Левушкиных-Александровых. Бронислава вспыхнула, иными уже глазами озиралась. Ее поразила арабская мебель в завитушках, похожая на окаменевших пуделей, и тайные комнаты за дверями, замаскированными яркой мазней местных модернистов, и винтовая лестница с перилами из красного дерева, и волнистые голубые стены, и дорогая электроника… А уж сауна в подвале. И, конечно, гараж, и телеглазки везде, и двое охранников с автоматами Калашникова за окнами… О! О!

— Но все это временное! — жуя и ерзая, объяснял меценат. — Я нашел человека, кому продам этот домишко… Перейду дальше вниз по реке, к бывшим обкомовским дачам…

— Зачем? — ахнула Лиля. — Там казенные унылые дворцы.

Все же у нее был вкус.

— Хорошо, эту не продам… Но там возьму, что положено. Только вот стану депутатом… Стану, Лиля?

— Конечно, Михаил Федорович, — тихо улыбалась балерина.

— Ведь что важно: если рядом, можно вырвать заказ хороший… Ну, например, европейскую гуманитарную помощь… — И, видимо, осознав, что говорит лишнее, захохотал и замигал профессору желтыми глазами. — Никуда отсюда не двинусь. Здесь кислород, тишина.

На следующий же день Алексей Александрович разослал кучу факсов и электронных писем знакомым ученым от Москвы до Владивостока, и к концу недели через новосибирского академика Кобякова была заказана необходимая аппаратура из Японии. Кобяков поручился за него.

Контейнеры прикатили из Владивостока буквально через месяц! Какая радость! Бывает, что и в России везет. В местной прессе уже пошли толки о загадочной «Трубе очищения». А Левушкин-Александров направился в мэрию просить участок земли под будущую лабораторию. Вдруг продадут по недорогой цене? Тогда больше денег уйдет на оборудование…

19

Алексей Александрович шел и не верил, что ему удастся попасть на прием к мэру. А именно к нему посоветовала пробиться встретившаяся в буфете Анна Муравьева.

— Остальные тебя будут футболить… Ты же без взятки идешь?

— Ну.

— Тогда только к мэру.

Он оделся построже, в лучший свой костюм, нацепил галстук и явился в приемную.

С юной улыбкой, но довольно пожилая, вся залакированная секретарша в белом кружевном воротничке, вежливо расспросила, по какому вопросу профессор пришел беспокоить высшее руководство, явно ища в его словах зацепку, которая позволила бы ей перенаправить посетителя к начальству помельче. Но услышав аббревиатуру ЛПР (Алексей Александрович пытался объяснить, что и для чего он собирается строить), почему-то решила, что гость из партии ЛДПР, а это довольно скандальная партия, и, доложив мэру, открыла дверь.

Иван Иванович Прошкин встретил посетителя среди кабинета на красной ковровой дорожке, пожал руку, усадил перед собой и, выслушав первые слова ученого, повернул голову в сторону и расхохотался.

— А она-то мне доложила… Ну, ладно, это куда лучше. — И, улыбнувшись профессору, сказал, что, конечно, слышал о нем, у него дочь учится на физмате, и там все студенты, особенно студентки, влюблены в молодого ученого. — У вас какие-то проблемы?

Поначалу невнятно, но затем четче Алексей Александрович рассказал, какая для «зеленой лаборатории» нужна земля, что он обязуется сохранить все деревья вокруг, если таковые там будут, чистоту озера… Строительство будет вестись аккуратно…

Прошкин кивнул, вызвал по телефону какого-то молодого мужчину с вытаращенными глазами, тот выслушал мэра, суетливо подал свою визитную карточку гостю и убежал.

— Все будет сделано. Выберете с ним место… Есть варианты: бывшая охотничья база обкома партии… Полуразрушенная дача, тоже для гостей. Там и озеро, и сосны… Но захотите — возьмите и вовсе новый участок. Цену назначим условную.

Как выяснилось, Иван Иванович — бывший заводчанин, сам, кстати, кандидат технических наук, он прекрасно понимает: город гибнет от промышленного насилия. А вдруг молодой талантливый парень что-то вправду сделает для здоровья горожан?

— Как вы сказали: для экологического просвещения людей, принимающих решение?

— Да.

Мэр кивнул и долго сидел, устало глядя в окно. Играя желваком левой скулы, хотел, кажется, о чем-то спросить и все тянул время. Секретарша пару раз просовывала голову в дверь — он отмахивался. И, наконец, повернувшись к гостю, тихо произнес:

— Я вот чего боюсь. Наши директора — мужики разные… Захотят они платить за свое собственное просвещение? Если ж «для галочки» пошлют каких-то своих помощничков, могут и копейками расплатиться… На что же вы будете существовать?

Глядя, как озабоченно нахмурился ученый, мэр добавил:

— Ладно. Если что, я помогу. Вывезу всю мэрию на ваши лекции и оплачу. И вообще, будут трудности, звоните. Вот мой прямой телефон.

Мэр проводил Левушкина-Александрова до двери и крепко пожал руку.

Как в сказке. Есть же еще люди на свете!..

Однако Алексей Александрович рано радовался. Придя в лабораторию, узнал: с железнодорожного вокзала только что звонил Нехаев — местная таможенная служба не отдает груз, «подвесила» всю электронику на крючок, вымогая налог в десять тысяч долларов…

Непостижимо! Так много?! И за что? Этот же груз идет по линии экологии, можно сказать, гуманитарный груз!

А часы тикают… 27 октября… 28 октября… Надо где-то срочно занимать деньги… Ах, если бы Севастьянов был в городе! Но как на зло оказалось, он в Америке, улетел по своим торговым делам…

Однако в городе все знают, что Севастьянов покровительствует стройке. И, стало быть, Левушкин-Александров не безнадежный должник. Он почесал затылок и побежал к директору Института физики Марьясову.

— Поздравляю! — воскликнул, выбираясь из-за стола навстречу и улыбаясь, как бритый кот, Марьясов. — Был у мэра? Землю дают?

Надо же, Юрию Юрьевичу всё известно!

— Да, да… — запыхавшись, пробормотал Алексей Александрович. — Но тут такое дело… таможня… я отдам…

— Хорошо-хорошо, — согласился ласково Марьясов. — Отдашь с процентами. — И вновь улыбнулся, как бритый кот. — Шучу.

Но затем посмотрел так значительно на гостя, что тот понял: не шутит. Ну и ладно, потом разберемся.

Бронислава не понимала, чего же Алексей ночью ее не обнимет, чего днем пальцами трещит, чего мучается, когда так теперь хорошо. А он будто все ждет неприятностей. Разве можно так жить?!

— Давай Лилю навестим… Надо с ними дружить…

— Я дружу! — отмахивался Алексей Александрович и начинал рассказывать, какое чудесное место в сосновом бору ему выделили. — И главное — денег взяли мизер! А ведь почти гектар!

— Ты бы заодно дачу купил… Я видела объявление: совсем недорого…

— Какая дача?! — отшатнулся Алексей Александрович. У него голова шла кругом, он как чуял: надо ковать железо, пока горячо.

И не успел! Едва «растаможили» аппаратуру, как пронесся по городу слух: лопнул банк «Лилия». Теперь уже всем было ясно: это личный банк Севастьянова.

Он сам еще не прилетел, а Алексею Александровичу уже позвонили в Институт биофизики и потребовали немедленно вернуть деньги.

— Позвольте… — растерянно бормотал Алексей Александрович. — Они вложены в оборудование.

— Это не его деньги! — орали в трубке.

Звонили теперь и домой — утром и ночью. Может быть, и днем звонили, но Алексей Александрович попросил мать не снимать трубку.

Наконец, они приехали — к дверям НИИ подкатил на весьма скромных желтых «Жигулях» некий узколицый очкарик в свитере, как выяснилось, заместитель Севастьянова по финансам.

Алексей Александрович угрюмо провел его в подвал, включил свет и кивнул на нераспакованные ящики — мол, вот эти деньги. В ответ на это гость долго смотрел на профессора, кисло улыбнулся и уехал. И Алексей Александрович с облегчением решил, что от него отстали.

Но назавтра в лабораторию явился, споткнувшись о железное ребро порожка, и сам Севастьянов, бледный, плохо выбритый. От него несло перегаром. В ярости он завопил на Левушкина-Александрова:

— Тебе что, непонятно сказали?! Кончай свои экскременты… Вертай бабки! Живо!

Алексей Александрович его не узнавал. Что же теперь делать? Аппаратуру можно попытаться срочно продать, но когда люди узнают, что горишь синим пламенем, предложат копеечную цену. К тому же Алексей Александрович уже завез рабочих с бульдозерами за город — там возле озера ровняют землю, льют бетон в фундамент будущей «трубы». Заплатил им на три месяца вперед, нанял охранное агентство «Ураган»… И как же теперь быть? Облить себя бензином и поджечь?

— Зачем же вы тогда дали деньги? — подавленно спросил ученый. — Вы же умный человек, понимали: наука — дело долгое…

Севастьянов подпрыгнул на коротких ножках, захрипел, будто его душили за горло:

— Да если бы не крякнул мой банк, я бы наплевал на эти бабки… Но мне они нужны, ты понял? Мне людям надо вернуть… А зимой я баллотируюсь, понял? Если не верну, хер меня выберут, ты понял?

Алексей Александрович понял. У человека рушится вся жизнь. Что же произошло с его банком? И что он теперь будет делать с Алексеем и с другими, кто ему должен?..

Когда Севастьянов, бормоча что-то невнятное, уехал, Алексей Александрович вдруг вспомнил, как монтажники из фирмы «Каскад», узнав, на чьи деньги он собирается строить «зеленую лабораторию», странно переглянулись. А позже, когда пришли бульдозеры на строительную площадку, он случайно оказался свидетелем крикливого, с матерщиной, разговора двух рабочих. Они говорили о Севастьянове ужасные вещи: будто бы он застрелил своего компаньона, решившего уйти от него, а конкурента споил и приколотил, как Христа гвоздями, под кедровым плотом, сплавлявшимся по Енисею на Север… Неужели правда?!

И Алексею Александровичу стала ночами сниться темная вода, километры и километры воды, он плывет в ней лицом вниз над живыми осетрами и налимами и видит затонувшие гнилые лодки и самодельные якоря, блесны и выброшенные двигатели, смятые самовары и поломанные, ржавые кровати…

— Леша, почему ты со мной не хочешь поговорить? — дышала в ухо Бронислава. — Что тебя мучает? Ведь все уже хорошо?

— Да… да… пожалуйста… дай мне поспать…

Но однажды среди ночи позвонила Лиля, жена Севастьянова, и промурлыкала, что все в порядке, муж просит извинить его, что1 отдано науке, то отдано науке. Он назначен вице-президентом крупного московского банка, и они переезжают в столицу…

Можно было порадоваться. Но, если Михаил Федорович, а главное оставшиеся здесь его друзья, действительно люди из темного, опасного мира, не начнут ли со временем снова чего-то требовать?

Что ж, авось Бог не выдаст, свинья не съест. Главное — стройка в сосновом бору началась. Что же касается кредита, Марьясов с улыбкой его как бы пролонгировал. Как-нибудь.

А надутый пузырь по имени мистер Белендеев давно уже, по слухам, улетел в свои Штаты. Скатертью дорога.

Часть вторая

ОДИНОЧЕСТВО

1

Наступил ноябрь. К радости людей, уставших от ненастной осени, созрела тишина и выпал пышный первый снег. На перекрестках с визгом забуксовали машины, мальчишки возле подъездов лепили снежных баб — они на каникулах. В городе стало светло и празднично, и Алексей Александрович вдруг успокоился.

Не так же все плохо! Вот и директор Института биофизики Кунцев, наконец, вернулся из Испании, загорелый, как араб, поприветствовал всех шелестящим голоском, уверяя, что тосковал по Родине и ловил на коротких волнах Москву и что судя по последним высказываниям Президента «ситуасия» (он вместо «ц» произносил «с») в науке вскоре должна измениться…

А еще порадовал Алексея Александровича его сотрудник Ваня Гуртовой рассказал, какая занятная получается картина на биостенде, работающем с микроводорослями Chlorella vulgaris, если… да, да…

И Женя, Евгений Васильевич Коровин, после больничного явился, сверкая угольными глазами, сказал, что у него родилась гениальная идея, и потопал в свой отсек колдовать, как Люцифер, над разноцветными мензурками и колбами, которыми он спасет отравленную землю России…

И даже Артем Живило вдруг засел безвылазно за свой стол с чашками Петри и микроскопом, время от времени во весь голос ругая Израиль за чрезмерную практичность тамошней научной элиты.

— Звонил дяде. Если ты уже академик, с тобой еще будут говорить. А так… «слишком вас много…»

У самого Алексея Александровича работа над новой — пока что «секретной», в стол — книгой (о мегаязыке всего живого) тоже чуть-чуть двинулась. Безумная идея? И пусть, пусть…

Но вот в один из ясных зимних (уже зимних!) вечеров повеселевший Алексей Александрович довольно рано пришел домой и узнал от Брониславы неприятную весть: мать не вернулась из церкви, еще с утреннего своего захода. Опять обидели?! Да как смеет Броня?!

Он мучительно посмотрел жене в глаза.

— Да истинный крест! — воскликнула Броня. И по тону ее было понятно: тут что-то другое. — Ушла с палочкой своей… Чаю попила, я ей говорю: снег идет, скользко… Она надела свои любимые чуни.

Он позвонил Светлане — телефон не ответил. Выскочив на улицу, поймал такси и застал сестру дома, только что вышедшей из ванной, с мокрыми волосами, — к его ужасу, матери и здесь не было.

Светлана лихорадочно пожужжала феном, оделась, и они вместе побежали сквозь возобновившийся снежный буран в церковь. Но матери там не оказалось, и вообще народу было немного, хотя железные двери еще не заперли.

Может, к кому из подружек по вере завернула? Да где искать?

Лишь на рассвете Алексею Александровичу сообщили по телефону из милиции, что гражданку Левушкину подобрала дежурная машина, старуха лежала ничком на тротуаре — видимо, поскользнулась, а встать не хватило сил… Так в снегу и валялась…

Объяснить, где живет, не смогла, отвезли в ближайшую больницу, и только утром, придя в себя, она назвала свои адрес и телефон.

Слабую и беспамятную женщину три дня продержали в больнице, потом с неделю мать болела дома. К счастью, воспаления легких не нашли, но температура не спадала, начался понос…

Сынок, проходя мимо ее комнатки, демонстративно зажимал нос бельевой прищепкой — насмотрелся по телевизору. Заметив эти ужимки, Алексей Александрович зло щелкнул сына по затылку:

— Не стыдно?

Тут же из кухни выскочила жена:

— Не бей мальчишку!.. Он сегодня пятерку получил.

— Ну и что?

— Тебе безразличны его успехи?.. Ты не хочешь, чтобы твой мальчик стал первым в школе? А там выиграл и грант Сороса? И поехал бы в Англию, например?

Говорить с ней — не переговорить. И вообще она вдруг ненавистна Алексею Александровичу стала. Жрет много. И дышит шумно.

Он шел куда глаза глядят и сам не заметил, как оказался у своего института. Возле дверей увидел сидевшего на снегу пожилого белого пса, помесь лайки и дворняжки. Правый глаз у него был красный, бедро ободрано до крови.

— Ты чего, дружочек? — остановился Алексей Александрович.

Пес угрюмо зарычал и поднялся.

— Эх, ты! — буркнул Алексей Александрович. — А я хотел с тобой подружиться.

Он просидел в лаборатории час или два, тупо, как тот пес на улице, уставясь в никуда… Даже Зеленая лаборатория с «Трубой очищения» сегодня вдруг показалась ему сомнительным предприятием в стране временщиков и воров, которым плевать на экологию. Мэр прав: вряд ли они станут платить за собственное просвещение, и неизвестно, как удастся рассчитаться за кредит с Марьясовым…

Услышал голос Нехаева:

— А-а-александрович, я до-домой?.. Или, может, нужен?

Алексей Александрович нехотя повернул голову и спросил:

— А нет ли у нас цэ два аш пять о аш? Грамм по сто.

Нехаев весело хмыкнул:

— А як же! — Будет повод поговорить по душам.

И сел руководитель со своим старшим лаборантом пить спирт.

И читал ему симпатичный человек стихи собственного сочинения. Запомнилась забавная рифма: гамадрил — говорил. Но кому какой гамадрил что именно говорил, думать не хотелось. Нехаеву часто снятся сны, будто он нагишом живет в Африке. И на следующий день в компании лаборантов он читает вирши про ту свою, африканскую жизнь.

А у тебя какая вторая жизнь, Алеша? А твоя вторая жизнь — мысленная, в снах — стыдно признаться, с Галей Савраскиной, с Галей, Галинкой. Впрочем, она сейчас не Савраскина, а… то ли Шмидт, то ли Штейн.

Но странно движется жизнь, странно направляет ее судьба: все эти годы, зная, что Галя работает в семидесяти шагах, в другом крыле ИБФ, Алексей ни разу туда не заглянул, да и она сюда не заходила. Хотя биологи из блока БИОС не раз приглашали Алексея поработать на них…

И в этот момент Нехаев, разбавляя водой спирт, вдруг словно угадал мысли шефа:

— А зна-знаете, у ребят из БИ-БИОСа вроде бы как снова де-деньги появились. Может, с ними задружиться?

— Откуда деньги-то?

— «Роскосмос» просыпается.

— Да? — спросил Алексей и вдруг решился: — Пошли! Сию секунду! Сию микросекунду!

Они бегом обогнули П-образный корпус ИБФ и оказались в темном коридоре с одной горящей желтоватой лампочкой.

Нехаев потянул ручку — и их глазам предстала тесная лаборатория, уставленная осциллографами и служебными телевизорами. Спиной к вошедшим сидит в синем халатике молодая женщина, это она — Галя Штейн (или Шмидт). Нет уже на плече той бело-золотистой, дивной косы шириною в руку — волосы небрежно рассыпаны и словно мокрые. Ага, кажется, повела глазом. Но не обернулась.

К гостям же направился, скаля квадрат, полный белых зубов, завлаб Исидор Мартынович Иванов. На могучем носу сидят синеватые и узкие, как крылышки стрекозы, очочки. Голос у Исидора громкий, но и одновременно воркующий, как голос голубя, усиленный микрофоном:

— Кого видим! Ребята! К нам пожаловали аж дохтур аж наук и его анжинер-золотые руки и зеркальный зад… — Юмор у Исидора был эклектичный, смесь банального и пошлого. — Проходите же!

Плохо видя от волнения, Алексей Александрович сделал несколько шагов и сел в углу на предложенный стул, рядом пристроился Нехаев, а супротив оказался Исидор и его «правая рука и нога» молчаливый Боря Егоров. Он, говорят, и руководил строителями, когда сооружали всю эту двухэтажную огромную систему БИОС, в которой — в одной из подземных комнат — живет и сегодня (полгода уже!) очередной испытатель, сеет пшеницу, жнет при искусственном солнце, и редко когда ему разрешается выходить на связь с «землей».

Кому это теперь надо? Лет двадцать назад работы сибирских БИОС-ников гремели (если могут греметь засекреченные программы), скупой Королев не жалел им денег, результаты опытов предполагалось использовать в дальних полетах… Но затем наступила полоса небрежения, космонавтика пришла в упадок…

Разумеется, это коснулось и темы «Электризация спутников», которой занимался в годы аспирантуры Левушкин-Александров, будучи тогда еще «чистым» физиком, и даже кое-что изобрел…

Но неужто в самом деле снова наступает оживление, о чем и докладывает, торопясь и пытаясь в каждой фразе сострить, как Белендеев, руководитель проекта Исидор Иванов?

— Мы не можем упустить такой момент… Он может склеить, как клей «Момент», наши лаборатории…

А Савраскина как сидела спиной к вошедшим, так и осталась сидеть. Узкие плечи, тонкая шея… Пальцы бегают по клавиатуре, на пальцах никаких колец. Но это ничего не значит…

— Галина Игнатьевна, — уже в который раз окликнул ее Исидор Мартынович и сокрушенно шепнул: — Занята. Серьезный товарисч.

Впрочем, нет, наконец поздоровалась — полуоглянулась, кивнула, и снова пальчики плетут узор на клавиатуре. Алексею Александровичу хотелось вскочить, закричать… Но он слушал Исидора Мартыновича, что-то отвечал ему, и неожиданно быстро договорились, что лаборатория Левушкина-Александрова подключится к работе со своими фототрофами (например, травой по имени «чуфа») и гетеротрофами (теми же пекарскими дрожжами, сахаромицетами), с их управляемым культивированием.

Кстати, чуфа куда лучше хлореллы утилизирует мочевину, и ее саму вполне можно есть. Для космонавтов находка…

Алексей Александрович поручит эту тематику Ивану Гуртовому или Евгению Васильевичу. И станут ребята получать по семьсот, по тысяче рублей дополнительно. В наше время тоже деньги.

А Савраскина так и не оглянулась.

— Слушайте, это правду про вас рассказывают, Александрыч?.. Будто бы с утра по старинке явились в Институт физики, в лабораторию плазмы… ну, где раньше работали… и весь день там просидели…

— Сказки! — раздраженно буркнул Алексей Александрович.

Уже торопясь уйти, перед железными дверями он широко махнул рукой, задел какой-то крюк, торчавший из стены, и глубоко взрезал белую мякоть в основании большого пальца.

Вот он, знак, да знак огромный, как нарисованный красный «кирпич» над дорогой! Сюда проезд закрыт. Вышел, сося руку, и побрел домой…

Вокруг маячила толпа, мигали красные огоньки машин, было шумно и красочно. Но что это? Собака с красным глазом, с обкусанным боком… стоит возле светофора, ждет зеленого света. Значит, знавала лучшие времена, разбирается в правилах уличного движения.

— Идем-ка со мной, дружок…

И, диво, на этот раз пес не огрызнулся, а послушно пошел за ним.

2

— Проходи, старина. Мы тебя назовем Тарзан. Люди, у нас новость! — По дороге Алексей купил собаке дешевой колбасы, и новый друг не побоялся зайти с ним в расшатанный гремящий лифт.

Но никто в квартире не откликнулся. Оставив пса возле двери, Алексей Александрович прошел в комнату матери. Мать плакала, сидя на койке, хлюпала носом и утирала глаза платочком.

— Что, что? — растерялся Алексей Александрович. Увидел в дверях кухни сына. — Опять куда-нибудь привязал?

— Да ты че! — заверещал Митька, отбегая от отца подальше и приседая в углу. — Это мамка…

Из спальни выплыла супруга, в очень тесном белом платье до пят, без талии, вся — словно толстый мучной червь.

— Зачем на ребенка кричишь? Пьяненький сегодня? Не надо вымещать отрицательные эмоции на нежных детях. Ты понюхай-ка…

— Что, что?! — уже потише, но хрипел Алексей Александрович.

— Я в магазин пошла, а ее за кашей последить…

Да, на кухне пахло подгорелой кашей. Видимо, мать уснула.

— Ну и что? — снова накаляясь, шипел жене Алексей Александрович. Из-за каши? Он готов был задушить Брониславу.

— Но я прощаю! — пропела Бронислава.

В дверях появилась мать Алексея и прошелестела:

— А вот не надо мне ваших милостей!.. Я пенсию получаю. — Она так это сказала — никогда сын не видел столько презрения на ее маленьком лице. Сейчас пойду и принесу хоть десять килограммов!

— Да перестань, мамочка! — Бронислава продефилировала к плите, виляя задом. — Я, собственно, из-за кастрюли… Немецкая…

— Ну и что? — прокричал Алексей Александрович.

— Ничего, — отвечала жена. — Говорю же, мелочь. Купим! Ой, кто это?! Она увидела пса. — Пупсик! — Пошла к порогу, протягивая руки.

Пес привстал и зарычал, Бронислава обиженно остановилась.

— Ну-у-у! Это ты на меня?! Зараза! — И повернулась к мужу: — Чья?

— Теперь наша.

— Ты что, с улицы привел? Я подумала, кто-то попросил на время… Фу! У нее синяк. И грязная. Нет-нет-нет!

— Да, да! — закричал тонким голосом Алексей Александрович. — Да!

Наступила тишина. Бронислава пожала плечами, захихикала:

— Да ради Бога! Я пошла спать.

Когда она удалилась, мать — все еще стоя на пороге в свою комнатку тихо сказала:

— А еще Митя иконку забрал…

— Ну пошутил я… — пролепетал, кривясь, Митя. — Я ребятам во дворе показывал. Мы на компас проверяли, действует или нет… У вас под кроватью, бабушка… я не успел на полку поставить…

Алексей Александрович, пройдя в комнату матери, достал из-под кровати газетный сверток, развернул и подал матери черную прабабкину иконку, присел рядом. Старуха опустила голову.

— Я же понимаю… Помирать пора, а я хожу тут, мешаюсь… И ем некрасиво… слепая тетеря!

— Да перестань! — Сын взял ее за холодную, в голубых нитках тонкую руку. — Не говори так! Вот сделаем операцию, заменим хрусталики…

— Чем же ужинать будешь, миленький?

— Да творогу поем, какая ерунда. — Он обнял старуху.

Прошло несколько дней. Митька по поручению отца с гордым видом выводил Тарзана во двор, пес был смирный и только на Брониславу рычал, пока однажды она ему не принесла с базара большую сахарную кость. Но на следующий же день, взявшись выгулять его, Броня вернулась с оборванным ремешком.

— Сбежал! — заявила она с порога, шумно дыша. — Увидел какую-то собачонку и… вот, оторвал.

Алексей Александрович, успевший привыкнуть к доброму молчаливому псу, недоверчиво смотрел на жену. Нет, кажется, не врет.

— Может, найдется? — жалобно спросил Митька. — Он мне руку подавал!

— Может, найдется, — согласилась Броня.

Однако как ни всматривались утром и вечером отец и сын в бегающих в округе собак, Тарзана нигде не было. И даже мать, которая, кстати, никогда не любила зверей в доме (шерсть, пух от них!), вдруг посочувствовала:

— Глаза у него были добрые.

Казалось, снова в квартире наступил мир. Но вдруг за ужином Бронислава напомнила мужу:

— Зря не купили дачу Севастьяновых. Сейчас за городом так хорошо…

— Броня! — Он уставился на жену, не понимая, шутит она или говорит всерьез.

— Ну нет так нет, — деланно улыбнулась жена. — Так и будем жить на уровне травы… при всех твоих талантах… Белендеев прав.

— Он что, с тобой говорил?! — Алексей Александрович зубами скрежетнул. — Когда успела?

Бронислава кокетливо повела круглым плечом.

— Сегодня. Он снова в городе, лыбится, запонки золотые… размером с бильярдный шар.

— Пошел он на хрен! — вдруг фальцетом выкрикнул Алексей Александрович. Вскочил и выбежал на балкон. Гиены! Не дождетесь! Значит, новый Чичиков снова приехал брать за горло Академгородок…

Рядом мелькнула маленькая фигурка матери:

— Сыночек, зачем столько сердца? Можно же спокойно объяснить. Ты весь в папу… А он, видишь, как рано сгорел…

Алексей Александрович, кусая губы, пошел окатиться перед сном холодной водой. И следом Броня зашла почистить зубы — это несмотря на то, что санузел у них совмещенный и муж еще голый стоит в ванной. Косясь, промычала:

— Вынес бы мусор.

— Сейчас? — удивился Алексей Александрович.

— Ну пусть тогда стоит до утра… Я тоже голая…

Из-за приоткрытой двери их разговор услыхала мать.

— Если все так будут относиться, как ты, Алешенька, к чистоте жилья… А еще некоторые высыпают прямо под лестницу… — Это что такое?! Она встает на сторону Брони?! — Правда же, сынок…

«Она уже боится Брониславы, — сообразил с ужасом Алексей Александрович. — Пытается подольститься».

Жена, услышав наставительные слова свекрови, только глазками поиграла, хмыкнула и уплыла в спальню.

Сунув босые ноги в туфли, толком не вытершийся Алексей Александрович отвез на лифте пакет с мусором вниз, во двор, и вернулся. И долго сидел, глядя на кухне в экран маленького телевизора. Там играли в игру «О счастливчик».

Бронислава мечтает и этот вариант как-нибудь испробовать. На днях в постели спросила игриво:

«А вот ты знаешь? Кто был самым знаменитым царем в древней Персии?»

Он не ответил.

На следующий день мать снова, как в сентябре, задела ногой удлинитель, сама упала, расшибла коленку, и тяжелый утюг рядом грохнулся — опять на паркет. И снова треснула медовая дощечка паркета, уже другая, и, как два суслика из земли, две половинки встали торчком…

— Она уже нарочно! — обрадовалась Броня. — Видишь? Издевается!

Сумасшедший дом!

Старуха, прихрамывая, пошла к порогу, стала одеваться.

— Мама, ты куда? — крикнул сын. — Сядь и сиди.

Мать молча открыла дверь и, как колобок, исчезла. Алексей Александрович быстро накинул кожаную куртку и нагнал ее уже внизу, на выходе из лифта.

— У Светланы поживу! — с горестной решимостью сказала старуха. Значит, больно ей видеть, как сын страдает. И самой тяжело пресмыкаться. Наверное, думает, что без нее помирятся. — Упаси Бог, не упрекаю! Бронислава хорошая работница, я проверяла. Звонила еще тогда, как ты ее привел. Характеристики были хорошие…

Произнося такие казенные слова, неужели мать не иронизировала? Это были слова ее молодости. Наверное, они казались ей до сих пор более основательными.

Но что делать дальше? Ах, если бы с Галей поговорить! Только посоветоваться. Ну пора же, пора это сделать! Пока все мы живы!

Проводив мать к Светлане, сказавшись очень занятым, Алексей Александрович выбежал вон и позвонил с улицы, из будки телефона-автомата (сотовый забыл дома). Указательный палец, застревая в дырочках диска, набрал старый, незабытый, горящий, как библейские огненные буквы, номер. Он не звонил ей сколько?.. Около десяти лет.

— Это Алексей. Мне очень нужно посоветоваться! — Он задохнулся.

Савраскина словно и не удивилась, не съязвила и не отказалась. Только тихо спросила, где он сейчас.

3

Они зашли в первое попавшееся кафе и заказали себе мороженое. Пить что-либо Галя отказалась, Алексей тоже не стал. Угнетаемый чувством глубокой вины и стыда, уткнулся взглядом в пластмассовый столик с рыжими пятнами от погашенных сигарет, но видел всем своим телом, лбом, ушами, руками, только ее.

Она изменилась, конечно, — лицом стала темнее, наверное, летом загорала? Или это макияж? Глаза те же… огромные, чуть косо глядящие в никуда… И волосы как бы мокрые. А губы сжались жестко, как у швеи, которая иголку в губах держит…

Рядом на столе — ее руки, на правой — серебряное кольцо. Но если ты демонстрируешь, что замужем, зачем пришла? Как товарищ?

Они долго молчали, он не решался и слова сказать, все ждал чего-то. Наконец, Савраскина подняла глаза и проговорила почти спокойно (разве что гортанное что-то прозвучало в слове «никогда»):

— Давай, Левушкин, прежде всего договоримся: мы никогда не будем вместе.

— Потому что п-предал?

— Я не знаю, как это называется… пусть никак. Но… мы были все-таки близкими, да? Поэтому я тебе зла не желаю. Не вздумай спиваться на моих глазах или вены резать. — Она догадалась? — Уезжай подальше.

— Куда? — Он смог, наконец, посмотреть на нее.

Но теперь уже она смотрела в сторону, на бармена.

— Тебя приглашали в Англию… Да и Белендеев, конечно, сватал.

— Сватал. А мама? — Про сына не стоит говорить. Больно ей будет слушать о сыне любимого когда-то человека…

— Не поедет?

— Старая, слепая…

Галя уставилась на сверкающую ложечку. К мороженому оба не притронулись.

— А в деревню? Ты когда-то рассказывал про Красные Петухи.

— Да… — Алексей почувствовал, что краснеет от радости. Все она помнит. — Но при живых детях… на шею снохе? А у меня сейчас никаких денег нету.

— Но ты мог бы у наших академиков занять… Там старух хорошо лечат. А ты же вернешься?

— Конечно. — Алексей вдруг заволновался. — Конечно. — Ему показалось, что в слово «вернешься» Галя вложила особенный смысл. — Я обязательно…

Однако Галя, видимо, чтобы чуть охладить разговор, добавила:

— А я решила — в Москву, в докторантуру…

Они опять замолчали.

— Ты правда, Галя, не хочешь выпить коньячку? Зябко на улице.

— А мы уже уходим? — Она взяла в руки сумочку.

— Да что ты! — испугался Алексей. — Мы же еще…

— Не хочу. И ты не пей. Это бегство от действительности, как сказала бы твоя мать.

— Да. От живой советской действительности, от серьезных дел.

— Жалко ее, — сказала Галя. — Я бы могла к себе взять… Моя-то умерла.

— Да? — вырвалось у Алексея. Он действительно об этом не знал. Эгоист дерьмовый.

— Но у меня две девочки… надо их поднимать.

— Дочери?

— Нет, сестренки… — Галя помолчала и вдруг жестко добавила: — Своих детей у меня не будет.

— По-почему? — Алексею холодно стало от ее неожиданного признания.

— Потому что… немилый человек был. Да еще пил… убегал от действительности. Вот и развелись. — Она снова взяла в руки сумочку и встала, собираясь уходить. — А теперь уже не будет.

Безумно жалея Галю, он вышел вслед за ней в темную ноябрьскую ночь. Намеревался проводить, как прежде, но возле Старой крепости, на углу улиц Чернышевского и Лобачевского, она твердо сказала:

— Дальше сама! — И чуть смягчила голос: — Позванивай. Или даже заходи в лабораторию. Мы же теперь над одной темой будем работать.

— Да, да, — закивал Алексей и подумал: «Если не уеду…» И тут же понял, что не уедет.

— И знай… я тебя не люблю. — Маленькая фигурка одинокой женщины скрылась за углом, за старыми кирпичными домами. Почему она так сказала? Почему?!.

Явился он домой в час ночи, весь в снегу — долго еще бродил по городу. Ноги в ботинках закоченели.

Супруга выплыла в прихожую босиком, в ночной сорочке, обняла его, большая, горячая.

— Ты где так долго? — Она не позевывала, как обычно, видимо, не спала, чувствовала, как зверь, чем он мучается. И уже в постели шепнула: — Ты знаешь, у нас будет еще один ребенок…

— Это как?..

— Ты забыл, как это бывает?

— У нас этого не должно было быть… — У Алексея голова закружилась. Этого еще не хватало!

— Я тоже так думала, но, увы…

Утром за чаем, когда сын сидел в своей комнатке и старательно переписывал из одной, с кляксами, тетрадки в другую, новую, Бронислава, покосившись на пепельное лицо мужа, буркнула:

— Да пошутила, пошутила! — И деловито добавила: — Да и некогда сейчас. Я тоже кандидатскую заканчиваю. Знаешь, в наших архивах есть такие материалы… Вот бы все это в компьютеры загнать… Дал бы мне какого-нибудь мальчика, а лучше умненькую девочку.

— Это можно, — ответил Алексей Александрович.

В самом деле, почему бы ее энергию не отвлечь на работу? Тем более что в лаборатории у него появилась новенькая, в биофизике ни бэ, ни мэ, из чистых физиков (аспирантка Муравьевой), но в программах-то разбирается. Вот ее и послать к Брониславе — будет вечерами там колдовать, дадут ей полставки, крохи, конечно, но всё дополнительные деньги…

4

Веснушчатая, длинноногая Шура Попова с радостью согласилась работать у жены шефа и очень скоро в госархиве сделалась своим человеком. Придя с утра на основную работу, докладывала:

— Ваша жена такая умная… И там портрет ваш висит, рядом с портретами Ломоносова и Путина.

— Прекратите! — Алексей Александрович хмурился. — Займитесь делом, Александра Николаевна.

Старший лаборант Нехаев рядом хрюкает в кулак, ему смешно. Он ухаживает за Шурочкой с той поры, как она начала носить довольно легкомысленное платье с вырезом на груди, — словно прозрел, какая девица подрастает. Пока тянулась ненастная осень и батареи отопления были холодны, она пребывала в длинном свитере и джинсах — перемещалась по лаборатории как нечто бесформенное и мохнатое. А с ноября дали тепло, девушка подразделась, и Нехаев впечатлился.

Однажды, когда Шура особенно красочно рассказывала, какая мудрая и обаятельная Бронислава, как завивает волосы — по принципу китайской философии «янь-инь» — завиток туда, завиток сюда, Алексей Александрович довольно долго слушал и вдруг с горечью спросил:

— А вот если бы вы были моей женой… Вы бы меня любили?

— Я? Конечно! — с придыханием ответила эта нескладная, но уже миловидная девушка в короткой юбке. Она порозовела. — Я, может быть, и так вас уже люблю…

В гостях у БИОСников Алексей Александрович и Галина Игнатьевна если и встречались глазами, то вполне холодно, официально. Алексей Александрович так для себя и не понял: совсем они стали чужими или, наоборот, между ними что-то появилось соединяющее…

Тем временем в город окончательно пришла зима — снег больше не таял, грянул морозец. И сынок Митя, впервые выехав на лыжах, упал и вывихнул левую ногу.

Когда приятели приволокли его домой, он, бедненький, визжал, как заяц. Вызвали «Скорую помощь» — мощный сутулый врач дернул и вправил сустав. За несколько дней возле постели сына Алексей и Броня снова как бы сблизились. И поплакали, и поспали вместе, вечно зябнущий Алексей и жаркая женщина, разбросанная во все стороны, как белая Африка… И перестала она рыкать на вернувшуюся наконец от Светланы старуху, даже купила ей шерстяную кофту и умолила, буквально встав на колени, надеть ее:

— Мамочка! Я же от чистого сердца! Ну прости, если что было не так… прости!

И оттаявшая от неожиданной ласки мать Алексея, уронив слезинку, надела новую зеленую кофту… Снова мир, мир! И все же что-то надломилось в Алексее Александровиче, тоскливо ему и одиноко. Все время ждет нового удара судьбы. Может быть, на время для покоя все же развести женщин — в санаторий какой-нибудь матушку отправить?

Но стоило лишь заикнуться об этом, как мать наотрез отказалась:

— Сынок, нечего деньги переводить, я вполне здоровая. — Наверное, подумала, что ее прочат в дом для престарелых. А уточнять, уговаривать сын не стал. Потому что и это не выход.

Однако мучайся-не мучайся, а жизнь идет своим чередом, тащит всех вперед, в будущее — так весенний ледоход уносил в детские годы на своей зеленой спине разорванную зимнюю дорогу с натрусанной соломой, лунки рыбаков, зазевавшихся собак и зайцев…

И человек упирается лбом в новые загадки и новые соблазны. Случилась неприятность: Шуру, проживавшую в общежитии молодых ученых, обокрали. Она пришла на работу зареванная, рассказала, что ездила вечером на концерт Аллы Пугачевой, вернулась поздно, а дверь открыта.

— И много пропало? — спросил Алексей Александрович.

— Всё.

— Что всё?

Девушка рассказала, что унесли телевизор и чемодан с обувью и летними тряпками. Алексей Александрович позвонил участковому и пошел с Шурой в общежитие.

Когда сотрудник милиции записал со слов Шуры перечень пропавшего, взял у нее заявление и ушел, Алексей Александрович вызвал с инструментами Нехаева, и мужчины за час-полтора починили дверь Шуры: поставили новый замок и обили жестью ее край, измочаленный фомкой. Затем Алексей Александрович притащил Шуре из лаборатории телевизор «Самсунг», подаренный ему прилетавшими год назад в Академгородок корейскими учеными.

— А вас не поругают? — спросила Шура.

— Нет, — отвечал Алексей Александрович и все не уходил. Нехаева он отправил на работу, а сам стоял у окна и смотрел вниз, на скверик, отделяющий это здание от другого, точно такого же. На бечевках сохнет белье, на скамейке сидит седая женщина с седой собачкой возле ноги.

Шура что-то сказала.

— Да?.. — спросил он. — Извините. — И повернулся к девушке.

— Я ваши книги наизусть помню… «Три скачка России»… Где вы доказываете, что Россия развивалась скачками в согласии с ритмами Солнца…

— Да перестаньте! — поморщился профессор. — Это ширпортреб.

— А монография? — вызывающе спросила Шура, взмахнув локтями, как крыльями. И, расцветая всеми веснушками, стала очень красивой, похожей на один из женских портретов кисти Петрова-Водкина. Ей бы красную косынку. — Я ее тоже прочитала! Там гр-рандиозная мысль! — Она процитировала: «Не существует мало-мальски приемлемого, логичного понятия прогрессивной эволюции. Сегодня никто не может дать ответ на вопрос, ведет ли отбор автоматически к прогрессивной эволюции».

Алексей Александрович смутился:

— Эта мысль не моя, а Тимофеева-Ресовского.

— Но разгадка-то ваша!

— Если она верна… — Он сам не знал, о чем сейчас думает.

— Как же не верна?! Вы… — И она вполне грамотно принялась объяснять ему его идею, за которую он, собственно, и стал доктором наук…

Потом он рассказал ей, как в детстве рассердился, когда его приятель соорудил со старшим братом красивую загадочную машину (ящик) со всякими ручками, а он, Алексей, не мог догадаться, для чего она. Оказалось — ни для чего! Таинственное влекло, а когда выяснилось, что это обманка, Алеша ужасно расстроился… Лже-тайна.

— Да, да, — шептала Шурка. — Тайна должна быть настоящей. Вот как у нас…

И он остался у нее на ночь.

Как студент-двоечник, стыдливо отворачиваясь от знакомых, сбегал в синих сумерках зимы в магазин, купил бутылку вина и торт, и они поужинали всем этим.

Нет, он не тронул ее — они пролежали ночь рядом, напряженные…

То, что он ее не тронул, она, конечно, оценила как благородство. Но и он, и Шура понимали — словно бы по молчаливому уговору, — что будут вскоре и другие, более сладкие и мучительные ночи…

Однако прежде должен был состояться — и состоялся — тяжелейший разговор с женой.

— Ты почему не ночевал дома? — Губы ее были словно известкой обметаны, как у работниц на побелке. Глаза впали и сверкали страшным лиловым высверком, как у ангорской кошки.

Алексей Александрович молчал, словно впервые разглядывая ее. Эту женщину он больше не любил. Так же, как его больше не любила Галя Савраскина.

— Скажешь, ночевал в лаборатории? — продолжала Броня. — Я там была в четыре утра — тебя не было. — И словно бы с грозной интонацией, но давая этим, может быть, даже против своей воли возможность мужу признаться в другом, более простительном грехе, простонала: — Пил?

— Д-да… — с готовностью признался Алексей Александрович.

— И где? — И сама же подсказала: — У Нехаева дома?

Чтобы обелить Нехаева (или приберегая для другого случая?), Левушкин-Александров буркнул:

— В общаге университета…

— Очень мило. Доктор наук — со студентами? Или со студентками?! Бронислава шла по следу, сама пугаясь своих вопросов и все равно следуя логике жены. — Кто такие? Или и этого не помнишь?

— Один мой дипломник… — врал, мучаясь, Алексей Александрович. Может, прямо вот сейчас и сказать: прости, полюбил другую, она добрая, тихая… Он… он получил долларами гонорар в «Sciencе». — И продолжал, заодно самоуничижаясь: — Я давно не получал, а он… четыреста зеленых…

Поверила ли, трудно сказать. Но когда через неделю он опять остался на ночь у Шуры, утром, придя на работу, еще с улицы в окне лаборатории увидел Броню.

Она сидела белая, как высокий мешок с мукой, в белой распахнутой шубе, посреди комнаты, а Нехаев расхаживал перед ней и размеренно говорил:

— Нет, нет. Все вре-время про вас га-гаворит, какая умная, красивая… — И кивнул на дверь: — Вот и он. Подтвердит.

«Зачем он так сказал? Господи, что придумать? В голове словно пламя крутится. А вот сейчас и отрезать, пока Шурки нет… прямо и сказать: ухожу. Оставляю тебе всё — и прощай. А маму куда? Разменяют квартиру. Маму она не выгонит — мамина фамилия в ордере».

Броня молча смотрела на мужа. Он хмуро кивнул, повесил пальто на вешалку, шапку повесил — упала. Поднял — снова повесил. Хоть бы Нехаев снова что-нибудь плел.

Жена отвела прыгающий взгляд. Она, кажется, обо всем уже догадывалась. А может, и нет?

И тут как на беду — влетела веселая, румяная с мороза Шура в короткой серой шубке нараспашку. И, сразу все сообразив, звонким голоском, чтобы спасти его:

— Извините, Алексей Александрович… Я… я в город ездила, у моей подруги мать болеет… доставали от давления… — И как бы только сейчас увидев гостью: — Здрасьте, Бронислава Ивановна.

— Здрасьте, — вяло ответила Бронислава. И вдруг баском, с интересом в глазах: — А почему вчера вечером вы не были у меня?

Шура застенчиво засмеялась. Все-таки умна, юная стервоза:

— На дне рождения была у подруги. Выпили за ваше здоровье. Она вас тоже знает, Бронислава Ивановна, по телевидению смотрела, как вы о духовности говорили, об истории…

Броня вздохнула, сдерживая гнев, как можно спокойней поднялась и выплыла из лаборатории. Надо бы идти за ней и что-то объяснять. «А вот не пойду. Не пойду!..» И все-таки пошел.

Он догнал ее на выходе, возле старушки-вахтера с вязанием в руках. Молча миновали ее, оказались на улице.

— Ничего не говори! — сквозь зубы прошипела Броня. — Всё ложь.

— Почему? — пробормотал Алексей.

— Ты насовсем ушел?

— Да никуда я не уходил! — Алексей вдруг представил, как мучается мать, оставшись одна — глаза в глаза — с недоброй Брониславой. — Ну так совпало. Сегодня вот — закончится работа — сразу домой.

Не глядя на мужа, женщина кивнула и пошла. И он подумал: «С работы отпросилась, искала меня… Разговоры, наверно, всякие…»

5

Прошло несколько дней. Алексей возвращался с работы вовремя. И жена повеселела, купила новое платье с вырезом и бантиком на плече. Но характер — штука неисправимая. Вечером снова нахамила свекрови. Во время ужина, глянув на нее, засмеялась:

— У тебя макароны на подбородке… как шнурки на ботинке! — Сынок прыснул, а Броня, осознав, что она ляпнула, тут же пересилила себя, поправилась: — Да шучу, шучу… Дай вытру.

Мать потемнела лицом, медленно, отталкиваясь рукой от стола, поднялась, как кривая свечка:

— Да уж сама… — Обтерла платочком подбородок. — Спасибо, сыта. — И ушла-ушаркала к себе.

Сжав зубы, Алексей Александрович сидел за столом и чувствовал, как вновь подступает тоска и вместе с ней нечто темное, страшное к горлу. Он готов был в который раз убить эту огромную жаркую женщину с шевелящимися сладкими губами. Что еще такое она говорит?

— Да ладно уж… — пела, как девочка, Броня. — Ну, правда же, я не хотела…

А вот взять и немедленно увезти мать в Америку к Елене? Кажется, племянница впрямь хорошо устроилась, недавно письмо Светлане прислала. Зовет всех в гости, у нее свой дом… Но мать самолетами летать боится, а на океанском лайнере — это, верно, плыть не меньше месяца. Да и не обойдется без качки…

— Ты куда?!

— Похожу вокруг дома, — промычал Алексей Александрович, хватая с вешалки дубленку.

— Сапоги надень! — Броня выплыла из кухни. Остается одно: самому исчезнуть. Потому что все равно работа не идет. Помучается жена и плюнет. Она крутая баба. И уж мать-старуху, поди, не выгонит.

Но, если он сбежит, мать, конечно, обидится, а то и проклянет его. А с Митей что будет? Мальчик только-только начал умнеть, читает про Одиссея и Пенелопу.

Нет, никакого выхода нет. Никакого.

На улице обжигал морозный ветер. Алексей Александрович машинально забрел в «стекляшку» на углу квартала, куда часто заглядывал в последние месяцы, взял полстакана водки и бублик. И, только выпил мерзкую жидкость, как уборщица с тряпкой спросила:

— Это ваша супруга, Бронислава батьковна… солидная такая?

Не понимая, с чего тут вспомнили о его супруге, Алексей Александрович кивнул.

— Она собаку вашу завела и говорит: «Кому надо берите. Мы в Испанию уезжаем, некому оставить». Один мужичонка на свой ремень ее прицепил и увел.

— Да, да… — кивнул Левушкин-Александров. Даже вот так? Он выпил еще сколько-то водки и дальше ничего не помнил. Его куда-то вели. Потом толкнули, били…

Очнулся в холодной комнате с кроватями, без окон. Рядом несколько парней, все раздетые, у кого синяк, у кого губы разбиты.

— Где я? — прохрипел, пытаясь встать, Левушкин-Александров. Хотя уже догадался.

— Где-где? — хмыкнул сосед. — В п…

Вошел милиционер, строго всех оглядел:

— По стольнику — и валите отсюда. Одежду можете получить.

Алексей Александрович стоял, вокруг шаталась и кружилась комната изолятора. Он с трудом напялил брюки, рубашку, пиджак. Дубленку и шапку. Да, еще сапоги. Но где же деньги? Исчезло и само портмоне, и ключи, кто-то польстился даже на удостоверение Института.

— Можно позвонить? — попросил Левушкин-Александров.

— Еще чего! — пробурчал милиционер. От него остро пахло потом и водкой. — Президенту Америки?

А действительно, кому звонить? Домой… нет. Сотрудникам? Нет! Шурочке в общежитие? А какой там телефон? Кукушкину! Да, Илье!..

— Денег нету? — спросил один из товарищей по несчастью. — Звони с моего. А то еще раз обольют водой — подхватишь пневмонию. — Он протянул трубочку. Кстати, где мой собственный сотовый? Дома оставил?

К счастью, Кукушкин еще не убежал на работу, был дома. Алексей Александрович глухим, пресекающимся от стыда голосом поведал ему, что находится в отделении милиции.

— Октябрьского района, — подсказали ему.

— Октябрьского района… и надо сто рублей. Я отдам.

— Понял. Ждите, — ответил лаборант.

Кукушкин примчался минут через десять после телефонного звонка, в тулупчике, без шапки, окутанный паром, как лошадь, и с порога заорал на сотрудников милиции оглушительным голосом:

— Вы кого избили, дуболомы?! Это ж великий ученый Сибири! Я генералу доложу. Мы вместе на охоту ездим…

Громкий голос в России всегда пугает, еще раз убедился Алексей Александрович. Если у человека такой голос, значит, имеет право.

— Мы не трогали… — начал оправдываться дежурный. — Он таким поступил…

— Поступил! — ворчал Илья Иванович, заматывая шарфом горло завлабу. Знаю я вас. Машину дайте, отвезу. — И на «черном воронке» Кукушкин доставил своего руководителя в лабораторию. Там быстро и умело сделал ему холодную чайную примочку на глаз (оказывается, глаз-то красный, как у того пса, из-за которого Алексей Александрович лишнего вчера выпил), а на скулу налепил водочную.

— Подержите рукой… хоть с полчаса.

Телефон надрывался. Понимая, что это звонит Бронислава, Алексей Александрович снял трубку.

— Слушаю. Да, я. Ночевал здесь. У нас стенд потек… — Поверит или не поверит? Но видит Бог, не у Шурочки он провел ночь…

6

Дома Алексей Александрович ни с кем не разговаривал — и тошно на сердце, и совестно. С виноватым видом только мать-старушку обнимет перед сном да сыну подмигнет красным глазом. Митька на отца смотрит завороженно, подозревая неизвестные ему тайны и подвиги.

Как-то утром, придя на работу, Алексей Александрович едва накинул лабораторный халат, как зазвонил телефон. Вряд ли Бронислава проверяет, где он. Неужто Белендеев? Пошел он в Фудзияму!

— Левушкин-Александров слушает.

Нет, это и не Мишка-Солнце. В трубке зашипел, как граммофон, вкрадчивый голос академика Кунцева:

— Не заглянете ко мне? Есть информасия.

— Конечно, — ответил Алексей Александрович.

Когда он вошел в кабинет директора, тот вышел из-за стола, протягивая обе широко разнесенных руки, словно собираясь подать гостю глобус, который стоял у него за спиной.

— Проходите, дорогой коллега. — Глаза за стеклами очков не просматривались — стекла сверкали, как фонари. И округло блестела лысина. И костюм у директора тоже весь сиял — из отсвечивающей материи. Все это делало его похожим на какого-то инопланетянина.

— Я слушаю вас, — негромко, под стать старику, молвил Алексей Александрович и остался стоять. Он старательно жмурил больной глаз. Впрочем, надо отдать должное академику — за все время разговора он ни разу не остановил свой взгляд на красном глазе молодого профессора.

— Нет уж, сядьте, дорогой. Да сядьте же! — И, когда наконец они оба опустились на стулья в стороне от начальственного стола, Иван Иосифович оглянулся и прошелестел, машинально крутя перед собой розовую пятипалую океанскую раковину, используемую вместо пепельницы. — Такая ситуасия, дорогой. Вы что, уходите из семьи?

— Из какой семьи? — поморщился Алексей Александрович. — Из семьи братских народов — нет.

Намек на уезжающих за границу смутил директора, по его лицу прошла тень, но он заставил себя отечески улыбнуться. Мол, перестань валять дурака.

— У меня на днях была ваша жена. Замечательная, между прочим, женщина.

— Знаю. Что замечательная.

— Плачет.

— Я тоже. Иногда, — отвечал Алексей Александрович, внутренне зверея: вот уж не ожидал от Брони, что пойдет по начальству. С ее-то гонором. — Ну есть некие трения. Но из трения рождается огонь, Иван Иосифович? — Фраза получилась пошлая, но не обсуждать же с ним всерьез то, что происходит дома.

Впрочем, директор обрадовался шутке — шепотом посмеялся, кивая лысой головой, показал большой палец. И снова озабоченно засверкал очками, оглядывая завлаба, как будто давно его не видел.

— Но вы же не собираетесь рушить ячейку? Я к чему? С нынешнего года страны известной вам шенгенской группы ужесточают въезд… Не очень, например, жалуют холостяков… А я собирался командировать вас в Италию, во Флоренсию. Там биологи Европы поговорят о спасении рек.

Он что, решил пошантажировать? Или это Бронислава пригрозила, что напишет письмо куда-нибудь? Но даже если напишет, кого это нынче встревожит? Не в посольство же Италии она будет писать?

— Нет, нет! — Директор улыбнулся неправдоподобно белыми зубами, которые привез из Америки минувшим летом. — Это касается лишь отношения в нашем кругу. Желающих много, появляются аргументы. Некто может сказать: он пьет, не запьет ли там… Не хотелось бы из-за сущей мелочи ослаблять делегасию. Между нами, тет-а-тет… Дело даже не в экологии. — Для вящей важности он глянул на дверь, обернулся к окну. — Есть большой шанс участвовать в проекте французов «Марсианская миссия». Это очень хорошо, что вы подключили лабораторию к проблемам БИОС. Как вы знаете, французы практически не участвуют в МКС. Так получилось. И вот, в порядке компенсасии, так сказать, в обход, они хотят совершить прорыв… И наши опыты по замкнутой системе жизнеобеспечения тут в самую жилу. Понимаете?

— Кто еще с нами? — спросил Алексей Александрович, чтобы прикинуть, не оберут ли сибирский институт умные москвичи.

— Имбэпэ. — Имелся в виду знаменитый Институт медико-биологических проблем. — Проконтролируем. Единственное там запрещено — опыты с генной модификасией. И с радионуклидами тоже. Но нам не особенно надо, так?

«Он тоже поедет, — размышлял Левушкин-Александров. — И я буду пристегнут к нему, как паж. Тоже ведет себя, как Белендеев. Но суть не в этом: для себя новой идеи пока не вижу».

— Хорошо, подумаю со своими, — ответил Алексей Александрович, поднимаясь.

В данную минуту для начальства его ответ означал только одно: Алексей Александрович мало ценит подарок начальства — командировку за рубеж. И все, что происходит в его семье, — его личное дело.

Старик скорчил соболезнующую улыбку кикиморы и проводил его до дверей. Сам он был женат в третий раз, как-то мелькала тут его избранница чернявая пигалица с огненными глазами.

Вернувшись в лабораторию, Алексей Александрович просидел несколько минут, уткнувшись в компьютер, — не работалось.

Стараясь не встретиться взглядом с Шурой, оделся и пошел прочь, в снежный буран. Нет, он Шуре ничего не обещал, да она и сама несколько раз предупредила его:

— Вы не думайте, я все понимаю. У вас большая жизнь… Я так, рядом… буду рада просто видеть.

Старательно жмуря больной глаз, Алексей Александрович зашел в ту же «стекляшку», где его все еще красное око вызвало сочувственные взгляды. Уборщица тщательно вытерла перед ним столик, он выпил полстакана водки, постоял на улице, подставляя лицо снежному вихрю, и явился домой. Брониславы еще не было. Мать кивком позвала его к себе в спаленку и, прикрыв дверь, тихо рассказала, что Бронислава просила прощения у нее за «отдельные моменты грубости» и советовалась.

— О чем?

Мать смутилась.

— Ну спросила, во-первых: если зайдет в церковь, не прогонят ли ее в белой шубе? И шапку снимать? А во-вторых: как раньше воздействовали на мужчин, которые роняли достоинство главы семьи? Я ответила, как и должна была ответить: обсуждали гласно. И такое обсуждение помогало. Я сказала: мужчина может ошибаться, мужчины, они, как дети, и надо это понимать. Сынок, семью рушить нельзя.

«Это ты мне говоришь?!» — захотелось крикнуть Алексею. Но вместо этого он тихо спросил:

— Ты так сказала?

— Конечно. — Мать строго смотрела на него, и он подумал, жалея ее и любя, что много бы отдал, чтобы узнать, что на самом деле она думает о происходящем в семье.

Но мать была многоопытна, почувствовала, что ее слов недостаточно, и добавила весьма наставительно:

— Что касается Брониславы Ивановны, сын, она очень хороший работник и человек хороший. Я тебе уже говорила, я наводила справки — ее в системе госархива хвалят, чуткий товарищ…

«Опять! Господи! Защищает эту мегеру. Она ее боится! Вот в чем дело. Она сдалась. Теперь, когда они объединились, надо бежать. Ни в какую Италию я, конечно, не поеду, а вот поглубже зароюсь… Но куда? Если только в новую свою лабораторию!»

7

К декабрю основной корпус и сама «Труба очищения» уже были готовы, свет и тепло подведены. Но если уж судьба торопит во тьму будущего, то во всю прыть.

«Труба» представляла собой гигантскую бочку из токопроводящего материла высотой семь метров, формой в сечении — идеальный круг, в середине которого, под прочным прозрачным стеклом, на обыкновенном деревянном топчане, сколоченном без единого гвоздя, возлежал первый подопытный — сам ученый.

Рядом, в рабочих помещениях бывшей дачи обкома КПСС, находилась аппаратура, фиксирующая возмущения на Солнце, магнитные бури, и стояла в ящиках лаборатория биомониторинга, которая начнет летом слежение за состоянием окружающей среды: воздуха, воды в озере и самой почвы. Там и дорогие спектрофотометры, и химические анализаторы, и счетчики Гейгера для измерения радиоактивности — всё, что понадобится во время лекций перед ЛПР.

И здесь поселился пока что в одиночку сам Левушкин-Александров. Договорились, что за ним, когда он позвонит, будет приезжать уазик из Института БФ, но Алексей Александрович не был особенно расположен ездить в Академгородок: так славно было в зимнем сосновом лесу. Единственный день, когда необходимо бывать в городе, — среда, у него лекция на пятом курсе физмата.

Алексей Александрович договор с охраной не стал продлевать — нет денег, да и зачем охрана, если он сам здесь живет? Компьютер с собой, а что еще нужно одинокому человеку в океане космоса? Самое место, где можно писать о будущем языке всего живого на Земле.

Ночи установились морозные, звездные — когда Алексей Александрович нажатием кнопки разводит в стороны сегменты крыши, подобной сферической скорлупе обсерватории, через чистейший стеклянный потолок видно, как светят далекие звезды.

Несколько раз он поспал на топчане — уверовав в то, что чувствует, как токи космоса пронизывают его тело… И, просыпаясь, полагал, что начинает как-то иначе оценивать весь мир вокруг себя…

Но однажды, запершись в пристройке, он сладко забылся и пришел в себя от скрежета и стука. Ему показалось, что валится «Труба» или началось землетрясение! В окна светили фары каких-то машин.

Едва одевшись, Алексей Александрович выскочил наружу и с ужасом увидел, что возле лаборатории стоят работающий кран и два грузовика, а неизвестные молодые люди в ватных фуфайках, сущие подростки, потирая уши от мороза и матерясь, курочат и грузят жестяные пояса «Трубы» в кузова.

— Что вы делаете?! — закричал Алексей Александрович. — Это принадлежит Академии наук!

Его стукнули по голове чем-то тяжелым, и он потерял сознание.

Когда пришел в себя, от обшивки «Трубы» практически ничего не осталось. Она напоминала разодранную огромную корзину… Они бы увезли и саму литую «Трубу», но, очевидно, кран не смог ее уцепить и поднять. Зато вокруг похулиганили всласть: пара вырванных дверей валялась в стороне на сугробах, окна выбиты… За что такая напасть? Неужто любители цветного лома уже настолько ничего не боятся?

«А аппаратура?» — Алексей Александрович бросился внутрь базы. Спектрофотометр в дощатом ящике, кажется, цел, стоит в углу. Вот микроскопы, полочка с чистыми чашками Петри… Господи, всё как метлой смело, даже кресло на вертикальной оси, в котором он любил работать, исчезло… Компьютер?! Он в спальне, слава Богу… Иначе все тексты пропали бы…

Трясясь от пережитого, роняя сотовый телефон из замерзших рук, Алексей Александрович дозвонился, наконец, в город и опять потерял сознание. Такие деньги ухлопаны, такие надежды рухнули! Когда теперь все можно будет восстановить? На какие деньги?

Очнулся в машине, он лежал на сиденье, вот появилась и нависла над ним медсестра со шприцем. Не надо!

Усыпили, не спрашивая разрешения. Когда он снова очнулся, рядом стояла уже другая, более грузная женщина, в белом халате, от нее пахло куревом. Ученого привезли в больницу СМП.

— Милиция знает? — прохрипел пострадавший. — Позвоните…

— Милиция ничего не знает, — равнодушно-ласково отвечала врач. — Один Господь Бог всё знает. Вам надо успокоиться…

Ему стало все безразлично. Прибегала Бронислава, плакала, кричала тоненьким голоском на медсестер, почему его заставляют вставать, у него сотрясение… нужно судно… Зачем судно? Куда плыть?..

Потом явился следователь, похожий на сутулый столб, расспрашивал, показывал фотокарточки каких-то пацанов. Но разве он мог вспомнить, эти пацаны или не эти… Кто-то из врачебного персонала сказал, что грабители, кажется, приезжали из Кемеровской области, и дело, судя по всему, закроют.

«А я вот мэру пожалуюсь. Он хороший человек!»

И кто-то внятно произнес ему в ухо, что бывший мэр Прошкин уже месяц, как работает в Москве, в аппарате правительства. Как жаль! По слухам, у него были сложные отношения с губернатором…

А однажды пришел посетитель в белом новом глаженом халате, наброшенном поверх светлого костюма, он благоухал духами, говорил с акцентом. Оказался бывший русский, по фамилии Беляков, из семьи второй волны эмигрантов, живет во Франции. Предлагал ехать в Альпы и там воссоздать «Трубу очищения».

— Вы шутите? — простонал Алексей Александрович.

— Нет. В нашем посольстве читают газеты, в том числе из Сибири. Информация о том, что случилось с вашим изобретением, возмутила многих. У нас во Франции нашлись спонсоры, а также в Женеве.

— Хорошо, — ответил Левушкин-Александров. Ему было все равно, но если можно построить новую башню, то почему бы нет, хоть на Марсе, только подальше отсюда…

Он подпишет контракт. Надо, наконец, съездить за рубеж…

8

Когда Левушкин-Александров вышел на работу, там его уже ждало письмо от Белякова с официальным приглашением в Берн. Покопавшись в бумагах, он нашел две свои фотокарточки 3х4 и понес документы в ОВИР. Обещали оформить загранпаспорт за неделю.

Через неделю он позвонил и с удивлением услышал, что старые образцы загранпаспортов уже запрещены, а с двуглавым орлом Москва еще не прислала. Так что пусть господин Левушкин-Александров извинит, но паспорт будет готов не раньше Нового года.

— Так Новый год — вот!

— Мы о старом Новом годе…

А работа все не шла, мозг словно уснул.

Алексей Александрович решил взять отпуск за свой счет и куда-нибудь уехать. Может быть, в санаторий на пару недель?

Как ни странно, и жена, и мать поддержали его решение, и Алексей Александрович пошел в профком. Он помнил: раньше именно здесь выдавались путевки. Председателем и ныне сидела Мира Михайловна, изрядно погрузневшая женщина в янтарях, с сигаретой в зубах.

— Хочешь в «Загорье»? Попьешь минералку, там зимой все врачихи отдыхают, безопасно. — Мира Михайловна весело захрюкала. — А лучше — в Таиланд! Тридцать градусов жары, море…

Путевка самая дешевая — семьсот долларов… Где взять? Да и загранпаспорта нет. Ехать в «Загорье»?

Так ничего и не решив, Алексей Александрович пошел в лабораторию и, поймав жгучий, прыгающий взгляд Шурочки, замер. Она вскинулась, отключила компьютер, набросила шубу, и они пошли напрямую, по наметенным за день сугробам, через березняк в ее общежитие.

Девчонка еще в прихожей повисла на нем, целуя неловко и смешно все лицо.

— Ну перестань, перестань, — бормотал Алексей…

Они договорились обмануть всех: Алексей Александрович скажет, что уезжает в «Загорье», а сам махнет поездом в ту же, восточную сторону, но проскочит дальше, до полустанка Топь, а оттуда рукой подать через лес до села Ушкуйники, где живут мать Шуры и бабушка. Шура напишет матери записку, и Алексей Александрович поживет у них…

Если он захочет поохотиться на зайцев, а их там тьма, в сенях висят ружья, оставшиеся от отца. Там же, кстати, стоит сундучок, оставшийся от деда, — в нем германская гармошка, а повыше, на гвозде, — каска, которую дед, бывало, надевал и пел, дурачась, немецкие песни.

— Там веселые тени! — шептала нагая, худенькая Шура, прижимаясь к Алексею Александровичу. — А на Новый год я к тебе приеду!

Дом Поповых, еще крепкий, из кедровых буро-красных бревен в толщину сантиметров сорок пять, стоял на отшибе, у оврага, через который был перекинут деревянный мостик с перильцами, подвешенный на двух стальных канатах. Говорят, именно дед Шуры и смастерил его.

В избе сияло шесть окон, одетых белесой чешуей льда, с чистыми кусочками стекла в уголках — три в сторону реки, два в сторону оврага, одно, кухонное, к селу. Позади дома белел заметенный доверху сад — с первого взгляда и не скажешь, что там посажено. Наверное, ирга и смородина — именно таким вареньем угостили по приезде Алексея женщины, мать Шуры Анастасия Ивановна и бабушка Анна Клавдиевна.

Мать у Шуры такая же бойкая — локти в стороны, рот полуоткрыт — и все время стесняется, что одного зуба нет, то и дело прикрывает рот ладошкой. Говорит быстро-быстро, как и Шура:

— У нас как на том свете. Ушкуйники и есть ушкуйники. Вот, гляньте, местная газета. — К стене прикноплена страница, Алексей всмотрелся: «Протопоп Аввакум. Житие». С продолжением. — Весь район читает! А до того газету просто кидали в печь или еще куда…

Бабушка же Шурина, в отличие от невестки, медленная, степенная старуха, седая, с красными щеками. Проницательно оглядев гостя, спросила грубовато:

— Бежишь от кого?

Мать Шурочки закричала на нее:

— Внучка ж написала, чего спрашиваешь! Дрова колоть, нам помогать.

Алексей Александрович привез из города тяжеленную сумку апельсинов и мяса. И первую неделю женщины пекли пироги с мясом, ели апельсины, а оранжевую пупырчатую кожуру в печке жарили с сахарком, и получалось нечто волшебное.

С дровами здесь туго, лес просто-напросто воруют. Но самое удивительное то, что местные люди могли вполне обойтись без дров: совсем неподалеку открытым способом добывают каменный уголь для городских ГРЭС. Хоть и бурый уголь, но горит. Однако котлован охраняется, он теперь чья-то собственность (не американцев ли?), шофера напуганы, не продают. Впрочем, в некоторых деревушках, которые поближе к котловану, роют под избами глубокие погреба и выгребают ведрами уголь. Может, попытаться подолбить здесь? Всё занятие.

Только Анастасия Ивановна, услышав предложение залетного гостя, рассмеялась:

— Муж покойный пробовал — глина и вода.

Воду зимой носят из реки, из прорубей. Колодец в лихие морозы промерз, не проколотишься до воды. Речка здесь чистая, катится с саянских предгорий. Правда, повыше отсюда располагается комбинат, который что-то недоброе изготовляет, но в последнее время, говорят, разорился, и вода стала прозрачной.

— А прежде люди болели, пальцы у них скрючивались, — так объяснила мать Шуры. — И печень горела.

Ночью Алексей смотрел в потолок при зыбком свете и думал: зачем он сюда приехал, бесстыдник? Прятал глаза от уставившихся на него игрушек Шуры — зайчиков и собачек, а то и поднимался, вставал и поворачивал их мордочками к стене и честно говорил себе, что не женится на ней. Ах, если бы удалось освободиться от Брониславы, он никогда бы больше ни на ком не женился!

Впрочем, сладостные игры с Шурой могли привести к беде — она совсем не сторожилась.

Господи, пронеси…

А ведь она должна вот-вот подъехать. Уже тридцатое декабря.

И рано утром она явилась — пришла от станции быстрым ходом, румяная, в белой от инея песцовой шапке, да и верх у шубы возле подбородка белый… Горячая девчонка, счастливая… Как только в окне мелькнула тень, Алексей выскочил на крыльцо и там, невидимые из окон, они обнялись. Потом, войдя первой в дом, Шура громко обратилась к нему:

— Ну как вы тут, Алексей Александрович, не обижают мамочка и бабушка? — Обнялась с матерью, поцеловала бабку и, раздевшись, протянула руку Алексею. — Ну, здравствуйте на моей родине.

Шура, наверное, искренне думала, что обманула мать и бабку. Но те, все видавшие на свете, заметили и пламя радости на нее лице, и смущение Алексея. От неловкости спасает говорливая Шура:

— Ты знаешь, мама, чем мы занимаемся в лаборатории? Например, получаем дрожжи из всякой бяки… Из парафина, которого много при добыче нефти… Вообще можем очищать окружающую среду, так, Алексей Александрович?

Он, взявшись за нос, смущенно кивает.

— Или, например, кишечная палочка… Если к ней в воде подвести маленькую плазмидку, она проникает через мембранку… А плазмидку мы сами из колечек ДНК собрали. И вот она проникает — и палочка начинает светиться.

Мать деланно хмурится:

— Фу, какой гадостью ты занимаешься, еще заболеешь!

— Да что ты, мама! Это живая материя! Да любой американский школьник делает такой опыт! Скоро и у нас будут! А вот как они размножаются…

Мать обняла тараторящую дочь.

— Давай за стол… И руки помой!

— Сейчас! — Шура побежала в угол к рукомойнику и оттуда радостно продолжала: — Повторяемость до третьего, до четвертого знака… Но вдруг начинает эволюционировать! Хоп — и появляется мутант! Ну как если бы обезьяна стала человеком!

— Человек! — взмолилась мать. — За стол!

— Хватит, — остановил Шуру и счастливый Алексей Александрович.

Но что же это делает с нами судьба?! Только сели пить чай, только он подумал, что все же можно быть если и не особенно счастливым, то хотя бы спокойным, что можно строить жизнь по своему хотению, как за окнами во дворе мелькнула чья-то тень.

— Соседка, наверно, лясы точить, — пробормотала Анастасия Ивановна, но Алексей с непостижимым чувством то ли страха, то ли предзнания подумал: «Броня?!»

И, точно, это была Бронислава. Нараспашку открыв дверь, вошла из белого зимнего дня и оглядела честную компанию, отметив, как побледнела и зажала руки меж коленками Шура и, поморщившись, опустил голову Алексей Александрович.

Большая, высокая, как медведица, в распахнутой желтой дубленке, в свитере и мохнатых штанах, в белых унтайках, украшенных разноцветными узорами, жена с минуту молчала. И наконец глубоким, грудным голосом:

— Здравствуйте! Где тут наши гости у вас?

Алексей Александрович поднялся. «Господи, зачем?!»

— Здрасьте, — тихо и недоуменно отозвалась хозяйка.

А Шура вскочила:

— У нас ничего тут не было! — смешнее не могла сказать. Но понятно, что выгораживает Алексея Александровича.

— И очень хорошо, — мгновенно нашлась Бронислава. — У него возможны припадки. Он хороший, но совершенно себя не жалеет. В городе, конечно, тяжело, но… Поехали, милый, домой. Есть серьезное дело. — Как она определила, где он скрывается, объяснять не надо было — приехала вместе с Шурой, тем же поездом. — Твоя мама болеет. Мы с ней тебя ждем.

Вот оно что! Не врет ли? Прямой удар в сердце.

Молча, ничего не видя перед собой, Алексей Александрович оделся, поцеловал руку Анастасии Ивановне и, помедлив, Шурочке (та, глядя на Брониславу, хотела испуганно ее отдернуть), кивнул бабушке, замершей, как седое каменное изваяние, и вышел прочь…

Они попали в общий вагон. Руководимые громогласной Брониславой («Пропустите, человек болен!»), сели друг против друга у окна за столиком. С верхних полок, возле их голов, свисали ноги в носках и без, в проходе сидел и бестолково тренькал на гитаре пьяный солдатик:

— Огонь, батарея… комбат, мля, комбат…

А на него уставился умиленными глазами старичок в полушубке и валенках, в руке сумка, в которой возилась и кудахтала курица.

И Алексей, и Бронислава поначалу молча смотрели в пыльное окно вагона, где проплывали какие-то смутные тени. Потом она повернула голову и устало произнесла:

— Я тебя давно хотела спросить, ты вот умный, занимаешься зависимостью биологических сообществ от потребляемой энергии. Скажи, насколько для человеческого организма важна потребность в правде? В полной и безоговорочной, а?

— Не знаю, — поежился Алексей Александрович.

— Не знаешь… — удовлетворенно сказала Броня. — А что ты вообще знаешь? О себе, о близких тебе людях…

— Насчет мамы… — с трудом начал выговаривать он.

— Жива-здорова, — спокойно ответила Броня. — Она замечательная старушенция, все понимает. Мы с ней помирились. — И с напором закончила: У нас дома будет мир и благоденствие.

«Она сумасшедшая, — тоскливо подумал Алексей Александрович. — Зачем я ей нужен?..»

Зайдя в квартиру, Алексей Александрович словно вернулся в свою жизнь год назад. Только лицо у матери теперь все время было как будто в тени. Из-за большого платка, повязанного на седые волосы? О чем она думает? Винит сына? Втайне трепещет перед невесткой? Та ходит по комнатам, поднимая своим движением бумаги на столе и шевеля занавески на окнах, и громким голосом, от которого вибрирует что-то в голове у Алексея Александровича, рассказывает, какой замечательный санаторий «Загорье», весь в снегу, но муж сказал: дома лучше.

Сын Митя пожал протянутую отцом руку довольно сильно и, шмыгнув носом, попросил у матери двадцать рублей на покупку дискеты с новой компьютерной игрой. Бронислава дала деньги и позвала мужа и свекровь к столу, а там Левушкины увидели и красную норвежскую форель, и французское «Бордо», и много всякой другой вкуснятины…

Броня праздновала победу, а Алексей смиренно вкушал трапезу и криво улыбался. Только бы мать не расплакалась. Но мать повторила и раз, и два, как заклинание:

— Броня, я так рада, что вы с сыном любите друг друга. Семья — ячейка государства, это основа основ.

— Да! — громко засмеялась Броня, поводя плечами и подпрыгивая на стуле — даже чашка в тарелочке перед ней звякнула. — Ячейка! Я — чайка!..

«Она сумасшедшая…»

9

Миновал старый Новый год, а Алексей Александрович все ждал, когда же ему выдадут загранпаспорт и он полетит за рубеж, чтобы строить в Альпах международную Зеленую лабораторию с «Трубой очищения». Он уже написал в Швейцарию, что скоро прибудет.

Шуры больше рядом не было — ее забрала к себе Бронислава, договорившись с директором института Кунцевым. Ставку там ей дали в полтора раза больше. А Броне лучше, когда возможная соперница под боком. Как-то он встретил ее на улице, остановилась — как запнулась и быстро выговорила, краснея и оглядываясь:

— Простите меня. Она у вас такая замечательная… мне стыдно.

— Шура, да о чем вы?! — Но она уже убежала.

Может, так оно и лучше.

С Галиной один раз случайно столкнулся в театре: шел с Брониславой по проходу между партером и амфитеатром, а навстречу — под руку со своим начальником Исидором Ивановым — она. Раскланялись и разошлись. В глаза она ему не посмотрела.

Всё! Надо работать. И больше ни на что не обращать внимания. Левушкина-Александрова в свое время очень хвалил академик Яблоков, умолял не обходить проблемы экологии. Кому, как не Алексею, с его двумя профессиями — физика и биофизика, — заниматься спасением живого на Земле? На Западе экология стала политикой, в правительствах побеждают зеленые. Ведь ВСЕМ людям понятно, что такое чистый воздух и чистая вода…

Кстати, если он на этом поприще прославится, Галина, может быть, иначе станет к нему относиться? Есть же циничная истина: женщину побеждают или деньгами, или славой. Для Савраскиной деньги вряд ли много значат. А вот слава… коварная штука…

Но как же нажать на работу? В голове мороз…

И вновь вмешалась судьба.

Утром в лабораторию заявился странно знакомый человек, узколицый очкарик в расстегнутой куртке и свитере, в потрепанных синих джинсах.

— Здрасьте, господа, — поздоровался гость, и Алексей тут же вспомнил: именно этот субъект приезжал на «Жигулях» требовать подаренные Севастьяновым деньги обратно.

«Господи, отдохнули и решили по-новой меня дергать?»

Алексей Александрович растерянно предложил гостю стул и не сразу понял, с какой целью тот явился. Наконец дошло: ему предлагают работу, и она каким-то боком связана с одной из полушутливых идей Левушкина-Александрова, высказанной на семинаре психологов и биологов в прошлом году: схожие типы лиц всего живого.

— Это же сбор компромата?

— Нет, сбор психологических портретов. Именно с вашей точки зрения. Плюсы и минусы, уязвимые места — с точки зрения биофизика… даже психобиолога. Кто похож на овцу, кто на крокодила… ха-ха.

— Вы шутите? Чтобы обзывать, что ли?

Гость укоризненно посмотрел на Левушкина-Александрова.

— Алексей Александрович, вы уж не держите нас за полных олигофренов. Здесь потоньше материя. Мы вам будем показывать фотографии или даже видеозаписи выступлений отдельных граждан… — И, упреждая возражение профессора, быстро добавил: — Кстати, я ушел из бизнеса и сейчас работаю помощником губернатора. А зовут меня Борис Борисович Касаткин. — Он помолчал, давая возможность Алексею Александровичу усвоить новость. Для представителя власти он был одет довольно небрежно, хотя и выбрит гладко, благоухал хорошим парфюмом, на пальце рубин в крохотной серебряной корзиночке. Войдя, поставил на пол кейс из румяной настоящей кожи. — Теперь вторая ваша мысль. Однажды вы сказали, что хороший психолог даже по фотографии может определить, каков человек. Например, боится темноты, ему душно в бору, брезгует брать в руки газеты… А этот любит черненьких маленьких женщин, хотя из честолюбия наверняка женат на высокой блондинке… беря во внимание типаж и выражение лица…

— Да я просто дурака валял.

— На симпозиумах дурака не валяют. В любом случае мы пришли к выводу, что в ваших прогнозах что-то есть. Помните? «Втайне любит реалистические картины художников, а покупает современных формалистов… Сентиментальный осел… Большой лести боится, а мелкую, бытовую, любит…» Короче, налицо раздвоенная жизнь нашего современника.

Алексей Александрович с изумлением смотрел на посетителя. И медленно холодел. Нет, его не разыгрывают. «Нежели власть заключила договор с теневой экономикой? Или это теневая экономика в лице Касаткина пришла к власти? Но если они выжили толкового мэра, помогавшего мне, они враги мои?»

Алексей Александрович растерянно спросил:

— Но зачем вам копаться в характеристиках? Если бы вы остались работать в финансовой сфере — понимаю: кому давать кредиты, кому нет. А власть всегда права, с нее взятки гладки.

Касаткин рассмеялся, поправил очки. И снова вернул на свое узкое лицо унылое выражение, как если бы проглотил какую-то дрянь. Он был похож на козла.

— Видите ли… — Гость словно замялся, не решаясь сказать, но Алексей Александрович знал цену этим паузам. Люди с такими глазами никогда лишнего не говорят. — Видите ли, мы не можем позволить себе прямой сбор информации о наших оппонентах. Сейчас такие злые СМИ… — Он дважды коротко улыбнулся синеватыми зубами. — Но мы хотели бы создать портрет нашей элиты. Разумеется, там будут и так называемые объективные данные, то, что известно всем. Но вас-то мы просим угадать некие мелочи… Например, какие цветы человек не переносит…

— Да бросьте же, это шарлатанство! — Алексей Александрович про себя решил, что заниматься всем этим не будет. — По фотокарточке не определишь.

— Почему же непременно по фотографии? Мы дадим видеосъемки… как себя человек ведет.

Алексея Александровича стал переполнять гнев. В такие минуты он бледнел, длинноносое лицо его становилось похожим на обмороженное — шло пятнами.

— Вам остается еще экстрасенса пригласить, — процедил он. — Чтобы погадал по руке губернатора, останется на второй срок или нет!

— И экстрасенса нашли, — как бы не замечая иронии, кивнул Касаткин. Старичок один из Горной Шории, предсказывает что угодно. Мне, например, сразу сказал: у тебя, парень, три сестры… в детстве ломал ногу. Так и было. Кстати, не могли бы вы отпустить к нам Кукушкина?

— Кукушкина?

— Да. У него могучий голос. Согласитесь, такой голос дороже золота. И вид у него, так сказать, простой. Ему народ поверит.

— Обратитесь сами.

— Он отказывается. Послушайте, — уже напрямую заговорил Касаткин, — мы вам помогли, так? По поводу денег никто к вам больше не пристает и приставать не будет. Кстати, если вы еще не в курсе — Севастьянова, увы, в живых уже нет. Столичная жизнь, знаете ли, не всем подходит. Ну случилась потом беда… Но все же слух идет по земле великой. Вас приглашают за рубеж. Но мы сами с усами… Я думаю, со временем представится возможность достроить вашу «Трубу» здесь. Так давайте работать дальше!

«Уж не эти ли люди затормозили выдачу мне иностранного паспорта? Тогда, конечно, хана. Я в капкане».

— Все-таки политика, — бормотал, морщась, Алексей Александрович, не зная, как отказать и стоит ли отказывать, если так приперли да и есть надежда восстановить Зеленую лабораторию. С паршивой овцы…

— А сейчас всё политика, — с улыбкой согласился гость и вынул из кейса видеокассету и конверт.

Заглянул из соседней комнаты Нехаев, мгновенно понял, что здесь идет конфиденциальный разговор, развернулся и исчез.

— Владимир Васильевич! — крикнул через стенку профессор. — Позовите Илью Ивановича.

Слышно, как затопал по коридору маленький, но тяжелый Кукушкин. Вот он стоит, напряженно уставясь на шефа. На гостя не смотрит.

— Илья Иванович, с вами говорили насчет?.. — Алексей Александрович кивнул в сторону Касаткина.

— Мы вам хорошо заплатим, — тихо сказал гость.

Илья Иванович сверкнул глазами.

— Р-ради этой власти ни за какие деньги больше пасть не открою! проревел он. — Могу идти?

Завлаб пожал плечами, Кукушкин исчез.

Касаткин чуть растерянно продолжал:

— У нас с губернатором все на честном слове. Вы могли бы, например, в среду передавать нам информацию… У нас в четверг заседает штаб. Можно по электронной почте, но лучше — в руки. А я вам — независимо от количества материала триста долларов в неделю. Вас устроит?

Алексей Александрович словно шел и запнулся. Вот его и покупают! И деньги-то немалые. Но зачем им нужны его необязательные соображения о людях? Или уже началась агония власти и она готова, не жалея денег, опереться на что угодно? «Если я соглашусь, а мои соображения попадут в руки прессы… Толком не поймут, а шум поднимут. Вот будет срам!» — подумал Алексей Александрович.

— Ваши тексты попадут только к нам. — Гость угадал его опасение.

И все равно сердце не лежало играть в эти игры. Однако понимая, как опасны люди теперешней власти, Алексей Александрович произнес, стараясь смотреть прямо в очки Касаткину:

— Я подумаю. — И поднялся во весь свой рост.

Поднялся и Касаткин с конвертом в одной руке и видеокассетой в другой.

— Дайте мне ваш телефон, я позвоню, если… когда буду готов.

— Ну хорошо… — с печалью на лице согласился Касаткин. — Только поторопитесь. Мы ведь можем обратиться и к другим профессорам.

— Да ради Бога! — вдруг вспылил, закричал фальцетом сдерживавшийся до сей поры Алексей Александрович. — Я же не напрашиваюсь!

Касаткин испуганно заоглядывался.

— Потише. Зачем так? Хорошо, хорошо. — Он сложил кассету и деньги в кейс, протянул визитную карточку. — Надумаете — звоните.

И уехал. Алексей Александрович успел заметить через окно — укатил он на серо-зеленом BMW.

Скорее прочь из родимой России, где все так прогнило! Но как же ему быть, если не дают паспорт? Неужто правда Касаткин тормозит, новая власть? Алексей раздраженно набрал номер ОВИРа:

— Послушайте! Это профессор Левушкин-Александров. Еще в декабре я заносил вам…

— Документы в работе, — был холодный ответ.

Даже не дослушали. Что из этого следует? Значит, там некий скандал. О его документах, видимо, речь шла и не раз.

Но сколько можно?! Черт побери, академик Кунцев ездил отдыхать в Испанию… Почему бы ему не помочь своему сотруднику с выездом на заработки? Алексей Александрович решительными шагами направился в приемную директора института.

Загорелый, шелестящий, как слепой радостный дождь, Кунцев встретил Левушкина-Александрова, по привычке широко раскинув полусогнутые руки с холеными ногтями.

— Что за ситуасия?.. Сейчас же выясним, позвоним в инстансию… — И Кунцев принялся трудиться, при этом как бы небрежно прикрывая цифры, на которые нажимал. Вот вскинулся, вот полушепотом представился, назвал фамилию Алексея Александровича и вдруг закивал, удивленно-напуганно глядя на своего сотрудника. Медленно положил трубку.

— У вас дома приглашение, — прошелестел сухими губами. — Там все объяснено.

— Какое приглашение? В ОВИР?..

Но дома Алексея Александровича ожидало более серьезное приглашение повестка из областного управления ФСБ. На узком желтоватом листочке было напечатано, что ему (фамилия вписана от руки) предлагается к 9.00 ч. утра следующего дня прибыть на собеседование в кабинет № 27.

Часть третья

ПОПЫТКА ПРЕОДОЛЕНИЯ

1

Сунув в карман повестку и паспорт, следующим утром Алексей Александрович поехал автобусом в городской центр. Ехал стоя, в тесноте, почему-то вспомнилось место из солженицынского «Архипелага», где Александр Исаевич пишет, как в пору красного террора редко кто не шел в пасть к чекистам практически без принуждения. Сказали бы: явиться с собственной веревкой, пришли бы с веревкой. И вот сейчас Алексей Александрович подумал:

«А зачем я еду? Если бы не поехал, за мной что, пришли бы? Неизвестно. А я еду. И вот возьмут меня сейчас да арестуют… Хотя за что?»

Солженицын в своей книге пишет, что первый вопрос, которым задаются все арестованные, именно этот: «За что?» Но времена другие наступили, господа! Какая все-таки радость: нынче свобода и просто так не берут. Да и приглашение, наверное, касается какой-нибудь мелочи. Недавно, говорили, пьяный Нехаев ругал в ресторане «Полураспад» бывшего президента России. И Алексею Александровичу вполне могут сказать, что распустил сотрудников… И кто теперь поручится, что сам он за границей не поведет себя точно так же?

Но Алексей Александрович ошибался — не в этом была причина вызова.

В холле областного управления ФСБ за столиком сидел темнолицый мужичок в штатском, похожий на завхоза. Во всяком случае, никакого оружия при нем Алексей Александрович не заметил. Глянув на повестку, дежурный кивнул в сторону голой каменной лестницы и снял телефонную трубку.

В кабинете № 27 профессора Левушкина-Александрова встретил прямо у порога рослый мужчина с лицом умной усталой лошади. Особенную схожесть с лошадью придавали ему полутемные очки, которые блестели у него над бровями и как бы удлиняли лицо. Наверное, эти очки он опускал на глаза, когда смотрел в экран компьютера, занимавшего левую часть стола. Правее перекидной календарь и телефон.

И более на столе никаких предметов — ни бумаг, ни папочек с тесемками, ни револьвера, как в кинофильмах. И портрета Дзержинского нет на стене. Только компьютер, календарь и телефон.

— Садитесь, — молвил мужчина, сам опустившись на стул и вскинув повыше очки, внимательно оглядывая гостя. — Майор Сокол, Андрей Иванович. Сразу скажу: разговор не очень приятный.

— А в чем дело?

— Дело в том, что тут не чья-то злая воля, а действует закон.

— Закон? Вы о чем?

— Я о загранпаспорте. К сожалению, вы его не получите.

— Почему? — изумился Алексей Александрович. И процитировал Булгакова: — «Сижу, курю, никого не трогаю».

— Не догадываетесь? Вы собираетесь строить башню? Для связи с космическими объектами?

— Да что вы! Это вовсе для других целей…

— Не важно. Пробрасывается цепочка. Десять лет назад вы работали по закрытой теме: «Электризация космических спутников»?

Алексей Александрович вдруг понял, что дело затевается не простое. Осторожно ответил:

— Да, у меня кандидатская была посвящена этой теме.

— Так вот, эта тема — собственность государства Россия. — Чекист понизил голос: — Еще немного, и вы, возможно, продали бы ее иностранцам! Я не утверждаю, но это могло случиться даже против вашей воли. Например, уколют наркотиком, и все расскажете…

Лицо Алексея Александровича закаменело. Что за бред?!

— Позвольте, какие наркотики? Какие иностранцы? — заговорил он, жестикулируя. — Во-первых, я что, идиот?! Во-вторых, с девяносто второго эта тема перестала финансироваться. И она открыта… С того времени уже обсасывалась в десятках публикаций…

— И об этом скажу. — Майор важно пояснил: — Грифа секретности никто не снимал, господин профессор.

— Как не снимал?! Позвольте, он был при СССР! А потом, я слышал, сняли! А больше я и не занимался этой темой. Я даже забыл о ней, вы мне сами напомнили!

— Жаль, что забываете столь важные для государства вещи.

— Да потому, что к нынешним секретам России она никакого отношения не имеет!

— Это нам решать — имеет или нет… Концепцию информационной безопасности никто не отменял, — отвечал чекист, доставая авторучку.

— Послушайте, вы что, серьезно?!

— Посидите, помолчите. — Майор Сокол вынул из-под столешницы тетрадку и быстро что-то записывал.

Они тут сумасшедшие!

— Вы, наверное, шутите? — Алексей Александровича хмыкнул и попытался заглянуть в угрюмое (или это маска?) лицо майора, но ему никак не удавалось.

— Здесь не шутят, — пробормотал тот и продолжал писать.

Алексею Александровичу вдруг все стало безразлично. Значит, опять возвращается ИХ фанаберия. Кто-то стукнул насчет его башни, а кто-то увязал ее с электризацией спутников. Господи, да об этом писано-переписано! Суть в том, что первые геостационарные спутники, засылаемые для радиосвязи на высоту 36 км., выше магнитосферы Земли, которая их защищала, пронизывались свободными электронами, летящими от солнца, и быстро теряли рабочие качества. Тогдашний руководитель Алексея Александровича, академик Соболев (он потом уехал в Москву, в МАИ), дал задание своему аспиранту: подумай! И не один, конечно, Левушкин-Александров додумался до решения, как уберечь спутники, но, в общем, оказался в числе немногих, кто был затем отмечен благодарностью знаменитых засекреченных «механиков» из тайги. Но государство распалось, и группа тоже рассыпалась…

И то, что Алексей Александрович когда-то, еще во времена СССР, работал над этой темой, ныне становится препятствием для выезда за границу? Но это же смешно!

— В конце концов есть срок давности…

— Есть бессрочные секреты Родины, — буркнул чекист и вскинул, наконец, на профессора Левушкина-Александрова серые, как снег, глаза. И при этом даже не улыбнется. Циник или идиот?

— Но позвольте, если я даже выеду…

— Не выедете! — оборвал его человек-лошадь и поднялся.

Встал и совершенно растерянный Алексей Александрович.

— Распишитесь вот здесь.

— Где? Зачем? Нет, я ничего подписывать не буду! Есть пятьдесят первая статья Конституции…

Майор пожал плечами и впервые улыбнулся желтыми, прокуренными зубами.

— Что ж, такая статья есть. А вот в остальном мы решаем. Отныне вы, Алексей Александрович, не имеете права никуда отлучаться из нашего государства. Ни под каким предлогом, ни при каких возможностях. Вы понимаете, как это серьезно? Понимаете?

Алексей Александрович против воли своей кивнул. И пошел к дверям. Солженицын прав: мы рабы. Но при чем тут секреты государства и невинная идея башни, почти шарлатанство современного ученого? Черт побери, кто им про башню-то стукнул в таком разрезе? Не Касаткин ли? Чтобы держать на поводке?

На улице, метрах в двадцати от грозного серого дома, откуда Алексей вышел, к нему приблизилась незнакомая молодая женщина в цветной шали. Он подумал, что это цыганка, хочет спросить какой-то адрес, но она тихо ему шепнула:

— Я здесь третье утро… Знаю их повадки, у меня отец в свое время пострадал.

— Что вам угодно?!

— С ними ваша жена говорила. Я вместе с Брониславой Ивановной работаю, но мы возмущены.

Потрясающе! Потрясающе! Этого еще не хватало!

Алексей Александрович, словно внутри тучи, пришел домой, молча стал бросать в чемодан какие-то вещи: джинсы, ботинки, рубашки…

Броня, хмуро стоя поодаль, смотрела на него.

— Куда? — наконец спросила она.

— Не знаю, — ответил он. — Вампир ты проклятый!

Мать в своей комнате зарыдала:

— Сыночек… На кого оставляешь?..

— На меня! — заорала Броня. — На меня оставляет тебя твой сыночек, которому насрать на то, что сын без него начнет колоться, а я, родившая ему, делавшая сто абортов, на руках нянчащая тебя, с балкона выброшусь! А он пусть блудит с кем хочет, строит для свиданий башни за городом! — Она ринулась в спальню, размахивая руками, как целая толпа народу, и захлопнула дверь.

Боже! В глазах у Алексея Александровича потемнело. Он опустился на стул. И долго так сидел.

— Прости, — донеслось из спальни Брониславы. — Ты меня достал.

Алексей Александрович никуда не уехал. Но лег спать в комнатке сына Митю отправили в гости к теще, у мальчика весенние каникулы.

Господи, не вырос бы он таким, как Бронислава! Она точно сумасшедшая.

2

Но против ветра не поплюешь. Хорошо — он будет зарабатывать здесь. Во имя науки. Наберет денег и заново построит «Трубу очищения».

Левушкин-Александров позвонил помощнику губернатора Касаткину, и тот немедленно приехал к нему в институт. Хотелось Алексею Александровичу рассказать, как его приглашали в ФСБ, но не стал этого делать. «Не верь, не бойся, не проси».

— Повторяю, вся информация будет только в нашем компьютере, — сказал Касаткин.

— Информасия, — ухмыльнулся Алексей Александрович.

— Что? А, Кунцев… — Гость был все же сообразительный и памятливый. Значит, и с Кунцевым разговаривал. Но, пардон, если бы ему, Алексею, не было доверия, разве бы Касаткин пришел к нему? Или у ФСБ свои игры? И кто знает, не под подозрением ли у них и сами нынешние власти? Но пусть уж лучше эти власти, которым хоть чем-то наука интересна. Чем те упыри в невидимых погонах.

Отдав конверт с кассетой и деньгами Левушкину-Александрову, Касаткин уныло кивнул и ушел. Не откладывая дела в долгий ящик, Алексей сунул кассету в видеоплеер.

На экране появился новый прокурор области, недавно присланный из Москвы! Значит, надо о нем покумекать?

Через неделю Алексей с изумлением узнал, что на работу в администрацию области также пригласили некую тетю Машу Онуфриеву, профессиональную плакальщицу из села Б. Батоги, — она уже, говорят, недавно довела народ до сочувственных слез, стоя возле губернатора, когда тот возлагал венок к памятнику, посвященному погибшим в Чечне землякам. Рыдала, стонала, пела молитвы как безумная…

Еще, по слухам, дали в местном Белом доме кабинет актеру Тушкину, смазливому, с ослепительной фальшивой улыбкой пареньку, который будет ездить и задавать из зала вопросы губернатору, представляясь независимым журналистом. Глупейшие вопросы. К тому же народ не любит смазливых. И Алексей вдруг с удивлением понял, что скучный Касаткин не такой простой человек.

И он принялся всерьез размышлять, глядя на движущихся и говорящих людей с кассеты, переданной ему Касаткиным. Свои соображения записывал в компьютер на работе, в папку «Сигма» — для конспирации.

Прошло недели две, первый блок информации он уже передал Касаткину и собирался звонить ему снова, как вдруг в лабораторию явилась угрюмого вида девица и подала серенький листочек.

«Т. Левушкину-Александрову А. А. Вам предлагается прибыть в Областную прокуратуру 27 апреля в 11.00. Кабинет № 3». Повестка?! Опять?! Теперь прокуратура!

Алексея Александровича принял заместитель прокурора Чижиков Виталий Викторович, маленький, поистине чижик, с круглыми злыми глазками, невыгодное впечатление от которых он все пытался смягчить дерганой улыбкой тонких извилистых губ.

— Мы вас пригласили в связи со следующим. В средствах массовой информации появились некие комментарии относительно нашего нового прокурора области. И средства массовой информации ссылаются на вас.

— На меня?!

— Да, на вас. Фирма «Сигма» ваша?

— Какая «Сигма»? — Тут до него дошло. — Это не фирма… папка.

— Папка?

— Ну, не мамка же! — процедил Алексей Александрович. Интересно. Кто-то уже лазил в его компьютер? — Каждый человек имеет право забавляться за своим личным компьютером, хоть о президенте писать… Как говорили раньше, в стол. Я же на стены не наклеиваю свои мысли.

— А получается, наклеиваете. Вот мы содрали со стены нашей прокуратуры газету «Бирюльки». Можете почитать.

И Алексей прочел собственные строки о новом прокуроре: «Глаза узко поставлены, упорный, хитрый, любит делать каменное выражение лица, особенно когда растерян. Как расколоть его защитный панцирь? Юмор не проходит сразу насторожится. Только на официальном строгом языке, к какому он привык. Любая чушь на казенном сленге дойдет до него прямо, как наркотик в вену…»

— Вы отдаете себе отчет, что вы пишете?

— Я снова говорю, это все в стол… Мало ли о ком! Вот вчера об олигархе Березовском написал.

— О Березовском нас не интересует. Им занимается центр. А вот с этими намеками… про наркотики…

— Да это же сравнение!

— Понимаю. Есть статья, по которой мы сегодня же можем привлечь вас: клевета, оскорбление должностного лица…

— Да послушайте, господин Орлов!

— Я Чижиков! Не надо эти штучки! — Заместитель прокурора побагровел, и Алексей Александрович подумал, что зря все же задевает человека. Наверное, он не первый смеется над такой фамилией.

— Извините! — Алексей Александрович попытался заглянуть в бегающие глаза чиновника. — Если бы я сам, слышите, сам расклеивал по городу всякие измышления, то в этом был бы состав если не преступления, то явной глупости с моей стороны. Но этот текст кто-то из моего компьютера вынул! Не вы же их, так сказать, без санкции?..

— Я?! — Заместитель прокурора зло напрягся — с ним, видимо, редко кто так разговаривал.

— Я говорю, не вы же? По долгу службы? Я же только спрашиваю.

Чижиков побелел и медленно опустил кулачок на стол.

— Вы бы, Левушкин-Алексеев, поостереглись…

— Левушкин-Александров. Так что мы квиты.

— Престаньте! — прошипел заместитель прокурора. — Мы и не таких ломали.

— Ах, как жаль, не сунул в карман диктофон. Насчет «ломали» взял бы на память. — Алексей Александрович поднялся. — Я могу идти? — И направился к двери.

— Пропуск возьмите! — прорычал, вскакивая, Чижиков и сунул ему подписанную бумажку.

В лаборатории Алексей Александрович посидел молча минут десять, чтобы успокоиться, и подозвал Нехаева:

— Владимир Васильевич, только не обижайтесь, случайно, ну случайно… вы не смотрели что-нибудь у меня в компьютере?

Старший лаборант опешил.

— Д-да вы что?! Бе-белендеев про вас когда-то спрашивал, д-да, но чтобы…

— Кто-то лазил, — хмуро сказал Алексей Александрович. — Извините, хотел посоветоваться… Вы оставляли лабораторию незапертой?

— Так она д-днем всегда незапертая. Па-пастойте… — Нехаев повел пальцем перед собой, словно рисовал по морозному окну некие слова. — А ведь Боря Егоров заходил, спрашивал про какой-то отчет по БИОСу.

— Когда заходил?

— А вот позавчера, что ли. Или поза-поза…

Молчаливый вислоносый Боря Егоров если и лазил, то вряд ли шарил по всем файлам. Хотя кто знает… не дал ли ему задание Исидор, любимец наших местных телестудий? Рассядется, попыхивая трубкой, и вещает бархатным баском о том, что лично он остался в России, что она еще воспрянет, встанет с колен… хотя лично он всегда стоял бы на коленях перед нашими россиянками-красавицами! Такой у него юмор.

К вечеру явился Касаткин. Он уже видел публикацию в «Бирюльках» и слышал в связи с этим пространный комментарий на телеканале «Виктория». Там было и насчет нового начальника УВД. Говорят, генерал в бешенстве. Ему показались оскорбительными слова Левушкина-Александрова, что он, возможно, стыдится своего детства. Что уж у него такое там было, не хотелось и думать…

Выслушав Касаткина, Алексей Александрович рассказал в свою очередь о вызове в прокуратуру. И поделился подозрениями, что кто-то рылся если не в его компьютере, то в компьютере Касаткина.

— У нас этого быть не могло! — отрезал Касаткин. — Но коли так… давайте… Вы пишете в единственном экземпляре и отдаете мне. Можно на принтере, только в память не загоняйте. — И, вручив ученому конверт с деньгами, тихо сказал: — Геннадий Антонович хотел бы с вами встретиться, наш губернатор. Это его инициатива. Не возражаете?

— Как-нибудь позже! — Алексей Александрович скривился как от зубной боли.

— Ну что ж… — пробормотал Касаткин и настаивать не стал.

Через двадцать дней на выборах губернатор проиграл. Его место занял никому неведомый прежде молодой бизнесмен Буйков, который засыпал пенсионеров и школьников подарками. И первым замом он взял к себе… того же Касаткина. На кого же работал Касаткин и в какой игре участвовал сам Алексей Александрович? Не хотелось и думать…

Одна догадка все же смущала. Помнится, он поделился с Касаткиным беспокойством, которое его охватывает, когда по телевидению какой-нибудь человек с апломбом и славой (тот же Глоба) вещает о том, что завтра, например, Тельцам не стоит садиться в машину, а Близнецов ждут неприятные подвохи. Так вот, пока длилась предвыборная компания, некий волосатый тип, наверняка зная, что губернатор по гороскопу Овен, бесчисленное количество раз советовал Овнам быть осторожней, избегать фотографирования и еще всякой ерундой пугал. Впечатлительный губернатор не мог не воспринять к сердцу эти предостережения оракула с магнетическим взглядом, утром и вечером вещающего с экрана. И его предвыборная борьба оказалась скомканной.

Сразу после поражения газетенка «Бирюльки» написала, что Левушкин-Александров активно помогал на выборах губернатору, за что получил от него три тысячи долларов.

Алексей Александрович получил не три тысячи, а тысячу двести. Он намеревался накупить на них для Зеленой лаборатории газоанализаторов и чашек Петри, разбитых хулиганами, а сыну — мотороллер, но сразу после публикации перевел все на счет местного детдома. И, стесняясь, шепнул об этом знакомому журналисту, тот показал большой палец, но ни сам, ни его коллеги и слова об этом нигде не написали. Им нужен компромат, добрые дела современную журналистику не интересуют.

Впрочем, все это прекратилось, как только нашлась более грандиозная мишень — выяснилось, что Буйков потратил на свою предвыборную компанию помимо разрешенных денег около трех миллионов долларов. Телестудия «Виктория» показала копии расписок. Но особенно всех поразил видеосюжет, снятый скрытой камерой, как в предвыборный штаб Буйкова приходили три местных вора в законе: Борода, Кривой и Коля Сперматозоид… Однако местная прокуратура словно воды в рот набрала. И Генеральная никак не отреагировала на эти грандиозные новости. И новый губернатор остался на своем посту.

3

— Знаешь, — сказала однажды утром на кухне жена, прикрыв дверь и глядя на Алексея жгучими запавшими глазами. — Я давно хочу поговорить с тобой.

— О чем? — спросил он. — О чем ты еще хочешь говорить со мной, стукачка?

— Сядь. Я тебя редко прошу. Пять минут. Триста секунд.

Он сел через стол от нее и, отпив горячего чаю, ожегшись, но не подав виду, уставился на ее шею, мощные ключицы. Да, силы здесь огромные, в этом белом напрягшемся теле.

— Знаешь, почему твои коллеги всерьез с тобой уже не считаются? Потому что ты потерял себя. Зачем-то стал консультировать чиновников… эта труба… язык пташек и змей, ха-ха… Фигаро здесь, Фигаро там. Ты же занимался биомассами…

— А какое твое, собственно, дело? — побледнев, прервал он ее разглагольствования. Сейчас он ей скажет. — Почему ты решаешь, куда мне ехать, куда не ехать? Кто ты такая?! Мать моего сына… Ну так случилось… Но я тебя не люблю!

— Да? — Она отмахнулась, словно услышала глупость, над которой не стоит и думать. — Не любишь — так полюбишь. Вот увидишь.

Конечно, безумная. Какая самоуверенность! Скрежетнув по плиткам пола стулом, он отодвинулся от стола, поднялся.

— Уже пошел? Ты хоть спроси: как я защитилась?

— От кого? Где? А! — Наконец он понял. — Поздравляю.

— На банкет придешь? Решили завтра, в ресторане «Гусары».

Алексей Александрович, конечно, не придет. Но Броня неотступна, как робот с когтями.

— Подожди! Ты помнишь наш разговор о необходимости правды? Хочу привести один свежий пример: наш земляк, известный писатель, лауреат двух Сталинских и одной Государственной премий умер в Москве, и вдова отдала весь его архив на родину, нам. Привезли два вагона, расставили по полкам, забили все углы. Я посмотрела: Боже мой! Его презирали как партийного соловья, а вот дарили же книги очень даже хорошие писатели… Ну да ладно. Главное не это. Представляешь, там копии всех его писем — видно, сразу под копирку писал на машинке. И что ты думаешь? Или он впал в маразм, или умер в твердой вере, что жил абсолютно правильно, но там копии его доносов!

— Копию твоего доноса тоже когда-нибудь найдут!

— Перестань! — заорала она. — Случайно получилось! К нам в связи с этими текстами приходили оттуда. Я брякнула, ну дура, конечно, что ты собираешься за границу, а паспорт тебе не дают. Думала помогу…

«Врет? Впрочем, какая разница? Ненавижу. Даже звук ее голоса ненавижу!»

— И на Виктора Некрасова, — продолжала она, — и на Твардовского, и на Пастернака, мол, таким не место под советским солнцем. Скажи, почему он не уничтожил?.. — Бронислава вперилась в него взглядом и выждала паузу. — А я знаю. Он считал, что прав. И, главное, вдова считает до сих пор, что он был прав. Она же могла изъять. Ну не дура же! Идет война вдов! Вдов тех, кто сгинул в лагерях, и тех, кто сажал… Вдов мальчиков, которые в Чечне погибли… Вы, мужики, хлипкие, а вдовы восстанавливают правду. Прямо хоть пиши статью «Феномен вдовы в постсоветском государстве». Тебе не интересно?

— Нет, почему. Я скоро умру. С кем воевать будешь?

— Во-первых, ты не скоро умрешь. Я все сделаю, чтобы ты жил. А когда умрешь… с тобой буду воевать. За все лучшее, что в тебе было… Ладно, иди. Сходил бы лучше к врачу. К психологу или психиатру…

Выйдя на улицу и вдохнув густой запах цветущей синей сирени, он подумал: а ведь правда, не помешало бы. Еще натворю что-нибудь. И, придя в лабораторию, позвонил и напросился на прием к местной знаменитости — Игорю Ивановичу Цареву.

— Рад встрече. — Психиатр, заглядывая в глаза, мягко, слишком мягко пожал руку. — Садитесь, ничего не рассказывайте. Я про вас все знаю. И представляю, что вас может постоянно беспокоить. Кстати, «Трубу» так и не восстановили?

Алексей Александрович покачал головой.

— Н-да. Ну-с, проверим рефлексы. Смотрите сюда. — Врач помаячил блестящим молоточком перед лицом профессора. — Ногу на ногу. Так. Теперь встаньте. Закройте глаза, вытяните вперед руки. Так. Дотроньтесь до своего носа указательным пальцем правой руки. Так. Теперь левой рукой. Откройте глаза, посмотрите в окно. Вон на то светлое облако. Внимательно смотрите. Так. Спасибо. Можете сесть. — С улыбкой доброго всезнайки Игорь Иванович смотрел на посетителя. — Психотропные порошочки принимали когда-нибудь? Нет? Наркотики? Курите?

— Немного, — буркнул Алексей Александрович. — Губы горят.

— О-о, губы горят? Это сколько же надо курить, чтобы губы горели?.. Кофе пьете? Пьете. Как спите по ночам?.. Что снится?.. Дамы? Или нечто темное, вроде коридора? Затягивающая бездна снится? — Он словно бежал внутри Алексея Александровича, постукивая своим молоточком по всяким его внутренностям. — Так. Астения, милый человек, упадок сил. Вам надо бы в море поплавать, поесть фруктов, отвлечься. Лучше с красивой женщиной. Или хотя бы бромистые попить, хотя бы глицин… Будете спокойный, как пульс покойника, как говорил Маяковский… В подсознание не лезу, я вас и так вижу насквозь… Вам надо отдохнуть. Что-то с женой? С сыном? Но кто-то сказал: разлука возвращает любовь.

— Спасибо. Уже не надо. — Алексей Александрович поднялся, вынул из пиджака кошелек, но врач замахал руками:

— Нет, нет! Мне было приятно поговорить с умным человеком. — Хотя Алексей Александрович за время визита и фразы путной не сказал.

Выйдя от психиатра, Левушкин-Александров направился обратно в институт, но у дверей остановился.

А может, пришла уже пора упасть в ноги Гале Савраскиной? Он же сказал своему бронтозавру, что не любит. Он свободен!

Иди же, трус, иди прямо к ней! Но ведь и она сказала, что не любит тебя. Ну и что? Выяснишь раз и навсегда…

Галина Игнатьевна сидела в лаборатории БИОС перед компьютером в синем халатике, в туфельках, одна. С первых же дней лета многие коллеги в длительных отпусках (денег на зарплату все равно нет). Обернулась, невозмутимо спросила:

— Вы к Исидору?

— К вам, — ответил Алексей Александрович. — Галина Игнатьевна… Галя… тут такое дело… — Он подергал себя смущенно за нос. — Не хотите уехать со мной куда-нибудь… хоть в отпуск? Я прямо всем скажу.

— В качестве кого? — Галина даже не улыбнулась. — Сиделки?

— Ну зачем вы так?

— Женой не могу быть… В каком-то смысле я теперь феминистка… Просто другом? Кто поверит?

— А это важно?

— Тоже верно. — Она печально смотрела на Алексея.

Он стоял у порога в обтрепанном пиджаке, в измятых брюках, сильно сжав правый кулак. Это у него привычка со времен студенческих экзаменов, чтобы не потерять самообладание.

— Ну попробуем. — Она поднялась, вздохнула, подняла и опустила руки. Ты тоже… сумасшедший.

Алексей Александрович медленно приблизился к ней, веря и не веря в происходящее. Закрыв глаза, обнял как облако или тонкое деревце. Они не целовались. Все, что они сейчас испытывали, и так было на грани того, что может вынести исстрадавшаяся человеческая душа…

4

У них не было денег. А для поездки хотя бы и по России деньги нужны немалые. Алексей Александрович не пытался занять у коллег. Какие у современных ученых деньги? А у Кунцева просить не хотелось. Переговорил с Нехаевым, тот вдруг заволновался:

— У меня дя-дядька шахтером в Прокопьевске. Им вроде бы выдали за-зарплату за полгода. Большие бабки. Может, даст? А на ско-олько времени?

Алексей Александрович этого сам не знал.

— Ладно, обойдусь, — соврал он.

Может, у матери есть деньги, отложенные на черный день? Нет, тоже нельзя…

Когда, походив по друзьям и знакомым, совершенно удрученный, поникнув, с красными ушами, он признался Гале Савраскиной, что у него в кармане сущие копейки, она тихо засмеялась:

— Это не самая большая загадка, удалой стрелец. Боюсь, дальше будут посложнее. А пока что… придется потеребить бывшего мужа, он теперь украинский бизнесмен, наш газ ворует.

Господин Штейн, уезжая на Украину, пообещал: надо будет, проси сколько хочешь — пришлю. Галя по студенческой привычке погрызла авторучку и послала краткую телеграмму: «НУЖНЫ ДЕНЬГИ» — и через сутки получила на сберкнижку полтора миллиона рублей.

Прилетели в Москву, поселились в разных номерах, хотя по нынешним временам их могли и в одном поселить. Вечером поужинали в буфете, с вином, все еще не веря в свою встречу, желая и не желая ее, страшась, что будет с ними дальше, — двенадцать лет жизни потеряно…

Всю ночь по телефону переговаривались:

— Ты спишь?

— Конечно. Как и ты.

— Завтра будем в Ялте… Там море. Бездна воды.

— Которая волнуется в ожидании нас.

— А может, удастся дальше махнуть?

— Если достанем тебе другие корочки.

А что? Поговаривают, что загранпаспорт запросто можно купить. Особенно если ты не в розыске. Но даже если Броня успела сибирский город поставить на уши, вряд ли успели задействовать официальные структуры ловли…

Но увы, увы, увы! Что за вирус (страха? неуверенности в судьбе?) принуждает Алексея Александровича утром как бы походя снять трубку и набрать телефон родного института, хотя черт бы с ним?..

Ответил Нехаев. И, заикаясь, сказал, что Бронислава Ивановна вчера пыталась покончить с собой. Сейчас лежит в реанимации.

Оставив Галю в гостинице, попросив, чтобы непременно ждала, что через сутки он будет здесь, Алексей Александрович первым же рейсом вылетел в Сибирь…

Он вернулся к Брониславе.

Галина прилетела через неделю и вышла на работу. И все вокруг сделали вид, что ничего особенного не случилось.

Нет, Броня не симулировала. Как рассказала Алексею шепотом мать, трясясь от пережитого, Броня сначала хотела, судя по всему, спрыгнуть с балкона (там нашли окурки в помаде), но испугалась высоты. И поэтому выпила все снотворные таблетки, которые имелись дома.

— Я спала и не спала… Думаю, чё-то тихо у ней, пошла, заглянула — а она на полу.

Старуха вызвала «скорую», Броню спасли.

Врач-реаниматор, седой, как одуванчик, маленький ловкий мужчина, поведал Алексею Александровичу, что давно не видел такой сильной женщины. Когда она пришла в себя, так металась, рвалась к окну. Обычно в этом состоянии лежат как бревно, — медсестры и дежурные врачи еле удержали…

И жаль ему ее было, и ненавидел он ее, эти мокрые глаза, похожие на вареные луковки, когда она с больничной койки простонала:

— Вернулся? Я знала — не бросишь меня… Митька сказал: если отец нас бросит, пойду в бандиты.

Дома Алексей Александрович взял своего уже долговязенького востроносого сына за руку, усадил перед собой и спросил:

— Это правда, ты пригрозил пойти в бандиты, если я… ну, в общем уеду?

— Правда, — дерзко ответил мальчик, глядя на него жгучими глазами Брониславы. А вот губы у него твои, Алексей. Нервные, мягкие.

Алексей Александрович обнял костлявого мальчика и не знал, что ему сказать.

— Давай пожарим яичницу, — предложил наконец. — Хочешь?

— Ага, — ответил сынок, шмыгая носом, как Буратино, и приглаживая вихор.

— Я все равно уйду, — сказал он ей недели через две, сам не понимая, зачем это говорит. Он же все ей и так высказал. Но вот повторил словно играючи, задумчиво глядя на жену.

В эту минуту Бронислава, уже румяная, веселая, терла на зубастой терке морковь, и ее телеса, особенно ниже талии, смешно мотались вправо-влево.

— А я тебя зарежу, — так же легко, словно бы даже весело ответила она. — Где наш немецкий… ну с зазубринами? Или ножницы большие… — Обернулась и рассмеялась, показав ослепительные дельфиньи зубы. — Всего тебя на фантики.

5

Среди лета Галя Савраскина неожиданно исчезла. По слухам, улетела к мужу в Киев. А кто-то говорил, что в США. Вместе с мужем?

Из госархива как-то позвонила Шурочка Попова — Алексей Александрович, слова не сказав, повесил трубку. Не надо маленькой девчонке связываться с измученным немолодым человеком.

Телефон затрезвонил снова — наверное, опять она, не стал поднимать трубку. Что делать? Как жить? Забыться помогала водка, вернее, лабораторный спирт, но все сильнее скулила печень.

Нехаев, любитель пива, убедил Алексея Александровича, что пиво для печени полезно…

— Оно об-бволакивает… ла-ласкает…

После работы стали покупать «Сибирскую легенду». И, опьянев от пива, как от водки, Алексей Александрович подолгу бродил потом душными июльскими вечерами по улицам, по которым когда-то провожал Галю Савраскину домой.

Броня, разумеется, видела мужа насквозь. Однажды, придя на работу, он заметил на полу, на лиловом линолеуме, несколько разбросанных фотокарточек. Что за сор? Пригнулся, всмотрелся — это же лицо Галины! Сфотографировали на улице со стороны и раз даже в упор — Галя, видимо, не заметила. И на каждом снимке пририсованы черным фломастером усы и очки.

— Кто постарался? — сатанея, процедил сквозь зубы Алексей Александрович. Но в лаборатории еще никого не было, он пришел первым.

Бледный, взмокший, собрал фотоснимки с пола и сунул в карман. Когда явился Нехаев, завлаб хотел было устроить допрос, но его осенило: это, конечно, жена. Или Шурочка.

Оказалось, что они вместе, веселясь, это подстроили. О чем и поведала по телефону шепотом, с паузами, бывшая подруга Брони Эльза, которая однажды приходила к Левушкиным-Александровым в гости.

— Увеличили, у нас в архиве своя мастерская, а потом рисовали… Бронька жестокая. Вот про меня один мальчик в газете написал положительную информацию, а она теперь ревнует, премию срезала…

Ах, Броня! Сумасшедшая, сумасшедшая, сумасшедшая…

И ты, Шурочка. Тоже, тоже.

Бронислава стала вдруг лучшей подругой матери Алексея, прямо-таки стелилась перед нею.

— Мама, я боготворю ваше поколение. Вы — поколение созидателей.

Когда садились завтракать, рыкнула на сына:

— Отдай бабушке хороший стул, сам сядь на табуретку!

— Да зачем? — испуганно посмотрела на нее старуха. Чего еще задумала невестка?

— Давай-давай, садись, мама. Вот мед, вчера купила, сама еще не пробовала… Как тебе? Ну я тебя прошу, отведай! Я не разбираюсь.

— Да мне нельзя — пост…

— А что можно?

— Ничего нельзя.

— Мамочка, нехорошо… Мед — это не мясо, не сыр, а? Ну немножечко, дорогая?

Старуха, съежившись, краем ложечки прихватила каплю меда.

— Хороший.

— Так ешь, мамочка!

Алексей Александрович изумленно смотрел на супругу. Она решила теперь через дружбу со свекровью держать его возле своего белого бедра? Надолго ли хватит тебя, бешеная? Мать и рада и не рада этой неожиданной ласке.

Ощущение накапливаемого напряжения… Что, какое теперь слово столкнет бешеную пружину с крючка? Или Бронислава отныне уверит себя, что любит старуху, и, поскольку ни в чем не ведает меры, будет крикливо заботиться о ней, надеясь через это растопить сердце супруга?

У Алексея Александровича все сильнее болит голова. Ничего не помогает. Словно под череп что-то попало. Решил опять напроситься на прием к психиатру Цареву. Тот мягко ответил в телефон:

— А я уже жду вас. Приходите, дорогой коллега.

В коридоре психдиспансера несколько женщин, переглянувшись, поздоровались с Алексеем Александровичем. Он раздраженно кивнул. Кто такие? Разговоры теперь пойдут. Ну и черт ними! Сел в кресло, закрыл глаза, хотел смиренно дождаться очереди, но кто-то, видимо, шепнул врачу — тот выглянул из-за двери и пригласил в кабинет.

Сегодня психиатр был весел, несколько раз нагнулся и погладил белую кошечку, сидевшую под столом. Похвастался, что защитил докторскую и стал отныне как бы ровней Левушкину-Александрову.

— Ну-с, теперь поговорим. Давайте прямо, первыми попавшимися словами, они самые верные… — Он отошел к окну и кивнул.

И пациент, угрюмо глядя против света, вдруг рассказал о себе все начиная со студенческих времен, с его измены девушке Гале. Про свою сломанную жизнь… и про невероятный поворот в поведении жены…

Врач помолчал.

— Я кое о чем догадывался, конечно. Да и знал, город маленький. Что касается Брониславы Ивановны, это обычная реакция. Метание от истерики до вселенской любви… — Он подошел и сел рядом, как в кинозале, на соседний стул. — Курить будете?

— Нет.

— Губы горят? Помню. Надо что-то предпринять, чтобы успокоить ее. В ней накапливается страх, что вы все-таки уйдете. Накапливается решимость что-то натворить, коли раз уже была попытка…

— Ну зачем, зачем я ей?

Врач, разведя руками, хмыкнул:

— Боюсь, Алексей Александрович, это ваша судьба.

Хотелось заорать, как умеет орать Кукушкин, на весь мир! Алексей Александрович кивнул, поднялся. И уже от дверей, глядя исподлобья, спросил — и страшные слова вылетели легко, как бы даже весело:

— Может, мне тогда самому? Уже не раз думал. Все надоело.

Царев сделал круглые глаза. Он явно что-то упустил в беседе с пациентом. Нахмурившись, походил взад-вперед и веско молвил:

— Не имеете права так говорить. Вы известный ученый. Вас знают и в Москве, и на Западе. О вашей «Трубе» рассказывали по НТВ. Работайте! Бывает так, что любовь уже ушла… и надо только работать.

— Я бы работал. Но не могу. Мозг — как муравейник зимой. Понимаете?

— Хорошее сравнение. Надо его согреть. Давайте, проведу сеансы гипноза. Только здесь необходимо ваше согласие, ваша уступчивость…

Алексей Александрович покачал головой. Нет, он не хотел, чтобы копались в его подсознании. Он как-нибудь сам.

— Вот все вы так, дорогие интеллигенты! Ноете, а от помощи отказываетесь. При всем современном уме — пещерные люди. Как же на Западе будете жить?

— Я туда не собираюсь.

— Все равно же уедете. И очень скоро.

— Откуда вам известно? Я русский, я тут буду жить.

— Патриот, да? — То ли злость охватила Царева, то ли обида отвернулся к окну. С минуту молчал. Деланно рассмеялся. — А вот уехали бы, взяли власть в Америке в свои руки… имею в виду науку. Кстати, там и так уже четверть наши… И случилась бы замечательная рокировка: их шпионы здесь, а наша группа влияния там. Вот тебе и конвергенция, и глобализм… и никаких войн. — Он обернулся к Алексею. — Тоже бред. И у меня бывает. Подсел к столу, выписал несколько рецептов. — Хоть вот это купите… умоляю! Укрепляет на клеточном уровне. Но если что-то начнет происходить вот мой домашний телефон.

Когда Алексей Александрович пришел домой, Бронислава сидела в спальне в старых джинсах и тренькала на гитаре любимую песню Алексея «Сиреневый туман». А когда увидела его в дверях, еще и запела, замурлыкала. Пьяна? Зачем именно это поет? Зачем мучает?

— Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, что с девушкою я прощаюсь навсегда…

6

Он полетел в Санкт-Петербург на совещание по экологии, получив официальное приглашение и показав его, как бы между прочим, жене и матери. Он был рад — его давно никуда не приглашали с серьезным докладом, который обещали еще и оплатить.

Но, когда перед началом совещания позвонил домой, мать прорыдала в трубку:

— Сыночек, она опять…

— Что? Что?!

— Вены себе… в ванной…

— Где она сейчас?

— В больнице. Говорят, живая… — Мать завыла в трубку.

Бедная мама! А что испытал Митя, даже трудно представить.

— Я вылетаю, успокойся…

И Алексей Александрович вернулся в Сибирь, так и не прочитав своего доклада, которому прочили внимание и славу. Что ж, судьба не спит, ведет железной рукой именно туда, куда не хотелось бы Алексею. Господи, за что?!

За все.

— Ну зачем ты, Броня? — спросил он, входя в палату.

Жена лежала перед ним на покатой койке, бледная, будто ей сметаной намазали лицо, дышала хрипло и часто. Шевельнула запекшимися губами:

— Я думала, бросил… Ты не бросишь меня? Нас в городе уважают… Я стану депутатом, мне обещали… Ты получишь Нобелевскую… Я верю. Вот никто из твоих друзей не верит, а я верю…

— Перестань.

— Хорошо. Поцелуй меня. Пока я жива.

Он прикоснулся губами к белой щеке и вышел.

«Она сказала насчет друзей. А остались ли они у меня? Был Митя Дураков. Был умный Роальд Разин — этот жив, где-то в Канаде… Был хитрый Славка Аруллин — тот неизвестно где, то ли в Канаде, то ли в Израиле… Впрочем, если ты уже ТАМ, какое имеет значение?

Но я еще могу понять, когда улещивают, заманивают ученого, чьи труды дают мгновенный результат. У того же Славки — полупроводники, для „оборонки“ важное приобретение… И как его выпустили? Умудрился уехать через Прибалтику, как и Белендеев. Правда, тот раньше. А Роальд — теоретик, его статьи для КГБ-ФСБ — китайская грамота.

А что есть ценного у меня? Мой мегаязык — сегодня он никому не нужен, может быть, о нем вспомнят лет через сорок. „Труба очищения“ нужна ВСЕМ, то есть никому…

Мои монографии? Есть пара неплохих мыслей, но все это в прошлом…»

Алексей Александрович стоял возле Института биофизики, глядя на железную каракатицу на постаменте, злополучный памятник электромагнитной волне. С ним кто-то здоровался, он отвечал. Нет друзей. Ученые помоложе это другое поколение, а постарше… Вон Кунцев — совершенно пустой человек, в прошлые годы ему бы не светило и звание членкора, а нынче, когда многие гении уехали, он тут царит…

Алексей Александрович подмигнул сверкающей загогулине на постаменте. Зря тут стоишь. Науку в России пора закрывать. Как дверь в пустое пространство.

Повернулся и пошел прочь, чтобы исполнить новый ритуал — постоять под окнами бывшей квартиры Галины Савраскиной…

7

Боже, что это? На ее этаже, в ее окне — отодвинуты шторы. И за стеклом зыбкое — как из-под воды — лицо. Он кивнул… и застыл, думая, не сошел ли уже с ума…

И услышал слабый оклик:

— Алексей Сандрыч… — У подъезда стояла темноликая женщина, махала рукой. Что ей надо? Алексей недоуменно приблизился. Кажется, азербайджанка или узбечка. Золотозубая.

— Здравствуйте, — проговорила она с небольшим акцентом. — Я теперь здесь живу. Меня попросила Галина Игнатьевна, если будете звонить или зайдете, передать, что она с сестрами уехала в Америку, ее там устроил на работу Баландин… или как его?

— Белендеев? — изумленно спросил Алексей.

— Да, кажется. Говорит, если будете в Америке, заезжайте в гости. А пока, если будет желание, напишите ей. — Женщина протянула почтовый конверт, надписанный, с марками для дальних стран.

Милая Галя. Милая, одинокая Галя. Тебя что же, Белендеев купил? Или как приманку для меня увез в свою страну? Но не слишком ли высоко себя ценишь, Левушкин-Александров? Поди, Белендеев уже отступился от тебя… Нет, все сделано вполне весело и цинично. Мишка абсолютно уверен, что хотя бы раз да залетит Алексей Александрович в его сети.

И что теперь делать? Что?!

«Надо ему позвонить!» — Он лихорадочно рылся дома в ящике стола. Где-то была визитная карточка Майкла Белендеева, да и телефоны его отдельно Алексей в блокнотик записывал… Но как корова языком слизнула и блокнотик, и гладкую визитку.

И вдруг, поймав в открытой двери жуткий вороватый взгляд Брониславы, Алексей понял: она, она выкрала. Но не проблема попросить координаты Мишки-Солнца у коллег.

Он заторопился в институт.

Не слишком хотелось разговаривать с сияющим, как пластмассовый робот, Кунцевым, но все же пересилил себя — ступил в приемную.

— Мне бы к шефу…

— Сейчас узнаю, — ответила девица с надменной мордашкой. Ушла и вернулась. — Просит извинить, он сейчас занят. У него гость из Сибирского отделения РАН. Просил узнать, по какому вопросу.

Тяжелым взглядом оглядев эту пичужку с кривыми ногами, зачем-то напялившую джинсы, Алексей спросил:

— Мне бы телефоны и э-мейл Белендеева.

— Михаила Ефимыча? Сейчас узнаю. — Опять ушла и быстро вернулась. Шеф говорит, что лично он поссорился с господином Белендеевым и у него нет никаких его координат.

Что за бред она несет? Они же с Мишкой вместе давали интервью телеканалу «Виктория». Кунцев его провожал в аэропорт… Что это? Нежелание пускать к новой кормушке конкурентов?

Кивнув, Алексей понесся в Институт физики, к Марьясову. Конечно, неловко к нему обращаться — до сих пор не отданы десять тысяч долларов. Правда, Юрий Юрьевич при встречах небрежно машет рукой: мол, потом, как-нибудь, все это мелочи… И все равно неловко…

Секретарши на месте не оказалось, и Алексей Александрович, злясь на свою вечную нерешительность, заставил себя сунуться в кабинет Марьясова:

— Можно?

Академик говорил по телефону. Увидев вошедшего, изобразил улыбку и кивнул на стул.

— Да, договора с заводами этими… конечно, рубль им цена… Утром созвонимся. — И, положив трубку, снова заулыбавшись, впился взглядом синих детских глаз в молодого профессора. — Что-нибудь случилось?

— Извините, Юрий Юрьевич, я потерял координаты Миши Белендеева. Он просил звонить, а я вот…

— Миши? Всего-то? — И, задумавшись на секунду, предложил: — А давай прямо от меня, только недолго. — Он глянул на часы и набрал номер. Небось, уже проснулся… он рано встает…

Через минуту ожидания вдруг просиял улыбкой юноши и, что-то пробормотав, протянул трубку Алексею Александровичу.

— Вас слушают через все океаны, — услышал Алексей тихий и вкрадчивый голос Мишки. — Таня, ты? Вера, ты? — Он залился смехом. — Нет, нет, не говорите! Это, конечно, Левушкин-Александров!.. Ты когда к нам соберешься? Галя у меня, девчонки ее поступили в коттедж… или как правильно — в колледж? — и снова зажурчал смех. — Галя часто смотрит печально в окно… У тебя есть деньги? Нет, не так — у тебя есть валютный счет? Нет, не так — у тебя есть просто счет, сберкнижка?

Противно почему-то было это слушать, и Алексей Александрович неприязненно ответил:

— Ничего у меня нет. И от тебя ничего не нужно. Но, может, и приеду. Из Лондона или Торонто. Меня приглашали. Вот рассчитаюсь тут… — Он передал трубку Марьясову и пошел домой.

8

И тут словно прорвало. Сначала позвонили с алюминиевого завода:

— В виде эксперимента не вернетесь ли с вашими сотрудниками к фильтру, о котором писали семь лет назад? На рабочую группу выделим хорошие деньги, полмиллиона. — Было ясно, что дирекции завода надоело платить штрафы за нарушение экологической обстановки в городе.

«Полмиллиона рублей — на группу как минимум в три человека, минус налоги… по сто пятьдесят тысяч. Едва хватит на билет в одну сторону… Да и работа непростая — придется на завод ездить… И в научном смысле ничего нового. Пусть мои ребята заработают».

Алексей Александрович решил поручить это дело Нехаеву, а в подручные посоветовал взять из лаборатории БИОС Бориса Егорова и двух своих аспирантов — Таню Камаеву и Генриха Вебера…

Потом позвонил шеф, академик Кунцев.

— Коллега, а не решить ли нам прикладную задачку? — Академик сделал интригующую паузу. — Вот и в нашем городе начинают сивилизованную жизнь все пластмассовые бутылки сносят в контейнеры. Надо бы разработать дешевый метод превращения их во что-нибудь путное, но с условием, чтобы в атмосферу не уходили кансерогенные вещества. Не возьметесь? Обещаю премию губернатора.

Нет чудес. Из этих бутылок можно сварить только бутылки. Лучше бы вложили деньги в создание быстро разрушаемых полимеров. Есть же лаборатория, которая над этим бьется, в вашем же институте, господин Кунцев! Понимаю, много мороки, а если не получится — позор. А не позор ли изображать деятельность? Но Алексей Александрович не стал так отвечать Кунцеву. Он уже научился говорить с этими людьми:

— Хорошо, я непременно подумаю.

И вдруг еще звонок, причем явно нерусский голос:

— Товарищ госпотин Левушкин-Алексантроф?

— Слушаю.

— Здравствуйте. Вас песпокоит перевотчик товарища Линь, Экспортно-импортная компания из Пекина. Ми не могли бы встретиться для делового разговора?

— Почему же нет?

— Ми в гостинице «Сибирь», номер три-ноль-один.

Алексей Александрович решил поехать. Громадный Китай влияет на рынки всего мира. И если его представители хотят с ним встретиться, верно, не о кедах для ученых Академгородка пойдет разговор.

Номер 301-й оказался двухкомнатным обшарпанным «люксом», состоящим из спальни и небольшой комнаты, вмещающей стол, тумбочку с телевизором, диванчик и стул. На стене — эстамп «Куропатки на снегу» сибирского художника В.Мешкова.

С дивана поднялись два человека — один круглолицый, плотненький, типичный китаец в мешковатой одежде, другой — повыше ростом, носатый, с рябинками на щеках, более похож на казаха или уйгура.

— Я переводчик Сергей, — представился высокий. — А это товарищ Линь.

Со взаимными улыбками русский ученый и товарищ Линь пожали друг другу руки, а затем Алексей Александрович поздоровался и с переводчиком. Наверное, в такой последовательности нужно.

На низком полированном, но в царапинах столике лежало несколько тонких книжечек в бумажной обложке, разложенных полукругом, как игральные карты, русские репринтные издания Академии наук СССР, в том числе и очень знакомое — «Электризация спутников» Н.Маркова, журналиста, много писавшего в прежние годы о сибирских «механиках», работавших на космос. Алексею Александровичу стало жарко и весело — значит, вот чем заинтересовались, уже у китайцев в руках эти материалы, а его за границу не пустили…

— Знакомые книжки, — кивнул он. — Читаете?

Сергей что-то сказал своему начальнику. Тот обрадовался, закивал, пододвигая скромные серые книжечки гостю. Тянуть резину не было смысла. Как выяснилось из разговора, гости представляли Экспортно-импортную компанию по точному машиностроению, которая как раз отвечает за космическую технику, и они приехали к товарищу-господину Левушкину-Александрову с предложением китайской стороны создать в Китае стенд по испытанию геостационарных спутников связи, нет, нет, отнюдь не шпионских, а для телевидения и телефонии. Имеется в виду прежде всего, конечно же, борьба с помехами.

Товарищ Линь открыл красивый кожаный кейс, вытащил несколько бумажек в целлофановом пакете с пуговками, зачем-то глянул в окно, улыбнулся и, встав к нему спиной, подал русскому ученому.

Это было приглашение в Пекин для работы и заключения контракта, с обещанием оплаты поездки. Увидев на лице ученого некое замешательство, Сергей торопливо сказал, что ЭИ-компания уже направила в официальные местные инстанции письмо с просьбой разрешить товарищу Левушкину-Александрову посетить Китай.

— Меня не пустят, — усмехнулся Алексей Александрович и кивнул в сторону окна. — Вот увидите.

— Почему? — удивились китайцы.

— Увидите.

— Мы написали послание, — с достоинством повторили китайцы.

«Только если этого майора куда-нибудь перевели», — подумал Алексей Александрович.

Китайцы настаивали, и попытаться все же следовало.

Вернувшись в лабораторию, Алексей Александрович сразу позвонил Кунцеву.

— Это мои грехи, — объяснил Алексей Александрович. — Я же начинал, как чистый физик. Они просят проконсультировать, ссылаются на нашу открытую литературу — привезли целую стопку книжек.

— Да? — прошелестел Кунцев. И покашлял. — Собственно, я уже знаю, ситуасия ясна…

К своему удивлению Алексей Александрович понял, что директор относится к предстоящей поездке милостиво. А почему бы действительно нам не дружить с великим соседом? И Алексей Александрович, пока железо горячо, решил поднажать:

— Так вы, если вам позволит время, не похлопочете за меня, уважаемый Иван Иосифович? Славные чекисты не очень доверяют нашему брату… А вдруг я повезу свою разодранную «Трубу» в Китай?

Академик шепотом рассмеялся и ответил, что лично позвонит генералу Федосееву, начальнику регионального управления ФСБ, которое курирует — что уж тут скрывать — иностранные поездки…

9

О Китай! О таинственная страна! О Конфуций! К вам, оказывается, можно-таки приехать! На удивление быстро — через неделю — Алексею Александровичу выдали загранпаспорт, правда, пока еще с серпом и молотом… ну да ладно! Гимн вернули, почему не вернуть и паспорт? Будут говорить народу, что нет средств на орла, и народ привыкнет.

Товарищ Линь Фу с переводчиком давно улетели, и Левушкин-Александров добирался сам, что оказалось совсем несложно, — до Хабаровска ночным ТУ-154, а утром следующего дня американским старым аэробусом — в Пекин, название которого пишется, оказывается, совсем не «Pekin», а «Beizing»…

— Товарищ Левушкин-Александров! Мы здесь! — Его встречали с букетом гвоздик три человека — теперь уже знакомые Линь Фу и переводчик Сергей, и был еще с ними третий товарищ в военном френче.

— Ниньхао… — Или даже «нехао» провозгласили они. Вот бы Нехаев повеселился. Наверное, что-то вроде нашего привета.

Китайцы провели русского гостя через сумеречные залы и комнаты (не через таможню), посадили в черную «Волгу» и, минуя приземистые серые дома с морем мигающих иероглифов по стенам, подвезли к огромному зданию своей компании, построенному, видимо, недавно — сплошь черное стекло и каркас из красного кирпича.

На фронтоне красные флаги Китая, штук двадцать, иероглифы размером с человека. Справа и слева от здания бьют фонтаны, цветут цветы самой разной формы, в основном красные, малиновые, алые. И отдельно, на видном месте, улыбаются портреты румяных китайских руководителей, которых Алексей Александрович, конечно, не опознал.

Партийный, оптимистический дух. Правда, вдали брезжит сквозь сверкающую тучу фонтанных брызг что-то вроде старинного буддийского храма. Но разглядывать некогда.

Великолепный лифт, отделанный под красное дерево, мигом вознес гостя и встречавших господ на девятый этаж. Всюду — в лифте и на этаже — тихо играет музыка, нежная, мяукающая. Встретившиеся в коридоре молодые люди кланялись третьему китайцу и товарищу Линю, и те отвечали им вежливым кивком.

Зашли в белый, как из фарфора, туалет, молча помыли руки.

Затем оказались в большой комнате, здесь портретов нет, а висят небольшие картинки, написанные нежной акварелью: синехвостые птицы, красноязыкие драконы, облака и камыш… Это столовая. Вдоль стены справа стоят с полотенцами на согнутой руке, склонив головы, юноши, посреди круглый стол, он окружен стульями, и не сразу увидел Алексей, что в середине огромной столешницы есть еще круг, который можно крутить. На нем тарелки с закуской, выбирай что хочешь: рыбу, крабы и еще что-то малопонятное — вроде мохнатых резинок и зажаренных проволочных скрепок. И вдруг сам догадался: жареные кузнечики.

— Сначала покусаем, — сказал третий китаец по-русски. — Нет возражений? И лучше не в ресторане. Нет возражений? — Возражений не последовало. Налили в рюмочки водку из бутылки, внутри которой лежала лиловая змейка.

— Во хэгь гао-син, кань дао-нинь, — что-то в этом роде произнес, улыбаясь, товарищ Линь.

— Товарищ Линь говорит, что рад вас видеть, — перевел Сергей.

— Комбэй!.. — предложил, улыбаясь, товарищ Линь. И что-то еще сказал.

— Ваше здоровье… немного выпьем, — перевел Сергей. Сам он, впрочем, не пил. Но третий китаец, кивнув русскому, отпил глоток. Пришлось тоже пригубить. Водка оказалась странной на вкус, пахла плесенью, что ли… подвалом… «Мо-могилой», — сказал бы Нехаев.

— Кстати, у меня есть лаборант, умница, — рассмеялся Алексей Александрович. — Его фамилия Нехаев.

— Очень интересно, — согласился Сергей и перевел своим начальникам. Третий китаец нахмурился и что-то резко спросил у Линя. Тот ответил.

Переводчик объяснил гостю:

— Если бы вы сказали, мы бы его тоже пригласили как вашего переводчика.

— Да ничего, — смутился Алексей Александрович. — Он сейчас занят.

После обеда китайцы провели гостя в длинный кабинет, где на одной стене висел портрет Мао, а на другой — какого-то хмурого китайца. Кивнув на второй портрет, Сергей сказал:

— Это наш Королев. Его уже нет в живых, поэтому показываем.

Вдоль стола стояли кожаные кресла, в них сидело человек двенадцать. При виде гостя они поднялись. Среди них было два-три седых старика, но блестели любознательными глазами и молодые люди, одетые совершенно по-европейски.

Все опустились в кресла, и товарищ Линь медленно, негромко начал что-то говорить, кивая на русского гостя. Сергей не переводил, и минут через пять Алексей Александрович почувствовал себя неловко. Он осведомился тихо по-английски у третьего китайца:

— Мне нужно что-то сказать?

— О, вы говорите по-английски! — обрадовался тот. — Это меняет дело. К сожалению, молодые не знают русского. — И буркнул что-то Линю. Тот немедленно перешел на английский.

И Алексей Александрович стал понимать, о чем идет речь. Как он и ожидал, их рабочая группа занимается той же темой, какой десять лет назад занималась его группа. Но несмотря на все усилия китайские геостационарные быстро выходят из строя, а стоят они дорого.

— На запуски в этом году мы потратили полтора миллиарда долларов, сказал Линь, изумив русского гостя, подумавшего, не блефует ли товарищ Линь. Весь бюджет нынешней Академии наук России вряд ли составляет полмиллиарда.

«Господи, ну почему всё так? — затосковал Алексей. — Почему даже они обогнали нас… почти обогнали. Черт с ними, пусть пользуются». И тут же внутренний голос сказал ему: в связи с тем, что не он один делал эту работу, необходимо запросить максимум денег и чтобы часть сразу же перевели на расчетный счет Института физики (а там поделимся со всеми, кто помогал).

Спал он в сказочном номере — таких гостиниц в России не видел. Был бы алкаш — насладился бы замечательными французскими винами и прочими напитками, которыми был забит холодильник. Среди ночи встал, подошел к одному из окон — на улице словно день сиял: мигали разноцветные иероглифы, бежали огненные драконы по крышам и змеились огненные речки по оторочке цветочных клумб…

Как они не впали в маразм, как мы, со своей единственной и всесильной партией? Тысячелетняя мудрость помогла? И как же они не заболели болезнью великого разрушительства, когда крушат всё, до основания? Им хватило короткой культурной революции…

Наша интеллигенция в XIX веке воспитала пролетариат, и пролетариат, поощряемый циничной партией, в XX веке задавил интеллигенцию. Когда же произошел новый переворот, мы стали молиться на царя, на шею себе повесили кресты, но хватило и десяти лет, как поняли: не все было неверно в безумной мечте русских страдальцев, от Пушкина и Чаадаева до Бердяева и Достоевского…

Глядя среди ночи на огненные иероглифы, Алексей Александрович вспомнил, как в детстве научился писать сверкающими золотыми буквами. Для этого нужно было добавить в чернила сахара. И вскоре Алеша испытал потрясение, какого никогда более, может быть, не испытает. Он переписал ночью при луне и фонарике возле озера, на скамейке, всю «Оду вольности» вот такими блистающими буквами, подражая почерку юного Александра Пушкина, со всякими завитушками… И на какую-то секунду поверил, что он сам и есть Пушкин! Вот так!

10

Семь дней Алексей Александрович вместе с китайскими физиками за городом, за зелеными воротами с красной звездой (в воинской части? в космической фирме?), в длинном ангаре, работал с чертежами. Стенд должен был состоять из небольшой емкости, где имитировался космос. Солнце заменят простейшим источником электронов. А «спутник» будет представлен макетом не более кочана капусты.

Разумеется, подобный стенд никак не годился для всестороннего исследования влияния солнечного ветра на геостационарный спутник. Но электризацию поверхности аппарата, вызванную воздействием электронов низких энергий, можно изучить. Китайцы уже поняли: если ее не учитывать при конструировании аппарата, то за месяц-два в космосе он превращается со всей своей электронной начинкой в кусок железа. Могут случиться электрические пробои между различно заряженными частями спутника. Могут возникнуть помехи по цепям питания. И возможны нарушения структуры материала — обугливание…

Китайцы читали в открытой печати, да и Алексей Александрович напомнил им, что источник, воздействующий на «кочан», должен рождать электроны небольшой энергии, иначе возникнет ненужное тормозное рентгеновское излучение. Все остальное — приборы, которые будут фиксировать температуру или, например, поверхностную плотность электрических зарядов на аппарате у китайских коллег было в наличии.

На восьмой день китайские физики подписали контракт и закатили грандиозный банкет, где русскому профессору подарили кейс из дорогой кожи, памятную бронзовую медальку своего института, хороший ноутбук, а вместе с букетом роз дали и длинный конверт (наверняка с деньгами), но Алексей Александрович его не принял, прижав руки к груди, — попросил перевести официально в Россию.

Хотя деньги ему очень бы пригодились. Он же собирается к Гале Савраскиной в Америку. Выпив пару рюмок вонькой китайской водки и рассеянно улыбаясь новым друзьям, он вдруг подумал: а нельзя ли прямо отсюда пролететь в Штаты? И как бы в шутку осведомился у переводчика Сергея, но тот, быстро глянув ему в глаза, покачал головой.

— Так не делают, товарищ Левушкин-Алексантров…

Перед отлетом русскому профессору показали платежное поручение, из которого, видимо, следовало, что пятьдесят тысяч долларов уже ушли в сибирский Академгородок (среди сплошного ряда иероглифов красовалась эта сумма). И вместе с букетом белых роз всучили-таки — сунули прямо в боковой карман куртки — злополучный конверт с деньгами, ставший, кажется, даже чуть толще.

И всю дорогу, как недавний советский человек, Алексей боялся, что на иркутской таможне (летели через Иркутск) его обыщут и деньги отберут. Но у таможни в иркутском аэропорту хватало забот с иными людьми: самолет был под самый потолок забит обвязанными желтой и зеленой липучкой тюками и коробками с электроникой. Вся эта орава мешочников отвлекла службу от российского профессора, которому шлепнули печать в загранпаспорт и пропустили в Россию.

Он купил билет на местный самолет и в три часа ночи был в аэропорту родного города.

У трапа его ждали какие-то незнакомые люди.

— Гражданин Левушкин-Александров?

— Да… В чем дело?

— Региональное управление ФСБ. Вы задержаны по подозрению в передаче сопредельной стороне сведений, составляющих государственную тайну. Пройдемте с нами.

— Что?! — Алексей Александрович хмыкнул: это что, шутка? Молодые парни: один с усиками, двое круглолицых. Одеты по разному. — Вы из университета? Аспиранты? Что-то не помню. Кто-то защитился?

— Алексей Александрович, нам не до шуток. Документы показать?

— Да уж, пожалуйста… Может, вы бандиты?.. — Все еще надеясь на розыгрыш, Алексей Александрович улыбался. Хотя мог бы обратить внимание, что лица у встречавших напряженные. — Сейчас такое время…

— Это верно. Пожалуйста. — Молодой мужчина с усиками достал блеснувшие в сумерках «корочки», и профессор увидел на них аббревиатуру, означающую, говоря словами ХХ века, «карающий меч революции». Какая глупость!

От гнева потемнело в глазах. Но делать нечего, Алексей Александрович повиновался. В машине, в которую он пролез первым, ехали молча. В приемничке сладким хрипловатым голосом пел Синатра. Все походило на абсурдный сон.

И только уже в городе, когда его завели и заперли в бетонной камере без окон, с одной желтой лампочкой под потолком, с восемью привинченными к полу кроватями, на которых храпели несколько полуголых граждан, Алексей Александрович, оставшийся без чемодана, без кейса, без ноутбука, без обоих паспортов (общегражданского и заграничного), наконец, понял, что дело-то серьезное.

11

Всемь часов утра, небритый, невыспавшийся, с дрожащей левой рукой, с привкусом дерьма во рту, он был доставлен к майору Соколу. Майор расхаживал из угла в угол, благоухая одеколоном и поглядывая искоса на ученого сквозь узкие полутемные очки, а затем, вскинув их над бровями, остановился и долго, со значением молчал.

— Ну, что, что? — закипел Алексей Александрович. — Что случилось?!

— Здравствуйте, — вежливо сказал майор. — А случилось вот что. Как я и предупреждал, ваша тяга сотрудничать с зарубежными организациями до добра не довела. Но об этом позже. Садитесь.

Алексей Александрович сел на стул, справа от него усатенький молодой человек с туманными глазами, один из тех, кто встретил его ночью, стуча на пишущей машинке, быстро заполнял некую бумагу (видимо, протокол допроса).

— Несколько вопросов, — продолжал майор, закуривая и кивком приглашая к беседе. — Год рождения, давно ли в нашем городе, где учились, где женились… Ну это нужно, Алексей Александрович.

Левушкин-Александров начал отвечать и вдруг как бы посмотрел на себя со стороны и осознал себя букашкой, которую эта машина запросто может перемолоть, если захочет. Правда, он находился не в здании ФСБ (кто же не знает этого серого дома на углу улиц Ленина и Робеспьера), а в управлении милиции области, куда его доставили из подвала изолятора временного содержания по старым каменным ступеням, сглаженным от времени, как бревна.

Но эфэсбэшники, видимо, могут допрашивать где угодно. Или они хотят показать, что у них нет собственных темниц?

— Так… — кивал майор. — Правильно… А сейчас вы — завлаб в Институте биофизики. Зачем же снова вернулись к проблемам физики, к темам, с которых не снят гриф секретности?

— Опять вы об этом! Как же не снят?! — вскочил Алексей Александрович. — В Новосибирске книга выходила — там, кстати, и моя статья. И вообще я больше не собираюсь обсуждать это с людьми, которые…

— Некомпетентны, да? — Человек-лошадь тяжело посмотрел на него. Напрасно так думаете. Хорошо, разберемся. — Он кивнул в сторону усатого сотрудника. — Подпишите протокол.

Алексей Александрович замахал руками. Не будет он ничего подписывать.

— Опять вспомнили про пятьдесят первую статью Конституции? Напрасно, процедил майор. — До вас все еще не дошло, почему вы здесь. Гражданин Левушкин-Александров, вы обвиняетесь в передаче сведений, содержащих гостайну, представителям чужого государства. Статья двести восемьдесят три. Мера пресечения пока что такая — берем с вас подписку о невыезде. При первом же требовании вы должны явиться туда, куда вам будет указано. — И голос его загремел: — Подпишите обе бумаги! Чтобы потом не говорили, что мы у вас тут отняли то и это.

Молодой человек с усиками отошел в угол, к старому зеленому сейфу, и принес задержанному его вещи: чемодан, кейс, паспорта.

— Подпишите. И вы свободны. — Эти слова затмили для Алексея Александровича все иные мысли, и он, черкнув, где ему показали, схватил чемодан, кейс, документы и, не прощаясь, не оборачиваясь, пошел прочь. Остановят? Вернут?

Нет. Его беспрепятственно выпустили, и он побрел по улицам города. Потом. Все потом! Позже он разберется, что случилось, зачем этот театр. Если бы арестовали — было бы понятней. Но, значит, не за что его арестовывать. Не за что! Но эти обвинения? Чем это грозит? Надо бы найти толкового адвоката, который разъяснил бы ситуацию. Но где его взять? А может, все спустится на тормозах, не поднимать шума, а? Да, он так и сделает. В конце концов не тридцать седьмой год! В конце концов его и в Америке знают, и в Китае… Фигу вам! Запугиваете? Если бы было за что, уж точно бы загребли. Значит, не за что!

Дома он ничего не сказал. Жена недоверчиво посмотрела на него: что-то бледен и небрит… Из гостей да еще из-за границы так не возвращаются. Не был ли он всю минувшую неделю у другой женщины? Но, присмотревшись, увидела — такое страдание сквозит в глазах мужа. Он просто очень устал.

Ночью Алексею Александровичу бесконечно снились, вызывая сердечную муку, красные и желтые иероглифы, которые росли в пространстве и расширялись… И становилось понятно, что это — трещины на огромном шаре, именуемом Землей, которая изнутри горит и вот-вот взорвется…

Проснувшись, подумал: «Неужели Китай погубит нас всех? Быть не может. Они хотят жить, я это видел. Вы, чекисты, идиоты!»

На работе в Институте БФ все было, как обычно, — никаких денег нет, одни обещания.

Алексей Александрович информировал коллег, что он подписал контракт с китайской стороной, что часть денег уже переведена на расчетный счет Института физики (поскольку тема этой работы соответствует именно его профилю), но он надеется: какие-то крохи сможет у Марьясова забрать и для своей лаборатории…

12

Марьясов тряс ему руку и, лучась десятками улыбок, игравших крест-накрест на его морщинистом, но закаленном, медном лице (тоже, как и Кунцев, где-то позагорал), говорил елейным голоском:

— Молодец! Молодец! Понимаю… твоим тоже кусок кинем…

— Но я помню про долг, — виновато отвечал Алексей Александрович.

Марьясов отмахнулся:

— О чем ты?! Свои люди… — И осторожно осведомился: — Когда опять полетишь? Может, моих парней возьмешь?

«Интересно, знает ли он, что меня по прилете домой арестовали?»

Алексей Александрович сообщил, что китайские коллеги сами собираются прилететь, и здесь можно будет познакомить их с молодыми физиками, которых он введет в курс дела. Чтобы не получилось, что он монополизировал тему, пользуясь тем, что академик Соболев далеко, а специалисты «из тайги», конструировавшие когда-то первые геостационарные спутники, видимо, также сменились… А у новых куда более совершенные технологии, в которые никто, понятно, не посвятит зарубежных ученых…

— Да, да! — кивал Юрий Юрьевич, виясь вокруг высокого Левушкина-Александрова, который смятенно решал по себя: поведать или нет директору Института физики о своем задержании и подписке, которую с него взяли в ФСБ? Наверное, не стоит.

Выйдя из приемной, он наткнулся в сумеречном коридоре рядом с огнетушителем и ящиком с песком на грузного Марданова, который перегородил дорогу, — явно ждал его.

— Александрыч, как я рад, проклятье! — Он обнял Левушкина и прошептал. — Знаю, сочувствую! Они просто зубы показывают. Ты же патриот, ты не можешь предать интересы Родины! Эти авгиевы конюшни надо чистить.

Стало ясно, что и Марданову, и Марьясову уже все известно. Но почему же тогда Марьясов не дал ему никак это понять? Тут два варианта. Первый: обрадованный валютным переводом из КНР, директор счел, что не стоит портить настроение курице, несущей золотые яйца. В конце концов ФСБ разберется. И если что, он, Марьясов, тут совершенно не при чем. Второй вариант — Юрий Юрьевич просто из деликатности не стал касаться неприятного инцидента. Мол, ты же понимаешь, что я знаю, но, как и ты, я возмущен, и что тут зря говорить, надеюсь, все обойдется…

— Юрка хитрый… — продолжал рычать шепотом Марданов, не отпуская Левушкина-Александрова из цепких жарких рук. — Он, брат, из кредита, который ты когда-то взял, сварганил себе такую радость, проклятье! Не понял? Когда еще мэр был на месте, Юрка, прекрасно зная, что тот к тебе благоволит, пожаловался: вот, мол, дал Алеше денег, а когда еще отдаст? И мэр выделил ему кредит в миллион восемьсот тысяч — это шестьдесят тысяч долларов! И ежу понятно, что Институт физики этих денег не вернет. Так что он молиться на тебя должен!

«Молодец Марьясов, — усмехнулся Алексей Александрович. — Тогда мы квиты».

— И думаешь, из денег, что ты заработал, даст другим лабораториям? Марданов саркастически похохотал. — Я дико извиняюсь! Купит новый «мерседес», евроремонт сделает в приемной и у себя на квартире.

«Черт с ним!»

Алексей Александрович отделался от Марданова и пошел к себе в лабораторию.

К нему молча подходили друг за другом Нехаев, Ваня Гуртовой, Женя с розовыми глазами, но почти трезвый… Артем Живило подбежал. Все жали руку и, пробормотав что-то вроде: «Мы верим, мы с вами…» — исчезали. И они уже знают! Тетя Тося командирскими шагами вошла, проворчала:

— В девяносто первом надо было их за мохнатые ноги на осинки повесить. Шибко мы отходчивы. А они потом опять за яблочко щипцами…

Закрылся в кабинете. «Боже мой, что же я так устал? Надорвался? Или я просто болен? Или, как злобствуют некоторые старики, раньше времени получил профессорство и объелся славой? Ее и нет, славы, и не было, так, известность в узком кругу… А что на Западе заметили — так они тысячами нас теперь замечают, потому что время такое настало, жор, как после грозы на реке, — можно на крохотный кусочек малинового червячка мешок рыбы у нас выловить!.. И Соболев, который верил в меня, сейчас эксперт в ЮНЕСКО, где-то там, в Париже или Женеве… и нет от него вестей… Да и зачем ему я? Он из науки практически ушел.

Вот и кручусь на старом оборудовании, с разработкой старых тем, включая и ту, из-за которой ко мне прицепились доблестные чекисты… Где гениальные идеи? „Труба“? Блажь. Зеленая лаборатория — да, это дело… Самое бы время в замаранной и изнасилованной рвачами России заняться тем, что называется биоремедиацией — очищением окружающей среды. Земля набита свинцом от машинных выхлопов, в воздухе бензопирен, фтористый водород, сероводород. Из-за того, что половина военных заводов легла набок, атмосфера стала чуть посветлее, но — „мы ведь поднимемся с колен“? И уж покажем кузькину мать всему миру.

Канадцы жалуются: дым от труб Норильск-никеля долетает вдоль Ледовитого океана аж до них, а ведь в Норильске еще недавно предполагалось построить высоченную, с полкилометра, трубу, чтобы ЗДЕСЬ было почище. И, выходит, я ничего не могу предложить, кроме просвещения ЛПР».

Алексей Александрович сидел в своем кабинетике и листал зеленую тетрадь, куда прежде карандашом вписывал оригинальные и большей частью не достижимые пока что идеи… Ах, связаться бы с Институтом микробиологии! Вот где техника! Но Москва далеко. И банки Москвы, набитые деньгами России, также далеко.

Он понимал прекрасно, что добыча дрожжей из парафина, пусть даже на огромных скоростях, чем занимаются у него в лаборатории студенты на практике, для столичных специалистов — вчерашний день. Да и заводы, которые лет пятнадцать назад, используя идеи французского профессора Шампанья, хотели было завалить наше сельское хозяйство дешевым белковым кормом, споткнулись на элементарной ГРЯЗИ… Не умеем, не можем НИЧЕГО делать, хотя здорово умеем и можем в единственном экземпляре, даже в бедной лаборатории!

Так чему учить молодежь? Какой практической пользе? Есть у нас недавно полученные штаммы микроорганизмов, которые могли бы чистить нефтепромыслы, но нет ни денег, ни вертолетов, ни желания у олигархов пойти навстречу. Не говоря уже о микроорганизмах, которые могли бы помочь выходу скудеющей нефти. Не контактируем и с золотодобывающими рудниками. Ни один хозяин не хочет связываться с наукой. Им бы скорей сорвать максимум и смыться. Вывод? Первая приватизация отдала девяносто процентов богатств страны временщикам.

Что же теперь, дожидаться, пока недра оскудеют? И тогда у олигархов скупить их и начать, теперь уже для России, остатки из них вымывать? А пока готовиться, искать новые бактерии?

13

— Алексей Александрович, — у двери стоял Нехаев, — тут вам послание. От Марьясова принесли.

Что такое? Алексей Александрович удивленно разглядывал тонкий факсовый листок, сверху — иероглифы, ниже — русские буквы. Господи, неужто это было — и совсем недавно?! Оказывается, уже дней десять прошло, как вернулся Левушкин-Александров из чужой страны, и вот привет оттуда.

«Дорогой друг, — писал товарищ Линь, — мы очень рады, что у нас открываются горизонты для совместной работы. Сообщите, когда вы могли бы принять нас для обсуждения проблем, которые неизбежно возникают при работе над нашим будущим стендом?»

Заглянул Артем Живило, черные глаза смеются:

— Алексей Александрович, а вы бы их поздравили. У них, я слышал, на днях праздник… Что-то связанное с драконами, ну вроде дня возмужания нации.

Завлаб, пожав плечами, попросил Артема уточнить, что за праздник. Тот мигом сгонял на своей машине на комбайновый завод, который дружит с Китаем, и привез правильное название праздника по-китайски и по-русски. Вместе с Артемом сочинили текст, где шутливо обыгрывалось название государства: мол, Китай стоит на китах, и это понимают даже чайники (China)… И Артем понес лист в приемную Марьясова с припиской шефа, чтобы факс оправили в Пекин срочно.

Но разве мог предположить Левушкин-Александров, чем вскоре обернется для него это невинное поздравление с точки зрения недремлющего тайного надзора? И то, что по электронной почте отослал, согласно контракту, несколько уточнений по изготовлению стенда, и то, что он взял в областной библиотеке китайско-русский разговорник, чтобы все же выучить сотню слов, неловко быть бараном, когда представители великой нации по-русски худо-бедно, но говорят.

Нет, было бы ложью сказать, что он забыл про задержание, про уголовную статью, которую на него хотят повесить. 283-я обещает как минимум от трех до семи лет… Если господа из «конторы» посчитают, что его деятельность повлекла для государства тяжелые последствия.

Но, даже помня про них, все равно не хотелось жить ЭТИМ.

И он работал, не зная еще, что все, все будет потом вменено ему в вину, даже приписка в факсе о том, что ждет китайских друзей в любое время, например, в конце июля — здесь к этому времени так же тепло…

Кстати, большую часть денег, подаренных ему далекими коллегами, Алексей Александрович израсходовал на закупку химреагентов для лаборатории, они нынче дорогие: глюкоза, аммоний сернокислый, натрий, калий, бромид калия, пептон (основа для посева микроорганизмов), натрий углекислый да и просто соль, просто сахар, просто дистиллированная вода…

А также купил матери мягкие тапочки, Брониславе — хорошие солнцезащитные очки, а сыну — кожаную куртку…

14

И наступил день — ясный солнечный день лета, серый день нового века, когда в Институт биофизики, в лабораторию Левушкина-Александрова, приехали на двух машинах старые знакомые — те самые трое молодых сотрудников ФСБ, которые встретили Алексея Александровича в аэропорту после его прилета из Китая.

— Здравствуйте! — поздоровался смуглый юноша с усиками. — Лейтенант Кутяев. Гражданин Левушкин-Александров?

— Поражаюсь вашей памяти. Да, это я, — ответил Алексей Александрович, вставая из-за компьютера.

Лейтенант приблизился и поднес к глазам профессора бумагу с печатью.

— Санкция на арест и обыск… Подпись прокурора области… В связи со вновь открывшимися обстоятельствами. — Юноша с усиками повысил голос: Могут войти!

Двое его коллег у двери расступились, и в лабораторию вошли друг за другом вахтер Института биофизики Николай Иванович, прочитавший, как он уверял, дважды всего Чейза, Сименона и Юлиана Семенова, и вахтер Института физики Роза Сулеймановна — некогда красивая женщина, ныне отменно гадающая на картах и вяжущая с утра до вечера шерстяные варежки на продажу.

— Граждане понятые! Сейчас на ваших глазах будет произведен обыск и изъятие всего того, что нам может понадобиться в рамках уголовного дела.

— Позвольте! — засмеялся, стоя в проходе, бородатый Женя, привычно прикрывая ладонью губы. — Что за театр?

— Вы, господин Коровин, помолчали бы! — вдруг вмешался второй сотрудник ФСБ, сероглазый красавец, похожий на немца. — А если пьете, закусывайте.

— Никитин, — негромко оборвал его Кутяев. И, дернув правым усиком, разъяснил замершим поодаль научным работникам: — Алексей Александрович арестован, ему предъявлено обвинение по статье двести семьдесят пять: государственная измена в форме шпионажа в пользу иностранной державы. Товарищи, приступайте.

Женя, растерянно кивнув, ретировался в глубь лаборатории. Артем, стоя рядом, скалил зубы, Алексей Александрович попытался взглядом остановить его, опасаясь, не ляпнул бы парень что-нибудь лишнее. Самому ему стало все безразлично.

Иван Гуртовой помаячил позади всех, скрестив руки на груди, как Наполеон, потом повернулся и ушел.

— Ничего не трогать! — прогремел оклик лейтенанта. И, убедившись, что научные сотрудники замерли, он наклонился над рабочим столом руководителя.

Алексей Александрович спросил:

— Но разве не двести восемьдесят третья? Вы говорили о другой статье.

— Сядьте, Алексей Александрович, не мешайте.

— И, кстати, кто постановление-то подписал? Сам прокурор области господин Матвеев? Или господин Чижиков?

— Какое это имеет значение? Сядьте!

Алексей Александрович опустился было на стул возле своего компьютера, но Кутяев молча указал ему на другое место — у окна. И Алексей Александрович пересел в окну.

Словно во сне, он видел, как трое сотрудников серьезной организации ходят по лаборатории, заглядывают в бачки, культиваторы, трогают чашки Петри. Сероглазый Никитин облился и, морщась, отставил посуду с вонючей гадостью, пахнущей сероводородом. Третий сотрудник сел к столу профессора и от руки писал протокол обыска, а лейтенант Кутяев приступил к «чёсу» самого стола.

Он доставал из ящичков исписанные блокноты, конверты с письмами, дискеты и складывал в кейс. Забрал зеленую тетрадку. Левушкин-Александров поднялся, хотел запротестовать, но махнул рукой. Содержание он помнил наизусть… Да и что они там поймут?

Кутяев включил компьютер и, вынув из кейса «ЗИП», подключил его и стал перекачивать информацию. Параллельно листал книжки, попадавшиеся на глаза, — Тимирязева, Ду Фу… Вскинув круглые брови, стихи также приложил к изъятым документам, а третий сотрудник строчил и строчил, перечисляя все, что отныне приобщено к делу.

Никитин вернулся от биостенда и что-то шепнул руководителю.

Тот мрачно взглянул на Артема Живило:

— Где ваше рабочее место?

— Везде, — отвечал Артем. — А что?

— Откройте вон тот цилиндр. — Он показал на высокий автоклав.

— Нельзя. Там стерилизуется аппаратура.

— Откройте! — приказал Кутяев.

Артем усмехнулся:

— Сегодня же даю телеграмму генералу Патрушеву, что его сотрудники безграмотны и не жалеют народных денег. — И вдруг, сделав лицо идиота, ощерив зубы, шепнул: — Там биологическая мина, микробы. Не советую.

Не сказать, чтобы Кутяев вздрогнул, но личико его стало чуть бледней. Он понимал, что научный работник дерзит, и не знал, отступить ему или переть до конца. Но его выручил Алексей Александрович:

— Господин Кутяев…

— Лейтенант Кутяев! — огрызнулся сотрудник ФСБ.

— Лейтенант Кутяев, в компьютере вся информация по нашим разработкам. Я вижу, вы небрежно работаете «мышкой», пожалуйста, не сотрите. При всем вашем уме вам не восстановить. — И кивнул пишущему сотруднику: Зафиксируйте мой протест. Ваш старший работает грубо.

Это продолжалось часа два.

Когда выяснилось, что «ЗИП» переполнен, Кутяев приказал Никитину забрать «жесткий диск» из процессора, что и было сделано при помощи срочно найденной отвертки.

— Подпишите протокол обыска, — сказал Кутяев вахтерам.

Старик и старуха повиновались.

— Теперь вы. — Это касалось уже Левушкина-Александрова.

— Что? — Он поднялся. — Конечно, нет.

— Как это нет? — Кутяев, чернея лицом, потряс тремя листками бумаги. Здесь перечислено то, что мы взяли. Все будет возвращено в свой срок… если, конечно, так решит следствие.

Алексей Александрович, поражаясь своему спокойствию, подмигнул ему:

— Берите уж всю лабораторию. Без данных в компьютере она ничего не значит. Вон стеклянные трубки, там булькает спирт…

— Нас алкоголь не интересует.

— И наркотики не интересуют? Подбросьте уж грамм… Будет основа для настоящего ареста.

Лейтенант разозлился не на шутку. Глядя в глаза профессору, он прошипел:

— Вы тут перед своими-то не особенно! Они еще не поняли. Основание для ареста — ваша шпионская деятельность. С сегодняшнего дня мера пресечения вы арестованы, Алексей Александрович.

Кто-то из коллег профессора за фанерными перегородками взвизгнул, но смеха не получилось. Опоздавшая тетя Тося с ведром и шваброй прошла в кабинет шефа, встала посередине и кивнула чужим: мол, ну-ка отсюда.

— Женщина, не мешайте! — пробормотал лейтенант и показал арестованному на выход.

И Левушкин-Александров побрел из сумерек лаборатории на яркий свет летнего дня, в черный мир своего будущего. В конце концов судьба. Наверное, он окончательно стал фаталистом. Если он нужен современной науке, этот бред быстро кончится. Если нет, что ж…

Снова он ехал с бравыми парнями, только на этот раз не в легковой машине, а в черной колымаге с решеткой на окне — в так называемом автозаке. Говорят, бывает даже без окон. Рядом — справа и слева — конвой с карабинами, угрюмые лица. И слышно, как у водителя в кабине звучит старинный вальс «Амурские волны».

Покидая лабораторию, Алексей Александрович успел сказать Артему Живило:

— Поставьте в известность моего адвоката… — У него не было, конечно, никакого адвоката, однако он надеялся, что коллеги поймут его намек и договорятся с кем-нибудь из более или менее достойных представителей этой лукавой профессии.

Брониславе они позвонить сообразят. Но ведь и мать сразу узнает, что ее сына арестовали. Бедная! Хорошо, что он не увидит этого…

И вдруг, заметив в зарешеченном окошке Николаевскую церковь и рынок, он с ужасом догадался, что его пока что везут не в центр, в ИВС или СИЗО, а на окраину города — к его дому. Значит, и там сейчас будут производить обыск.

— Это не я! Клянусь! — рыдала Бронислава, вешаясь на шею мужу. — Это они… от зависти… Вы Сальери! — зарычала она, обращаясь к конвоиру, накаченному парню с недоуменным выражением лица, которого поставили в дверях. — Ноги вытрите! Почему я должна мыть за вами?

Смешно. Не по адресу. С ума сошедшая от бедности и страха за завтрашний свой день Россия.

Мать стояла, словно горящая свечка, в дверях своей спаленки и смотрела, как два сотрудника, один, встав грязными ботинками на стремянку, другой — на табуретку, рылись на книжных полках.

— А где его кабинет? — спросил Кутяев. — Его рабочее место?

— В лаборатории! — зло отвечала Бронислава.

— Я понимаю. А здесь? Где бумаги?

— Дома он ничего не держит, — отвечала Бронислава. — Чистые майки могу показать, трусы…

Лейтенант дернул и правым, и левым усом, в бешенстве обернулся к профессору. Алексей Александрович показал пальцем на свой висок. Мол, всё здесь. В самом деле, у него не было дома никакого кабинета. Где взять?

Сотрудники ФСБ переглянулись — зря заезжали. Хотя, пройдя в спальню супругов, наконец кое-что нашли — с секретера сняли медальку с иероглифами, презент на память от ученых Китая, из угла достали новый кожаный «дипломат», также подаренный в Пекине, а из левого ящичка, где лежали бусы и серьги жены, вынули конверт с иероглифами, в котором оставалось несколько долларов…

— В протокол! — торжественно провозгласил Кутяев. Поозиравшись, увидел на платяном шкафу и снял подаренный китайцами ноутбук. — Вот теперь список полон, — многозначительно сказал он.

Снова посадили в автозак, и снова по бокам дышат конвоиры. Один, несколько добродушнее лицом, спросил:

— Закурить дать?

— Спасибо.

— А я вот никак не могу бросить…

Когда уже, подкатив к центру, обогнули новую бензозаправку «Юкос», он понял: ему определено место в знаменитом СИЗО, который в народе называют гостиницей «Белый лебедь». То ли из-за того, что крыша и заборы здесь отделаны дешевым листовым алюминием, то ли по каким иным таинственным причинам, которые вскоре откроются для нового постояльца.

Провели по зигзагообразным коридорам-клеткам с железными дверями, затем по темному коридору в некий тамбур, где сопровождающие показали женщине в милицейской форме документы, и профессор Левушкин-Александров спустился с конвойными этажом ниже и оказался, наконец, в длинной сумеречной камере без окна, с двумя горящими лампочками, с десятком двухэтажных коек, которые почти все были заняты.

Ему указали на койку у самой двери, и он сел на нее, пригнув голову, потому что сверху свисало грязноватое одеяльце. Железную дверь захлопнули, прогремел замок, засов, открылось и закрылось крошечное окошечко в двери.

Итак, он арестован. И поместили его снова в общую камеру. Специально или просто потому, что нет свободной одноместной? Или теперь в одноместные не сажают? А если сажают, то уж совсем страшных преступников? А кто же тогда эти люди? Глянул — и отвернулся. Расспрашивать нелепо. Сами спросят и сами расскажут.

Но вокруг длилась тишина. Мелькнула неприятная мысль, рожденная нынешними фильмами: сейчас набросятся, изобьют: мол, ты, интеллигент сраный, снимай пиджак, отдавай ботинки!

Кстати, работники тюрьмы у него ничего не отняли. Только осведомились:

— Колющие, режущие предметы имеются?

И ремень не выдернули, и шнурки из обуви. Не совсем так, как у Солженицына в «Архипелаге»…

Вдруг к нему подошел коренастый рябой мужичок в тельняшке и джинсах.

— Не профессор ли Левушкин-Александров будете? — тихо спросил он. Надо же, фамилию правильно назвал. Наверняка подсадная утка. «Наседка», как пишет Солженицын.

— Да, — напрягся Алексей Александрович, привставая. Что-то будет дальше? Сейчас в душу полезет с сочувственной улыбкой… Или возопит: вот он, китайский шпион! Бейте его!..

— Я вас по телевизору видел, — сказал мужичок. — Вы про отравленный воздух говорили…

Алексей Александрович кивнул. Окружающие молча смотрели на нового товарища по камере. И, наверное, кто грустно, с сочувствием, а вон тот амбал с серьгой в ухе с удовлетворением думали одно и то же: истинно говорится — от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

— В шахматы играете? — с надеждой спросил очкастый парень. «Какие шахматы?! О чем он?!» — Профессор зябко дернул плечом. Соседи по камере переглянулись. Ничего, отойдет…

Уважение к новоприбывшему резко возросло вечером, когда в вечерних новостях по телевизору (в камере имелся небольшой телевизор, арендованный сидельцами) показали, как доктор наук Левушкин-Александров выходит из Института биофизики, забросив руки за спину… Кто-то из городских тележурналистов успел-таки снять!

— Поздравляем, Алексей Александрович! — воскликнул очкастый. — Теперь просто так исчезнуть вы не можете.

Очевидно, как только подъехали арестовывать, Иван или Артем вызвали телевидение. А что, пускай народ знает. Все веселей.

15

Ночью часа в четыре выкрикнули его фамилию и повели, останавливая и снова жестами подгоняя, по тускло освещенным коридорам и ступеням. Гнев мучил сердце, в голове крутились огненные, как искры китайских шутих, мысли: «Вы ответите, идиоты!»

Но сказать эти слова оказалось некому — его поставили перед железной дверью без номера, отперли ее и втолкнули в бетонную крохотную комнату, как он позже узнает: бокс для ожидающих допроса. Ни окна, ни вентиляции, ни воды, ни коек или нар — голый пол да слабая лампочка над дверью. И, конечно, неизменная дырка со шторкой, за которой иногда посверкивает блестящий человеческий глаз. Плюнуть бы, да как-то негуманно. Но вот и шторка закрылась.

— Эй! — Тишина. — Вы, господа, гады! — Опустился на пол. Вспомнилась острота Ежи Леца: «Я сошел в подвал, лег, и вдруг снизу постучали». Однако здесь никто ниоткуда не стучал.

Сколько времени Алексей Александрович просидел в душном боксе, он сам не мог определить. Карманные часы оставил на столе в лаборатории, вспомнил уже на выходе, а попросить, чтобы передали, не сообразил. Прошло, наверное, не меньше трех часов, пока в двери не загремел ключ и Алексея Александровича снова не повели по коридорам.

Направо, вверх, налево… И вдруг повеяло свежим мокрым воздухом, он оказался во внутреннем дворе тюрьмы. Кажется, светало, но шел дождь, темные тучи толклись над крышами, увитыми колючей проволокой. Прямо перед дверью стоял с открытой задней дверцей и включенными фарами знакомый автозак. Некий человек в плаще кивнул. Алексей Александрович залез внутрь, там уже сидели заключенные и конвоир, который курил, зажав меж коленей карабин. Второй конвоир сел следом, и машина тронулась.

Среди хмурого утра в городе с выключенными фонарями трудно понять, куда везут. Но вот остановились, высадили троих арестантов, и машина покатила, а затем и поскакала по кривым улочкам дальше. Куда? Ехали с полчаса, остановились — в железную коробку впустили какого-то офицера, он тоже курил, как и первый конвоир, и разглядывал искоса Левушкина-Александрова. Куда-то повернули, снова машина пошла гладко, по асфальту, резко встала. Офицер выскочил…

Сыро тут, мерзко, пахнет чесноком и колбасой. В заднем грязном окошечке с решетками видно, как над городом медленно нарастает день. Если привезли на допрос, почему тянут резину? Наверное, уже десятый час… Дождь барабанит по железной крыше. Послышались шаги кованых сапог — в автозак затолкали трех каких-то полупьяных людей, вместе с ними сел милиционер, и снова поехали.

Через какое-то время новых арестованных или задержанных высадили. Алексею Александровичу показалось, что они стоят возле «родного» СИЗО, затем машина, миновав огромный памятник Ленину, подъехала к зданию УВД области, и Левушкину-Александрову предложили пройти.

Он спрыгнул на асфальт, который, казалось, ходил под ним, как плот на воде. Провели в ИВС, где он ночевал в день прилета из Китая. На этот раз в изоляторе оказался лишь один стонущий как от зубной боли подросток с нелепо остриженной головой — и больше никого.

Дверь заперли, и Александр Александрович сел, а потом лег на койку. Очнулся и совершенно не имел представления, который час. Подросток исчез. В железной двери загремел замок — появился конвоир:

— Идемте.

На улице был вечер, дождь кончился, но хмарь стояла. Его снова затолкнули в железную коробку, и машина опять принялась кружить по городу, подбирая каких-то людей и выпуская их.

К себе в камеру, откуда его забрали среди ночи, он вернулся также среди ночи — наверное, часа в два…

И только уснул, как застучали в дверь и выкрикнули его фамилию. И снова он поехал во мраке неизвестно куда и зачем. И ненависть уже накаляла душу, но некому было слово сказать… Не конвоирам же, которые сами от недосыпа зевают, щелкают челюстями и курят вонючую «Приму».

И снова автозак стоит — на этот раз возле здания ФСБ. Почему же его не допрашивают? Ждут, когда рассветет? Да, да, наверное, следователи еще спят… Но уже восемь или даже девять!

Однако, двигатель завелся, профессора опять повезли к зданию УВД, и вновь все повторилось — в машину заталкивали людей, высаживали, кружили по городу, а потом среди темноты непонятно где встали.

Алексей Александрович, голодный, ослабевший, сидел, скрючившись на железной скамейке, зажав ладонями уши. Но он всем телом слышал, как дождь лупит по крыше, как в углу, ближе к кабине, о чем-то говорят и похохатывают конвоиры.

Наконец, железная дверь открылась, в автозак влезли грязный бомж с милиционером, и машина поскакала по городу… И вот СИЗО. Измученного Алексея Александровича вернули в камеру…

Новые друзья сохранили ему ужин — миску с кашей, два куска хлеба, а мужичок в тельняшке протянул яблоко (видимо, из своей посылки с воли). Но Алексей Александрович от унижения и бессильной ярости не мог толком поесть — все захлебывался, давился…

— Вы спокойней, — посоветовал ему смуглый, но синеглазый, с шотландской бородой мужчина лет сорока. — Где были?

С пятое на десятое Алексей Александрович рассказал, как его возили и возвращали две эти ночи.

— Форма относительно элегантного давления, — пробормотал мужчина с шотландской бородой. — Чтобы вы потом подписали все, что они вам предложат.

— Главное, что не бьют, — шепнул мужичок в тельняшке. И боязливо спросил у бородача: — Ведь не бьют?

— Кажется, перестали бить, — осторожно ответил знаток.

— А раньше?

— Что раньше? — Бородач долго молчал. — Святой инквизиции не снились опыты наших. Взнуздывали ремнями — называется «ласточка». И на горшок с живой крысой сажали, и каблуком на гениталии, и круглые сутки свет в глаза… «Таганка, полная огня, Таганка, зачем сгубила ты меня?..» — это ведь не метафора, дескать, полная страстей. А именно — огня. Света.

— Но политические вроде в «Матросской тишине» сидели? — попытался выказать свои познания мужичок в тельняшке.

— В «Бутырках», в «Лефортово». Да куда сунут, там и сидели.

И впервые эти страшные названия прозвучали, как имеющие прямейшее касательство к судьбе Алексея Александровича. Он застонал. Сжимая зудящий правый кулак, подумал: вот сейчас ляжет — и ну ее, эту контору, на хрен. Орать будут — не встанет. Пусть пристреливают. И он повалился на койку, не раздеваясь, зло посверкивая из-под согнутой руки глазом на железную дверь…

Только упал человек в забытье, как ему показалось: тут же и разбудили:

— Левушкин-Александров!

«Не встану». Но встал. Господи, ведь еще ночь? Куда они его? Снова во дворе. И вновь лезет в автозак со включенным двигателем, опять везут по городу, рядом с ним садятся какие-то мрачные люди и милиция, их высаживают, машина кружит по городу, кружит… Измотанный профессор, кажется, заснул, мотая головой. Его будят, конвоир отпирает дверцу в серый рассвет и больно толкает в плечо:

— Приехали! — Внизу стоят двое других конвоиров. Где же мы? Ага, возле здания ФСБ. Очень, очень мило. Крыша дома уже красная — солнце встает…

И вот Левушкина-Александрова ведут наверх. Не в тот кабинет, в котором он бывал, а на третий этаж, в большую длинную комнату с портретами молодого Президента России и железного Феликса друг против друга на стенах. Огромный стол, стол поменьше и совсем маленький столик, на котором разложены подарки китайцев — кожаный кейс, конверт с иероглифами, памятная медаль и ноутбук.

За средним столом сидит, щелкая на клавиатуре компьютера, юная девица в очках. И выстроились, разглядывая вошедшего, трое офицеров госбезопасности. Но из тех троих, кто проводил обыск, здесь только один лейтенант Кутяев. Ближе к арестованному стоит миловидная женщина лет тридцати, в сером костюме с галстучком. И поодаль — волком смотрит майор Сокол.

Алексей Александрович понимает, что он жалок — небритый, грязный. Но что он мог поделать, если ему не дали и минуты отдохнуть?

— Здравствуйте, господа, — машинально здоровается и тут же, сердясь на себя, поправляется: — Это я левому портрету. Чем обязан? — И старательно улыбается, как некогда улыбался в любой ситуации друг студенческих лет Митька Дураков…

Первый допрос, как ни странно, не запомнился, как он должен бы запомниться, — до малейшего штриха, до малейшей интонации. Словно во сне или бреду.

— Как вы себя чувствуете, Алексей Александрович? — спрашивает женщина.

— Нормально.

— Тогда поговорим, — это уже вступил в разговор майор Сокол.

А юноша Кутяев сегодня в клетчатом, и лишь теперь, на свету и вблизи, можно разглядеть хлюпика с выступающими зубами кролика, почему и усики отрастил. Он так же, как и старший чекист, старается величественно водить взглядом, совершать медленные движения, столь неестественные для него… Кивает после каждого слова, которое произносит майор. Женщина смотрит на Левушкина-Александрова, пожалуй, сочувственно.

— Прежде всего вам понадобится адвокат… И мы можем предоставить…

— Я ни в чем не считаю себя виноватым. Поэтому адвокат не нужен.

— Но вам положен адвокат!

— Считайте, я сам и есть адвокат! Адвокат Левушкин у профессора Александрова! Можете мысленно разрезать меня надвое. А можете не мысленно…

— Намекает! — подал голос лейтенант. — У нас не режут, господин профессор.

— Четвертуют? — Алексей Александрович с досадой взялся за нос. Зря злит этих работничков. Да и страшноватая контора, честно говоря. — Хорошо! С юмором покончено! Чем я виноват перед государством? По какому праву арестовали, товарищи следователи?

Майор, опустив очочки под мохнатые брови, прошел за стол, сел и открыл папочку.

— Вот это правильно, Алексей Александрович. Сядьте, пожалуйста.

Левушкин-Александров продолжал стоять. Женщина опустилась на стул, Кутяев отошел к окну, облокотился на подоконник.

— У следствия к вам вопросы, Алексей Александрович. Вы, конечно, можете не отвечать, снова сославшись на пятьдесят первую статью Конституции Российской Федерации. Но в ваших же интересах разъяснить свои действия. Вы обвиняетесь в том, что передали китайской стороне информацию, являющуюся государственной тайной.

— Вы опять про электризацию спутников? Да сколько же можно! Это открытая, десять лет как открытая тема!

— А вот мы получили из двух академических институтов заключения по этой тематике. Они считают: ваши действия носили преступный характер.

— Из каких институтов?! — поразился Левушкин-Александров. — Этого не может быть! — Он потер лоб рукой и сел на стул. Бред какой-то.

— В свое время ознакомитесь. — Майор был доволен произведенным эффектом. — А пока отвечайте на вопросы. Итак, вы вполне осознанно передавали сведения, составляющие гостайну, зарубежным специалистам. Причем за вознаграждение. Вы слышите меня?

— Вознаграждение? — Алексей Александрович поднял глаза. — Деньги, да… переведены на расчетный счет Института физики.

— А тысяча долларов в конверте? Правда, их тут уже нет… А «дипломат»? А персональный компьютер? — Майор сделал театральный жест рукой в сторону маленького столика.

У Алексея Александровича от гнева помутилось в голове.

— А вы уверены, что деньги — это их подарок?

— А не их? — быстро спросил майор, впиваясь насмешливым, скачущим от возбуждения, словно бы пьяноватым взглядом в глаза арестованного.

— Их, их! — зло признал Алексей Александрович, хотя тут же пожалел о своих словах. — Я купил на них химреактивы для лаборатории! Идите, проверьте!

— Проверим. Но факт — вы приняли, приняли от них деньги, подарки и не сообщили, например, в налоговую! И приняли, наконец, орден!

— Какой орден? — недоуменно откинулся Алексей Александрович. — Вы бредите?! Вы иероглифы-то прочтите! И у нас такие медальки теперь выпускают в каждом институте, на заводе к юбилею…

— Не считайте нас за дураков. Она с номером.

— Ну и что? Господа-товарищи, что с вами?! Он у вас больной?

Майор поднялся и прорычал:

— Слушайте, вы, господин профессор! Вы не перед студентками или аспирантками, хвост не распускайте! Это там вы можете вести аморальный образ жизни, пьянствовать, в рабочее время изучать китайскую литературу… — Он вынул из стола стихи Ду Фу. — А ваши сотрудники жалуются, что вы бросили их, не помогаете…

«Этого не может быть! Кто?! Что за глупость?! Хотя…»

— Ду Фу — не просто стихи, — пробормотал Алексей Александрович. — Это для шифровки.

— Да?! — оскалил желтые зубы майор. — Вы дураков из нас не делайте! Отвечайте на вопросы! Месяц назад вы были задержаны, вам было предъявлено обвинение согласно статье двести восемьдесят три, с вас взяли подписку о невыезде, это минимальная мера пресечения… Мы не хотели лишать институт и университет ценного работника, мы полагали, что вы осознаете опасность своего поведения. А вы продолжили сотрудничать с китайской стороной, что выразилось в переписке, в телеграммах, в приглашении приехать… Вы что же, настолько легкомысленны? Или думаете, нынче можно наплевать на интересы государства? Итак, я спрашиваю: вы признаете, что за вознаграждение помогали зарубежным специалистам строить стенд по секретной тематике?

— Но сперва у меня к вам вопрос, можно? — Алексей Александрович медленно поднялся.

— Да сидите вы!

— Скажите, неужто вам больше нечем заняться? У нас на городском базаре наркотики продают, мальчишки подыхают по подвалам, банда Белова открыто пирует в ресторанах, в губернаторы проходят сомнительные люди, народ теряет веру во власть…

— Конечно. Конечно, потеряет. Если даже белая кость, наши дорогие ученые, продают Родину с потрохами!

— Вы! — Алексей Александрович замахал руками и, уже ничего не соображая после двух ночей без сна, закричал фальцетом: — Дубина! Вам не здесь работать — говно на ферме носить вилами, да говно жидкое, чтобы больше наслаждаться! Господа, я требую… требую другого следователя… Сейчас не тридцать седьмой… — В глазах потемнело, в правом виске что-то лопнуло, он медленно осел и потерял сознание…

Когда он пришел в себя, лежал одетый на постели, но не в СИЗО. Его, видимо, отвезли, бесчувственного, в больницу. Рядом в белом халате сидел румяный врач с маленькими, как у Брониславы, глазками, поодаль переминался на каблуках лейтенант Кутяев. Дернув правым усиком, он что-то спросил у врача, тот кивнул и встал.

— Давление стабилизировалось. — Врач наклонился над профессором, от него пахло эфиром. — Вы меня слышите, Алексей Александрович? У вас был криз. Сейчас получше, но… вас бы, конечно, в стационар. — Он повернулся к молодому чекисту. — Нет возможности?

Кутяев, ничего не ответив, выразительно посмотрел ему в глаза.

— Но сейчас ему лучше, — торопливо повторил врач и вышел из палаты.

— Поспите, Алексей Александрович. — Молодой следователь посмотрел на часы. — Утром с вами хотел бы побеседовать ваш адвокат.

— Мне не нужен адвокат, — процедил Алексей Александрович. — Оставьте меня в покое! Слышите?

Следователь Кутяев был, кажется, напуган. Качнув головой, он удалился.

Через сутки подследственного Левушкина-Александрова перевезли обратно в следственный изолятор, но теперь уже не в подвал, а в новый корпус. Здесь в камере имелось окно, лился живой свет, воздух был свежее и коек стояло поменьше — шесть двухэтажных. Арестанты здесь арендовали вполне солидный телевизор «Шарп» с большим экраном. И даже собралась небольшая библиотечка. Профессор машинально отметил «Уголовный кодекс» 1996 года, «Как закалялась сталь», стихи Есенина, «Последний поклон» Астафьева…

Очень даже неплохо. Но выяснилось: каждый платит за нахождение в новом корпусе тысячу рублей в месяц — комфорт стоит денег. Алексей Александрович было принялся шарить по карманам, нашел две сотенки, но «сидевшие» с ним рядом молодые люди сказали:

— Александрович, не мшись… За всё кинуто… — И, кивнув на телевизор, поведали, что четырнадцать академиков из Новосибирского Академгородка уже выступили с открытым письмом к Президенту и к руководству ФСБ, требуя прекратить произвол местных чекистов. Ученые гарантируют, что работа, которую проводил Левушкин-Александров в Китае, не содержит в себе никакой государственной тайны.

Началось.

16

К директору Института физики академику Ю.Ю.Марьясову приехал майор ФСБ Сокол.

Юрий Юрьевич, видимо, был знаком с Андреем Ивановичем: как только секретарша сказала, что в приемной Сокол, тут же выскочил из-за стола и самолично встретил сотрудника ФСБ.

— Очень, очень рад вас видеть! — улыбался он, пожимая руку Соколу.

— Я тоже, — буркнул майор. — Я посоветоваться, на минуту. Вы уже осведомлены?

— Да, конечно, — понятливо закивал Марьясов. — Ужасное событие.

— Такое пятно…

— Да… но, может быть…

— Нет, Юрий Юрьевич, дело серьезное! Мало того что доллары, дорогой компьютер, китайцы еще наградили гражданина Левушкина-Александрова орденом!

Марьясов поднял брови и, взяв со стола очки, надел их.

— Вы шутите?

— Могу показать. — Сокол достал из потертого кейса медную медальку с иероглифами. — Она с номером.

— Действительно? Но ведь…

— С номером, Юрий Юрьевич.

— Вообще-то у меня тоже есть… — забормотал Марьясов, доставая из ящика стола штук шесть или семь желтых и белых медалек с выпуклыми надписями на разных языках. — На конференциях давали… Может, вам отдать? Сдать?

Сокол, подозревая скрытую издевку со стороны академика, сурово глянул:

— Юрий Юрьевич!

— Да что вы, Андрей Иванович!

— Я к тому, Юрий Юрьевич… После ваших новосибирских коллег кое-кто и здесь собирает подписи.

— Да? Не слышал.

— Так я вас информирую. И поскольку мы знаем вас, как ответственного человека, мы бы лично не советовали… Они не в курсе многих деталей… У нас два заключения из академических институтов…

Марьясов доверительным тоном спросил:

— Каких, если доверяете? — Медное лицо его, изрезанное морщинами, которые обычно весело играли, в этот миг застыло.

— Ну, это не важно… — Сокол запнулся. — Вы-то нам доверяете?

— Разумеется, — уверил его Марьясов.

— Заключения совпадают с мнением следствия. Он и вас подставил — с вашего телефона отправил факс игривого содержания в Пекин. А что касается денег…

— Мы еще их не трогали! — быстро ответил Марьясов.

— Вы имеете в виду — на счету Института? Но были наличные! Он признал. Да и мы, когда впервые задержали, зафиксировали их. Говорит, израсходовал на химреактивы. Поди проверь.

Марьясов кивнул на телефон:

— Можно у биофизиков спросить. Давайте узнаю?

— Я сам узнаю, если будет нужно! Я, собственно, уточнить насчет вашей подписи… если к вам обратятся…

Марьясов помолчал, глядя на майора в штатском, улыбнулся, затем улыбнулся еще шире, показав сбоку два старых золотых зуба. Другие были белые, керамические.

— Андрей Иванович, дорогой! Конечно же, я не подпишу!

Крепко пожав академику руку, майор Сокол вышел из кабинета.

Марьясов сел за стол, жестко утер ладонью лицо и надолго задумался. Звонил телефон — он не снял трубку. Заглянула в дверь секретарша, Юрий Юрьевич медленно покачал головой. Затем вдруг вызвал ее в кабинет, поманил пальцем и тихо приказал:

— Срочно ко мне Муравьеву и Ваню Гуртового!.. Ну, молоденький такой, в лаборатории Алексея Александровича.

— Поняла. — Кира выплыла из кабинета грациозно, как привидение.

В это время молодые ученые из осиротевшей лаборатории сидели в кабинетике шефа и сочиняли открытое письмо, обращенное к общественности.

Писал Иван Гуртовой, бородатый Женя сидел, сверкая глазами-углями, а Живило бегал вокруг и диктовал. В проходе, возле шкафа со всякой стеклянной посудой, стояла на страже тетя Тося в темном платке, уткнув руки в бока.

— Местные деятели ФСБ, не понимающие ни аза в физике, вляпались в лужу, но у них нет хода назад, они теперь могут только пугать…

— Нормально! — прохрипел Женя.

Из-за спины тети Тоси проревел, как слон, Илья Кукушкин:

— Уси-илить! «В лужу говна-а»!

Гуртовой сжал губы, положил ручку. Он был не согласен.

— Почему?! — подскочил к нему Артем Живило. — Что тебя не устраивает?

— Ну зачем лужа? — тихо спросил Иван. — И насчет «ни аза»… Кто знает, может, они наш универс заканчивали?

— Ну и что? Материал-то открытый. Вот же! — Живило схватил со стола книгу и пошелестел ею над головой. — Мне брат переслал из Красноярска. Здесь шеф описывает как раз такой стенд!

Промычав что-то, Кукушкин убежал. В проходе зашушукались новые люди. Тетя Тося не пускала кого-то, потом буркнула:

— Только быстро!

Заглянула секретарша Марьясова:

— Мальчики, который тут Гуртовой?

Внезапно побледнев, Иван осторожно поднялся.

— Вас Юрий Юрьевич просит зайти.

— А-а! — Иван передал авторучку Жене. — Я сейчас. Наверняка это касается… — Не договорив, ушел вслед за девицей.

Анна Константиновна Муравьева и Ваня Гуртовой молча сидели перед Марьясовым.

Тот сухо известил их, что к нему приходил майор ФСБ (если не рассказать, все равно узнают) и что дела Левушкина-Александрова плохи.

На письмо новосибирцев пока нет никакого ответа — ни от Президента России, ни от руководства ФСБ. Насколько известно ему, Марьясову, аналогичное письмо по собственной инициативе написали шестеро членов РАН из Томска, а также, в ответ на официальный запрос из областного управления ФСБ, знаменитые «механики» из того самого закрытого города, где конструируют спутники. Десять лет назад именно с ними работал в контакте Левушкин-Александров, как, впрочем, в контакте и с новосибирцами. Ах, как бы найти академика Соболева! Он теперь на Западе, в ранге посла, уважаемый в правительственных кругах человек. Если бы он вмешался… Но где искать? В Швейцарии, Америке?

Кстати, только что звонили из Москвы, из Академии наук. Американское физическое общество обратилось опять-таки к Президенту России и в Президиум Академии с просьбой произвести независимое расследование по делу сибирского ученого. Американцы пишут, что аналогичные работы ведутся во всех развитых странах мира…

— Ну и что делать? — рассказав все это, тихо спросил Марьясов у Анны Константиновны и почему-то довольно неприязненно посмотрел на Ивана. — Вы там с шумом и криками третий день что-то сочиняете. Я не могу запретить, если будет польза — пишите… Но вы уверены, что поможет? Не лучше ли найти хорошего адвоката и объяснить ему все на пальцах? — Он снова перевел взгляд на Анну Константиновну. — Впрочем, вы это сумели бы сделать лучше, я забыл, что Ваня не физик…

Муравьева спросила:

— А какую позицию занимает Кунцев? Ведь Алексей Александрович ныне его сотрудник, и от его позиции…

Марьясов странно улыбнулся:

— Иван Иосифович в больнице третий день… Так сказать, на профилактике. — И снова неприязненно покосился на Гуртового. — Нужен молодой адвокат. Цепкий, умный. Деньги мы найдем. Но его должны нанять вы! Молодежь! Ведь он ваш руководитель, черт возьми! Поняли?

Иван поднялся и одернул пиджачок. Он то бледнел, то краснел.

— Я пойду… Мы… мы сделаем все возможное.

Когда молодой ученый ушел, Марьясов процедил:

— Когда так говорят, ничего не делают. Анна Константиновна, ищите юриста. Мне нельзя. Говорю честно. — И он шлепнул ладонью по медной шее, которая, как и лицо, была вся в морщинах, как у моржа.

Анна Константиновна прекрасно понимала: у директора сложнейшее положение. Многие знали: Марьясов в защиту Алексея Александровича письмо академиков не подписал, но на запрос ФСБ еще месяц назад отправил заключение, что в действиях бывшего сотрудника Института физики никакого криминала нет. Но почему же органы ФСБ так круто завернули гайки в деле Левушкина-Александрова? Что-то новое выяснилось? Или из упрямства? И что это за два академических института, которые дали убийственные заключения?

17

Алексей Александрович лежал с закрытыми глазами. Он был истерзан сомнениями и страхами, от которых никуда не денешься… Шутки шутками, а могут и упечь лет на двадцать. Его не допрашивали уже неделю. Правда, две ночи опять катали в автозаке, измучив до предела.

От жены принесли передачу: сигареты россыпью (здесь только так!), красные яблоки апорт и сухари в прозрачном пакете. В записке, которая была приложена (не изъяли!), Бронислава писала: «Мы с мамой не верим в наветы, мы надеемся: скоро справедливость восторжествует, среди работников ФСБ есть честные люди». Наверное, последние слова и спасли записку.

Молодые люди в камере относились к Алексею Александровичу хорошо. Он раздал им яблоки, они угостили его коньяком (и где взяли?!). Все они ожидали скорого суда, но, кажется, не особенно тряслись. У коммерсантов и адвокаты умные, да и статьи УК, по которым их зацепили, зыбкие. Единственное, что огорчило всех: вдруг перестал показывать телевизор. Шла сплошная рябь. Неужто из-за шума, который подняли журналисты вокруг дела о «китайском шпионе», теперь всем страдать? Один из соседей по нарам (на его босых ногах синей тушью выколоты цепи, а спит он, привычно положив руки поверх одеяла) прозрачно попенял Алексею Александровичу:

— Без тебя было веселей.

На что, правда, внимательно глянув на него, некий амбал с золотой цепью на шее, которую он, выходя на прогулку, забирал в рот, буркнул:

— Тебе скучно, лапоть?

— Нет, ничего! — сразу замельтешил исколотый. — Там бабы иногда голые ходят.

— Я тебе картинку подарю. «Неизвестную» Крамского видел? Так вот, она, только голая, сидит в тарантасе. Парни на компьютере сделали.

Что же касается новостей, то они все равно доходили — через адвокатов, от конвоиров, из газет, которые тайком все-таки попадали в камеру. Здесь мигом все узнали и про обращение американцев, и о мнении «механиков» из тайги, и о том, что студенты университета — около семисот человек пикетируют подъезды и выезды из Академгородка с требованием, чтобы местные ученые высказали свое мнение.

Наконец, Алексею Александровичу сделали царский подарок — вручили целое полено свернутых туго городских и областных газет. На первых полосах поверху шли жирные заголовки:

«СВОБОДУ РУССКОМУ УЧЕНОМУ!»

«ШПИОНЫ XXI ВЕКА»

«ПРЕЗИДЕНТ РОССИИ И КИТАЙСКИЙ ВОЖДЬ ПОДПИСЫВАЮТ ДОГОВОР О СОВМЕСТНЫХ РАБОТАХ В КОСМОСЕ,

А МЕСТНЫЕ ГОРЕ-ЧЕКИСТЫ ХОТЯТ БЫТЬ ПРАВОВЕРНЕЕ ПАПЫ!»

Все-таки впечатляет. Лет десять назад и помыслить о таких публикациях было нельзя.

— Держи хвост пистолетом! — сказал амбал с золотой цепью. — Когда такая слава, прибить не посмеют.

— Какая слава… — скривился Алексей Александрович.

— А как же не слава? Послушай. — Амбал кивнул в сторону темного окна.

И надо же, откуда-то издали, с улиц донесся звериный рев:

— Свято-ого запря-ятали в гро-об!.. Вы, свободы, гения и славы палачи!.. Александрыч, держись!

Господи, Кукушкин! Зря он, еще арестуют.

— Проведи-ите меня-я. Проведи-ите меня к нему… Я хочу ви-идеть этого человека…

— Есенина читает, — растерянно пробормотал профессор.

— Знаем! — коротко отозвался «с цепями на ногах», в украинской расшитой рубашке. Глянув на дверь, громко запел:

— Счастлив я, что цаловал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве

И звер-рье, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове…

Алексей Александрович прежде не особенно любил стихи Есенина, они ему казались сусальными, слишком раскрашенными. Но строчки: «Оттого и дороги мне люди, что живут со мною на земле…» — здесь, в тюрьме, раскрылись вдруг иначе. А ведь, в самом деле, там, куда мы уйдем, не цветут чащи, «не звенит лебяжьей шеей рожь». Вот и дороги все, кто рядом с тобой еще жив.

Все те, с кем он сидит в камере, в кого круглые сутки уставлен невидимый чужой глаз, для кого из железной двери три раза в сутки с лязгом отпадает столик, как скатерть-самобранка, и кому из коридора подают хлеб, кашу, в огромном чайнике кипяток, хотя у соседа с золотой цепью имеется свой кипятильник, — каким-то образом разрешили… Но дороги не только те, кто с тобой рядом в СИЗО.

«Почему же я так мало обнимал сына, не говорил с ним о вещах более серьезных, чем мотороллер или кожаная куртка? О вечности, о хаосе, о живом веществе? О любви, да, почему нет? О девушках, о поэзии, рыцарском кодексе чести, о жертвенности? И почему так мало общался с матушкой? И даже с Брониславой… Ведь и ее, культурно неотесанную, но сильную, страстную, можно хоть как-то было образовать, чтобы она не вызывала недоумение у окружающих… Дело даже не в том, что она, как говорится, бросает некую тень на меня… Случаются же минуты раскаяния у нее после очередного идиотского поступка, значит, идет внутри ее души борьба. И даже если ты любишь Савраскину, что же, у тебя настолько узка душа, что не можешь по-человечески вести себя с Брониславой? Постель — это еще не близость… Особенно пьяная постель… Скотный двор… Когда ты в последний раз с ней на концерт симфонического оркестра ходил? А у нее, между прочим, неплохой слух. Прокрутив упрямо раза три дома Патетическую симфонию Чайковского, готовясь к походу в филармонию, она после концерта вполне точно отметила, что скрипки во вступлении сфальшивили…

А ученики твои? Ваня Гуртовой, который восхитил тебя еще во времена своей учебы в университете, — молчун, предельно скромный мальчик. А вот спросишь — поднимется, одернет пиджачок (или что-то вроде френча он тогда носил) и негромко объяснит наилучшее решение задачи… А Женя Коровин, бородатый выпивоха, холостяк, пропахший плесенью, как старый гриб?.. Молчит-молчит, пыхтит-пыхтит и вдруг такую потрясающую мысль выскажет… А Живило Артем мастер на все руки. Мгновенно соображает, красив, не без самоуверенности, конечно… Давно ли ты с ним говорил? А ведь когда он был твоим аспирантом, как вы грандиозно фантазировали о вариантах зарождения жизни в космосе…

А Генрих Вебер, нынешний аспирант? Хоть и железных немецких кровей, но как долго он не мог объясниться с Таней Камаевой. Ты их свел на пикнике, который организовал Артем на берегу Маны. Заметил, как Генрих смотрит на Таню, соединил их руки возле костра и попросил, глядя в огонь, сказать мысленно: „Мы навсегда вместе“. И он тебе навек благодарен. Может быть, только того не подозревает, почему столь настойчиво ты принял участие в их судьбе. Да потому, что помнил о своей беде студенческих времен…

А девочка с пятого курса, похожая на Галю Савраскину?.. Когда ты рассказываешь особенно интересный материал (например, об опытах японцев с перепелами в космосе: родившийся в невесомости перепеленок не может научиться летать! А мама там летает!), то неотрывно смотришь на нее, и она смотрит с восхищением на тебя… Ты хоть спросил как-нибудь, как она живет, в каких условиях, какие у нее мечты?

А Кукушкин, громогласный Илья? У него бледная, худенькая жена, детей нет… Она, кажется, работает в библиотеке, а для него Институт биофизики, лаборатория Левушкина-Александрова — единственный свет в окошке. Когда ты с ним о ЕГО жизни говорил?

Что за небожитель, в тридцать семь лет с пепельным лицом одевшийся в тогу? Если у тебя уже перестали рождаться новые яркие идеи, если перегорел, так молодым помогай придумывать! Расти сына! Боже мой, теперь я понимаю, почему меня всегда трогала прощальная ария художника в опере „Тоска“, когда он поет что-то вроде „и никогда я так не жаждал жизни…“ Стоило попасть в тюрьму — и ты тоже вдруг оценил красоту и жар жизни. Господи, выйти бы отсюда!»

— Алексей Александрович! А, Александрович?

— Да-да?

— Рассказал бы что-нибудь. Вот в Китае был, как они? — это спрашивает певец с цепями на ногах. — Лучше нас живут?

— Поднимаются, — ответил Алексей Александрович. — Как дрожжи на сахаромицетах…

Скорее всего собеседник не знает, что такое сахаромицеты, но мысль понял.

— И ведь маленькие такие, а смотри ты! — И вдруг мужичок заржал. — А знаешь, как по-китайски Дон Жуан?

— Нет, — ответил ученый. — Разве не Дон Жуан?

— Бляо Дун! — выпалил тот.

Алексей Александрович изобразил улыбку, чтобы не обижать человека. Он это слышал раз сто.

— Но, между прочим, — начал он всерьез рассказывать, обхватив кулаком нос, — многие имена великих людей на иных языках, в иных культурах звучат иначе. Например, помните, был Авиценна?

— Конечно, — ответили два-три голоса. — Врач.

— На самом деле его звали Абу али Сина. Так же и Конфуций, если точно воспроизвести… — Он рассказывал им очевидные вещи, но, видимо, достаточно интересные для них, и только сейчас обратил внимание: за спинами молодых людей поодаль, под окном, сидит, поджав по-турецки ноги, скуластый мужчина лет тридцати — то ли татарин, то ли бурят. И, слушая профессора, время от времени хмуро кивает. Наверное, в рассказах Алексея Александровича для него ничего нового нет.

Один раз даже поправил негромко:

— Насколько я помню, не Альберт — Анри Бейль?

— Да, да, — покраснев, согласился Алексей Александрович. Он оговорился, называя подлинное имя писателя Стендаля, потому что думал совсем об иных вещах — вспоминал, как проводили обыск у него дома и как мать на все это смотрела. — Вы правы.

Скуластый молчун махнул рукой: мол, мелочи, ерунда. А во время обеда, когда они мягкими алюминиевыми ложками выгребали кашу из плошек, пробурчал:

— Я вот подумал: когда все обойдется, вам надо уехать ко мне.

— Это куда? — спросил Алексей Александрович, удивившись спокойной вере нового товарища в то, что они оба выйдут из тюрьмы.

— Это север нашей области, река Кандара. Там мой рудник. Фамилия моя Катраев. Эмиль Васильевич. К сожалению, золото в основном осталось только сульфидное. Но есть же метод обогащения бактериями?

— Конечно, конечно! — закивал Левушкин-Александров. — Но для этого надо строить целую линию! Это же при высоких температурах и давлении делается, с подкормкой… Опять же бактерии эти живут в серной кислоте, значит, нужна химзащита…

— Это я все знаю, — сказал хозяин рудника. — У меня был главный инженер, его убили. Не успели мы. А деньги есть, купим линию.

«Но за что же вы сюда попали?» — подумал Алексей Александрович, не решаясь спросить.

И Эмиль Васильевич, как бы отвечая на его невысказанный вопрос, рассказал, что его заподозрили в убийстве собственного сотрудника, упомянутого инженера, с которым они вместе начинали дело.

— Разумеется, милиция понимает: при любых резонах мне не было смысла убивать друга и компаньона, тем более что я неплохой организатор, но никакой ученый. Я теперь без него как слепой. Старыми методами вымывать это два-три граммах на тонну… — Он вынул из кармана бумажную салфетку и вытер ложку — Наверняка это конкуренты на меня стукнули. Один раз уже сажали. Но я не сломаюсь. Я через верного человека письмо переслал мэру Москвы… Мы дружим… Он знает, что я честен… Еще немного, еще чуть-чуть. Так что, если поможете мне, я дам денег на вашу «Трубу» и на что хотите. Но для этого вам придется минимум год у меня на руднике поработать с наладкой линии. Как?

— Я подумаю, — ответил Левушкин-Александров, снова втайне радуясь спокойной уверенности нового знакомца в том, что их освободят. «Но, если освободят, я, наверное, просто уеду к чертовой матери — в Америку или Англию!» Однако этого он Катраеву не сказал. Присев на его кровать, хотел было поговорить с ним подробнее о методах обогащения бедных руд, но дверь в камеру с лязгом отворилась и появившийся надзиратель буркнул:

— Профессора требуют.

18

Два молодых человека в штатском повели его по длинному, хорошо освещенному коридору нового корпуса, затем — через железные двери с часовыми — вверх по ступенькам, и далее снова по коридору, и снова через железные двери. Наконец, начался свежий линолеум — не бетон под ногами, стены зеленой масляной краской покрашены, а вот и деревянная, совершенно не тюремная дверь. Ее открывают — и узник входит в кабинет.

Значит, у них и в СИЗО есть помещение для допросов? Зачем же возили по городу, мучили? Или для того и мучили, чтобы сломался?

Сегодня допрос ведет лейтенант Кутяев. Господи, как такому заморышу дело доверили? Садится важно за стол, кивает:

— Алексей Александрович, я хочу с вами поговорить тет-а-тет…

Профессор насторожился:

— Зачем?! Тет-а-тет — значит просто трепать языком. Нет, прошу все протоколировать. Просто лялякам не верю. И сам ни слова не скажу, пока не будет допрос фиксироваться. Вам еще придется отвечать, и протоколы допроса пригодятся.

Лейтенант подергал усиками и нажал кнопку сбоку стола. Вошла девица, он кивнул ей на компьютер — дескать, работай.

— Вопросы такие, — наконец произнес Кутяев, кусая губки и обнажая заячьи зубы. — На них вы все-таки должны ответить, господин Левушкин-Александров. Чтобы восстановить объективную картину вашей поездки. Вы же в этом заинтересованы?

— Молодой человек, — пробормотал Алексей Александрович, — чтобы понять, чем я занимался в КНР, почитайте журнал «ЖЭТФ» номер три за девяносто четвертый год… или хотя бы элементарный учебник физики.

— А мне это не нужно, — вдруг обиделся Кутяев. — Я, Алексей Александрович, по образованию тоже физик. Не помните по универсу?

— Минуту! — Левушкин-Александров поднял палец. — Не ставил ли я вам двойку по электродинамике?

— А вот и нет, вы не у нас преподавали, я из группы два-семнадцать. Хотели подвести базу мести с моей стороны? Нет. Более того… — Кутяев, обретя уверенность, поиграл бровками, как певец Каррерас перед исполнением песни «Katarin». — Более того, считаю вас одним из самых талантливых русских ученых. И это трагедия, что вы вынуждены подрабатывать на стороне.

— Что вы говорите! Но я не подрабатывал — я работал. И деньги переведены на счет официального учреждения. А так как они лишь малой частью попадут в мою лабораторию, я, стало быть, хотел помочь всей российской науке. Это я, разумеется, говорю в принципе, там лишь начиналась работа, главные деньги еще не пришли, а могли попасть действительно в мою лабораторию, но не в Зеленую, которую разграбили, а в ту, которая в Институте биофизики…

— Красиво звучит, — прервал его Кутяев. — А как же тысяча долларов в конверте?

— Опять про эту тысячу?! Да сдайте вы химреактивы в магазин и, я думаю, вернете эти деньги! Если не хватит, я доплачу. — Алексей Александрович раздраженно добавил: — И вообще я думал — в том конверте визитки коллег, памятные открытки… Там не было открыток? Может, полтора месяца назад вы их прибрали? С драконами, змеями…

Хлюпик с иронической улыбкой помолчал и назидательно произнес:

— Алексей Александрович, не надо! Совершенно ясно, вы знали, что там деньги, и эти деньги вручены вам как эксклюзивная плата за продажу государственной тайны ученым КНР.

— Что-то маловато за тайну — тысяча… Значит, тайна не велика.

— Но вы согласны, что тайна есть?

— Нет, так как лично я никаких денег не получал.

— Да?

— А то, что потом выяснилось… Может, вы их туда сунули?

«Напрасно я начинаю новый виток тумана. Он может спросить: а если деньги в конверте оказались случайно, если я их не ожидал увидеть, почему не вернул? А кому? И так, и этак — получается некрасиво…»

— Даже странно, такой умный человек говорит такие нелепости. А ноутбук… вы что, везли его, полагая, что это том Дэн Сяопина?

— Нет, я видел, что это ноутбук. Хороший. Но в нашем законодательстве нет статьи, обязывающей немедленно сдавать все подарки вам.

Лейтенант Кутяев задергал усиками:

— Вас никто не обязывает… я не говорил…

— Тогда чего же вы мне тут кишечной палочкой в мозги лезете?! Сегодня, я думаю, ни один русский ученый, да еще руководитель лаборатории, не откажется от того, чтобы привезти домой для работы такую машинку! — И язвительно добавил: — Понимаю, она и вам нужна…

— Ее вам вернут… если решит суд!

— О-о! Наш самый справедливый, он же закрытый суд решит — с конфискацией имущества, так?! Стало быть, с конфискацией квартиры, на которую отец и мать пахали всю жизнь, трех костюмов… Жаль, они будут вам великоваты… Но еще подрастете немного, станете майором, пузо появится, каблуки приколотите…

— Что вы тут мелете, подследственный Левушкин-Александров? — взъярился следователь, вскакивая из-за стола. — Да знаете ли вы, что за неуважение к органам следствия…

— Стоп! Кого уважать? Вас?! — поднялся и подследственный. — За что?! Вы прихватили «жесткий диск», лишили мою лабораторию базы данных, мои сотрудники сидят без работы… А вон фирмы-однодневки, которые успевают прокрутить миллионы долларов и исчезают, их-то что же вы не ловите?! Не по зубам рыбка? А если я, как вы считали, владею государственной тайной, зачем же выпустили меня в Китай? Зачем? Ваш мерин с желтыми зубами до того уже вызывал меня, предлагал подписаться под какой-то бумажкой, грозил! Почему же выпустил?!

Лейтенант зашипел:

— Прекратить порочить органы! Мы сорок раз думаем, прежде чем…

— Вы не умете думать! И вообще… — Алексей Александрович вдруг побледнел, как бумага. — Пошли вы на хер! — И, чувствуя, как лицо стягивается от холода, закричал фальцетом, оборачиваясь к стенографистке: Какого-то двоечника подсунули!.. Вот истинные враги наши — двоечники, облаченные властью!.. Пошел вон, это моя Родина! Мои изобретения принесли ей два миллиарда прибыли, горшок с ручкой!

Ошарашенный сотрудник ФСБ поднял и бросил трубку, нажал на кнопку появились конвоиры, Алексей Александрович встал и сам быстро пошел прочь, забросив руки за спину.

Идиоты! И, не умея сдержаться, продолжал выкрикивать уже в коридоре авось, услышат:

— Зачем же выпускали, прекрасно зная, для чего приглашен в Китай?! Значит, ждали тут, потирая руки, готовились начать беспрецедентное дело о шпионаже! Это как называется? Провокация? Но, выходит, если я там что-то не то сделал, вы, вы виноваты! Не надо было выпускать! Скучно вам, вот и выпустили! Теперь есть возможность изобразить бурную деятельность!..

В ответ со всех сторон было молчание. Конвоиры не одернули профессора — не их это дело. Не убегает же. Да и вряд ли кто его слушал. Или нет, наоборот, вряд ли его не слушали? В слишком серьезную игру вбухались. Вот пусть и подумают на досуге. А он спать ляжет. Только вот правый висок ноет, там словно шарик какой-то бегает…

19

В лабораторию к Муравьевой в обеденный перерыв пришла Бронислава сама по телефону напросилась на встречу, хотя понимала — ее здесь не любят. Но беда соединяет людей.

У Муравьевой уже сидела, заваривая кофе на старой электроплитке, ее подруга — Елена Золотова.

— Проходите, Броня, — мягко сказала Анна Константиновна. — Ничего, что я так? Все же постарше вас.

— Да конечно же, — с надеждой глядя на нее глубокими глазками, ответила гостья. Прошла и опустилась на продавленный диван. Она была одета сегодня более чем скромно — в серый сарафан по случаю жары, и никаких украшений — ни в ушах, ни на шее, только на безымянном пальце серебряное кольцо.

Впрочем, и дамы-физички среди рабочего дня не выделялись нарисованной или надетой красотой, лишь у Золотовой мерцал на руке черненый серебряный браслет да на груди Анны Константиновны, как всегда, поверх крестика тускло сияли камни янтаря.

— Давайте, Броня, пейте… Вид у вас… — Анна Константиновна подала ей чашку кофе. — Ничего, все будет хорошо. Кстати, вы знакомы? Ленуся, как ты поняла, это жена Алексея…

— А я ее знаю, — негромко сказала Бронислава. — Здравствуйте.

Муравьева включила приемничек на подоконнике, обмотанный изолентой, и под развязный говорок «Эха Москвы» спросила:

— Я так поняла, Броня, что нашли адвоката? Кто он?

Бронислава рассказала, что этот молодой парень сам ей позвонил, вызвался быть адвокатом Левушкина-Александрова. Пояснил, что на большой гонорар не рассчитывает, ему интересно поработать над серьезным делом. Его зовут Евгений Яковлевич Чуев. Окончил Иркутский университет, юрфак.

Анна Константиновна покачала головой.

— Или хороший парень, или подстава, — отозвалась хрипло Елена, закуривая. — Позвонить бы в Иркутск… Да и самим посмотреть на него.

— Я попрошу прийти. Когда?

— Да хоть завтра, — предложила Анна Константиновна. — С другой стороны, адвокатов может быть несколько. Пока не нашли какого-нибудь аса, пусть хоть этот навестит Алексея. Ведь не пускают?

— Не пускают, — Бронислава зашмыгала носом. — Говорят, через контакты может повлиять на следствие.

Сейчас муж не узнал бы ее — она сидела, опустив плечи, бледная, исхудалая. Каждый вечер выстаивает по два-три часа возле СИЗО — по закону передача разрешается раз в месяц, уже второй пошел, а не берут!..

— Теперь вот что. — Муравьева достала из стола листки бумаги. — Мы тут, Бронислава Ивановна, физики и биофизики, сочинили кое-что. Завтра выйдет в «Сибирском комсомольце». Этот экземпляр отдайте вашему Чуеву, здесь все довольно подробно и понятно…

Бронислава впилась глазами в текст: «Разъяснение физиков НИИ физики СО РАН по делу Левушкина-Александрова».

Вначале шли строки о том, что ничего секретного в работе арестованного профессора давно нет, по этой проблематике существует много открытых публикаций, в том числе и самого Левушкина-Александрова — с описанием злополучного стенда.

Далее ученые писали: «Действия ФСБ идут в разрез с официальной политикой государства в отношении Китая. Подписанный этим летом договор о дружбе наших государств имеет раздел, посвященный совместным исследованиям космоса. Казалось бы, контракт, который выполнялся Левушкиным-Александровым, должен получить всяческую поддержку. Но очевидная геополитическая задача России — освоение гигантского китайского рынка высоких технологий — этим уголовным делом торпедирована. Нам уже известны случаи отказа вступать в переговоры по передаче научных разработок как со стороны Китая, так и с российской стороны. Фактически контракт сорван, и Институт физики теперь должен возвращать деньги и выплачивать неустойку.

Учитывая все это, а также состояние здоровья А. А. Левушкина-Александрова, ходатайствуем об изменении меры пресечения. Мы также присоединяемся к письму ведущих физиков, академиков РАН из Новосибирска, которые требуют проведения независимой экспертизы с привлечением специалистов из Российского аэрокосмического агентства».

— И вот еще письмо из закрытого города, — машинально оглянувшись на дверь, продолжила Анна Константиновна, — где конструируют эти спутники. Пишет друг Бузукина, он там работает…

«Ошибка Алексея и его бывшего руководителя Соболева в том, что в свое время со свойственным многим из нас пренебрежением они не озаботились снять гриф с работ по данной тематике в части рабочей группы, приданной от университета. Это дало возможность органам ФСБ на формальном основании начать процесс. А по сути мы считаем: все обвинения — чушь и несусветная глупость. При таком подходе можно пересажать всю нашу контору от Генерального конструктора до последнего слесаря, так как наша организация, как известно, сделала и отдала иностранному заказчику (EUTELSAT) свой лучший спутник связи! И правительство, которое подключило нас к международным проектам, тоже надо посадить! А тут еще дело не дошло до результата, до „железа“, а ученый уже сидит в тюрьме. Бедная Россия!»

— Что это за «часть рабочей группы» от университета? — спросила Лена Золотова.

— Меня тоже встревожил этот намек. Там возле Соболева, кроме Алеши, было еще два-три человека. Орлов, что ли?.. Поспрашивать у него? Николай Николаевич теперь проректор по учебной работе, сказать откровенно, большой склочник и дурак. Что там могло произойти? И второе. — Анна Константиновна выключила приемник. — У ребят из лаборатории Левушкина ничего с письмом не вышло, только перессорились. Каждый пообещал написать сам лично. Когда лично — это опасно для пишущего. Хотя… наше дело правое, я уверена, дело будет прекращено.

20

А в камере произошло неожиданное событие: золотопромышленника Катраева увезли на суд и обратно не вернули. На прощание Левушкин-Александров и Катраев обменялись взглядами, профессор кивнул своему новому знакомому.

И еще новость — в камеру затолкнули человека с серым, как пепел, лицом. Он только мычал и хрипел. И ничего не ел. Лишь изредка пил холодный чай, наливая из кружки себе в уголок ощеренного черного рта, — так пьет воду синица после дождя, подвиснув под веткой вверх ножками. И не сразу сидельцы поняли, что этот человек сам себе откусил язык, чтобы не отвечать на вопросы следователей. Пойти на такой страшный шаг! Почему? Не хотел заговорить из принципа или боялся за себя, что заговорит? Новый жилец камеры лег, где ему показали, — почти у входа — и целыми сутками тихо скулил…

Вскоре произошла и маленькая радость — тюремный механик наладил телевизор (скорее всего просто подсоединил антенну). И теперь Алексей Александрович, ожидая своей участи, вместе с новыми товарищами с утра до ночи смотрел идиотские истории с погонями и беременными мексиканками. Но однажды показали зал областного суда — как освобождают из-под стражи Катраева. Милиция сняла с него наручники, он глянул прямо в телекамеру и, кажется, даже подмигнул. Уж не Левушкину ли?

Слава богу! Значит, если повезет и Алексею Александровичу, есть куда податься за помощью.

А вот заговорили по местному каналу и о нем! Предоставили слово молодому ученому Ивану Гуртовому. Алексей Александрович перед экраном радостно сцепил пальцы.

В красной водолазке, такой ладный и симпатичный, с гладко зачесанными набок волосами, Ваня тихим голосом стал рассказывать, какой талантливый у них руководитель… Но вот беда: в последнее время забросил работу, перестал помогать группе, увлекся деньгами, вспомнил времена, когда был физиком. Конечно, на него повлиял ужасный случай, когда разграбили Зеленую лабораторию с «Трубой»…

— Он прав, — пробормотал, морщась, Алексей Александрович. — Наверное, прав…

Молодой ученый говорил, все более запинаясь, то хваля, то откровенно предавая своего шефа, пока ведущая, наконец, ласково не остановила его и не поблагодарила, сообщив телезрителям, что по последним сведениям из неофициальных источников следствие вскоре будет закончено и профессору Левушкину-Александрову передадут материалы уголовного дела для ознакомления.

Но Алексей Александрович этого уже не слышал… Он боком повалился на постель, лицом в одеяло… Оно пахло, как ему показалось, псиной… Ночью его рвало. Заключенные загрохотали в дверь, надзиратели дали сигнал дежурным, те вызвали врача. Врач констатировал предынфарктное состояние, и «скорая помощь» снова увезла профессора в областную больницу.

Три дня он пролежал под капельницей, а затем его опять вернули в СИЗО, правда, в другую камеру — в бокс с четырьмя койками, но остальные три были пусты.

И вот среди дня в камеру явился юноша-адвокат, нанятый Брониславой. Он сказал, что в связи с окончанием следствия скоро профессору изменят меру пресечения — или отпустят домой до суда с подпиской о невыезде, или вернут в больницу, потому что главный врач областной больницы обратился с протестом в Москву, в Минздрав и к руководству ФСБ.

Алексею Александровичу что-то не понравилось в адвокате. Глаза масляные, что ли. Он не мог сформулировать свое отношение к вертлявому этому человеку, кружилась голова и болезненно дергалась «сердечная» мышца в спине.

— Спасибо. Как вас?

— Чуев Евгений Яковлевич, — повторил торопливо юноша.

— Спасибо, спасибо…

И наконец пустили на свидание жену. Бронислава вбежала, как тигрица, обняла его, исхудалого, сутулого, и заплакала. Он смотрел на нее, поблекшую, неряшливо одетую, жалел ее и одновременно думал: «Вот сказать сейчас: „Броня, судя по всему, меня посадят, выходи за другого, все равно у нас уже не будет ничего. Я сгорел… Любил другую, поэтому, наверно, последние искорки таланта и погасли, судьба отвернулась…“» Думал и, конечно, не сказал.

А она быстро, шепотом, оглядываясь на дверь, докладывала новости: что адвоката смотрела Муравьева, решили — пусть поработает. Что Марьясов в Москве ходил заступаться за него… Что приехал Белендеев… Что Ваня Гуртовой резал себе вены, но мальчика спасли… Что Женя Коровин и Артем Живило встали перед зданием областного управления ФСБ с плакатом: «МЕСТНЫЕ ШЕРЛОКИ ПОЗОРЯТ НОВОЕ ЛИЦО ФСБ!» И что их пару раз отгоняла милиция, но когда показали по НТВ, перестали отгонять… И что Кукушкин погиб под машиной.

— Как погиб?! — ужаснулся Алексей Александрович.

— Погиб. Говорят, пьяный был, переходил улицу, и грузовик…

— Его специально! Он тут кричал… Где он погиб? В каком месте?

— Нет, нет, не думай, это возле старого аэропорта, где барахолка… Нет, нет, он был безвредный человек… Мы так тебя ждем!.. — Броня целовала мужа в губы, в лоб, в щеки. — Мы тебя любим! Сын нарочно учит китайский, задирает дураков… Тебя вот-вот должны выпустить… — Она достала из лифчика крохотную картонную иконку Божьей матери. — Это от мамочки, просила передать…

Утром его вызвали на допрос, конвоиры провели «китайского шпиона» в уже знакомый следственный кабинет на втором этаже. Опять лейтенант Кутяев будет усиками дергать? Нет, сегодня что-то новое — встречает женщина. Та самая красотка, что при первом допросе стояла рядом с майором Соколом. Только теперь она в длинной юбке. И шарфик розовый на шее. Прямо Кармен.

— Здрасьте! Проходите, садитесь, пожалуйста… Я капитан Шедченко. Но можете звать — Татьяна Николаевна.

— Она же Ольга Васильевна, — хмыкнул Алексей Александрович. — Она же Лаура Рикардовна. Возраст около тридцати, очки не носит, линзы. Волосы крашеные, теперь блондинка. В любви несчастна, коли перекрасилась в блондинку…

— Вы что, цыган? — усмехнулась следователь и дала знак сотруднице за компьютером не записывать эти слова. — Кстати, некоторые обиделись на вас за ваши психологические портреты.

— Я так и понял. Например, прокурор, который подписал постановление об аресте.

Капитан Шедченко нахмурилась:

— Перестаньте. Я шучу, и вы шутите. Тут дело государственное, и давайте серьезно. — Она подала знак помощнице. — Итак, мы закончили работу над уголовным делом.

— И меня отпустят? Теперь я уж никак не смогу повлиять на следствие.

— Посмотрим, — ответила следователь. — Но у нас есть вопросы, ответы на которые с вашей стороны могут смягчить ситуацию. Мы бы хотели взаимопонимания. Могу я задать вам первый вопрос?

— А могу я? Все-таки лицо пострадавшее…

— Нет. — Она была серьезна. — Лицо пострадавшее — наше с вами государство. Несмотря на все огромное давление со стороны прессы и некоторых ваших коллег, которое вас, видимо, радует и внушает надежды, нас никто не убедит, что два академических института, приславшие заключения по вашему делу, не разбираются в тематике.

Алексей Александрович мучительно улыбнулся:

— А они действительно из тех, кто разбирается?

— Скоро узнаете, — сказала она.

— Но скажите… Вы сами верите, что я передал гостайну?

— Вопрос такой. — Шедченко снова дала знак помощнице. — Раскаиваетесь ли вы в содеянном? И если да, можете ли конкретно рассказать, что именно вы там делали для них? По пунктам.

— Только то, что было в открытой печати. Да я ничего другого и не знаю. Ну не верите — езжайте к ним, допросите!

Капитан Шедченко резко бросила:

— Гражданин Левушкин-Александров, мне не до шуток!

— И мне не до шуток. Повторяю: в интересах государства, а значит, и в своих, я хотел бы знать, почему майор Сокол, информированный, по какой тематике меня пригласили в Китай, все-таки отпустил меня туда? Вы же действительно не можете знать, что я там делал. Вы просто обязаны верить мне. Но, если не верите и все же выпустили, получается, это была ошибка. И кто виноват? Далее. Если он оказался умен задним числом, почему он запретил мне пригласить наших китайских друзей?.. Он бы мог их здесь допросить. Лишив следствие столь серьезного материала, он дает повод всей общественности заподозрить, что он или идиот, или он и есть китайский шпион. Только моими руками. Вы улавливаете мысль?

Следователь с посеревшим лицом отчеканила:

— А вы отдаете себе отчет, что вы тут сейчас говорите?

— Абсолютно. У меня было много времени подумать. Поначалу вы вменили мне… или как это называется, впаяли двести восемьдесят третью… Ну, это можно было еще понять… Подозрение, что я мог, увлекшись, что-то лишнее сболтнуть китайцам, в ходе следствия растаяло бы… Но нет! Прочитав шутливое послание в Китай, вы решили, что это шифровка? Или воробей клюнул этого Сокола?

— Перестаньте! — стукнула плашмя авторучкой по столу женщина. И снова дала знак помощнице — наверное, чтобы та убрала ненужные словоизлияния арестованного. — Неужели вы не понимаете, что сами роете себе…

— Догадываюсь, потому что знаю, с кем имею дело. Но тут, Ольга Борисовна, одна закавыка…

— Я не Ольга Борисовна!

— Извините, Татьяна Николаевна. Во мне говорят остатки обиды. Смиренно объясняю: тут особый случай — я просто не держусь за жизнь. Объяснять ничего не буду. Я свою жизнь упустил. Так что сажайте на всю катушку. Добавьте что-нибудь уголовное… Ах, да, мы забыли про взятку! Да, да, принял тысячу долларов. Да!

Она молча смотрела на него. И он вдруг увидел в ее глазах сочувствие, как и во время самого первого допроса. Или это была игра? А где же Сокол? Его отстранили? Ах, если бы… Но если бы его отстранили, об этом уже знала бы вездесущая пресса…

Капитан Шедченко тихо вернула его к разговору:

— Кстати, мы проверили… Побывали в магазине, вас там помнят, вы целый чемодан реактивов набрали… А они за эти месяцы еще подорожали, так что это вам в плюс.

— Ах, какая радость! Но «шпион-бессребреник» не звучит. Придется вам еще что-нибудь придумать… — Он вдруг устал. «Наверно, я умру в приступе гнева, как мой отец…»

Но ведь Татьяна Николаевна, кажется, все же в чем-то понимает его? Что она сейчас говорит?

— Алексей Александрович, следствие закончено, но вы могли бы еще уточнить какие-то моменты. Ну пойдите вы нам навстречу! Мы честно скажем на суде, что подследственный помогал следствию, и, кто знает, может быть, статья будет изменена… Суд может всё.

— О-о! — Он удивленно посмотрел на капитана Шедченко. — Это как же? Вместо двадцати лет с конфискацией имущества — двенадцать? — Женщина молчала. Алексей Александрович прошептал: — Хорошо, хорошо. Готов содействовать… или как у вас правильней — сотрудничать?

Капитан Шедченко вздохнула и опустила глаза. Она не верила, конечно.

— Пожалуйста. Я вас слушаю, — терпеливо произнесла она. — Что вы хотите сказать?

— Я вам сейчас напишу на бумаге все формулы, которые им отдал. Чистосердечное признание. Минуту! — Он сжал уши ладонями. И тоном ведущего дурацкую передачу по телевидению: — Лист бумаги в студию!

— Вы серьезно? — Следователь достала чистый лист бумаги и подала ему.

— И ручку дайте. У меня же все отняли. Мне что, кровью писать? Тогда дайте и ножичек, пальчик поцарапать…

Она, сдержавшись, молча протянула ему авторучку. Алексей Александрович, вполне понимая про себя, что напрасно так зло шутит, тем не менее принялся строчить столбиком общеизвестные формулы законов Максвелла и Ома…

«Кто же поддержал обвинение? Неужто Марьясов? Испугался, что и на него падет тень?.. Или все же не он? Какие еще академические институты у нас есть? Институт химии… Но что химики понимают в электризации спутников?.. Институт металла? Они золотом и платиной заняты, им не до нас… Институт леса? Ну, это вообще был бы курьез. Новосибирский какой-нибудь институт? Но если тамошние академики выступили в мою защиту! Вряд ли… Хотя кто знает…

Однако если следственные материалы так устойчивы, зачем им мое содействие? Чтобы не выглядеть чрезмерно жестокими в глазах общественности? Или следствие ПОПЛЫЛО? Потому и не видно майора Сокола. Но таких идиотов, как Сокол (а он пока на месте, конечно), надо бить. Умница Артем со своим лозунгом! Не знаю, какая будет госбезопасность в новой России, но уж, верно, не такая, какую изображают наши местные полудурки».

И он дописал, сильно нажимая и едва не сломав авторучку дамы-капитана: 1х1=1, 2х1=2, 3х1=3 и так далее, вплоть до 9х9=81, 10х10=100… И протянул лист следователю, пробормотав:

— Это только начало. Я им передал и второй закон термодинамики, и ряды Фурье, много чего… Правда, все это есть в учебниках.

Но капитан Шедченко его уже не слушала. Она прекрасно поняла, да и с самого начала заподозрила, что он издевается над ней. Сжав губки, поднялась, нажала кнопку и вышла вон.

Алексей Александрович тоже поднялся и тоже пошел прочь, пугаясь только одного — что с позором рухнет здесь… Кружилась голова, в глазах было темно… Скорее вниз, в бетонную нору. Там он наконец сможет прилечь.

21

Весь август с первых полос областных и городских газет не сходили заголовки:

«И ЭТО — ШПИОНЫ НАШИХ ДНЕЙ?»

«НЕ ТАМ ЧЕШЕТЕ!»

«ПРЕМЬЕР-МИНИСТРЫ РОССИИ И КИТАЯ РАСШИРЯЮТ РАМКИ ДОГОВОРА,

ПОДПИСАННОГО ПЕРВЫМИ РУКОВОДИТЕЛЯМИ ДРУЖЕСТВЕННЫХ СТРАН, А НАШИ ШЕРЛОКИ…»

Всем уже было известно, что следствие завершено, но арестованного профессора продолжали держать в СИЗО. Его больше не вызывали ни на какие допросы. Кормили кашей с мясом, вполне неплохим, вкусным черным хлебом. Но снова никого к нему не пускали.

Свою новую камеру Алексей Александрович изучил из холодного интереса: площадь — два на три, потолок — два с половиной, лампочка в плафоне высоко — не достать, не убить себя током, койки привинчены к полу, окно крохотное, вертикальное и узкое, видно лишь кусочек синего неба вверху, ниже заслонено щитом-намордником. Пол бетонный. На стенах ничего не написано. Впрочем, приглядевшись, разобрал: под густым слоем новой серой краски брезжило: СУКИ.

Надо было теперь просто ждать чего-то…

Белендеев и Кунцев негромко беседовали в сквере перед Институтом биофизики, сидя на скамейке. Оба были в белых безрукавках, в белых полотняных брюках, в штиблетах, только у российского академика на руке одно обручальное кольцо, а у американского ученого и бизнесмена — кольцо и два перстня с синим и голубым камнем.

— Нет, пожалуйста, — шелестел губами вышедший из больницы бледный Кунцев, — не надо больше никаких писем от американских ученых. Не надо никакой волны.

— Почему? Ну почему, Иван Иосифович?

— Неужели не понимаете?

— Так новые времена, Иван Иосифович! Президенты России и Америки недавно в Италии…

— Перестаньте, Миша. Это политика, ситуасия не изменилась. Вот если бы вы наняли господина Падву или другого знаменитого адвоката из Москвы… Вы, наверное, не бедный мальчик.

— Как раз это делать я не имею права. Я могу оплатить приватно, хотите — через вас.

Кунцев страдальчески поморщился:

— Лучше через его жену.

— Она со мной не хочет разговаривать. Да и есть у них уже адвокат.

— Этот юноша? Несерьезно. Не думайте, Миша, что вопрос решится быстро. Тут есть сложности. Пока же не решился этот вопрос, другие наши вопросы оказываются под колпаком.

— А какие сложности, Иван Иосифович? — Белендеев сиял фирменной улыбкой. — Не хотите говорить? Не обижаюсь. Но мне обидно за русскую науку. Хоть я и еврей, полукровка… А вы и помочь не даете, патриоты, мать вашу так…

Кунцев не смог толком переговорить с Брониславой — у нее дома лазарет: старуха лежит, как при смерти, сын Митька подрался с друзьями, которые обозвали его отца шпионом, пришел с окровавленным носом, сама Бронислава в истерике, бледная, шепчет:

— Я Транссибирскую магистраль телом своим перекрою…

И правда она сумасшедшая, что ли?

Старик-академик решил заглянуть к Анне Муравьевой. Муравьева умна, может, что посоветует. Большая, чистая, в белом льняном платье с перламутровыми пуговками, с седоватой мальчишеской прической, Анна заварила кофе.

— А скажите, Иван Иосифович, кто же все-таки поддержал обвинение? Они что, полные идиоты?

Старик, помедлив, покачал головой. Знает или делает вид, что знает, но, мол, не может сказать?..

— Вы мне верите, Иван Иосифович? По электризации спутников в свое время сотню раз было в открытой печати… Откуда такая жесткость? Даже если Алексей Александрович, человек предельно сдержанный в обыденный жизни, там сорвался и наговорил на себя что угодно… — Анна настойчиво заглянула в темные глазки академика. — Есть же у них какая-то опора?

— Милая Анна, вы знаете, я биолог. Океан — моя стихия. А вы физик, я думал, вы как раз разобрались. Я помню, с ним работали физики из универса… парни из НПО механики…

— С парнями мы беседовали. Они на стороне Алексея. А вот универс… Она пожала плечами. — Обратитесь к ним официально. Вы, как директор, обеспокоены арестом вашего сотрудника. Попросите дать заключение, является ли данная тема по-прежнему закрытой.

Кунцев, подавшись вперед, еле слышно сказал:

— Они уже написали, что является…

— Вот так, да?! — Муравьева шлепнула ладонью себя по колену. — Но почему? Почему?!

Кунцев достал платочек, вытер лысину. И заговорил о другом:

— Мой отес, милая Анна, имел две отсидки, но по его рассказам я понял: при Берии хоть работать давали за колючей проволокой… Деньги были, материалы… Если эти хотят снова свои щупальса распустить, то пускай хоть помогают науке… — Он запнулся, помотал сверкающим шаром головы. — Что я, собственно, говорю? Какая профанасия…

Муравьева заехала на работу к Брониславе. Та сидела с Шурочкой перед экраном компьютера.

— Бронислава Ивановна, как ваш адвокат?

Бронислава рывком поднялась, уронила стул, схватила обеими руками руки гостьи.

— Он прорвался к Алеше! Алеше немного лучше! Но дело еще не дают для ознакомления. — От Брониславы шел жар, ей следовало сменить эту кофточку. Но женщина, видимо, жила как во сне.

— А сколько он запросил?

— Тысячу долларов. Вот добываем, работаем… — Бронислава горько усмехнулась.

Анна не поняла смысла ее слов.

— Чтобы ваш адвокат поглубже вник в суть дела, передайте ему еще это. — Анна сунула жене Левушкина-Александрова несколько листков бумаги, обняла и поехала к себе, в Академгородок.

Она никогда не понимала, почему Алексей, умный, талантливый, воспитанный мальчик, женился на такой халде. Но любовь зла, сказала себе Анна. «Ты же любила когда-то труса Ильку Газеева…»

Вечером с этими бумагами Бронислава побежала к адвокату. И только сейчас с неприятным чувством заметила, что его офис располагается в непосредственной близости от зданий УВД и ФСБ.

Евгений Яковлевич Чуев сидел за столом и говорил с некоей бедно одетой старухой. А Бронислава как бы заново разглядывала его. Юноша с усиками над тонким ртом, с черными, как маслины, блестящими глазками, с тихим голосом человека, привыкшего говорить много и доверительно, увидев Брониславу, смутился, скомкал разговор со старухой, и вскоре они с Брониславой уже сидели, как заговорщики, на улице, в его машине.

Включив радио, как если бы он боялся подслушки, Евгений Яковлевич вопросительно глянул на Брониславу. Та подала ему бумаги:

— Наши сказали, может пригодится.

«Мы, физики и биофизики, работающие в академических институтах, считаем, что в любом следствии возможны ошибки. Но, чтобы не произошло огромной, непоправимой ошибки, мы требуем открытого суда. Суд не может быть, не должен быть закрытым, так как уже всем очевидно: тема в том узком ее ракурсе, каким занимался Левушкин-Александров в Китае, не является секретной. В случае же если следствие будет упорствовать, будто в уголовном деле содержится невероятная государственная тайна, мы проведем параллельное театрализованное слушание на НТВ или ТВ-6, называя истинные фамилии и звания следователей местного отделения ФСБ, а также фамилию подследственного, о котором, впрочем, уже знает весь мир. И весь мир, и прежде всего Россия увидят наш суд. Нам помогут лучшие физики страны, академики РАН, а также лучшие комические актеры русских театров…

Еще раз разъясняем: стенд в Китае должен был быть небольших размеров. Вакуумный объем, имитирующий космос, не превышал сорока ведер! Размер спутника — не больше человеческого кулака…»

Адвокат начал листать очередное коллективное письмо ученых, наткнулся на фразы про телевидение, про широкую мировую общественность, международный суд и испуганно глянул на Брониславу:

— Не надо их пугать! Не надо телевидения, мировой общественности!.. Будет только хуже!

— Хуже не будет! — воскликнула жена арестованного профессора. — Что еще может быть хуже?

— Может быть, — прошептал юноша и оглянулся на прохожих. И почти на ухо сказал Брониславе: — У меня особый контакт с одним из следователей… Она женщина, капитан…

— Правда?! — вскинулась Бронислава. — Женщина должна понять! Как ее зовут? Ну, говорите, говорите!!!

— Татьяна Николаевна, — нехотя ответил адвокат. — Но не вздумайте…

Бронислава не слушала его.

— Хорошее имя. Поговорите с ней немедленно! Почему не пускают меня к нему? Ведь дело закончено? Почему не переводят в больницу?

— Тс-с… я все сделаю, вас пустят… В больницу не переводят, потому что в тюремной лежат уже осужденные, а ваш муж пока только подследственный! — Он, оглядываясь, захихикал. — Я согласен — циники!

— Значит, пусть лучше умрет?

— Тс-с, я все сделаю. Мы им рога обломаем. Вы… бумажки принесли?

— Какие еще бумажки?.. А-а… — наконец вспомнила Бронислава и подала ему почтовый конверт. — Только здесь еще не все… половина… Я постараюсь…

— Да уж постарайтесь. — Адвокат моргнул черными масляными глазами. Сами видите, с каким Минотавром боремся…

22

Уже поздно ночью к Муравьевой забежала Шура Попова. И, когда заговорили об Алексее Александровиче, Шура, чтобы скрыть смятение, звонко расхохоталась и поведала, как они с Брониславой Ивановной добывают деньги для адвоката.

В архиве хранятся подшивки областных газет за дальние 30-е, 40-е и 50-е годы, где встречаются ужасные заметки о том или ином человеке, потомки которого и поныне живут в нашем городе. В заметках критикуются хозяйственные работники за воровство, мелкие начальники за халатность в работе, а кое-кто и за преступные прегрешения.

— А есть просто поклепы, за которые сегодня, конечно, должно быть стыдно, — докладывала Шура. — Например, письмо в газету: «Мы, вся наша семья такая-то такая-то, поддерживаем справедливый суд над бандой меньшевиков!» Так вот, пришел сын этого дядьки, весь в бороде, говорит: любые деньги, только вырежьте эту заметку… В других местах, в библиотеках, он уже договорился.

— Девочка, но это же преступление!

Шура Попова изумленно смотрела на Муравьеву, вся в веснушках, рыжая и смешная от волнения.

— Анна Константиновна, а как же Бог? Он-то все равно все помнит. А так хоть человеку помочь… А то ведь держат Алексея Александровича… — И глаза ее налились слезами.

— Нет-нет! Так все равно нельзя, — бормотала Муравьева, гладя ее по голове. — Я поговорю с Белендеевым, может, он даст денег.

— А Бронислава говорит: у него как раз нельзя брать. Он американец, могут и это к делу подшить!

— Хорошо, хорошо. Найдем в другом месте. Вот вурдалаки! — неожиданно процедила Анна Константиновна. — Довели Академгородок, ни у кого ни копейки…

К старшему лаборанту Нехаеву пришел профессор Марданов, оглянулся на дверь и, буркнув свое неизменное: «Проклятье!», достал из кейса пачку сторублевок, обвязанную розовой тонкой резинкой.

— Для адвоката, для хищника, передайте…

Нехаев сделал вид, что хочет что-то сказать… На самом деле он не знал, можно ли принять у Марданова деньги…

— Спа-асибо, Вадим Вла-адимирович, — наконец проговорил Нехаев и, положив деньги в непрозрачный пакет, поехал к Брониславе.

Узнав от кого, Бронислава кивнула и деньги приняла:

— Все-таки этот наш… русский…

Наконец, из Москвы вернулся Марьясов, и академик Кунцев пришел к своему коллеге.

Он был, конечно, осведомлен, что Юрий Юрьевич не подписал, как и сам Кунцев, коллективное письмо академиков, но тем не менее (а может, это и важнее!) отослал в ФСБ по поводу действий Левушкина-Александрова заключение: они не представляют собой криминала.

Сам Кунцев вчера также решился на подвиг — на давний запрос ответил в органы безопасности положительной характеристикой своего сотрудника.

И сегодня пришел к Юрию Юрьевичу, чтобы между делом рассказать об этом, а также поблагодарить, разумеется, за поддержку Алексея Александровича.

Марьясов, побывав в Москве, конечно, кое-что узнал, но говорил с Кунцевым мягко и запутанно…

— В общем, все так…

— Да, ситуасия.

И все же, пока они сидели, смакуя кофе и болтая о длине юбок своих секретарш (причем Кунцев похвалил секретаршу Марьясова, а Марьясов секретаршу Кунцева), Кунцев выяснил следующее.

Если в перечне закрытых тем значится общая формулировка «Моделирование воздействия космической среды на космические объекты», то ИМ не докажешь, что Алексей Александрович занимался чем-то иным. Грубо говоря, если он китайцам подарил не сто яблок, а два яблока, то все равно это ЯБЛОКИ.

С другой стороны, думая уже о предстоящем суде, из закрытого города создатели спутников прислали еще одно письмо, теперь уже на имя Марьясова для зачтения на процессе (уж директора-то Института физики должны туда пустить!), где еще раз напомнили, что в перечне ОТКРЫТЫХ публикаций на эту тему числятся 37 наименований! «Таежным механикам» нельзя не верить: они и были заказчиками работ по электризации спутников и сами устанавливали грифы закрытия.

Марьясов подарил Кунцеву копию этого заключения.

— Главный вывод: представленные в контракте характеристики установки и ее составляющих элементов не являются секретными и не содержат технологий ноу-хау.

— Да, да… Если можно продать китайсам, почему не продать? Они купят у американсев, а мы так и будем сидеть в дерьме, — прошелестел Кунцев.

Но кто бы что ни писал сейчас, оставалось ясным одно: региональное управление ФСБ, ознакомившись с экспертными заключениями, оправдывающими действия Левушкина-Александрова, имеет также иные, вполне авторитетные заключения, на основании которых ученый и взят под стражу.

Насчет одного из этих злополучных заключений подозрение имелось. У обоих академиков отношение к университету давно было тяжелым. С отъездом Соболева там начались мрак и гниение. Бывшие физические лаборатории соединяли и снова делили. Несколько диссертаций не утвердил ВАК — такого позора прежде не бывало.

— Почему они киксанули? — двигал всеми своими медными морщинами на лице Марьясов. — Надо бы поговорить с ними.

— Я говорил с Орловым, — сказал Кунцев.

— Ну как?

— Уходит от разговора.

Марьясов подумал, усмехнулся и набрал телефонный номер:

— Николай Николаевич, как твоя докторская? Не пора ли уж заканчивать да защищать?.. А пока что загляни к мне, есть пара вопросов… — Положив трубку, подмигнул. — Сейчас старый сибиряк притопает. Неужто у этого медведя случилась медвежья болезнь? Чтобы не трясся, оставьте нас одних.

— Да, пойду, — Кунцев поднялся. — Ну и ситуасия… А как же презумсия?.. Н-да. Если правда университет подгадил, то кто же второй институт? Может, москвичи? Им-то нас не жалко.

— Скоро узнаем. Как только передадут читать тома дела Алексею Александровичу. Меня интересует другое — почему?! Кому этот бледный ангел помешал?

— Вы сказали «тома». Там что, действительно тома? — испуганно ахнул старик-биофизик.

— Пять томов! Но там же, Иван Иосифович, вся шелуха собрана: протоколы обысков, допросов… Ну и то, что нас интересует, — заключения темных сил…

И пришел Николай Николаевич Орлов к Юрию Юрьевичу Марьясову.

И обнялись старые приятели, оба заядлые охотники и рыбаки.

И налил ему Марьясов «Смирновской», и выпили они, и посмотрели в глаза друг другу.

И сразу понял старик, в чем его подозревают… Но, поскольку жизнь на излете, а на пенсию хочется уйти доктором наук, покаялся Николай Николаевич, что все эти годы завидовал молодому гению.

И представился случай палку в колесо сунуть. И сунул он эту палку, потому что в свое время его, Николая, в эту тему не взяли — он всегда медленно соображал.

А сейчас на него надавили, потому что два года назад было уголовное дело — в лаборатории пропало около 200 литров спирта и 1 км. дорогого коаксиального кабеля… А нынче случилось еще ЧП — сын Николая Николаевича со шприцами и всякой гадостью в кармане попал в милицию… И старого ученого от позора спасла более серьезная фирма…

Попросили — Орлов и подмахнул заключение.

— Но я же не могу об этом рассказать… Юра! Я жить хочу!

— Живи, Коля, — сказал Юрий Юрьевич. — Кто же второй?

Но об этом Николай Николаевич Орлов не знал ничего.

23

Левушкин-Александров уже и не помнил точно, которое сегодня число. К нему никого не пускали и никуда не вызывали. Ничего себе: следствие закончено! Пару раз, сатанея от тоски, принимался колотить каблуками в дверь, но на это надзиратели не обращали внимания. В кинофильмах про СИЗО есть хоть какой-то контакт между охраной и преступниками.

Одиноко. Как белому медведю в пустыне. Ночью к его радости некий остряк стал стучать в стену: стук, двойной стук, стук… Ага, азбука Морзе. Это мы понимаем. Итак, спрашивают: КТО?

Как ответить? От внезапной злости отстучал: ХЕР В ПАЛЬТО. Замолчали. Стало неловко. Отстучал: ИЗВИНИТЕ. Ответили: ПОНЯЛИ ШПИОН.

Шпион? Значит, вы тут верите все-таки, что шпион?! Чтобы позлить идиотов, а также слухачей с их начальством, заорал среди ночи:

— Коли я китайский шпион, заявляю по-китайски протест!.. — И, давясь злым смехом, начал произносить первые попавшиеся слова, похожие на китайские: — Ни хау хае иня хуе мина…

Нет ответа.

Тогда он решил голодать.

На третий день, когда следователям через надзирателей стало совершенно ясно, что ученый пошел-таки на политическую акцию — голодовку, к нему явилась капитан Шедченко с книжкой в руке.

— Здравствуйте, Алексей Александрович. — Узник валялся на постели, закрыв глаза. — Что же, здесь так плохо готовят, что вы отказываетесь есть?

Алексей Александрович решил молчать. Пошли вы к черту!

— А я вам передачу принесла. Весьма любопытную передачу.

Умеют интриговать. Он открыл глаза и долго смотрел на даму — она снова в длинном платье и на шее шарфик, на этот раз голубой. Хоть бы однажды явилась в форме. Интересно, муж, тиская ее ночью в постели, ради хохмы хотя бы ругает власть?

Сел, свесив ноги, а затем, пошатываясь, поднялся во весь рост:

— Давайте.

Капитан Шедченко подала ему книгу, он увидел: томик Пушкина.

— Тут вам и записка. — Татьяна Николаевна улыбнулась. — Она была приклеена под оторванным корешком с торца. Ваша жена, видимо, надеялась, что мы не найдем. Но, поскольку в записке нет ничего предосудительного, я вам ее передаю.

Алексей Александрович развернул крохотный клочок бумаги. На нем тесно толпились слова: «ЖДУ ВЕРЮ В СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЛЮБЛЮ БРОНЯ». Вопросительно глянул на следователя:

— Это всё? Когда суд?

— Скоро, — ответила следователь. — На днях мы передадим вам материалы дела. И перестаньте вы голодать, это ни к чему… И так уже вокруг вашего имени вакханалия.

Алексей Александрович усмехнулся:

— Вы точно знаете смысл этого слова? Вакханалия от слова Вакх… Боюсь, тут не до вина…

— Вы прекрасно поняли, о чем я говорю, — как можно мягче ответила капитан Шедченко. — Я бы на вашем месте прислушалась к словам вашей жены «верю в справедливость»…

— А у вас никогда не возникала мысль, что можете оказаться на моем месте?

Лицо у капитана Шедченко порозовело, но она смолчала. Через мгновение продолжила своим четким, холодноватым голоском:

— Я бы на вашем месте… все-таки раскаялись бы.

— Опять? — Профессор изумленно смотрел на следователя. — В чем?!

— В чем-нибудь, — словно бы легкомысленно улыбнулась Татьяна Николаевна. — Вас могли бы помиловать.

— Н-ну нет! — вырвалось у Алексея Александровича, и от гнева у него загремело в голове. Опершись о стену, оскалился: — Я ни в чем не виноват. Это, может быть, потом вас помилуют… хотя бы в небесах… следователи с крылышками…

— С вами по-человечески, Алексей, а вы… — Следователь Шедченко пожала плечами и ушла.

Алексей Александрович сел и снова перечел крохотную записку. Что-то его в ней смущало. Уж слишком она правильная. Бронислава — баба хитрая, почти безумная, не может быть, чтобы она, уговорив передать Пушкина, ничего более не имела в виду.

Надо полистать книгу, может, какие-нибудь строки подчеркнуты? Алексей Александрович быстро зашелестел страницами — увы, нет. Есть старые пометки (видимо, самой Брониславы, а может, и Митьки, сына) — красные плюсы на полях, вопросительные знаки… Не то.

Алексей Александрович присмотрелся внимательно к старой картонной обложке. Интересно, куда была вставлена записка? Ага, вот в эту в щель. А если глубже заглянуть? Вдруг она с краю сунула одну записку специально для следователей, а глубже, внутри, таится что-то более важное? Отросшим ногтем среднего пальца Алексей Александрович поводил, как в кармашке, в глубине щели, и картон с треском разошелся, палец нащупал сложенную бумажку…

«АДВ. ПЛАЧУ ЗНАКОМ С Ш. ОБЕЩАЕТ ДАВИ».

О, как это замечательно! Адвокат знаком с Шедченко! Алексей Александрович повеселел. Машинально сжевав бумажку, он с силой постучал костяшкой пальца в железную дверь.

— Что? — спросил гундосым голосом с той стороны надзиратель, понимая, что если не ногой, а рукой стучатся, значит, по делу.

— Мне капитана Шедченко… Готов дать дополнительные показания…

Она явилась утром, еще до завтрака. Заинтересовалась!

Вошла в деловом сером костюме, а он под звон ключей только поднялся. Алексей Александрович эту ночь спал и не спал… Что-то непонятное происходило с его ЗАКОНЧЕННЫМ якобы делом.

— Вот еще вам передача, — сказала она и подала сигареты и яблоки в прозрачных пакетах. Приложена бумажка со словами: «ВЕРИМ, ЖДЕМ. СВЕТЛАНА».

Вот и сестра пробилась сквозь барьеры.

— Спасибо. Хочу с вами, Татьяна Николаевна, посоветоваться. Мне оставить до суда этого адвоката… ну которого наняла жена?

Она удивленно повела взглядом:

— Ваше право.

— Но вам-то он как? Достаточно серьезный человек?

Капитан Шедченко минуту молчала.

— Да я с ним толком не знакома. Кажется, раньше занимался квартирными кражами.

«Почему она так говорит, если они достаточно близки? Или здесь нельзя иначе — стены имеют уши? Или она действительно его знать не знает? И адвокат просто вытягивает деньги у жены?»

— Вы об этом и хотели спросить?

— А если бы вы сами рекомендовали, как обещали с самого начала, кого бы из местных юристов назвали?

— Да есть вполне ответственные люди. Во всяком случае, не такие случайные. Если хотите заменить, обратитесь в коллегию адвокатов. — Она усмехнулась. — Сейчас, я думаю, многие захотят погреться в лучах вашей славы!

Она, кажется, окончательно рассердилась — даже ушки стали красными, повернулась и зацокала на полувоенных каблуках…

Ночью он решился достучаться все-таки к незнакомому человеку, который его спрашивал: «Кто?» Надо ответить, если даже это ИХ провокация. Пусть в таком случае знают, что он тоже кое-что знает… А если подставит адвоката, то не беда — это непотопляемое племя вынырнет…

Итак: КИТАЙСКИЙ ШПИОН. В ответ пришло: СЛЫШАЛ. Он простучал в ответ: ЖЕНЕ АДВОКАТ ВРЕТ ГОВНО.

Измученный, забылся на рассвете. Веду себя, как ребенок. А, плевать!

24

— Как же вам не стыдно, сволочь? — заорала в упор Бронислава, тяжело втиснувшись в приторно пахнущую машину адвоката. — Что вы лжете, пацан? Кого вы знаете?! Мой муж говорил с ней! За распространение порочащих слухов про сотрудников ФСБ вас за жопу повесят!

Бронислава давно не видела, чтобы человек так испугался. Малыш помертвел. Масляные глазки вытаращились.

— Вы… вы шантажируете… я ничего не говорил…

— Что?! Да я все записала. — Она хлопнула себя по карману. — У моего мужа диктофон, в серьгу входит… Вертай деньги, падла!

— За что? Я же веду дело…

— Врешь ты все! Отдавай — или сейчас же иду в коллегию адвокатов… Ну?!

Затравленно глядя на нее, он прошептал:

— Они в сейфе… наверху…

— Я подожду, — прошипела Бронислава, приблизив губы к его носу. — Я здесь сижу и жду. Не придешь через пять минут — я на ней уеду. И ты никуда не посмеешь жаловаться!

Растерянно кивнув, всосав губы под усики, как бы собираясь заплакать, Евгений Яковлевич выполз задом из машины, хотел что-то сказать, но Бронислава рявкнула:

— Пять минут!

На следующий день по просьбе жены арестованного ученого Анна Муравьева наняла нового адвоката. Деньги взяла в долг у Кунцева. А пятьсот долларов, отнятые у прежнего адвоката, упросила Брониславу вернуть тем, кто их ей давал в обмен на уничтожение информации о своих предках в облархиве. Прибежав на квартиру к Анне, Бронислава зарыдала у нее на плече:

— Наверно, я с ума сошла… простите… никому не рассказывайте… а то ему и это привесят…

— Успокойтесь, Бронислава Ивановна, — суетилась рядом рыжая Шурка. Вот, попейте…

— И ты меня прости. — Бронислава обняла Шурку. — Я все думала, что ты… А ты очень хорошая… ты русская, наша…

Кунцев и Белендеев пили коньяк в кабинете директора института.

— Ну, пошли мои деньги на доброе дело, Иван Иосифович?

— Пошли-таки, пошли, — отвечал с усталой улыбкой Кунцев.

— Уедет он со мной, если его выпустят?

— Однозначно, — отвечал Кунцев. — Думаю, вся ситуасия ведет к этому.

— Дорогой мой, истинные друзья познаются в беде, проклятье! — рычал Марданов, закусывая лабораторный спирт малосольными огурцами.

— Это то-точно так, — отвечал старший лаборант. — Вот я два го-года назад на мотоцикле влетел под автокран, чуть б-башку не оторвало рамой… Первый человек, который навестил в «скорой помощи» — Алексей Александрович. Б-баба только у него са-са-стерва.

— Все бабы стервы! — махнул рукой Марданов. И они долго обсуждали эту тему. Но пришли к выводу, что без них (без женщин) все же было бы хуже. Мужу своему Бронислава-то как помогает.

— Эх, проклятье! Он нарушил всего-навсего инструкцию. Даже если были открытые публикации, он должен был посоветоваться с первым отделом. А еще лучше — привлечь к работе лично старую лису Марьяса, который, говорят, испугался, когда узнал, что Алешке китайцы орден вручили за заслуги. Марданов захохотал. — А это памятная медаль института, всем гостям ее дают, там иероглифы, поди прочти. Ха-ха-ха!

— А еще академик!

— Не говори! Это точно! Напринимали хер знает кого!.. По должности. А что он сделал, Марьясов, как физик? Ты знаешь?

— Нет.

— И я не знаю. — И они оба долго и громко хохотали.

Но вот неожиданность — к Марьясову снова заявился его старый знакомый, чернобровый майор Сокол. Разумеется, в штатской одежде.

Юрий Юрьевич вскочил из-за стола, изобразив великую радость на своем плоском желтом лице:

— Света, кофе! Очень рад… Проходите!

— Нет, я на минуту. Дела. — Майор был угрюм, лицо плохо побрито, галстук висел так, словно за него только что дергали. — Юрий Юрьевич, мы оба печемся о славе науки. Я в своей компетенции, вы в своей.

— Да, да, — закивал Марьясов, внимательно глядя в глаза майору. Точно, Андрей Иванович.

— Мы могли бы разрешить вам встретиться с подследственным.

— Да? Я вообще-то занят в эти дни, но для дела…

— Надо для дела. Встретьтесь, поговорите. Шум, который подняли средства массовой информации, не соответствует значимости события. Однако мы идем навстречу. Чтобы не ложился позор на российскую науку. Пусть он признает, что виноват… вспомнит любую мелочь… Насколько даже я в теме, там много мелочей, и мы, возможно, что-то еще уточним… — И с неожиданным надрывом: — Вы же обязаны с нами сотрудничать!

— Да, да! — согласился Марьясов. — Это замечательная идея. Более того, я сам хотел предложить себя вам в качестве одного из поручителей… Ведь вы его сейчас выпустите? А? Ну хотя бы в больницу?

Майор Сокол искоса, кажется, даже неприязненно смотрел на академика.

— Он здоров, — наконец выговорил он.

— Дело не в этом. Голубчик, вы обязаны его выпустить! Он ведь уже не помешает следствию, оно же, как я слышал, завершено. Или нет?

— Завершено, — выдавил из себя Сокол.

— Народ смотрит. Зачем держать? — Марьясов перешел на доверительный, тихий тон: — Сколько надо поручителей, чтобы вы смягчили меру пресечения? Вот вы скажете: десять — я найду десять. Мы напишем вам письма, подпишемся…

Тяжелое лошадиное лицо майора потемнело, отсверкивало от злого пота.

— А если сбежит? Вы об этом не думаете?

— Куда сбежит? И зачем? В конце концов мы… я, Кунцев, Муравьева… мы же ручаемся за него.

— И что мне с вашего ручательства?! Если он сбежит, мы что, вместо него вас, что ли, повезем в суд? Вы хоть знаете: если он сбежит, то по закону с вас как с гуся вода! Вы обязаны будете заплатить по три минимальные зарплаты… Не смешите меня!

— Всего-то?! — удивился Марьясов. — Не знал. Ну давайте мы соберем большой выкуп… или, как точнее сказать, залог?

Майор Сокол засопел, забросил очочки на брови.

— Я вас не узнаю, Юрий Юрьевич. За вами коллектив, думайте о коллективе.

— Я и думаю о коллективе, — ответил Марьясов. — И не только о своем. Вам мало крови Вани Гуртового?

Майор дернул шеей:

— Вы что, полагаете?..

— Я ничего не полагаю. Я предлагаю следствию рассмотреть вопрос о поручителях. Почему это вас так разозлило? Теперь меня и к Левушкину не пустите?

— Почему же, — Сокол убрал очки в карман. — Мы держим слово. Пусть он подумает. Мы тоже люди.

Сотрудник ФСБ ушел, и Юрий Юрьевич понял, что в группе следователей, видимо, раздрай. Но отступать назад они не могут, не умеют. Нужен повод.

Вечером в камере у Левушкина-Александрова появился невысокий, движущийся, как кавалерист — со слегка расставленными ногами (мастер по дзюдо), со всезнающей улыбкой на плоском лице Марьясов.

Увидев директора Института физики, Алексей Александрович лежа кивнул.

— Ну как вы, дорогой? — пробормотал, наклоняясь к нему, академик.

— Да так как-то, говоря словами Хлестакова. А вы-то как, Юрий Юрьевич? Животик не болит?

— Перестаньте, — прошептал с улыбкой Марьясов. — Они, по-моему, в мандраже. Мальчишество тут ни к чему. Все мы делаем, что можем. Я лично подписал «маляву» на вас, максимально положительную.

Он помолчал, ожидая, видимо, каких-то слов от Алексея Александровича, но тот только кивнул и сел на краю постели, вытянув ноги.

— Алексей, дорогой… — продолжил Марьясов. — Средства массовой информации подняли шум до небес… Я вам новые газеты принес… — Академик, лучась улыбками во все стороны, подал пачку газет.

— Зачем? — буркнул Алексей Александрович. — Вы уйдете — они тут же отберут.

— Не отберут. Что-то меняется. Ясно, что произошел перебор. Но в чем-то и по вашей вине. Да, да! И надо помочь им сделать шаг цурюк…

— Ну что, что я могу им сказать? — вскинулся Алексей Александрович. Что меня наркотиками там кололи? Или пил водку, на змеях настоянную, и в пылу бреда… Ну что, что?!

— Не знаю. Подумайте. Может быть, просто сказать: раскаиваюсь, что поехал… — Марьясов снова перешел на шепот: — Не знал, что в университете, у первоотдельцев, по нашей с Соболевым вине тема осталась незакрытой… что десять лет назад была неразбериха… и так далее.

Левушкин-Александров молчал, раздумывая над словами гостя.

— А мы в свою очередь, я, Кунцев, Муравьева, выступим поручителями. Чтобы вы до суда вернулись к семье, к нормальной жизни… Как, Алексей?

— Мне сказали, у меня новый адвокат… Почему не пускают?

— Пустят… Да! — вдруг спохватился Марьясов. — Пришел факс из Америки. Простите, чуть не забыл. — Он протянул лист бумаги.

Затрепетав, как мальчишка, Алексей Александрович схватил листок. «МИЛЫЙ, Я ВСЁ ЗНАЮ. Я В ОТЧАЯНИИ. СКАЖИ: НУЖЕН ЛИ МОЙ ПРИЕЗД? ГАЛЯ».

Марьясов прокашлялся:

— Давайте, как в сказке про Алису, когда кот исчезает частями… и еще улыбка остается… частями снимать эту гору недоразумений. — И, повысив голос, закончил: — Если и это их не устроит, если это упрямые ослы, я надеюсь, наш новый президент им уши оторвет. Думаю, он первый заинтересован, чтобы эта организация стала…

— Перестаньте! Не хочу слышать! — прервал его бледный Алексей Александрович. — Мне уже все равно. Ни в чем каяться не буду.

— Напрасно, — еще громче сказал Марьясов и при этом улыбнулся.

Почему он улыбнулся? Восхитился тем, как хорошо держится Левушкин-Александров, или у него свои, невысказанные счеты к господам из серого дома?..

25

В связи с ремонтом камер с нечетными номерами, как объяснила служба ГУИН, Алексея Александровича временно перевели в камеру № 12. Здесь на одной из коек сидели трое довольно мрачных мужчин и играли в карты. Остальные лежаков двадцать пустовали. Это при нынешней-то нехватке мест!

Надзиратель запер дверь за спиною профессора, и наступила тишина.

Отложив карты, незнакомцы смотрели на вошедшего. Левушкин-Александров на всякий случай решил поторопить и спровоцировать открытый разговор. Слышал он про эти «ремонты», про иные причины, по которым заключенных интеллигентов подсаживали к уркам.

— Здравствуйте, — сказал он, легко и чуть свысока улыбаясь, словно перед ним студенты, пришедшие на лекцию. Он ничего уже не боялся, он стал фаталистом. — Я профессор Левушкин-Александров, обвиняемый в шпионаже в пользу Китайской Народной Республики. А вы?

— Ишь, гад! — пробормотал, вставая, узкоплечий тип со скошенным подбородком, по этой причине отращивающий весьма скудную прозрачную бородку. На левом кулаке у него было выколото ЛЕНИН, на правой — МАНИН. Но восседавший с ногами на одеяле широкоплечий дядька, похожий на силача с картины Пикассо «Девочка на шаре», буркнул:

— Смолкни!

Третий мужичок, с глазами острыми и умными, в черной, как бы «рабочей», дорогой импортной рубашке, долго смотрел на нового постояльца и наконец сказал:

— Спите спокойно, Алексей Александрович. — И добавил довольно смутные слова: — Мы так не договаривались. Всё, по коням, братва! — И они, все трое, разошлись по своим койкам и затихли. У толстяка на босых ногах можно было прочесть синие буквы: ОНИ УСТАЛИ.

Доверясь судьбе, Алексей Александрович лег на свободную лежанку, причем не ближе к двери, как если бы боялся новых соседей, а подальше, к окну. Если будут бить, никто не поможет.

Но Алексея Александровича не тронули. Он понял: «Меня хотели подставить, а они не стали, пощадили. Значит, слышали обо мне…»

Сутки он мирно бытовал в новой камере с молчаливыми соседями, прочел им лекцию по экологии, рассказал про биотический круговорот, про то, что, может быть, они когда-то в школе учили, да забыли, — про волшебный процесс фотосинтеза, без которого не было бы жизни на Земле.

— По цифрам это приблизительно так. Биомасса всех живых существ на Земле два на десять в двенадцатой тонн… по сухому весу…

— Это сколько же?! — начал тут же считать мужичок в черной рубашке. Десять в третьей — тысяча, в шестой — миллион, в девятой — миллиард, в двенадцатой…

— Квадриллион! Из всей солнечной энергии на Земле расходуется на фотосинтез меньше десятой доли процента. И вот эта доля нас кормит. Если бы исчезли травы, злаки, мы бы вымерли. Ну, сами понимаете, цепочка: трава корова — молоко… и так далее. Но если бы не было озонового слоя, солнце бы все наши растения вмиг убило.

— Твою мать! — поразился широкоплечий. — Это большую бомбу — и привет.

— Ну, одна не уничтожит слой, но если много… Когда запускаем ракеты, выжигаем новые. Сегодня озоновый слой вроде решета…

Заговорили о доме, про варенья и соленья. Алексей Александрович рассказал, что возле дорог, по которым ездит много машин, грибы срезать нельзя — в них свинец… В квартирах, особенно из бетона, если не проветривать, собирается газ радон… Его слушали с необычайным вниманием.

— А вот когда технический спирт с марганцовкой… не отравишься? спросил арестант с хилой бородкой.

— Лучше запивать молоком! — засмеялся Алексей Александрович. И, поскольку возникло состояние некоторой доверительности, осторожно спросил: — А вас-то сюда за что?

Широкоплечий и мужичок в черном переглянулись. Мужичок ответил:

— Машину зерна свистнули… Свадьба у его дочери, а денег нет… — И кивнул на арестанта с жидкой бородкой. — А кузов у этого пидора худой. Милиция по воронам нашла…

Вечером Алексея Александровича неожиданно вызвали на прогулку.

Обычно его выводили в одиночестве, в сопровождении двух конвоиров, но в этот раз повели часом позже, около восьми, когда по коридору уже шаркали ноги заключенных с верхних этажей. И в темном закутке, именуемом на языке СИЗО Чечней, когда один конвоир ушел вперед, а второй отстал, на Алексея Александровича вдруг набросились несколько мужчин, повалили, яростно сопя, и начали бить тяжелыми коваными ботинками.

Его старались колотить по голове. Но, понимая, что это для него смерть, он обхватил ее руками, и удары больше попали в грудь и живот. Как потом выяснилось, печень была порвана и сломано два ребра…

Раздались крики, звонки… Алексея Александровича в бессознательном состоянии вернули в камеру.

Среди ночи его навестили врач и капитан Шедченко. Алексей Александрович ничего не мог объяснить. Только хрипел и плевался — кровь шла из разбитого рта…

— Мы приносим извинения за недосмотр. Виновные будут наказаны, пробормотала, не глядя в глаза, Татьяна Николаевна.

А врач с виноватым видом смотрел в сторону.

— Его бы в больницу, — буркнул он.

— Да что, я решаю, что ли?! — вспылила, не выдержала наконец Татьяна Николаевна. И, помолчав, добавила: — Может быть, выпустим под поручительство…

26

Весть о том, что профессор Левушкин-Александров жестоко избит в тюрьме уголовниками якобы по недосмотру надзирателей, которые уже наказаны, а ученому принесены извинения от администрации тюрьмы, потрясла город. И даже губернатор Буйков, у которого до сих пор — после купленных выборов подмоченная репутация, и он мог бы поостеречься критиковать ФСБ, высказался в прямом эфире:

— С этим пора разобраться.

Алексея Александровича заковали в гипс, он лежал, как средневековый рыцарь в латах. Ребра начали срастаться. Корка, покрывшая рассеченную губу, на днях отлипла, пустив еще немного алой чистой крови. Печень, кажется, была жива. Даже если ее немного порвали кованые ботинки (конечно, принадлежащие никаким не уркам), она обладает способностью регенерировать.

Но Алексей Александрович лежал не в больнице — его опять вернули в ту самую бетонную дыру, одиночную камеру, в которой никакого ремонта, конечно, не проводилось, хотя и мазнули масляной краской по левой стене над койкой, где проступало слово «СУКИ».

И никто больше его не навещал. Даже Бронислава, а она наверняка просилась. И это при том, что следствие закончено! Ха-ха! Он хотел было снова начать голодовку, но пришел к выводу, что это глупо.

Алексей Александрович исхудал так, что когда наконец к нему впустили молодую красивую женщину, сказав, что это его новый адвокат, он по ее глазам понял: выглядит ужасно.

— Меня зовут Елена Викторовна, — пропела она. — Наши дела немного выправляются.

— Что, майора Сокола в соседнюю камеру посадили? — Алексей Александрович медленно сел на постели.

— Не надо так говорить, — тихо попросила адвокат. — Это не по-христиански. Не пожелай другому того, чего не желаешь себе. — Голос у нее был ласковый, лицо круглое, как яблочко, глаза чуть навыкате, словно глупые, но, как убедится вскоре Алексей Александрович, это не так. Смиренное и доброе выражение лица, наверное, и помогает Елене Викторовне в ее профессии.

Она принесла ему от жены новую электробритву (прежнюю он забыл в большой камере, и ему ее не вернули). Оказывается, адвокат несла еще и удлинитель с переходником (у этой бритвы контакты узкие и плоские), однако тюремные службы провод отобрали.

— Куда же он будет втыкать вилку бритвы? — спросила Елена Викторовна.

— А ему самому воткнут, — схохмил амбал на втором пороге (где отбирают удостоверения личности), но Елена Викторовна заметила, что офицер, сопровождавший ее, показал охраннику кулак. Да, при этих политических не стоит так шутить…

Удлинитель принесли, когда она уже собиралась уходить. Надзиратель отдал, постоял, глядя на красивую девицу, и вышел.

— Уже не боятся, что повешусь? — спросил Алексей Александрович. — Или думают: в гипсе я тяжелый, оборву шнур?

Елена Викторовна рассмеялась.

— Мне нравится, что вас не покидает чувство юмора. Так и держитесь! Скоро все кончится.

Так приятно было слышать смех женщины здесь, в СИЗО. Чтобы продлить это очарование, Алексей Александрович начал рассказывать слышанный где-то анекдот:

— Едет новый русский в «мерседесе», вдруг в него на перекрестке врезается сзади «жигуленок…» — И неожиданно забыл продолжение. — Елки, как же дальше?.. — Схватил в кулак нос.

Глядя на него, адвокат тихо смеялась.

— Ну, ладно, — буркнул профессор. — А где же дело? Мне до сих пор так и не дали почитать. Шекспира не рвусь так почитать, как мои тома! И сколько их?

— Все наши. Главное сейчас — вас вызволить отсюда. В поручители записались аж семь человек. Перечислить? Марьясов, Кунцев, Марданов, заместитель губернатора Касаткин, директор алюминиевого Назаров… — Она подмигнула, слегка покраснев. — Это денежный человек, надежный. Так что ждем новостей…

Алексей Александрович ударил себя по гипсовой груди:

— Но кто, кто дал заключение, что я шпион? Ну, с университетом понятно, Марьясов объяснил яснее ясного… Кто еще?

— Не знаю. Скоро узнаем. — И женщина исчезла, оставив надежду и слабый запах хороших духов.

Что-то в мире напряглось, должно вот-вот сдвинуться. Что нужно сделать, чтобы помочь этому огромному, выстраданному движению, — крикнуть на весь мир? Свистнуть по-мальчишески? Или просто сказать очень тихо: люблю?.. Но он уже мысленно сказал всем-всем «люблю». Он теперь будет жить иначе.

27

И этот день пришел. И не был он отмечен ни фанфарами, ни даже объятиями друзей — просто его пригласили в следственный кабинет в новом корпусе СИЗО, где возле стола стояли, потупясь, капитан Шедченко с фиолетово намазанными губками и бледный лейтенант Кутяев, а на столе возлежали шесть толстых папок, завязанных на белые тесемки. И Алексей Александрович понял: вот его дело.

— Могу ознакомиться?

— Да, — сказала Татьяна Николаевна.

— А мой адвокат? Немедленно его сюда!

Как ни странно, его послушались, даже не упрекнули за тон. Кутяев снял трубку, что-то буркнул. И минут через десять в кабинет влетела Елена Викторовна.

Алексей Александрович быстро листал пришитые страницы с протоколами допросов, с перечнем изъятых предметов, весь этот бред, выискивая единственное и главное — заключения академических институтов, подтвердивших, что он, помогая китайцам соорудить пресловутый стенд, тем самым предал государственные тайны Родины.

— Ага! Вот!

Так и есть. Госуниверситет, подпись Н.Н. Орлова. И… и Институт металла! Почему?! Какое отношение имеет этот институт к электризации спутников? Что они в этом понимают? Ну есть там физики, и неплохие, но у них другая специализация…

Елена Викторовна тронула Алексея Александровича за локоть (она листала другой том) и показала пальчиком с перламутровым ноготком на фразу в заключении: «Таким образом, есть все основания считать, что действия профессора Левушкина-Александрова в Китае нанесли огромный, невосполнимый ущерб безопасности России…»

— А теперь вот тут. — И, открыв первый том, показала строки обвинения: «Таким образом, есть все основания считать, что действия профессора Левушкина-Александрова в Китае нанесли огромный, невосполнимый ущерб безопасности России…»

Ха-ха-ха! Одними и теми же словами! Это что же, в Институте металла, не особенно думая, писали под диктовку майора Сокола?

— Но почему? Что я им сделал? — бормотал Алексей Александрович. — Я им даже как-то помог — дал микробов почистить отвалы… Не плюй в колодец вылетит, не поймаешь…

Елена Викторовна засмеялась (чего она смеется? Что тут смешного?) и, совершенно не обращая внимания на присутствующих сотрудников ФСБ, объяснила:

— В Институте металла, как я знаю, два года назад была кража золота и платины. Сами понимаете, очень серьезное дело. Я думаю, на них поднажали… Ведь так? — весело спросила она у следователей.

Те с угрюмыми лицами молчали. Уже никаких угроз.

В камере она ему поведала, что об этой краже в Институте металла ей напомнил что-то заподозривший Артем Живило. Хоть и писали в газетах, но забылось. Черноглазый живчик специально съездил туда и, пользуясь своим обаянием, многое выпытал у девчонок из элетрохимической лаборатории. Да, к ним приезжали из ФСБ, да, три-четыре месяца назад…

И грянул поистине счастливый день.

— Левушкин-Александров! — крикнул надзиратель. — На выход!

В каком смысле? В каком? Алексея Александровича быстро провели по коридорам СИЗО во двор, где его ожидал под синим ярким небом не мрачный автозак, а серая «Волга».

— Садитесь, пожалуйста.

И гражданина Левушкина-Александрова повезли — в который раз — к центру города. Интересно куда? В больницу? Рядом в машине сидит то ли конвоир, то ли просто сопровождающий — без оружия.

Нет, его ожидают следователи ФСБ. Вот он снова на третьем этаже, в памятном кабинете. Алексей Александрович уже догадывается, что в его судьбе должны произойти изменения. Отпустят до суда домой? Возьмут на всякий случай подписку о невыезде?

Переступив порог, он увидел опять-таки знакомых ему следователей капитана Шедченко и лейтенанта Кутяева. Татьяна Николаевна предстала сегодня в зеленом шелковом платье, с шарфиком на шее, а юноша в свитерке и черных джинсах. И они смотрят на вошедшего какими-то иными глазами.

В стороне — адвокат Елена Викторовна с цветами в руках.

— А где же Андрей Иванович? — с екнувшим от счастья сердцем спросил Алексей Александрович. И, сунув нос в кулак, невнятно произнес: — Без него отказываюсь говорить… ей-богу…

— А вам и не придется говорить, — ответила Шедченко. — Алексей Александрович! Мне поручено сообщить вам, что уголовное дело в отношении вас прекращено за отсутствием состава преступления.

— Что?! — Профессор хрипло засмеялся. — Простите… а не можете повторить, что вы сказали?

— Могу, Алексей Александрович.

— Нет, не здесь… — Голос у Левушкина-Александрова сорвался. — А перед людьми… Моего сына избили, как сына шпиона… жена… друзья… — И самым постыдным образом он вдруг закрыл лицо локтем и расплакался.

В кабинете наступила тишина. Видимо, эти офицеры много видели подобных слез и потому стояли молча. Да и что тут скажешь?

— Извините… — И вдруг у Алексея Александровича от черного гнева застучало в голове, он, вскинув глаза, с ненавистью выкрикнул: — Ну так отпустите меня! — Скрюченными пальцами разодрал грязную рубашку и принялся расцарапывать гипсовый кожух. — Снимите! А я найду ваших сотрудников, которые били меня… Я запомнил их дыхание… я биофизик… я по всем вашим кабинетам… я их смердящее дыхание… — И Алексей Александрович потерял бы сознание, если бы не Елена Викторовна, — она уже была рядом, она подхватила его под руку…

28

Левушкина-Александрова перевезли во 2-ю Областную клиническую больницу.

Через три дня гипс сняли, и Бронислава на «BMW» Кунцева привезла его домой.

В дороге она выла, как волчица, обнимая его, целуя то в щеку, то в ухо:

— Мы верили… верили…

Когда вошли в квартиру, Митька прыгнул, как длинный кот, и повис на шее — отец даже вскрикнул. И тут же сказал:

— Все хорошо, нормально… Виси…

Огромными шагами пересек гостиную, зашел в спальню матери. Та сидела, совершенно уже слепая, в кресле и ждала. Обожгла его слезами. И все шептала беззубым ртом (не успела вставить зубы):

— Хорошая… хорошая…

— Что, мама?

— Она хорошая…

Просит не ссориться. Чтобы в доме был мир. Однако об этом потом. На сердце ссадина. Невозможно забыть телеграмму Галины из США: «Нужен ли мой приезд?» Конечно, она имела в виду: не помешает ли ее приезд, учитывая, что дело ведет ФСБ? Но все равно в этой телеграмме было что-то холодное… Если бы она оказалась в подобной ситуации, Алексей не стал бы спрашивать, сразу полетел…

Нужно сказать, что и Бронислава, несмотря на то, что муж после четырехмесячной разлуки оказался рядом, не беспокоила его чрезмерными расспросами и нежностями, хотя было видно, как она, с ее-то огненным характером, исстрадалась: носик заострился, щеки белесые, ногти на руках обломаны… Некогда было собой заняться…

А Митька… Митька шастает теперь по квартире и на улицу собрался пойти, зажав под мышкой свернутую толстую пачку газет, где большими красными и черными буквами заголовки: «НАШ ЛУЧШИЙ ФИЗИК НА СВОБОДЕ!», «ЛЕВУШКИН-АЛЕКСАНДРОВ СВОБОДЕН!», «ЕСЛИ У ВАС ЧЕШЕТСЯ, ПОЧЕШИТЕ В ДРУГОМ МЕСТЕ!»

— Кстати, стоп. — Отец вытянул у сына одну из газет с остро торчащим уголком. Что-то там про сталинских соколов. А, вот: «Майор Сокол уволен из ФСБ по собственному желанию». Ишь ты, по собственному… Да и то хорошо. Чистите, чистите свои ряды, господа-товарищи-чекисты!

— Пап, а почему, пока Одиссей странствовал, к Пенелопе лезли женихи всякие да еще и пили-гуляли в ее доме? Если бы к моей маме полезли, я бы их…

Алексей Александрович потрепал сына по голове. Надо будет с ним подробно поговорить о жизни. Подготовить десяток лекций. О богах. О талантливых грешных людях. О поиске истины. О случайностях в жизни. О предопределенности…

Подошла жена:

— Леша, ты пойдешь на пресс-конференцию?

— Какую еще «конференсию»?

Бронислава хмыкнула. Она не стала говорить, что это мероприятие она и организовала, но сказала, что директор Кунцев вызвался быть ведущим.

— Зачем это? — простонал Алексей Александрович. — Всем же все уже понятно!

Однако пошел. Направился, как обычно, пешком через пригородный осенний березняк, который пожелтел, но еще не весь осыпался и стоял на своей листве, как на зеркале. Черноспинные поползни вились по серебряным стволам, малые синицы перепрыгивали с ветки на ветку, знакомая, рыжая, чуть седоватая к зиме белка шелушила шишку. Алексей Александрович пожалел, что не взял с собой горстку пшена. Прости! Постоял, глядя в раскосые глаза белки, свистнул — и она ответила ему невнятно через губу, как девка на базаре, плюющаяся шелухой семечек: мол, иди пока своей дорогой!..

Алексей Александрович засмеялся… Сердце словно оттаивало… Подумал: надо бы все же приобрести, как делают все люди, участок земли и хорошие деревья посадить: смородину, вишню войлочную и российскую, яблоню, иргу… Что еще?.. Многолетние цветы… рябину, обязательно рябину, вон ведь какая у тропы стоит — словно бесшумный красный взрыв, вся в гроздьях спелой ягоды… Погладил ее шершавый ствол, тронул белую, мягкую под ногтем бересту березы и заторопился: его, наверное, ждут?

В актовом зале Института биофизики собралось человек двести разного народу — и журналисты, и ученые. Круглолицая смешливая Елена Викторовна, с букетом желтых роз, подаренным ей, как выяснилось, Белендеевым (ах, сам Алексей Александрович не догадался купить!), рассказывала, как рассыпалось дело по обвинению в шпионаже. Что огромное воздействие оказали именно средства массовой информации. Что, видимо, к процессу подключились надзирающие инстанции. И что майор Сокол уволен.

— Моей тут заслуги нет. Со мной они уже говорили по-человечески. А прежнего адвоката просто не пускали.

— Женька трус! — воскликнул один из газетчиков. — Он обирает старух, обещая поднять им пенсии… Скоро будет фельетон.

Алексей Александрович словно не слышал ничего этого. Он сидел за столом, кусая губы, бледный, и молчал. Потом встал и поднял руку. Все мигом затихли. О чем-то важном скажет?

— Коллеги, — произнес Алексей Александрович, — все это уже не имеет никакого значения. А вот мы потеряли Илью Ивановича Кукушкина. Это был хороший человек, который… кричал, когда мы не умели… Прошу почтить его память.

В зале поднялись, недоуменно переглядываясь. Ничего, потом порасспрашивают, поймут.

— Спасибо.

На этом практически можно было ставить точку. Но молодые папарацци с телекамерами загородили выход, они ждали от ученого ответов на три (всего три!) вопроса.

Левушкин-Александров долго разглядывал их, и вдруг печальная усмешка сломала его сухие губы:

— А можно для начала сам спрошу кое о чем?

— Конечно, — кивнули длинноволосые и очкастые.

— А почему вы так уверены были, господа, что я не продал интересы России? Сами же пишете, наука голодна, брошена… Что вы про меня знаете? Мне, например, однажды в камере приснилось, что продал…

— Да ну! — возразила симпатичная, в кудрях, с прыгающим взглядом черных глаз (она сидела рядом с Артемом Живило) журналистка из пошлой, но популярной газеты «Бирюльки». — Моя мама знает вашу маму. Вы не из такой семьи, чтобы продавать.

Как просто. А почему бы нет?

— А теперь наши вопросы. Скажите, вы верили, что выйдете?

— Сначала — да. Потом… Я рад, что у нас и в грозных структурах есть разумные люди.

— Ха-ха-ха! — Журналисты развеселились.

— Скажите, а почему, правда, вы бросили физику, стали заниматься биофизикой, почти биологией?

— Понимаете… — Алексей Александрович сунул руки под стол и, сцепив, затрещал пальцами. — Я занимался плазмой, так сказать, огнем… и понял надо возвращаться к живому, оно под угрозой, дорогие мои…

— Говорят, вы наделяете людей обидными кличками, которые уместны по отношению к животным?

— А вы считаете, мы далеко ушли от животных? Дорогие мои, теплые и живые, мы произошли от общего живого тела и вернемся к ним, но на более высоком уровне… То есть я проповедую любовь, да, да, можете смеяться, почти как священник. И нам воздастся. — И он рассказал впервые на людях, какие видит параллели в языке людей, животных и даже птиц. Например, нежное слипание губ или языка с гортанью рождает у всех звук «м», «мнь», «мня», отсюда «мама», «миа»… А вот страх открывает горло, отсюда «о»… — Но, разумеется, я не затронул главного — это все скачет на мелодии, на волшебном коне музыки речи. Так что не подумайте, что я говорю лишь о неких структурах, которые можно записать словами.

Он кивнул и поднялся.

— Третий, третий вопрос! Положение в науке!

— Ну, это и без меня вам понятно. Вы же умные, вы патриоты. К сожалению, поддерживаются не фундаментальные науки, а прикладные. Наука сегодня — как министерство по чрезвычайным ситуациям. Взорвался военный завод — ищем гениальное решение, как обезопасить страну от выбросов… Надо бы министра МЧС назначить главным академиком… Склепал удобную лопату вот тебе премия… Здесь трагедия наша. Лучшие открытия в стране сделаны в тридцатые годы, когда отношение к науке было уважительным даже у ЧК. Может быть, вернется это время?

Зал охнул и засмеялся, решив, что Алексей Александрович опасно пошутил. Он и правда пошутил. Но уже играл с огнем — пусть ОНИ ТАМ задумаются. Если Россия оскудеет изобретениями, оборонная мощь очень скоро рухнет, и о нас начнут просто вытирать ноги…

— Говорят, вы собрались уезжать? — Это крикнули уже вслед.

Алексей Александрович не сразу расслышал — он подозвал в коридоре Артема Живило и обнял его.

— О чем они?.. Может быть. — И уточнил: — Конечно.

Журналисты побежали в свои редакции с сенсационной новостью: знаменитый сибирский ученый покидает Россию!

29

По случаю очередного своего отъезда на новую родину Белендеев заказал столы в ресторане «Полураспад» и пригласил весь цвет Академгородка, в том числе Кунцева и Марьясова с женами, Муравьеву и Марданова. Муравьева сидела, пасмурно глядя вокруг.

А молодежь веселилась. Кучерявый Курляндский из ВЦ бегал по залу, слепя вспышкой, всех на память фотографируя. И в самом деле, у многих были торжественные лица.

Через стол от Алексея Александровича хохотала, кокетничая, крутя фужер в руке, Шурка в крепдешиновом старомодном платье с оборками, но с вырезом размером с хорошую лопату. Рядом с ней устроились два парня, Нехаев и кандидат наук, старый холостяк Женя Коровин. Она загадочно улыбалась то бородачу, то Нехаеву, который в последнее время, как сказала Бронислава, всерьез ухаживает за Шурой и даже заменил ей дверь…

Вчера перед сном подошел Митька, шлепая босыми ногами по полу (принципиально не надевает дома тапки, хочет, по методу Иванова, быть ближе к земле):

— Пап, можно тет-а-тет поговорить?

— Тет-а-тет? Давай. — Алексей Александрович прошел в его комнату, сел на стул. Как бы новыми глазами огляделся, увидел на стене плакат с белой смеющейся лайкой (кажется, тут прежде висел тигр? Мальчик тоскует по Тарзану?), на столике — тяжелый альбом для марок… Приподнял обложку белые яхты, золотистые корабли… Уж не собирается ли сам, как Одиссей, отправиться в странствия?

Митя опустился, как любят подростки, на пол. Было видно, что волнуется (на одной щеке бледное пятно, на другой — красное) и хочет спросить о чем-то важном. Неужто снова про обвинение в шпионаже?

— Пап, ты гений? Только честно.

— Нет.

— Почему?

— Потому что несамостоятельный. Но я… способный. А ты? Ты уверен в себе?

Митя не знал, видимо, как ответить. Лгать не хотелось. Однако и признаваться в слабостях… Он поджал ноги и устроился, как йог.

— Ты должен верить в себя.

— Почему?

— Потому что мутация. Мутация для спасения нашего этноса. Видишь ли, элиту революция уничтожила, в ледяные болота загнала, мы — внуки и дети слабых. Нет, среди них тоже были яркие, но они, как трава из-под бетонной плиты, выглядывали… О, если б свобода!.. Так вот — нам она досталась, когда мы уже сформировались, а вы ею дышите с рождения. Будь уверенней! Это твое время! Твоя земля! И ты обязан стать… очень талантливым. Иначе здесь будут царствовать китайцы, корейцы, индусы… не важно кто.

Сын долго молчал, потом кивнул.

— Об этом я могу говорить своей… своей подруге?

— Конечно. Если любишь ее.

— Я ее давно люблю! — с вызовом ответил подросток. И правый кулак сжал, как это делал иногда отец.

Алексей Александрович притянул сына к себе. Только как же совместить со всем этим собственное желание уехать прочь из этой страны? А никак! Можно работать во славу Отчизны и за ее рубежами!

— Ты о чем думаешь? — шепнула Муравьева. — Отпусти нос. Где твоя мадам?

Он, разумеется, пригласил Брониславу на банкет, причем она запрыгала, как дитя, словно боялась, что не пригласит. «Конечно, прибегу. Сразу после работы». Но что-то не видать жены. Стесняется, наверно. Знает, как многие еще недавно судили о ней: халда… не чета…

Однако во многом ли она виновата? Когда юный Алексей пришел к ней в общежитие, там вместе с Броней веселились тертые девки-пятикурсницы. Бронька, может быть, подыгрывала им, изображая роковую женщину… Зло ведь идет по цепочке. Но теперь-то она другая?..

— Айн момент! Уно моменто! — веселясь, бормотал Белендеев, шатаясь меж столами.

Сегодня он был чрезвычайно наряден: перстни и запонки сверкали на нем, как елочные игрушки, курчавые волосы прилизаны, насколько сие возможно, он улыбается направо-налево. Грянул час его торжества — наверняка человек пять-шесть уговорил уехать.

— Их бин хойте орднер, — добавил он подзабытую школьную фразу на немецком и даже подпрыгнул. — Руиг! — Приглашенная толпа наконец затихла. Друзья мои, — начал Белендеев ласковым, женственным голосом, сияя огромными очками и улыбаясь всем и вся, — современные идеи глобализма привели к тому, что нынче практически нет границ. Мы живем на одной земле, стоим, как в сказке Ежова, на одном ките… Или киту, как правильно? Только одни ближе к глазу, вторые — к плавнику…

— Вы, конечно, плавник! — насмешливо бросил Марданов.

— Может быть! — не обиделся Мишка-Солнце. — А вот Россия — глаз и сердце мира, наши — ваши — наши же! — ученые видят дальше всех, хотя икоркой кормят других… — Он запнулся. Он, конечно, этот экспромт с китом приготовил еще днем, но что-то вдруг разладилось в красивой речи. — Э, да что там! Кто знает меня, тот знает! Анна Константиновна, например. Из молодых да гениальных — Алексей Александрович… Да и вы, Вадим Владимирович, что нам делить?.. Я вас уважаю….

— Я тоже, проклятье, — пробурчал польщенный Марданов, наливая себе водки. — Давайте за Россию нашу многострадальную и выпьем.

Алексей Александрович не пил вина давно. И от одного бокала шампанского опьянел, как в юные годы. И вдруг услышал сам себя: оказывается, что-то говорит окружившим его милым людям — Кунцеву и Нехаеву, Муравьевой и Белендееву. Здесь же рядом стояла, кивая и почему-то конфузясь, с яблоком в руке его адвокат Елена Викторовна. Ага, ее Белендеев фамильярно обнял.

— Я не ценил вас, мои друзья, — бормотал Алексей Александрович. — То есть ценил, но…

— Мало! — не преминул сострить Мишка-Солнце.

— Нет… то есть да… но был слишком закрыт…

— Как СССР, — снова встрял счастливый Мишка-Солнце.

— Однако нам нельзя, как на Западе, мы сами по себе, во всяком случае — наше поколение… Понимаете, с одной стороны, мы вечный коллектив… так рыбки ходят в океане ромбом или кругом. Но с другой — каждый Ваня на печи… и никакими деньгами его философию… тем более с такой бесцеремонностью, как на Западе…

— Ты что-то не то говоришь! — остановил его Белендеев. — Господа! Объявляю танцы! Оркестр! — И на оркестровой площадке появились музыканты замерцал клавишами аккордеон, жидким золотом блеснул саксофон, встал стоймя контрабас, запрыгал чертиком скрипач Сашка. — Наши любимые мелодии!

И погас свет, и грянул рок-н-ролл. Молодежь напряглась, но танцевать этот старый танец не умела. А старикам он был уже не под силу. Но Белендеев заказал его, видимо, чтобы показать свою неувядаемую энергию. Вытянул за руку в центр адвоката Елену Викторовну, и они стали очень даже лихо выкомаривать всякие броски и вращения под нарастающие аплодисменты собравшихся. И вдруг Алексей Александрович понял, что завидует Белендееву, его раскованности, энергии… А ведь Мишка-Солнце старше его раза в два… Надо, надо заняться собой.

— Можно? — Перед ним давно уже стояла Шура Попова. Смутившись, Алексей Александрович вскочил из-за стола и, естественно, коленом задел его край, отчего стоявшая посередине бутылка шампанского подпрыгнула, соскочила на пол и разбилась.

— Ах, вечно я!.. — бормотал Алексей Александрович, поднимая с пола самый крупный зеленый осколок.

— Это к счастью, к счастью… — лепетала, также приседая, Шурочка.

Подбежали Белендеев и официанты.

— Алексей Александрович! Немедленно оставьте! Это не ваших рук дело…

— Как же не моих! — сокрушался профессор Левушкин-Александров. — Я разбил…

— Вот зануда! — смеялся Мишка-Солнце. — Вас дама приглашает!..

— Извините! — Александр Алексеевич, разогнувшись, обнял за тонкую талию Шуру, она опустила скромно глазки, готовая танцевать, но тут музыка кончилась. — Извините, Шура.

И как-то так вышло — не сразу отпустил ее, смутился сам, и смутилась она. Когда же заиграло старинное танго, Алексей Александрович хотел было сам пригласить ее на танец, но Шурочка уже танцевала с Володей Нехаевым, положив ему голову на плечо. Алексей Александрович поискал глазами Елену Викторовну — она сидела в компании с Кунцевым и Марьясовым. Их жен пригласили молодые ученые, и тяжелые матроны, полуоткрыв рты, как рыбы, ходили взад-вперед, косясь на украшения юных женщин.

Алексей Александрович сел и забылся. Его не беспокоили. А когда он вернулся, как из сна, в происходящее, то увидел: неугомонный Белендеев снова вылез к микрофону, на ресторанный подиум. Подав знак музыкантам молчать, достал из кармана пиджака какие-то бумажки и, помахав ими, начал торжественно зачитывать:

— Со мной едут: Левушкин-Александров… — В зале раздалось «ура!» Его лаборант Володя Нехаев… — Он перечислил около десяти человек, в том числе и Артема Живило, и Женю Коровина, и Вебера с Таней, любимых аспирантов Алексея Александровича. — Но это не все! Моим полномочным представителем здесь остается Кунцев Иван Иосифович. Мы сделаем ваш — наш! — институт филиалом преуспевающего университета в Бостоне! На договорах со мной будут работать: Марданов Вадим Владимирович, Муравьева Анна Константиновна, Золотова Елена Сергеевна… — По мере чтения списка в ресторане наступала полная тишина. Белендеев перечислил практически всех, кто сидел.

Получалось, что отныне весь Академгородок будет работать на него. Спрыгнул со сцены и поднял бокал:

— За наши успехи! За наши Нобелевские премии!

— За успехи! — поддержал кое-кто Белендеева. Но многие почему-то неловко переглядывались и молчали. Словно протрезвели.

«А потому что стыдно, — вдруг сказал себе Алексей Александрович, и кожа на его лице словно замерзла. — Нет, милые… Нет!»

— Алексей Александрович хочет сказать! — зашумели вокруг, увидев его поднятую руку.

— Я, собственно, хотел сказать… — Он медленно встал, стараясь больше не задеть стола (вызвав этим смех), тронул свой нос, и аспиранты, ожидая шутки, засмеялись. — Я, пожалуй, не поеду.

— Что?! Что он сказал?! — ахнул издали Белендеев и побежал к нему меж столами. — Ты что, Алеша?!

— Не поеду.

— Да он шутит! — Белендеев схватил его за длинную руку. — Леша! «Алеха жарил на баяне!..» Или ты пьян?! Очнись, милый! Ты будешь там наш мозговой центр… один из номинаторов фонда…

Алексей Александрович, хмурясь, оторвал руку, ничего не ответил и, сунув кулаки в карманы пиджака, опустился на стул. Белендеев тут же подсел рядом:

— Я же тебе отдаю на первых порах половину своего дома. Тысячу зеленых в месяц… — В ресторане стало очень тихо. — Ну что, что ты такое придумал? — сердито шептал Мишка-Солнце. — Ты же был согласен! Газеты вон пишут…

Алексей Александрович, как будто оправдываясь, пробормотал:

— Чтоб мы очнулись, видно, нужно публичное оскорбление. Весь этот список слышать… Короче, нет.

В зале наконец зашумели:

— Он серьезно?

— Или котировки хочет поднять?

— А куда выше?

— Но если он не поедет… А, Вадим Владимирович?

— Ну не поедет — так не поедет. Что ж теперь, проклятье!

Белендеев, озираясь, бросая растерянные улыбки вправо-влево, тихо увещевал народ:

— Да успокойтесь, он шутит! — И, обняв Левушкина-Александрова, сказал в самое ухо: — Или что, Алексей? Тебя там сломали?

Золотова пробасила:

— Он струсил. Его государство опустило.

— Все за вас болели! — донесся юношеский голос. — Ваши гневные слова в адрес властей предержащих доходили до нас. Вам верили…

— И вот выручили из черных лап! — подхватил Белендеев. — А ты? — Он дудел рядом, как осенняя муха, продолжая время от времени посылать вокруг, как луч света, ободряющую улыбку.

Левушкин-Александров отодвинулся, вытер ладонью ухо.

— Что ж теперь, снова туда напроситься, чтобы вы мне поверили?

— Если хочешь красиво выглядеть перед правительством, то давай, нищенствуй, живи тут… А если хочешь науку двигать вперед, она вне наций, она от гения… Не твои ли слова?

— Но продаваться не намерен! И никому не советую.

— А как же Сагдеев? Ты им восхищался. Или по одному можно уезжать, а вот так — сработавшейся командой — уже преступление? — Белендеев оглянулся и еле слышно добавил: — А как же Галя Савраскина? Ведь ждет! Я сделал для этого все!

Левушкин-Александров, меняясь в лице, молчал.

— Алекс, ты сам не знаешь, что говоришь.

— Может быть. Воля твоя.

— Ну, ты даешь! «Но я умру под этими березами…» — ядовито пропел Белендеев.

— Может быть.

Мишка-Солнце вскочил, хлопнул себя по лбу:

— Они с ним что-то сделали! Они, наверно, тебе вкололи транквилизаторы… И ты сейчас уже не тот? Как, помните, после аварии Ландау уже был не Ландау!

— Но тот хоть понимал, что он уже не Ландау, — сказал кто-то из молодых. — А этот не понимает.

«Кто это сказал? Иркин? Редкая скотина. Хорошо бы уехал».

— Не понимаю, — согласился, медленно вставая, Алексей Александрович. — Потому что я все тот же… До свидания, господа.

— А нам-то как быть? — воскликнул умница Генрих Вебер. — Таня, почему молчишь? Что нас тут ждет, Алексей Александрович?

Сидевшая возле него Таня Камаева во все глаза смотрела на своего руководителя. Она видела, что он решился, а ведь Алексей Александрович не тот человек, который просто так меняет решение.

— Да, да… — загалдели молодые парни. — Сидеть тут за шестьсот рублей, изображать мыслительную деятельность… Нет же работы.

Белендеев попытался остановить шум:

— Я, я вам дам работу!

Но они хотели услышать Алексея Александровича. Тот остановился у дверей, и люди услышали его дрогнувший голос:

— У меня нет ничего. Единственное, что я могу, — отдать вам свою зеленую тетрадку. — Кстати сказать, к его возвращению на работу в лаборатории на своем месте стояли и кейс, и «жесткий диск» со всеми прибамбасами, и тетрадка лежала. — Там идей хватит многим… Я не смог осуществить по причине недостатка времени, а может, бездарности. Есть весьма денежные проекты — клянусь хлорофиллом! Даже при нашей тупой политике, если их раскрутить… Но раздам при одном условии — вы остаетесь. Хотя бы вот вы — Артем, Генрих, Таня, Женя, Володя… Остальных не имею права упрашивать. Но я уверен: не может Академгородок, давший стране столько гениев, превратиться в круглый ноль.

Белендеев облапил его на выходе, он понимал, что вся затея рушится. Подпрыгивая, что-то шептал Алексею Александровичу, но тот не слушал. В голове у него гремел гул, только на этот раз веселый, — так бывает в весеннем березовом лесу, с первыми птицами и первым теплым ветром. Он все-таки сказал им. Хватит плыть по течению.

В ресторане поднялся гомон, как в школе у младшеклассников. Тут еще и саксофонист, подмигнув Шурке, заиграл соло блюз.

Анна Муравьева сидела, насупясь, и ничего не говорила. Золотова хрипло хохотала: втайне она радовалась, что Мишка-Солнце проиграл. Кунцев и Марьясов тонко улыбались друг другу — они-то ничего не теряли. Если такие, как Левушкин-Александров, остаются…

Все знали о знаменитой тетрадке Алексея Александровича. Понимали, что предложения его многое значат. Но как же подписанные с Мишкой-Солнцем договора? Как поговаривали, каждый получил кто по триста, а кто и по пятьсот долларов аванса… А сам Левушкин-Александров на какие шиши собирается существовать? Или просто так брякнул — и моя хата с краю? Он-то не пропадет — талантливый… Однако ведь и честный. Еще в студенческие времена многим просто дарил мысли, оригинальные решения… за конфеты, которые тут же, смеясь, отдавал однокурсницам…

Нет, он не бросит коллег. Но все же как, как он собирается спасать Академгородок? Знает ли сам?

Алексей Александрович нервно обнял Белендеева и ушел.

Банкет был сорван. Пир побежденных сорван.

30

Дома Алексея Александровича ждала старуха-мать. И телеграмма от Гали Савраскиной: ЖДУ.

— Мам, — сказал он. — я вас не брошу.

Ангелина Прокопьевна заплакала и прижалась к сыну, к его животу такой высокий у нее сын. Он сморщился — еще ребра ныли, — но она не помнила этого да и не должна помнить…

О чем же она плакала? О вечной несвободе сына? Она же знала, что он любит Галю. Или она плакала о том, что не может помочь ему, честному и странному, выросшему под потолок, весь в отца, тихо-яростному человеку?.. Она бы сама сейчас не объяснила.

За окном уже царила новая осень, мела по каменной городской земле новыми листьями, которые в стихах сравнивают с золотом, однако это золото имеет цену только раз в году, пока радует глаз… Но, с другой стороны, они гниют и становятся теплой крышей в лесу и в садах для множества крохотных существ, у которых тоже есть глаза, сердце и свой язык, который мы когда-то понимали и, может быть, когда-нибудь снова поймем…

Митьки дома нет. Наверное, со своей девочкой в кино. Интересно бы знать, какое кино они смотрят? И если скажут, как вчера, что смотрели «Девять дней одного года», верить ли?..

И всему тому, что я сам говорил в Доме ученых час назад — верить ли? Так ли я думаю действительно? Почему щемит горькая мука душу? Что с нами? Куда нам плыть, как спросил однажды Пушкин…

Громада двинулась и рассекает волны…

А еще птица-тройка скакала по белому свету, восхищая нас….

А может, и нет ничего — ни корабля, ни тройки, лишь тайга с вековыми нетающими даже летом залежами льда по оврагам… Есть земля, набитая золотом и нефтью, и мы тут стоим, мелкие, робкие люди, недостойные этой сказочной земли, потому она и продана на наших глазах — кажется, вся с потрохами — говорящим по-русски жуликам с видом на жительство в дальних странах… И нам тут уже делать нечего. Изображать патриотизм? Какой патриотизм? С любовью вот к этой гнилой березе, на которой дети хотели покачаться, а она рухнула и придавила соседскому мальчишке ногу? Что делать?

И вспомнились усмешливые слова покойного друга Мити: а делай, что делал. Если начал бриться, так и дальше брейся, пошел горную речку вброд переходить — не останавливайся… Так и будет. И нечего более изливать слова на измученную душу. Вспомни, что академик Соболев называл тебя вторым Резерфордом. Вспомни, что у тебя есть ученики, которые никогда не предадут. Вспомни наконец, что на Севере, на реке Кандара, живет скуластый сумрачный человек Катраев, который тоже не собирается никуда уезжать, он ждет на своем руднике от тебя помощи и обещает помочь тебе. Обещания, которые даются в тюрьме, на вес золота, не правда ли?

Алексей Александрович снова набросил на плечи старую кожаную куртку и спустился на улицу встретить жену — она звонила с работы, она сейчас подбежит, жаркая, верная, белолицая…

ЭПИЛОГ

А все могло быть иначе…

…Хотелось во второй раз пойти в общежитие, но он сдержал низменную, жгущую, как окурок в кармане, страсть и остановился попить холодного квасу на углу. В эту секунду ему на голову упал кирпич с поддона, поднятого на тросах строителями… Он долго потом лежал дома с сотрясением мозга и, придя к нему в подвал на Набережной, Галя Савраскина читала сказку «Маугли»…

А потом у них была свадьба в столовой № 22, а Бронислава вышла замуж за Митю, пока он еще не погиб… Митя сам неуступчивый, он покорил эту белую лошадь…

И они долго дружили — семья Алеши (где и сын Митька, конечно) и семья Дмитрия (где сын Алешечка).

Просто надо было в свое время сделать шаг в любую сторону — и ты выныривал из прозрачной коробки предопределенности. Немного больше усилия и света на земле больше…

Но и описанный год из жизни А. А. Левушкина-Александрова показывает, что талантливый человек всегда спасает других, а если получится — и себя.

2000–2002, Красноярск

― ОЧИ СИНИЕ, ДЕНЬГИ МЕДНЫЕ ―

(Из «Сибирских хроник»)

Посмотри на меня, Василиса!

Без тебя все горилки я пе'репил!

Посмотрела глазами василиска

стал я пепел…

Из стихов А. Сабанова

Глава первая

НЕВОЗМОЖНОСТЬ ПОНЯТЬ

1

Зашел в магазин купить плавленых сырков и замешкался — отгораживая пространство, здесь теперь торчали никелированные столбики, соединенные сияющими цепями, — магазин работает опять, как в советские времена, — с кассой по выходе. О да, Андрей не обратил внимание — над входом появилась красочная вывеска с колбасой, виноградом и цветами по краям: «СУПЕРМАРКЕТЪ». Добавились проволочные корзинки, обязательные для покупателей, да форма на молоденьких продавщицах, похожая на форму стюардесс.

Девушки сегодня — редкое дело — молчали, меж собой не переговаривались, но, стоя по другую сторону витрин, старательно улыбались посетителям, как тот стюард — почему-то вспомнилось — из романа про знаменитого капитана Немо, который (стюард) умирал молча и с улыбкой — то ли из нежелания открыть перед незнакомцами свою национальность, то ли привыкнув к бессловесному героизму.

Однако, плавленых сырков не было. Между массивными комками ветчины, обтянутыми крест-накрест фабричной леской и напоминавшими морды бульдогов в намордниках, и как бы под их охраной, имелись, конечно, имелись в наличии сыры немецкие и голландские, венгерские и бельгийские, круглые и овальные, как хлебы, и в виде труб и в виде квадратных кирпичей, в разноцветных одеждах, — нежные, они мерцали под мягким светом ламп, позевывая на разрезе маленькими ртами дырок, интригуя иноземными названиями, но все они были явно дороги. И дело не в их огромных размерах — лежали тут и мелко расфасованные, в серебряной бумаге, как раз годящиеся — как и наши плавленые — для намазывания на хлеб. Но эти были сложены плотными клинышками в круги и эллипсы, и представляли собой, судя по крохотным разъясняющим картинкам, чудесные сорта с креветками, с ветчиной, грибами, травами, к тому же были запечатаны сверху прозрачными крышками… Небось, всего парочку долек выковырять и продать не захотят? Нет, не захотят.

Оставалось почесать в затылке, как чешут в затылке все персонажи из сказок, ибо в таком магазине человек начинает ощущать себя персонажем, попавшим в несомненно сказочный мир. А поскольку Андрей Сабанов — русский, простой, так сказать, мужичонка из похоронного оркестра (первая скрипка, господа!), он и чесал в затылке. Точно таким образом чешут пальчики знакомой арфистки Оли по струнам, когда она выводит ласковые мелодии-переборы Рамо или Глюка. Когдато она поглаживала-почесывала именно так затылок Андрею (тренировалась и в полусне)… Хотя зачем вспоминать милую белогрудую, как свеженаметенный вешний снег, Оленьку, если она уже давно замужем, да и Андрей совсем еще недавно был женат и даже любил абсолютно неразвитую в музыкальном отношении даму…

Надо уходить. Пришел с пустым карманом — надо уходить. Время приходить — и время уходить… Если явится новый Сталин, то, вне сомнения, он более усердно, чем тот, усатый вурдалак, учитывая усталость народа от политики, примется использовать слова и ритмы из Книги всех времен. Время «кюшать» и время «нэ кюшать». Время разбрасывать камни — и время собирать оторванные головы…

Андрей и вправду хотел уже удалиться (был нетерпелив, стоял из чистого мазохизма), да вдруг заметил повернувшуюся возле (и ниже) своего правого плеча тоненькую, обрызганную насмерть духами горделивую молоденькую женщину. Стоит как солдатик или как балерина в классе перед зеркалом. Надо сказать, почти девочка, но очень изысканно и дорого одета.

На ней — голубая шелковая блузка, синяя юбочка с оборками, синие бархатные туфельки с синими камушками на ремешках. Да на левом запястье серебряный браслет с голубыми камушками, в правой ручке портмоне из синей опять-таки кожи. Личико у девочки будто в белой маске (грим или тонко помолотая мука?) — господи, зачем так мажется? Юная, чтобы показаться еще юнее? А вот волосы светло-рыжие, о которых вполне можно сказать золотые… нарочито спутанные, как бы мокрыми локонами спускаются до плеч, как у красавицы Венеры на картине Боттичелли… Правда, у той глаза зеленые, а у этой, разумеется, синие, да еще обведены синим карандашиком… русская дуреха. Хоть и выпятила подбородочек, как какая-нибудь американка. Наверное, предобрая душа.

Но когда Андрей заглянул ей в лицо, как шмель в подсолнух, эти глазки, даже не заметив человека, сонно перескочив, уставились на сверкающую витрину. Это уже всерьез. Это уже хамство.

— Вам что-нибудь еще?.. — прыгала птичкой с той стороны прилавка продавщица, видимо, не первый день зная юную гостью.

И юная гостья тихо что-то молвила. То ли «цванциг», то ли «тильзицер»… В общем, нечто иностранное, скорее всего немецкое, со всякими «ц» — близкое к Моцарту. И верно, вот уже продавщица режет ей роскошный, цвета спелой дыни сыр. Лучше бы она этим своим широким ножом взяла да зарезала незнакомку, гордую — ишь, личико вскинула. С такой красотой да с деньгами мелькать в постсоветской стране, когда у многих граждан в кармане пусто, а у отдельных господ с высшим музыкальным образованием, живущих в однокомнатной квартирке на первом этаже, стоят на столике всего лишь три сиротливые бутылки пива (кто угадает — российского или баварского, тому приз — машина «Volvo»! Ха-ха!..) в связи с собственным днем появлением на свет, где уже побывали Моцарт, Пушкин, Вавилов, Микельанджело, но ведь не удержались (грустная шутка), а я еще живу!.. И надо бы чем-то закусить, да зарплаты нет четвертый месяц, если не считать подарка алкашей — червонца — за то, что сыграл им вчера с завязанными глазами «Гоп со смыком»… Да, да, всё так. А когда растерян, и не ты один, когда многие вокруг еще и озлоблены, лица у людей становятся некрасивыми.

Это Маяковский написал когда-то: «Запомните, в шестнадцатом году в Петербурге исчезли красивые люди?..» Так вот, они опять исчезли. И в этакой угрюмой стране выходить на яркий свет подобным красоткам просто негуманно. А она, юная сияющая леди из новобуржуазной семейки, не понимает. Как сказал бы, желчно смеясь, любимый писатель Андрея В.П. Астафьев: «Не понимат! Потому что не проходила ни истмат, ни сопромат!» Вот у нее в проволочной корзинке уже покоятся палка сервелата, кусок сыра в желтой накидке, жестяная баночка с черной икрой и еще стеклянная конусообразная — с красной. И ведь не уходит, зараза, что-то еще берет!

Ясно, как то, что до-диез — это и есть си-бемоль, живет неподалеку, пришла в магазин, где ее знают. Еще раз равнодушно скользнула гляделками своего намазанного отрешенного личика мимо Андрея, мимо всех живых. Вот она, тряхнув золотыми, как бы мокрыми локонами, расплачивается с кассиршей, которая от восторга едва не плачет, принимая ее деньги… Вот красотка-манекен уже за пределами ограды перекладывает покупки в большую кожаную, опять-таки синюю да еще — опять-таки — с синими камушками по углам хозяйственную сумку. Андрей, естественно, ничего не взяв, шагнул следом за светлые цепи и стоял, не сводя глаз с этого равнодушного чуда.

Как дрыгается в кармане в полузабытом детстве гибкий обрывок хвоста, сброшенного ящерицей, так внутри всего существа Андрея, как это бывало с ним только в самые счастливые минуты, запрыгал-засверкал обрывок обольстительной мелодии из «Кармен» Бизе, того самого, о ком сестренка изумленно когда-то спрашивала у нервного угрюмого братца, пилившего на скрипке: «Без чего? Без „э“?»

Что-то в этой синеглазке было ему непонятно. Хотя неспроста она ему в день рождения встретилась, ой не неспроста. Оркестр, вечно звенящий в мозгу Сабанова, замолк. Палочка дирижера, взлетев, замерла.

Спокойно, очень деловито в свои пятнадцать-шестнадцать лет сложив купленное, вскинув небесные глаза — но не высоко, а только до уровня горизонта — чтобы видеть дорогу, да и глядя-то перед собой как-то неопределенно (уж не слепая ли она?), юная богиня пошла себе, неторопливая — цок-цок… не обращая внимания ни на то, что справа, ни на что, что слева (не из английской же королевской она семьи!..) — словно абсолютно уверена, что так и должно быть — она богата и ослепительна, а все вокруг не стоит ни малейшего интереса. И даже когда некий южный товарищ в серебряной двужопой иномарке лихо подвернул к тротуару и, откинув дверцу, золотозубо, горячо, щедро что-то ей предложил на своем орлином языке, она словно и не расслышала его — даже не отодвинулась от края тротуара… Плыла как пава дальше.

А может, у нее горе? Она будто в обмороке? На ее глазах, как на переспелой смородине, дымка печали? Андрей, Андрей, нельзя же так легко судить о человечке! Псих, ты не внимателен! Но увы, нет на ее ласковых глазках никакой дымки печали, а просто они, глаза, струятся мимо всех чужих глаз, словно играют в игру, словно созданы из синего воздуха, как помнишь в школьные годы колечки табачного дыма выпускали изо рта… уплывают, проплывают мимо, не удостаивая внимания.

В прежнюю эпоху так вели себя, должно быть, дети и внуки членов Политбюро… но те вряд ли сами ходили за покупками? А если этакая блажь и влетала в их пустые, как гитары, головы, то, небось, следом за ними топали секретные охранники.

Оглянувшись, Андрей никакой охраны, конечно, на заметил. Брели, сося розовые шарики на палочках, два молодца в спортивных бликующих костюмах зеленого цвета, да толстая беременная мамаша катила на коляске двойню…

Да хрен с ней, с юной девицей! Может, он встретит сегодня еще и другую. Мало ли на свете иных милых прелестниц, готовых помочь Андрею скоротать вечер, а то и оставшиеся 70 (60, 50, 40, 30, 20, 10…) лет. И вообще, зря мы придаем значение событиям, совпавшим по времени с неким важным для нас событием. Встреть он ее вчера, не в день рождения, — и внимания бы не обратил, ибо не ждал ничего такого уж особенного от жизни, был весел, сыт, рассеян.

Так что же он, до сих пор стоит, глядя вслед пропахшей парфюмерией до пят незнакомке?! Уставился на пустышку, которую родители нарядили, как елку!.. Андрей скрипнул зубами, крутнулся на стертых каблуках и пошел вон. Да, да, именно — вон, ему всегда нравилось это слово. «Вышиб дно — и вышел вон. Пушкин.»

И замерший было оркестр грянул продолжение — и его, Андрея, скрипка там ослепительно пела и царствовала…

В этот вечер он медленно пил пиво, заедая копченой рыбьей мелочью, купленной у мужичков на углу, и тускло смотрел, раздвинув тюлевые шторы, на улицу. Квартира ему попалась при размене, как уже отметил автор этого печального повествования, на первом этаже. Ночью в окно совались любопытствующие бомжихи — приплющивали к стеклу широкие носы и свинячьими глазками многообещающе моргали. В ответ на это Андрей хватал инструмент и, встав в демоническую позу, изрыгал несколько резких диссонирующих звуков. Испуганные дамы бальзаковского возраста мгновенно исчезали, как странные видения ночи. Державин бы написал «нощи».

Но тоска — это не ария Тоски, это ближе к волчьему вою… Андрей недавно и сам, напившись вдрызг после удачной панихиды (хоронили местного уголовного авторитета, заставили играть два часа подряд, но и заплатили щедро…), приплелся домой уже ночью и, открыв форточку, высунул далеко в темноту руку — вдруг кто-то заметит да и пожмет ее… Точно так делал Андрейка в детстве, в звездные ночи, надеясь, что ему пожмет ее с небес марсианин!

Но сегодня-то что делать? Взять скрипочку да заиграть бешено? Новые, еще мало знакомые соседи начнут стучать в стены. А если сказать им: платите, тогда не буду играть? И кто знает, может, и заплатили бы? Говорят, в Ереване есть (или был? Слышал лет семь назад, во времена СССР) некий хирург-академик, которому несли взятки, лишь бы не он оперировал… Но ведь Андрей замечательный скрипач, умеет и хорошо играть… Правда, теперь желательны, господа, помедленнее вещи… Рука, рука. Но что о ней говорить?! Андрей пил и не пьянел, хотя был голоден с утра, как в светлые консерваторские годы… Но тогда-то грели мечты о мастерстве и всемирной не меньше! — славе.

Всю-то я вселенную проехал

нигде милой не нашел!..

Я в Россию возвратился

сердцу слышится привет…

Открыл футляр — похожая на маленькую тупую женщину, красная скрипка возлежала на черном бархатном ложе. Каждый раз нужно цепко ее хватать, уговаривать, учить говорить чистым голосом. Скрипочка была недорогая видимо, беспородная. Андрей купил ее еще в юности в комиссионке — заработал в речном порту за полтора месяца погрузкой картошки и цемента… Корпус по цвету, как кипрейный мед или даже сургуч. С одного бока, на обечайке, царапина в виде буквы «V»… Впрочем, она аккуратно замазана прозрачным лаком. Колки по форме несовременны — с крылышками, как у бабочек. В эфы заглядывай, не заглядывай — никакой этикетки мастера на нижней деке не увидишь. Но звук радостный, плотный, если не форсировать игру… Кто знает, кому ранее принадлежал инструмент. Андрею покупка досталась в годы первого исхода евреев из СССР… еще Брежнев был жив… Имелась, правда, еще одна скрипка, на которой Андрей играл в восьмидесятые годы, солируя в оркестре филармонии. Почти черная, плоская, с чуть удлиненной «талией» — говорили, будто бы изделие Витачека… Но она есть собственность филармонии, покоится ныне в специальном сером сейфе в кабинете директора… доведется ли еще Андрею взять ее в руки?.. Выскочил на улицу. Нет ничего горше одиночества в позднелетние вечера, когда уже рано темнеет, улицы пахнут фруктовой гнилью, когда низко носятся ласточки в померкшем серо-багровом небе… впрочем, скорее всего, летучие мыши. Да, да, морда одиночества — это сморщенная мордочка летучей мыши, которая вцепилась лапками в твои волосы и нюхает их…

Постоял — вернулся в подъезд, сунул походя, машинально руку в почтовый ящик — странно, шебаршит некая записка. Прошел к себе, включил свет: «Г. Сабанов! (Раньше написали бы „Т.“ или „Тов.“ Сабанов. А „Г.“ — это как говно. Уж пишите „Гос.“) Мы приглашаем вас выступить у нас, в детском приюте по ул. Свердлова, 3-А завтра, в 14 часов. К сожалению, оплатить игру не сможем, но чем сумеем отблагодарим. Убедительная просьба — не отказать. Дети ждут.» Неразборчивая подпись. Дети ждут? Хорошо, он сыграет им. Что исполнить? Вокализ Рахманинова? «Лебедя» Сен-Санса? Ну и, если захотят петь, Андрей подыграет несчастным сиротам… Детям надо бесплатно помогать. Он тоже был дите. Ей богу.

Спал, накрывшись с головой, и грезил музыкой… И до сих пор он так спит, и до сих пор грезит. И всю жизнь ночами мерзнет…

2

СОН САБАНОВА

И вот иду я, как по льдинам,

по облакам — и я предстал

перед суровым властелином

всех этих рек, огней и скал.

Похож он чем-то на Толстого,

и на Бетховена похож.

В одной руке — святое слово,

в другой сверкает дух, как нож!

Я лепечу ему: скажите, мы

Вашим движимы умом,

иль в муравьином общежитье

своими мыслями живем?

Заранее, скажите, Боже,

любая пишется судьба,

иль я могу свободно тоже,

как Вы, туда лететь, сюда?

Иль все обман — и труд напрасный,

и это только сны мои.

Я как машина в день ненастный

не выскочу из колеи.

Иль есть простор, пусть малый, право,

как у боксера, что в углу

подныривает влево, вправо —

и выскочил… и я могу?!

И рек Господь страшнее грома,

да так, что онемел я весь:

ты не доволен кровом дома?

В тебе к чужому зависть есть?

В тебе от злобы кровь застыла?

Что гнешься, аки ствол свечи?

Уж не мечтаешь ли постыдно

прелюбодействовать в ночи?

Или воруешь? В тайном блуде

и пьянстве тратишь жизнь свою?

Но есть вокруг святые люди —

не любишь их? — Я их люблю.

Я всех люблю и всех жалею.

Но я хотел бы все же знать

могу ль пойти тропой прямее,

куда никто не станет звать?

Могу ль дерзнуть на то, о чем я

мечтаю в самом сладком сне?

Иначе жизнь моя никчемна —

как с черным спрутом на спине.

Иначе жизнь моя нелепа —

я тридцать лет в толпе плетусь?..

Но потемнев, молчало небо.

Пила и пела наша Русь.

А может, сами сочинили мы

Бога?.. Людям нужен стыд,

и нужен тот, кто в страшной силе

нас всех, безмолвствуя, простит?

А чтоб ступни его весомей —

он должен выше быть людей…

И снится мне земля соломой —

с пожаром мчащимся по ней…

3

Детский приют располагался в двухэтажном деревянном доме, обитом зелеными плашками в «елочку». Одна из стен — левая, если смотреть с улицы, с пустыря, — выпучилась, словно там некий карман, куда дети насовали всякого своего добра. Дощатая крыша также казалась зеленоватой, но не от краски — от плесени и наросшей травы. Зато над ней горделиво торчала самодельная телеантенна и вертелся флюгер с жестяным петушком.

Ворот не было — от них сохранились выщербленные кирпичные столбы, между которыми стояла женщина средних лет в белом халате, с ячменем на левом глазу и шерстяной ниткой на правом безыменном пальце. Она держала в руке пучок желтых хризантем.

— Вы Сабанов? — Она протянула человеку со скрипкой цветы. — Вера Александровна. — Мятое доброе ее лицо улыбалось. — Мы уж боялись, что не придете… Дети так готовились.

По скрипучей деревянной лестнице, где некоторые истертые ступени напоминали седла, они поднялись на второй этаж.

— Сразу к людям? — волнуясь, спрашивала воспитательница. — А может, вам что нужно? Вы скажите!

— В каком смысле? — нахмурился Андрей. Проклятая память… Почему-то вспомнилась знаменитая фраза Державина, которого лицеисты с благоговением ждали в зале, а он, появившись, с порога: «А где тут у вас, голубчики, нужник?»

— Нет, нет, — повторил Андрей. — Мне ничего не нужно, я сразу.

Вошли в большую комнату. Увидев дядю с футляром, дети вскочили и зааплодировали. Андрей, смущенно озираясь, кланялся. Видимо, это их «красный уголок» — висят портреты Ломоносова, Гагарина, Ельцина и Александра Матросова (с каких же времен он сохранился тут — точно такой висел в школе у Андрея?..) И конечно, неизбежный лозунг, начертанный зубной пастой на красном ситце: «Учиться, учиться и учиться!» Фамилия Ленин стерта, почти не угадывается — на этом месте клубится лишь бледное облачко.

Знали бы они, какая буря спит в этом облачке…

Андрей достал скрипку и смычок. Дети замерли. Собираясь в приют, Андрей надел свой единственный приличный костюм с заштопанным еще Людмилой левым локтем, но был, конечно, без галстука — хомуты на горле мешают работать. Впрочем, любимую «бабочку» вишневого цвета нацепил бы для важности, да потерял на каких-то поминках еще зимой…

Среди детишек, которые сидели поближе, Андрей сразу выделил для себя главного слушателя (он всегда так делал) — мальчика лет шести-семи в сиротской белой рубашке. Стриженый наголо, красноухий малыш уставился на гостя с трогательной гримаской — вот-вот расплачется. Наверное, любит музыку.

— Дети, вот это — скрипка, вы, конечно, знаете. Она из дерева и струн, как гитара. Когда-то считалась вульгарным инструментом простого народа. Но постепенно все поняли — это божественный, самый таинственный источник наслаждения. Она может петь, как человек… — Андрей повел рукой, и нежная мелодия пролетела по комнате. — Может — как флейта. — Андрей приложил смычок в самом низу, у подставки — и возник свистящий звук… А если вот эту штуку надеть сверху… гребешок… — Он посадил на струны сурдинку. — Голос у скрипки становится тихий, ласковый, как у мамы… — Ох, зря он сказал, как у мамы. Сразу глаза у детей намокли. И торопясь отвлечь музыкой повеселей, Андрей заиграл менуэт Боккерини…

Дети слушали, затаив дыхание, открыв рты, а стриженый мальчик — весь точно обмирая, наклонился вперед, веки как у птички легли на зрачки… И когда Андрей закончил, и все захлопали в ладоши, он не сразу опомнился и тоже захлопал зябко согнутыми ладошками.

В детстве Андрей точно так же обостренно воспринимал музыку. Не отходил от радиотарелки. А когда мама привезла из города патефонную пластинку и под иглой сверкающий страшный оркестр и хор грянули что-то мучительное и мрачное из оперы «Мефистофель», Андрей, корчась, лег на пол, словно ему в живот ткнули гвоздем… Его трясло, как электрическим током.

Исполнив для детей вокализ Рахманинова, скрипач увидел — бледный мальчишка спрятал от холода и переживаний руки меж коленками. И Андрей заиграл песенку про Антошку, которого зовут копать картошку…

А ведь у Сабановых мог быть такой сынок. И уже намечался ребенок, засветился, как новая звезда в космосе… Но скудость жизни и устойчивое неверие Люси в талант мужа привели к беде — жена тайком сбегала в больницу… Если бы хоть немного помедлила!.. В связи с неким новым праздником демократической России городские власти пошли на неслыханный шаг — дали музыкантам филармонического оркестра квартиры. И им, Сабановым, тоже выделили, и они с Люсей, не веря в свое счастье, переехали — да что «переехали»?!. Пешком перебрались — с улицы на улицу — из общежития химзавода в светлую двухкомнатную квартиру с кухней и ванной.

Но что-то уже надорвалось в их отношениях. Люся ночами плакала, а днем злилась по любому поводу. И глядя однажды на ее пухлое кошачье лицо, Андрей вдруг понял, что не любит ее. И даже в иные минуты ненавидит в глубине души эти покатые плечи грузчицы пороховых мешков, квадратный зад… и особенно ее теперешние поползновения как бы поинтересоваться музыкальной карьерой Сабанова…

Но как бросишь человека? Мы все воспитаны на русской классической литературе, проповедующей крест, который нужно достойно нести. К тому же остались и в новом времени «советскими людьми». Вот если бы Люся изменила… а тут просто не мила. Наверное, и ЗАГС не разведет? И женился-то Андрей на Люсе легкомысленно: вернулся из армии — на танцах в ДК Сибстали именно Людмила Николаевна Иванова первой попалась ему в горячие нервные руки…

И что же теперь было делать? Андрей пил и, разумеется, не с ясного разума пошел на грех. Он давно понял, видел ясно — рука больна (это лечить умеют только за границей), и ему никогда уже не стать великим скрипачом… И Андрей поехал летом к родственникам Люси, чего раньше избегал. Работая на строительстве новой бани, позволил шурину, алкашу в темных очках, уронить себе на пальцы тяжелые листы шифера… но перестарался в своем мазохизме… Листы, поданные с кузова машины, скользнули друг по дружке и своими извилистыми краями чуть не оттяпали, как тесто на пельмени, обе ладони Андрея. Слава богу, косточки остались целы, но шрамы долго не заживали.

И вот квиты — Андрей теперь не будет мучить равнодушных к музыке людей своей скрипкой, зато у Люси отныне есть квартира… готов уйти-с… Но Люся, понимая, что это как бы она погубила окончательно судьбу музыканта, настояла на размене… И уже сколько?.. года полтора Андрей Сабанов живет одиноко в однокомнатной. Слышал, что Иванова будто бы вышла замуж за парня из ее деревни — вместе учились в школе.

Дай ей бог счастья. Но, конечно, не с человеком искусства. Даже если ты во прахе лежишь, волосами оброс, ракушками покрылся, женщина должна верить в твои запредельные силы — иначе она не может считаться Музой…

Мальчик слушал скрипку — Сабанов играл неизбежного на подобных концертах романс Свиридова из кинофильма «Метель» — и круглые глаза сироты напомнили Андрею его собственные глаза на детской фотокарточке. Только у этого мальчика носик вздернут, а треугольные губки скорбно поджаты, как у Д.Д. Шостаковича. Наверное, много недоброго испытал…

— А теперь, дети, — поднялась женщина в белом халате, — мы поблагодарим нашего замечательного музыканта. Как мы это сделаем?

— Можно мне?.. — вышла девица в черном узком платьишке с красным бантом в волосах и вдохновенно-заученно начала (такие девицы есть и будут всегда):

— Музыка вдохновляет на труд, музыка утешает в часы горя. Музыка дает силы, как волшебная вода — только испей ее. Одной любви музы'ка уступает, сказал Пушкин, но и любовь мелодия. Вы, Андрей Михайлович, в нашем городе — как Паганини в Италии… Мы знаем и любим ваше творчество. Ваше удивительное мастерство помогает всем нам жить…

«Да позвольте, откуда вы знаете про мое творчество?..» — помрачнел и согнулся от стыда над столом Андрей. Всегда вспыльчивый, уже хотел замахать руками и выбежать, но перехватил умоляющий взгляд доброй воспитательницы (бровки вскинулись, как мамины прищепки на бельевой веревке). Мол, пусть говорит — это же она своим сверстникам говорит…

Андрей более старался не слушать — только сердце ныло от выспренней лжи, среди бела дня он будто в сон погрузился.

— …Мы обожаем ваш вкус, ваш ровный чистый звук… мы гордимся, что живем с вами в одном городе… в одно время… — лепетала где-то вдали девица с красным бантом.

Ну не для издевки же они! Что-то про звук… Наверное, прочитали аннотацию столетней давности в буклете симфонического оркестра, еще первого состава, когда его, Сабанова, — неслыханное дело — похвалил заезжий дирижер. Но служба в армии, беготня с гранатометом на морозе, ледяные ночи в казарме ослабили пальцы…

Словно сжалившись над скрючившимся музыкантом, Вера Александровна громко зааплодировала девице, которая тут же послушно умолкла и сгорбившись — чтобы выглядеть скромнее — пошла на место… Воспитательница торжественно объявила:

— А теперь, Андрей Михайлович, дети приглашают вас в нашу столовую… не откажите.

Детвора вскочила, однако тут же, сдерживая себя, образовала примерную колонну, которая медленно потекла мимо гостя в коридор, а уж оттуда — с топотом и визгом — посыпалась вниз, на первый этаж.

Столовая была тесная, низкая, здесь пахло хлоркой, на сдвинутых буквой «П» алюминиевых столиках стояли тарелки с хлебом и валялись россыпью алюминиевые ложки и вилки — некоторые из них скручены в пропеллер. На обед поварихи подали — среди них и сама Вера Александровна в белом халате вермишель с тушенкой, жидкую манную кашу, кисель.

— Кушайте! — укоризненно глянула воспитательница на Сабанова, который сидел, зажав между колен футляр с инструментом. — Инструмент можете отставить в сторону — никто не украдет. Верно, дети? А мы сейчас, раз-два, вспомнили… вилку надо держать в какой руке?

— В ле-евой… — ответили дети, уже хлебая ложками кашу и вермишель, но держа в левой вилки.

Андрей тоже взял легкую, жирную на ощупь ложку и увидел, что мальчик с круглыми глазами сидит неподалеку — смотрит на музыканта. Вдруг он встал, подошел и протянул гостю кусок хлеба.

— Ты чего?.. — неловко спросил Андрей. — Кушай сам.

— Ну, сядь рядом, раз уж подошел сюда, — разрешила Вера Александровна. Мальчик продолжал стоять. — Он у нас славный. Да вот — потерялся. Не знает, где его родители… — И шепотом, на ушко Андрею. — Сняли с поезда… Говорит, три раза проехал страну… вроде немного повредился умом. А так — умный, таблицу умножения знает.

В разговор вмешался лысый старичок — его Андрей сразу и не заметил. То ли завхоз, то ли тоже — воспитатель, он вышел с благодушным видом из-за столиков — пузатенький, в подтяжках крест накрест, весь сверкает — лысиной, пряжками и зубами, белыми, неправдоподобно молодыми:

— Молодой чел-эк!.. Рады видеть вас в наших пенатах! Вы кушаете с нашими детьми, мы оценили ваш поступок… не брезгуете! Но вы не можете не видеть, в каком положении пребывает бездомная молодежь России. И ее все больше, не побоюсь этого слова. — Он клонит круглую обритую голову к плечу и, вынув белый платочек из кармана, мелко смеется, радуясь быстрым смелым словам, которые летят из его рта. — А президенту наплевать с высокой башни, и всем его опричникам наплевать. Не правда ли? — Он тщательно вытирает уголком платка зубы и убирает его. — Вы кушайте, кушайте! Я отвлеку только на минуту.

Вынув из кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги, он нацепил очки — и сразу лицо его стало пугающе строгим, значительным. Андрей тут же вспомнил несколько человек, похожих на этого старика — идиота-военрука в школе, ефрейтора в армии (который командовал: копать отсюда до обеда!..) и собственного отца — да, таким он тоже бывал…

— Молодой чел-эк, мы уже обратились ко многим знаменитым писателям и художникам. Нас поддержали. Подпишите и вы наше требование — президента и правительство немедленно в отставку. Согласны? Дети, которые так любят вашу музыку, все до единого подписали, верно, дети?

Дети молча и растерянно молчали, глядя то на гостя, то на старика.

— Я вообще-то музыкант, вне политики… — краснея, пробормотал Андрей.

— Но вы гражданин, — подскочил на каблуках толстяк, сверкая очками. — Вы же видите — страна в руинах… искусство не поддерживается… Вам в филармонии не платят зарплату уже сколько? Пятый месяц?

— Четвертый… ну, не важно…

— Нет, это очень важно! Очень!

— Владимир Ильич, — остановила его нерешительно воспитательница. — Может, дадим нашему гостю подкрепиться?.. А все остальное сделаем позже, в рабочем порядке? — Она тоже знала необходимые старые слова.

— Да конечно, вы ешьте, ешьте! — сняв очки, заулыбался старичок и снова достал белый платочек. Но продолжал цепко, не мигая, разглядывать жидкого в кости, с мальчишеской русой челкой гостя. — Потом так потом.

Но кусок уже не лез в горло. Андрею показалось — дети разочарованы его нерешительностью.

— Я хочу сказать, — невнятно заговорил Андрей, обращаясь, пожалуй, именно к ним. — Я понимаю, ужасно, что вот так пока не налажена наша жизнь… Но мы будем к вам приходить… я поэтов приведу, сказочников… — Он говорил не то, но коли начал, надо было что-то сказать. — Очень желаю, чтобы нашлись ваши родители… ваши близкие…

— А то возьмите да усыновите! — воскликнул старичок, обрадованный возможностью продлить разговор. — Вот будет почин! Всем починам почин! Если все музыканты-писатели России возьмут себе по одному ребенку… это же целое поколение образованных людей вырастет! — И он снова вытер платком свои сверкающие зубы.

В столовой стало тихо — только слышно, как хрипит в легких у сидящей рядом доброй воспитательницы.

— Да я неженатый… мне пока затруднительно… Возможно, попозже… да?.. — бормотал Андрей, глядя под ноги.

Снова Вера Александровна выручила его:

— Да выпейте хоть киселя!.. Вот ваш кисель, — она пододвинула по столу стакан с красной жидкостью. — И не брезгуйте… до дна.

Еще не поняв, что это может означать, и чтобы хоть как-то уйти, наконец, от страшной для детей темы, Андрей взял и махнул — считай, до дна — жгучий спирт, разведенный сладким киселем. Поперхнулся и под общий хохот — дети-то вряд ли поняли, что он выпил — сам заулыбался.

И не зная, что еще тут можно делать дальше, Андрея достал из футляра между ног скрипку. Играл, что в голову придет — «Спи, моя радость, усни» Моцарта, вальс из оперы Вебера «Волшебный стрелок»… А потом стал торопливо рассказывать, не мог остановиться:

— Самым знаменитым мастером, изготовлявшим скрипки, был Страдивари. Он жил в Италии. Вот он ходит, рассказывают, вдоль заборов, пощелкивает по доскам, выстукивает… звук понравился — оторвал доску и унес домой. И никто на него не обижался. Понимали — из этих деревяшек он делал скрипки, которые стоили дороже золота… Конечно, я не призываю вас отламывать чужие доски, — вдруг стушевался Андрей, увидев, как насмешливо смотрит на него старик. — Я к тому, что талантливые руки могут из ничего сделать что-то очень хорошее… Один бездарный мастер купил у него самую бесценную скрипку, разобрал на части, чтобы из таких же частей повторить самому… Но его скрипка не пела, а визжала, хрипела… Даже дети Страдивари, от которых отец не прятал своих секретов, не смогли создать такие волшебные инструменты. Это дар божий… И любой талант — дар божий…

— Талант принадлежит народу… — погрозил пальцем лысый старик. — Он дан вам народом, через школы… через родителей…

— Да, да, — кивнул Андрей, лишь бы отвязался человек. И продолжал, обращаясь к детям. — И в каждом из вас он есть… надо только понять, в чем он…

Когда, наконец, вся эта мука — напряженные глаза детей, поминутные попытки круглоголового старичка перевести разговор на политические проблемы — кончилась, и можно бы убежать, воспитательница взяла гостя под руку, обмякшего, будто ослепшего, и повела в комнатенку дирекции, здесь же, на задах столовой.

В кабинете стояли двухтумбовый стол, два стула и складские весы. В углу белели метровые мешки с чем-то сыпучим. Криво висел портрет Макаренко.

Женщина достала из-за стола и протянула музыканту тяжелый полупрозрачный пакет размером с подушку.

— Это что? — смутился Андрей.

— У нас нету денег, — жалостно заглядывала ему в глаза Вера Александровна. — Мы — товарами. Вы уж извините, Андрей Михайлович, просто так отпустить не можем. Мы же знаем, что и людям искусства кушать надо…

— Нет, нет!.. — Андрей попятился, споткнулся о весы.

— Сами дети так проголосовали, не верите? Они же все теперь понимают… — Женщина держала перед ним мешок. Веко с ячменем на ее левом глазу дергалось.

— Что там? — в сотый раз краснея в этом заведении, тихо спросил Андрей.

— Сахар. Манка.

— Я не ем сахар и не ем манки.

— Ну, хоть что-нибудь возьмите! — Воспитательница повела взглядом по комнате.

Андрей топтался у самой двери.

— Чего они не едят?.. — наконец, с кривой улыбкой выдавил из себя. — Чего не любят?

— Морскую капусту, — легко ответила женщина. Рассмеявшись, показала на подоконник, на котором высилась горка жестяных банок с зелеными наклейками.

Но только раскрыла она зев пустого пакета с Кремлем на боку, как на пороге возник бритоголовый старичок, в руке он держал лист бумаги.

— Нет, нет… — запротестовала воспитательница, вдруг перейдя на тоненький голосок. — Умоляю вас, Владимир Ильич!.. мы договорились обо всем этом в следующий раз? Вот, берет только капусту… говорит, то, что дети не любят.

— Это он молодец. Хотя морская капуста тоже полезна, — закивал старичок, с сожалением убирая документ в карман. — Вы играете на свадьбах и похоронах, молодой человек. Ничего, скоро сыграете на похоронах этой власти. Вы же не можете поддерживать власть воров? Разрешили воровать. Ленин разрешил производить и торговать, а эти — воровать. Кто успел, тот и съел. — Он ухмыльнулся до ушей и достал белый платочек. — На деньги, которые выделил коллектив, получится… банок десять?

— Возьму три, — отрезал Сабанов. — Раз уж вы настаиваете. — И, кивнув воспитательнице, зажав подмышкой футляр со скрипкой, с гремящим пакетом в руке выбежал вон из деревянного дома, чтобы не видеть больше, как этот старик будет протирать до блеска свои молодые белые зубы.

И вообще, Господи, как все это мучительно!

Нужно ли говорить, что теперь, оказавшись на улице, Андрей вмиг опьянел. И побрел медленно, не зная сам, куда ноги приведут.

«Почему же я не спорил с этим старым хреном? — начал он вяло упрекать себя. — Сегодня есть главное — свобода. Да, да, но почему стыдно об этом говорить?.. Особенно в детском приюте. Старик закричит: свобода от родителей?.. свобода от нравственности?..»

И увидел, что стоит возле магазина, того самого супермаркета, где вчера встретил набрызганную духами, намалеванную — словно в белой маске актрису японского театра — юную дурочку с глазами, высокомерно глядящими сквозь всех. И подумал: «А вдруг она и сегодня тут что-нибудь берет?» И сам себе признался, что девочка — красоты невозможной.

И вдруг его обожгло: «Болван! Да она из таких же сирот, каких ты сегодня видел! Ее удочерили! Нарядили! И учат ни с кем не разговаривать. Идиот! Вот кто она!..»

И она показалась в дверях супермаркета — да, да, это не кто-нибудь другой!.. — видимо, все уже купила и собралась домой. Одетая точь-в-точь как вчера, намазанная как вчера, только личико грустнее да синевы вокруг глаз побольше. Может, приемные родители поругали, а то и побили ее.

«Да, да, как же я сразу не заметил! Она и шагать-то старается, как модели на подиуме, бедрами вперед. А смотреть на других людей просто боится.»

Опьянев почему-то еще сильнее (надо было поесть каши-то, поесть!), Андрей с футляром в одной руке и брякающим пакетом в другой, тащился следом за девчушкой. Остановить. А о чем спросить?

Она шла по прямой, высоко подняв голову. Андрей вспомнил, как в приюте детей учат не торопиться к столу, а в столовой — держать вилку в левой руке. Она тоже учится держаться, как воспитанная юная дама. Конечно, детдомовская.

Ах, как хорошо — на пути светофор! Да здравствует красный цвет даже в эру демократии! Все остановились — и, представьте себе, красотка тоже. Андрей, пользуясь моментом, чтобы получше рассмотреть ее, быстро ступил на асфальт улицы в полосах «зебры», и этак лихо повернулся к своей возможной судьбе… Ведь ничего на свете нет случайного, ничего нет случайного! Увы, юная мамзель с белым накрашенным личиком стояла, слегка морща лобик и глядя сквозь Андрея, словно он был стеклянный.

Впрочем, пауза не затянулась, Сабанова тут же едва не сбила машина — за спиной завизжали тормоза… зашипели колеса, как сало на сковородке… И грянули хриплые выкрики:

— … твою мать!.. мать!.. мудак!.. Ты чего тут?.. обосрался, чего стоишь?.. мать!..

К счастью, не оказалось рядом милиции, забрали бы музыканта… ведь еще и нетрезвый… Ах, если бы забрали — девица, возможно, обратила бы внимание на уводимого в наручниках… хоть засмеялась бы вослед… Но вряд ли! Минуты две уже гремел, как гром из облаков, русский мат-перемат со всех сторон, а незнакомка и бровью не повела — все так же стояла, наморщив озабоченно лобик, перед несносным красным светофором. Спокойно, как умудренная жизнью старушка.

А может, она и есть старушка??? Ей сделали подтяжку на морде или как там называется? И ей уже ничего не интересно?

В секунду, когда загорелся желтый, и красотка с удовлетворением уже чуть подняла правую ножку в синей туфельке с синими камушками на ремешке, чтобы ступить на асфальт, Андрей нарочито громким, актерским голосом спросил — правда, глядя в сторону — на случай, если она оскорбит насмешкой (а он тут же ответит, что обращался не к ней, а… к кошке, рыжей, безухой, которая сжалась возле дымящей урны):

— Вы тоже — любите — немецкие — сыры?

Не слышит!!! Может, глухая? Говорить говорит, но не слышит? Прошла мимо, вильнув бедром. Наверное, ей папа наобещал в мужья красавца шотландца или негра с золотым гнутым ломом на шее. Может, именно такому гостю в доме и несет юная раскрашенная особа всякие вкусности из магазина. Ступает звонко по каменной земле, не глядя ни вправо, ни влево, отчуждая всех.

Андрей снова обогнал ее и, дурашливо раскинув руки с футляром и пакетом, замычал в лицо:

— Слушай, давай я тебя удочерю? У меня тебе будет лучше! Я из тебя человека сделаю!

И только тут незнакомка словно споткнулась, ее глазки быстро — словно в молнию — раза два заглянули в душу Андрея — и отлетели:

— Вы с ума сошли, — тихо сказала она. — Я — женщина. Пропустите.

— Ну-у, если женщина… — Андрей никак не мог понять, что его с такой силой тянет к пустенькому существу. Хватит же, болван, отойди в сторону. — Если женщина — выходи за меня… Я буду любить тебя больше, чем твой миллионер. — Он продолжал бормотать скорее по инерции. — Буду любить как небо — и птиц… как попугай — музыку… А?

Ничего не ответив, только снова озабоченно наморщив белый лобик, она скользнула мимо — и, нажав на кнопки, скрылась за железной дверью подъезда краснокирпичного дома с арками и башенками — он недавно тут вырос, на проспекте Мира, прямо в центре города. Вот оно что. Действительно, жена богача.

Шел бы ты подальше, Андрей, пока тебе рыло не начистили, в скрипку не нассали, да еще твоими же банками с капустой в спину не засадили.

И правда — он услышал негромкий насмешливый голос:

— Чё ищешь, парень? Вчерашний снег?

Обернулся — двое громил, впрочем, с добродушными лицами, в зеленых шелковых спортивных костюмах. Да, он их уже где-то видел. Это ее охранники? Ну, тут и вовсе круто. Вали домой, Андрей Сабанов. Кто ты такой для таких девушек?

И он побрел домой — со своей дешевой скрипкой в футляре и тремя банками морской капусты…

4

СОН САБАНОВА

И я спускаюсь к Вельзевулу.

В аду вокзальный душный гул.

Сидит, ружьишку дуя в дуло,

на старом стуле Вельзевул.

Мычит, ногой бутыль катая.

Лицо — как кованая медь.

О чем спросить бы негодяя? —

Могу я раньше умереть,

знаком с шагреневою кожей…

Добавил бы таланту мне!

Моргает тускло глаз заросший,

как ноготь мертвеца на дне.

— Не прыгай предо мной, как заяц!

Итак, я помогу тебе —

но дашь, о чем и сам не знаешь,

чему лишь быть в твоей судьбе.

(Чего еще я сам не знаю?

Что явится в судьбе моей?

Да вряд ли… только скука злая

да пара скомканных рублей.

Давно я одинок на свете,

давно в ночах я одинок.

И может быть в моем ответе

одно согласье, видит Бог.)

И сатана рычит довольный: —

Коли согласен — по рукам…

И только в сердце стало больно,

как будто побывал он там.

Зато идти по красным углям

не жарко и не трудно мне…

И вот к себе вернулся утром —

а что же это на стене?!.

Висит посол нечистой силы —

моргает глазом паучок…

Нет, показалось. Отпустило.

Я все ж договориться смог!

А он того не знает — знайте! —

жизнь моя в будущем пуста…

А я прибавил ли в таланте?

О, пятипалая звезда!

Рука работает на скрипке,

как десять самых быстрых рук.

Но почему же без улыбки

стоит во тьме мой старый друг?

Но почему же звука нету —

хоть весь я изодрал смычок?

И я кричу живому свету:

какой же в договоре прок?!

И вдруг встают сверкая залы,

где лампы — будто виноград,

Где мчится — на меня, пожалуй —

аплодисментов водопад!

Дворцы Парижа, Вены, Бонна…

газетный снег… радиогам…

И только сердцу больно, больно,

как будто побывал он там…

5

«Все бред. Возможности упущены. И мы не Моцарты, не Пушкина. Если бы в свое время не жил в сырой избе на свайках у болотистой протоки… да и другой наш сельский дом возле оврага был не лучше — весь в щелях… если бы уехал в молодости учиться в Ленинград, а ведь советовал один бывший ссыльный музыкант, дед с лицом Мефистофеля, даже адреса питерских коллег предлагал… Впрочем, и Питер — сырой город… и дело не только в артрите… В конце концов, полечился бы на грязях… совсем рядом есть озеро Учум, многие музыканты приезжают руки-ноги там погреть… Вот если бы ты умел верить в себя, сковывать свои нервы… не падать в обморок, когда работа идет не так прекрасно, как хотелось бы… если хладнокровно медлил бы, не летел на сладостный огонь — женился не на Людмиле, а на девушке высокообразованной, нежной, которая любит музыку… если бы… то был бы сейчас не Андрей-скрипун, а маэстро АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧ САБАНОВ. Не таскался бы по свадьбам-панихидам… Если бы.»

Все — если бы. Да у самой матушки-России каждое десятилетие в судьбе это «если бы»! Но что на Россию ссылаться? Тебе кто мешал?..

Поел с хлебом морской капусты, запил водой из-под крана и сел у окна, подперев лицо ладонью, как Аленушка у озера на картине Васнецова. Его и дразнили в детстве девчонкой. Он был, как девчонка, хил телом, его били ровесники. Но упрямый и бледный, отрастив волосы до плеч, Андрейка постепенно отвоевал себе пространство в стороне. По настоянию матери пошел учиться в седьмом классе еще и в музыкальную школу, которую закончил на пятерки. Всегда на чем-нибудь тренькал — на пиле, когда дрова пилили, на стаканах, налив в них разное количество воды…

«Но разве тебе не везло? Мама, продав теленка, не тебе купила в детстве скрипку-четвертинку? И все в деревне вокруг терпели, когда ты во дворе пиликал на ней до ночи. Даже Райка, рыжая дворняга, тебе подвывала… Все впустую. Ничего из тебя не вышло. Ты — посредственность. Способная посредственность.»

Уже тогда от боли в пальцах мутилось сознание… переигрывая, торопясь, доводил себя до бешенства… и нет, не тщеславие подгоняло, било в спину кнутом — страсть к совершенной игре. Падал возле дров, жевал в бешенстве опилки… И опускались руки, неделями ничего не делал. Шлялся с двоечниками из младших классов.

Получив «аттестат зрелости», по совету сестры без особой надежды поехал в город, в недавно открывшуюся консерваторию. И его в этом огромном белом доме с колоннами и зеркалами — бывшем дворянском собрании — приняли с первого захода! Профессор, похожий на Чайковского, проверил слух и внимательно осмотрел пальцы бледного сутулого парнишки… Ласково посоветовал немного укоротить космы: «Попадет волос под волос смычка — запутаетесь как ведьма…»

В школе Андрей не блистал знаниями, а здесь не пропускал ни одного занятия — не только сольфеджио и прочие обязательные уроки, но и бегал на класс композиции, он помнил — Паганини был еще и композитор… И профессор Куликов поощрял Сабанова — и Андрей делал, по словам учителя, грандиозные успехи, играл соло на студенческих вечерах… Но неожиданно Куликов упал на лестнице консерватории, умер от разрыва сердца. А новый учитель — старец Рокетский со впалыми щеками (они у него как эфы на скрипке) из Одессы — сказал, что Андрей не так держит пальцы, слишком шикует смычком, надо строже:

— De'tache', если оно связное, должно быть плотным, как кирпич (это про серию кратковременных штрихов смычком)… А пиано не должно быть рыхлым, как сидение дивана… — Одним словом, начал переучивать. И дело у Андрея пошло наперекосяк.

И не с кем было посоветоваться. Друзья-завистники с ухмылкой отворачивались: каюк любимцу Куликова… Ему б уехать в Ленинград, где командуют несколько «куликовцев», но Андрей нерешителен… А дома в селе трагедия — даже письма получать оттуда мучительно… Сабанов-старший, служивший в милиции райцентра небольшим начальником (пожалуй, даже сейчас Андрей затруднился бы назвать должность), был уволен по причине задиристости: толкнул кулаком в грудь сослуживца, который ругал Сталина. Старику бы радоваться, что теперь сокращения проводятся тихо, без расстрелов (вон что пишут про его любимые 30-50-е годы!), а он запил. Еще вчера ходил надутый, важный, подолгу отчитывал пьющих плотников, заваливших улицу обструганными бревнами, а теперь сам стоял у какого-нибудь оврага, глядя вниз, покачиваясь и скрежеща зубами. То ли от срама сгорал (отстранили от власти! Люди могут подумать: тоже — из-за пьянства! А его — по политическим мотивам!), то ли не представлял себе, каким еще делом может заняться — власть, даже маленькая, многих в России развратила…

Мать Андрея, тихая ласковая женщина, призывала к смирению, указуя на иконы, лила слезы, уговаривая Михаила Илларионовича не писать больше никуда писем, а он писал. Наконец, отца устроили на работу по линии сельского хозяйства в райисполком, но он продолжал оскорбленно отчуждаться от мира. Андрею еще в школе было совестно за него — надо же, уважает кровопийцу в кителе! Портрет его держит в избе над столом…

Сестра Андрея Лена (она старше его) с радостью уехала в областной город, вернее даже — в закрытый пригород на окраине, куда и при желании приглашающей стороны не всегда и всякого пустят — вышла замуж за инженерафизика Диму. Отец пару раз наведывался за сорок километров пьяный на КП, показывал стертые красные корочки, но его вежливо разворачивали обратно, в родимое Старо-партизанское. Правда, иногда дочь сама являлась, привозила диковинные в те времена в сибирской тайге апельсины…

К Адрею же в городе отец не заезжал — не тем занимается волосатый сын. Когда Андрея с четвертого курса консерватории забрали в армию, в пехоту (пойти в военный оркестр он не захотел — и поступил, упрямец, глупейшим образом!), то узнал из писем матери: Сабанов-старший едва не умер, сильно болел, говорить не мог — только мычал. Но зато, как писала мама, прекратил пить водку — засел сочинять самую правдивую историю современной России, за каким занятием и застал его сын, вернувшись из армии.

Важный, лысый, в очках, как тот говорун с бумагой из детского приюта, отец показал сыну пять школьных тетрадок: там все было расписано по годам — участие М. И. Сабанова в войне… участие М.И. Сабанова в восстановлении народного хозяйства страны… борьба М. И. Сабанова с хулиганами и ворами… В последней главе он, как истинный сталинец, проклинал за распад СССР Горбачева и Ельцина… Анафема, писал он, «Иуде с отметиной»… Анафема — «Беспалому»…

Дочь звала, и мать не раз предлагала старику перебраться в закрытый город — там снабжение лучше, нет преступности, да и некому водиться с народившимся внучатами. Но отец бунтовал в своем райцентре, где даже элеватора нет, зерно возят в соседний район, а имеется лишь воняющий на всю округу рыбзавод да не менее вонючая маслобойня… Сабанову-старшему все мнилось — вспомнят о нем, вспомнят и с пионерами под оркестр придут, попросят прощения. Но никто к нему не приходил… бывшие секретари райкома все куда-то подевались — говорили, в бизнес ушли… И наконец, старик согласился-таки переехать к дочери как в изгнание — и то лишь ко времени, когда волна бедности и бандитизма достигла и секретных зон. Мать увезла его, почти уже невменяемого, жалкого, что-то невнятно бормочущего, с мокрыми кривыми, как волнушки, губами, за колючую проволоку.

А Андрей… что Андрей? Да ну его как пистон под курок, и вообще всех этих музыкантов и поэтов! Михаил-то Илларионович мечтал: сын станет генералом и всем врагам великой страны покажет, где раки зимуют… Надо — и до Индии дойдет. Правильно призывает политик Жириновский. Даже не верится, что у Андрея отец с такими смешными взглядами… Если бы старик нал, что для сына тягчайшими днями в жизни оказались именно два года в армии. И не из-за учений на морозе, не по причине чистки сортиров и не по причине прочих прелестей службы. Нет. Из-за хамства полу-офицерья, из-за унижений и поборов, которым «деды» подвергают первогодков, из-за страшного закона: «Молчать, пока зубы торчать!..» А уж юмор армейский! Андрей никогда не забудет:

— Девушка — консервная банка, один раскрывает, другие пользуются.

— Что такое девушка? В 16 лет — дикая, как Австралия, в 17 — жаркая, как Африка, в 18 лет — открытая, как Америка, в 19 лет — разбитая, как Германия.

— Лучше слышать вой шакала, чем клятву девушки.

— Снимай ремень и бей в п-здень… Ха-ха-ха!.. Га-га-га!.. Гы-гы-гы!.. — Самые низменные чувства вместе с черными кишками через рот выворачивает эта армия. Правда, говорят, в войну иначе…

Отец мог бы рассказать — он-то совсем юнцом попал на фронт, в 1944-ом. Но уже вряд ли расскажет — Андрей для него стал чужим, можно сказать, политическим противником, понимаете ли (его любимое выражение «понимаете ли»). После развода сына (и кого узнал о разводе? Наверно, земляки из села, заезжавшие к Андрею переночевать, доложили…) прислал писульку с каракулями, напоминающими колючую проволоку: «Как можно рушить ячейку государства?! Это влияние буржуев с их „свободой“ любви!..» Андрей отбрил в ответ: «А как же тогда твой Ленин и его отношения при живой Крупской с красоткойреволюционеркой Инессой Арманд?»

Лысый угрюмый батя не ответил. И более не писал сыну. Верно, окончательно и бесповоротно обиделся на сына. И теперь сочиняет, как Пимен, шестую тетрадь — про Чубайса и прочих демократов…

И остался Андрей один-одинешенек в России. Где друзья по консерватории? Самые талантливые — опять-таки в Питере и в Москве. А с бездарностями встретиться, водки купить? Захохочут, как вороны: «Снизошел?! Ну и чем ты лучше? Сшибаешь, как и мы, червонцы…»

О многом сегодня вспомнил Андрей после встречи в детском приюте (никак из головы не выходит мальчонка со скорбными губками)… До ночи просидел, думая и о своей надломленной жизни…

Мимо окна, жужжа, быстро летели подростки на шариковых коньках («А мы когда-то на велосипедах ездили»). Промелькнули на бешеной скорости округлые таинственные иномарки. Наверное, в одной из них сидит, блаженно вдавившись в богатое кожаное кресло, и та девица с набеленным личиком. Идиотка.

Ничем не лучше бывшая жена — грудастая, холодная, как пингвин… Когда уходила, Андрей отдал ей телевизор — смотрите свою политику! У него есть свое высекание огня из кремня — скрипка. И уже давно не интересовался новостями, разве что местными. Если застрелили какого-нибудь банкира или хоронят ветерана в орденах — из разговоров в толпе скрипач похоронного оркестра что-то узнавал… Страна катилась черт знает куда.

Правда, Людмила оставила бывшему мужу старенький «кассетник» — пусть слушает до одури свою любимую музыку… И он иногда включал магнитофон, ставил наугад одну из захватанных кассет — там уже не разглядеть надписей, и никогда не знаешь, что сейчас заиграют. Нажимал на «play» — и засыпал… И сквозь сон было слышно, как тренькает и тихо рассыпается веером весенних сосулек на асфальте рояль Моцарта, и жалобно, жалобно поют скрипочки, и взмывают, как ласточки, в небо…

Но сегодня не до сна. И не до музыки. Всю ночь сквозь мглу на него смотрят круглые глаза потерявшего родителей мальчугана, который чувствует музыку так же болезненно и сладостно, как серебряная листва ветлы — ветер… Может, правда, — усыновить? Но на какие шиши растить его?

И еще эта девчонка-женщина… два раза быстро заглянули в душу ее растерянные фиалковые очи… Да кто она такая и что он к ней пристал? Еще не хватало увлечься малолеткой. Тоже мне, Лолита постсоветской эпохи… И все же таится в ее облике загадка… не полная же дура — так мазаться! Видит Бог, есть в лице ее запрятанное страдание… Но ты и ей не поможешь. Гол, как сокол. С гундосой магазинной скрипкой. Хватит! Спать! И забыть — эту прежде всего.

Включил магнитофон — заело, хотел вынуть кассету — потянулась пленка, вырвал метра два… выключил. Спал плохо.

Утром ожесточенно полез под ледяной душ и выскочил на улицу.

Хватит. Он сегодня, он сейчас идет в ненавистный цыганский оркестр — приглашали. Будет играть вместе с кудлатыми веселыми хлопцами, тряся задом, по ресторанам. Там хорошо платят.

Но судьба поворачивает, куда ты не ожидал… Еще не раз Андрей задумается во снах и среди бела дня, что же это такое — случайность в жизни… Случайность — корнями восходит к случке собак? Нет! Случай — безумие с луча лунного… Или: случай — слушай чаянность… Престань, доморощенный лексиколог! Твое дело — пила, смычок. Но ведь и смычок — смыкает… Сомкнутые губы — тайна. Сползаешь с ума? Больше не пьешь.

Так вот, не зайди он по пути к автобусной остановке на почту (вдруг от мамы и сестры письмо?), он бы не встретил никогда ту самую задаваку. И скорее всего, через день-два забыл бы о ней. Сколько можно?..

Но он забрел на почту, здесь у него имелся, как нынче у многих, свой абонементный ящик — в подъездах все жестяные ящички грубо вскрыты, пацаны воруют газеты и письма, а то и просто поджигают (если замочек не отпереть). Андрей открыл дверь в пахнущее расплавленным сургучом почтовое отделение — и увидел в двух шагах: намалеванная маленькая женщина беспокойно роется в открытом отсеке номер 8432. Она в слезах. Вот это да! Заревана. Впрочем, быстро поморгав, вынула красочные журналы, длинные конверты и, сложив в большую кожаную сумку с синими камушками, вышла.

Сегодня она была еще более нарядна, чем обычно, — в розовом и кремовом, вся — как торт. И духи, духи всех стран мира… Но почему плакала?! Не дали на уши золотые сережки повесить? Или ноздрю просверлить не разрешили — сейчас молодежь и в носу украшения носит…

Андрей выскользнул вслед за ней — красотка медленно (может, нарочито медленно? Но она, кажется, не заметила Андрея?) направлялась в сторону краснокирпичного с арками дома. Медленно, но и не глядя по сторонам — опустив голову — прямо монашенка. Но если ты не хочешь ни с кем говорить, пошла вон. Купили тебя с потрохами — и живи.

Однако ноги Андрея сами несли его в ту же сторону — за юной дамой. Вот и подъезд ее. Шаг. Еще шаг. Нажала на кнопки и — исчезла, словно впиталась, как алый дымок в эти алые стены. Новые времена — новые герои. Почему-то полюбили именно этот, так называемый кремлевский кирпич. Но если все так хорошо, почему она ревела?

Во дворе на кривых железных качелях качаются девочки в раздуваемых на ветру юбчонках. Они тоже, как взрослые, в клипсах, кольцах, браслетах. Маленькие мальчишки стреляют из автоматов, валяясь за бревнышками, — стоявший здесь некогда терем разломан. Ничего не жалко богатеньким детям. Надо — родители завтра новый терем закажут. Так что же эта-то юная женщина тут делает?! Может, уборщицей работает, как Золушка? Удочерили — и давай, трудись. Да, да, конечно. Так и есть. А что женщина — сделали и женщиной…

Вдруг Андрей вспомнил — она отпирала абонементный ящик. Надо хоть узнать фамилию. Сердясь на себя (зачем, зачем тебе это?!), вернулся на почту.

На почте работала Люба — смешливая толстая девица с собакой. Запрокинув голову и рассмеявшись: «Ха-ха!..», здоровалась с Андреем: «Привет, холостой патрон». На что он отвечал: «Потому что пьющий.» Вот к ней в раздаточную комнату и зашел Андрей.

Люба разбирала газеты, белый в серых пятнах пес лежал у ее ног, как живой сугроб.

— Слышь, Люба-голуба, а кто это — ящик 8432?

Она оглянулась:

— На Наташку глаз положил?

— Да нет… Я насчет хозяина.

— Хозяина? Ха-ха! — и вдруг нахмурилась. — Зачем тебе хозяин? Хочешь поиграть ему? Он музыку не любит. — И почти шепотом добавила. — Мамина Валеру не знаешь? Неужто не слышал?

Андрей пожал плечами. И уже уходя, как можно более небрежно, спросил:

— А эта… вся в одеколоне… жена ему?

— В одеколоне!.. — снова зашлась в смехе Люба, и даже пес, поднявшись, ткнулся мордой в колени Андрею — молодец, мол, ровня моей хозяйке — тоже веселое существо на двух ногах. — Да это «Шанель» и черт те что в три ручья. А насчет жена — не жена, не знаю… Говорят — племянница…

Племянница. Вот оно как. Андрей вышел на улицу, постоял, криво скалясь на солнце (от нерешительности в мозгу нарастает шумовой фон из скрипок — crescendo…) — и в газетном киоске купил наиболее горластые городские газеты: «Шиш с маслом», «Бирюльки», «Дочь правды»… Может, там есть что про дядюшку этой девицы.

Сел в сквере — отсюда видно, как во дворе краснокирпичного дома качаются на качелях дети — и начал читать.

И сразу же наткнулся на любопытный текст.

Интервью начальника милиции области полковника Куденко: «У нас к господину Мамину претензий нет. Он чист. Если человек предприниматель, то непременно жулик? Нет. Именно Валерий Петрович в свое время помогал организовывать в городе народные дружины, а в последние годы много денег вложил в спорт. Наша м молодежь боготворит Валерия Петровича. Он патриот области, и у нас к нему никаких претензий, кроме искренней благодарности».

А в другой газете — фотография, на ней изображены спортсмены, готовящиеся к отлету на чемпионат по вольной борьбе, и среди них — В.П. Мамин… видимо, он самый?! Еще совсем молодой парень, высокий, сутулый, с широкой улыбкой мальчишки.

В третьей газете — фельетон: «Лучше свои воры, чем зарубежные». Оказывается, Мамин — владелец если не контрольного пакета акций местного алюминиевого завода, то весьма солидной их части. У него, говорят, дом в Лондоне, счета в Цюрихе и Нью-Йорке… У него два мерседеса, четыре сменных охранника с автоматами и мобильными телефонами. Ни фига себе!

В двух других газетах о Мамине ничего, а в еженедельнике «Шиш с маслом» — интервью самого Валерия Петровича: «Я люблю мою родину… здесь мой дом… И никуда уезжать я не собираюсь.»

Значит, счастлив, и племянницу вместо домработницы держит. А что? Родня — самое верное дело. Родня не подведет, даже если видит, что неправедные дела делаются. Вспомни дона Карлеоне из «Крестного отца» — какая тесная и надежная семья вокруг стеной стояла, ощетинясь ножами. Не суйся в чужую жизнь, иди в цыгане.

Йехали на тр-рой-й-йке с бубена-цами…

А ва-дали мели-кали огоне-ки…

6

СОН САБАНОВА

Не видя Бога ежечасно,

но и не веря Сатане,

я так решил — хотя и страшно —

но их посредник нужен мне!

Так кто же здесь — веселый, наглый —

во тьме как огонек течет?

Когда-то согрешивший ангел

или раскаявшийся черт.

На нем что шахматы одежды —

весь черно-белый, как циркач,

мурлычет песенки Одессы

и на башке катает мяч.

Ты, проживающий охотно

меж двух великих грозных сил,

скажи мне — рыжий, беззаботный —

все в мире истины вкусил?

Ты знаешь, почему страдаю?

кого ищу я и зову?

Во тьме бессмысленно стенаю

и рву созвездья как траву?

Вот-вот в руке судьба-синица… —

А глянь — цыпленок табака?!

Мой собеседник веселится,

хотя в глазах тоска, тоска… —

Ну, право ж… воду пью — водица чиста… —

И вдруг десятый сорт?!

Кто это — ангел веселится,

иль это веселится черт? —

Нет, право ж… вот иду — дорога… —

И вдруг свивается как лист?! —

Кто это — выученик бога

иль сатаны семинарист?

Довольно глупого веселья!

Иль сам не знаешь ничего?

Дай смертного любого зелья —

но я хотел бы одного:

зреть каждый день, что будет завтра,

или хотя бы через час…

чтобы увидеть: сам я автор

судьбы — иль дело леших, вас?

Ну, хоть ты бейся головою об стену,

трижды будь талант —

но если суждено судьбою —

я буду просто глупый франт.

И хоть я вешайся — веревка порвется…

прыгнешь ли с моста —

зацепишься о край неловко…

Не стоит и рубля мечта.

Но что же — так и жить бараном?.. —

Мол, в небе лысому видней?

Мой собеседник со стаканом

хохочет над душой моей.

И говорит: — Вот пей, мудрило,

и ты узришь все впереди.

Но ты забудешь то, что было

вчера… Не хочешь? Уходи.

Согласен? — Как же это можно? —

А помнишь прошлое к чему?!

Оно уж было… это ж тошно

все помнить — как жевать пчелу.

— Я все забуду?.. — Все забудешь.

(Но маму-то уж никогда…

а остальное…) Плакать будешь,

но память сгинет навсегда.

Согласен? — Черт возьми, согласен!

Давай стакан… И выпил я.

Напиток тепел был и красен.

Как будто это кровь моя.

И словно занавес, мерцая,

поднялся — и передо мной

стояла дева молодая —

в руках с моею головой…

7

Будь проклят этот день и час,

как яд из самых красных чаш,

как жирных скрипок диссонанс,

как черти в нас!

Из стихов А. Сабанова

У Андрея своих забот хватало — болел если не друг, то ближайший приятель, поэт. Звали его Володя Орлов. Был он грузный, в сивых кудрях, в сивой бороде, ходил в коротковатых штанах, как толстый школьник, любил глубокомысленно строить страшные гримасы на своем мясистом лице, к чему не сразу привыкали малознакомые, и курил безостановочно трубку. В синем облаке возле него кашляла милая молчаливая жена Лия, у ног дремал пес Рекс, такой же мохнатый, как сам Володя. Детей у Орловых не было.

Владимир с Андреем здесь, в провинции, оказались по судьбе своей как бы ровней — талантливые люди, да бог славы не дал.

— Мне б до пенсии дожить, — вздыхал Володя, щерясь и зевая, как лев. — Ауув!.. Вот уж я поэму напишу.

— Какую поэму? — тихо спрашивала Лия, маленькая женщина с накрашенными красным ртом, врач по профессии. Из-за отсутствия денег у государства она работала теперь лишь три дня в неделю. — А тебе не кажется, что пенсии и на чай с хлебом не хватит? И что ты на этих калориях сочинишь?

Грозно округлив глаза, он отвечал:

— Именно то и сочиню — поэму про время. Как время само вкалывает на меня. Хоть лежи я тут, хоть водку пей — кажный месяц пенсия. — «Кажный» — это чтобы не показаться выспренним. Ближе к народу.

К сожалению, до пенсии было далеко, а писал он мало. Да и кому в эпоху дикого капитализма нужна поэзия? Только ироническая протоплазма еще хоть как-то печатается да всякие рифмованные скабрезности, сочинение коих Володя не мог позволить себе, несмотря на свою нарочито комическую внешность и манеры. Андрей иной раз подначивал его, на ходу шаля и выдумывая глупейшие куплеты:

— Самолет вперед летит турбореактивный. До чего же я пиит творчески активный. Он записку сунул: «Чхи!..» Думал я: пародия, а когда надел очки, получил по морде я.

В ответ на что Володя громогласно, как пещера, в которой работает трактор, хохотал. Потом скривившись, исказив лицо в очередной гримасе — например, один глаз выпучен, а другой зажмурен, а зубы оскалены — молчит минуту, две, три… Худы у него нынче дела.

Он заболел зимой. У него заныл «ливер», как называет он кишочки и прочие внутренности. Жена с трудом вытащила тяжелого на подъем стихотворца в больницу, и там ему выписали много бумажечек: надо сдать анализы на кровь и мочу.

— А что мне анализы сдавать? Я сам знаю — в моем спирте мало гемоглобина… — бормотал он, изображая из себя матерого таежного волка (когда-то поработал пару сезонов в геологии). — Нам это ни к чаму.

Но жена не отступала, и выводы врачей последовали самые мрачные. Ему, конечно, правды не сказали, объяснили — так, язвочка… надо подлечить. Немножко лучами посветим, немножко химией почистим органы.

— Вы бы заодно органы КГБ-ФСБ почистили… — щерился кудлатый Володя и закуривал свой вонючий, наидешевейший (брал на рынке) табак… И глядя на приятеля, Андрей не мог понять: знает Володя об истинном положении вещей или вправду наивен и благодушен, как любой человек, которому не хочется верить, что над ним нависла смертельная опасность.

Жили Орловы на Лесной горбатой улице, автобусом минут двадцать. Как-то ночью, уже после одиннадцати, когда транспорт практически не ходит, к Андрею прибежала Лия, бледная, как ее блузка с розовыми пуговками. Из коротких, сбивчивых слов женщины можно было понять: Володя умирает.

Она не плакала, но было бы лучше, если бы поплакала. Но перед кем плакать? Сабанов все же чужой для нее человек, и только потому она к нему пришла, что они с Володей дружат. У Володи матери нет, отец живет в Подмосковье, с мачехой, довольно угрюмой, если судить по фотографии, женщиной. У самой у Лии родители далеко — в заполярном Норильске…

— Врачи говорят, есть лекарство… — продолжала говорить Лия, заглядывая в бумажку, как будто сама не врач. — Вот, записала… двенадцать миллионов… Но где такие деньги взять? Мать пишет, на Севере по году не платят зарплату. Может, квартиру продать?

Андрей не знал, что и ответить. Он сам был беден, как любой современный музыкант, не работающий на громовой эстраде с прыгающими в дыму полуголыми старыми мальчиками.

— Я думаю, надо все-таки сообщить отцу Володи… ну, не может же не откликнуться. Володя говорил, в космической промышленности… лауреат какой-то премии…

Лия, кивнув, ушла. В памяти взвилась жалобная мелодия из «Адажио» Альбинони… И еще почему-то вспомнился, перебивая, хор-вопль женщин из чаплинского фильма «Огни большого города». Спохватившись, Андрей выскочил проводить Лию, но ее на ночной улочке уже не было — то ли укатила, от отчаяния схватив такси, то ли рыдает где-нибудь за углом…

Миновал месяц — Володю облучали, он стал хмур и безразличен. Лишь иногда, привычно развалясь на диване, разевал рот, как старый лев, — рычал на послушную тихую жену:

— А вот почему ты нам с улицы пива с воблой не принесешь? Вобла — во, бля!.. Так возникло слово «вобла».

— Не стыдно?.. — как бы ужасалась Лия (скорее всего, у нее не было денег). — «Вобла». Гостя бы постеснялся. Видишь, хмурится.

Извинившись и сославшись на желание похмелиться (хотя пить вовсе не хотелось), Андрей, не смотря на протесты Лии и самого Володи, шел за пивом. Володя с наслаждением высасывал бутылку темного «Купеческого» и закрывал глаза. Отец его, как Андрей узнал от Лии, на ее письмо (написанное, конечно, втайне от Володи) не откликнулся. Хотя это ни о чем еще не говорит — может, Орлов-старший в отъезде, за границей. А возможно, и собирается что-то прислать…

Но сегодня-то что делать?! Человек на глазах гаснет. На рынке продают золотой корень, маралий корень, мумие… толченый белоголовник… надо бы все перепробовать. Но таежные лекарства тоже денег стоят.

И вот Андрей Сабанов, нарочито взъерошив русые волосенки, в джинсовой куртке и мятых штанах, в красных китайских кроссовках (под цыган рядимся, под цыган!) со своей скрипкой подмышкой стоит перед девятиэтажным унылым бетонным зданием, весь фасад которого облеплен стеклянными и медными дощечками:

«Эсквайр», ООО «Симпатия», «Гранд», «Свежий ветер», ТОО «Контакт», АО «Глобус», Цыганский ансамбль «Ромэн-стрит». Да, нам сюда. «Буду хоть вприсядку плясать, но заработаю деньги для Володи. И насчет себя не придется беспокоиться — этих молодцов в любом ресторане бесплатно кормят».

Андрей поднимается на самый верхний этаж и еще из разболтанного лифта слышит визгливые голоса поющих дам и мяукающее тренькание электрогитар. Музыкант идет по вонючему коридору, где-то здесь приемная. Обшарпанные двери справа и слева открыты — на вешалках, как в магазине, висят разноцветные костюмы, шали, юбки, ходят полуобнаженные люди, пробуют голоса — гаркают, мекают, кудрявые, как истинные цыгане, но все же, кажется, других национальностей. Во всяком случае человек, сидящий под табличкой «ДИРЕКТОР» за столом с телефоном, носит фамилию Колотюк (его Андрей знает, оказались на одном концерте в администрации области по случаю избрания президента России).

Глаза у него с желтыми белками, навыкате, усы — предмет особой гордости — висят до шеи, говор, понятное дело, мягкий — на «х», но может и чисто по-русски говорить. Что Дмитрий Иванович немедленно и продемонстрировал:

— Сабанов? Наконец-то. Зря кобенился, сразу бы к нам. Ну, как это — цыгане — и без хорошей скрипки?! Тэно вущяв па като ттан!.. — Позже Андрей узнает, что это означает: не встать мне с этого места. — Прямо сегодня — играем. Плясать умеешь?

— Плясать? А зачем мне-то плясать?

— Надо и плясать. Эй, Аня! — Влетела золотозубая смуглая Аня с черной косой на груди, в руке — крохотная телефонная трубка. — Опять в Кишинев звонишь? Мне эти переговоры в копеечку влетают. Только ради твоей красоты прощаю. Идите в зеркальную, поучи двигаться на сцене…

Аня схватила Андрея за руку и завела в пустое помещение, по стенам которого, как в комнате смеха, висели слегка кривоватые зеркала. Отняла футляр со скрипкой, отставила в угол, бесцеремонно обняла гостя, как мужчина женщину в аргентинском танго, и дохнула в лицо конфетами:

— Проснись, красавец!.. — и Андрей завертелся, заходил, повторяя ее движения.

Главной сложностью оказалось — отбивать чечетку. Да еще — в пухлых кроссовках.

— А ты разуйся! — приказала Аня. — Надо уметь даже голыми пятками. Ты рома? Рома. Работай! Ты и в постели такой ленивый?

— Когда один — конечно, — вяло отозвался Андрей и вызвал этим ответом восторг у Ани.

— Какой остроумный! Ты не еврей? Я полукровка. Я сейчас подружкам перескажу, а ты пока работай ногами… — И она, хихикая, зашептала что-то в трубку, оглядываясь на Андрея, который с видом идиота стоял перед ней и время от времени дергал коленями…

Вечером вместе с новыми коллегами поехал на первое свое выступление в качестве солиста ансамбля «Ромэн-стрит». В автобусе — три гитары, ударник, контрабас, Аня с немыслимо подведенными глазами (вроде черных морских ежей), Колотюк — певец, и он, Андрей, со скрипкой.

Новый ресторан, где он еще и не был ни разу, расположен на самом берегу реки, обнесен жгуче-красной (опять-таки красной!) кирпичной стеной, плотно обсажен голубыми елями и называется «Яр». На въезде — в воротах — молодые люди в пятнистых афганках проверили документы у водителя и заглянули в автобус, под сиденья. В самом ресторане, в дверях, два паренька в строгих серых костюмах прошлись чем-то вроде маленьких утюжков — магнитными детекторами — по инструментам, по одежде приехавших, обхлопали карманы и щиколотки (знают, где можно спрятать пистолет или нож).

Само здание отделано снаружи и внутри огненным кедром и желтой сосной, много узорной резьбы. В зале нарочито затемнено, лазерные лучи играют в воздухе, как спицы. Музыканты — на возвышении. Внизу, в сумраке, за деревянными лакированными столами расселись могучие молодые люди с неразличимыми лицами. И среди них — две три роскошно одетых — в пеньюаре, что ли? Такая нынче мода… — молоденькие женщины. Батюшки!.. да среди них… — Андрей даже сфальшивил от волнения, взвизгнул на квинте, на верхней металлической струне, что, впрочем, вызвало веселую радость у братьев-цыган: понашему начал!.. молодец!.. Да, да, уважаемый читатель, среди хозяев вечера — Наташа, та самая, уже известная нам «красотка».

Сидит, маленькая, надувшись, с маленьким своим личиком, в облаке кружев, — бледная, красоты бессмертной.

«Да хватит же тебе попадаться на моем пути! — как бы взмолился Андрей, но он знал: врет себе, он знал: эти встречи с ней неспроста. И уже более пристально всмотрелся в хозяев жизни: — Кто же это около тебя? Да уж не благодетель ли твой — Мамин?..»

И точно — рослый, выше других над столом, сидит, слегка сутулясь, обнажив в мальчишеской улыбкой лошадиные зубы, весь такой простой, в голубенькой рубашке, в белесой ветровке со шнурками на груди, воротила местного бизнеса, которого шпана обожает, а милиция выдала ему, как с завистью сквозь зубы сказал Колотюк, на оба «мерса» под стекло картонку: ПРОЕЗД ВЕЗДЕ. Да Мамина и без картонки побоятся остановить, его номера — 666 и 999 знают все.

Справа от него держит хрустальный бокал на пальце, жонглируя, круглолицый весельчак, нос картошкой. Слева от Мамина, спиной к Андрею, пируют еще трое широкоплечих молодцов. Их дамы — лицом к сцене. Но глаза Андрея текут, как ртуть по наклонному столу, к ней, к Наташе…

Что так торжественно? Заказали прямо, как у Толстого, «Не вечернюю». Может, они Наташу сегодня замуж выдают вот этому, толстому??? Ишь, подбросил, поймал фужер, поставил на стол косо — фужер не падает… веселится, десны кажет. Но ни Мамин, ни он не пьют спиртного — только иностранную минеральную воду, которую подливают им официанты в широких красных галстуках. Перед женщинами в синеватых бокалах шипит шампанское. Водку пьют те, что спиной к сцене, а один из них еще и запивает водку пивом, после чего громко хохочет и трясет головой.

А вот и нет — не свадьба — Мамин обнял Наташу, закрыл глаза и странно, блаженно улыбнулся. Хорошо иметь такую красавицу- племянницу, можно выдать замуж хоть за директора лучшего банка страны, хоть за самого главного уголовного авторитета планеты.

«Видит она меня или нет?» Нет, конечно. Наташа на цыган и не смотрела, она сидела, как беломраморная статуэтка, принимая знаки восхищения от дружков Мамина — они ей все ручку целовали, а она этак грациозно ее подавала. Пальчики в синих и зеленых (бриллиантовых?) перстнях. И вдруг — она даже отшатнулась: узрела, наконец, над собой, наверху, Андрея. Узнала! Немножко нахмурилась, отвернулась и снова глянула на него, чтобы удостовериться — тот ли это странный прохожий, что приставал на улице, — кажется, тот, хоть и на скрипке играет, неумело подпрыгивая… и снова убрала в сторону синие свои небесные, глубокие, таинственные…

Потом хозяева изволили кушать — и Наташа на Андрея больше не смотрела, вилка и ножик в ее ручках грамотно и быстро работали. Колотюк устроил перерыв и для своей команды — их усадили в другом углу ресторана, где угостили наповал, как лесорубов или грузчиков. Андрей не хотел пить, но это было его первое выступление в ансамбле, да еще предложили тост за его «бешеную» скрипку (он здесь постарался, хотя сразу занемела кисть, стал сбаивать мизинец), и пришлось под бдительным оком усатого атамана хватить пару стаканчиков коньяка.

А потом Колотюк, жарко дохнув, прошептал ему:

— Твоя игра Валерию Петровичу понравилась, пойди, подойди к их столу и сыграй. Как цыган сыграй, понял, поганый русский?!

Андрей видел в каком-то кинофильме, как играл в дыму и звоне «шалмана» скрипач-цыган. Андрей приблизился, спотыкаясь от смущения, но все же как бы игривой походкой к столам богачей и сел с размаху у ног Мамина и Наташи и, блаженно закрыв глаза, как это делает и Мамин, завинтил самую, пожалуй, серьезную из всех ресторанных вещей на свете — «Цыганские напевы» Сарасате. Ее все хотя бы раз, да слышали. О, Сарасате! В десять дет он изумил своей игрой королеву Испании, и та подарила ему скрипку Страдивари! И он, как Андрей, всю жизнь был одинок, любил только музыку, тлько скрипку! О, если бы Андрею такую!..

Сабанов изобразил из себя несомненно пьяненького, что позволило спрямить некоторые мелизмы, все эти неизбежные украшения — пальцы не успевали. Но все равно эффект был колоссальный.

Мамин взял со стоявшего за спиной пустого стула кожаную сумочку (наверное, там и оружие), вынул несколько денежных бумажек и бросил музыканту на колени. Как потом увидел Андрей, это были хорошие деньги, но перед Наташей он не мог их взять. Как бы не заметив, роняя их на пол, поднялся. Из-за стола мгновенно выскочил круглолицый, присел и, рассовывая деньги Андрею по карманам, буркнул в ухо — как поцеловал:

— Сбацай еще что-нибудь… Валерке нравится. Ну?!

«Валерка» моргал от слез, откинувшись на спинку стула, опустив руки чуть не до полу, расслабленно глядя на человека со скрипкой. Откуда было ему знать, что Андрей и Наташа знакомы? А она и не смотрела больше на скрипача — отложив ножик и вилку, напряженно улыбалась, как куколка, у которой повернули в спине ключик. Но красивая, да, да.

Андрей «сбацал» еще, по просьбе толстомордого, — «Мурку», девицы завизжали от восторга, «женихи» угостили водкой, Андрей выпил и снова сидя играл. Кстати сказать, сидя играть очень трудно. Гениальный Иегуди Менухин будучи в Индии, куда он ездил к йогам лечить руки, чуть с ума не сошел, так был потрясен игрой некоего индуса, который играл на скрипке именно сидя на каменном полу. Но Наташа на Сабанова больше не смотрела — картинно отворотясь, рассеянно перебирала кружева платья, а Мамин зажмурился, ресницы его были в слезах. И Андрей тоже заплакал, играя, — было страшно жалко свою жизнь и жизнь Володи, жизнь Наташи и вообще жизнь всех хороших людей…

Ночью его привезли домой — он стонал, еле держался на ногах. И все боялся, что оставил скрипку. Ему сунули подмышки несколько бутылок пива, одну он разбил тут же у автобуса, цыгане хохотали — для них не впервой были щедрые подарки заказчиков. С трудом отперев дверь, Андрей, не раздеваясь, упал на кровать.

Всю ночь, как наяву, в ушах орал хор: «Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая… здравствувуй, моя Мурка, и прощай… Ты зашухерила всю нашу малину, а теперь „маслину“ получай. И лежишь ты, Мурка, в кожаной тужурке, в голубые смотришь небеса…»

Проснулся часов в пять утра — сердце грохочет в груди, как вживленный будильник. Выпил пива и несколько отошел. Прощай, Наташа. Теперь ты знаешь, кто я, а главное, знает Мамин, и уж конечно ни под каким видом он тебя за меня не отдаст.

Днем забрел еле живой на почту — в ящике лежала записка: «Цыган, позвоните 223322. Н.»

«Господи!.. Кто это?! Она??? С ума сошла?..»

Купил в киоске жетон, позвонил из уличной будки.

Мужской голос ответил:

— Слушаю. Вам кого? — И поскольку Андрей молчал, добавил. — Вы звоните с автомата. Возможно, он не сработал. Наберите с другого.

Этим своим небрежным знанием, откуда звонит Андрей, человек на другой конце провода совершенно напугал бедного музыканта. Вот так аппаратура! Ну и на хрен всех вас. Андрея вчера исцеловала Аня, даже следы зубов оставила на его щеке… волосами своими черными шею ему обматывала, на узел завязала — умирая от смеху, еле развязали… С ней, с Аней, и надо ему контакт держать. А Мамин — страшная личность. Говорят, вся шпана города ему подчиняется, он их герой, выходец из Березовки, самого бандитского района в городе, но своими руками ничего не делает — он чист, он в деле.

Этому танку, украшенному цветами, лучше под траки не попадаться.

Всё так, господа, всё так… Но что вы скажете, если вмешивается сама судьба?! Как вы заметили, с нашим героем мы уже устали думать-размышлять, что же это такое — судьба, и как движется ее лезвие в темных травах бытия.

А именно следующей ночью, вернее — в половине двенадцатого в квартирку Сабанова постучали, хотя есть звонок… Андрей открыл — и отступил, не веря: из темноты, оглядываясь, вошла Наташа.

Она прикрывала ладошкой подбородок, скулила, как собачонка, и смотрела то на дверь, то на Андрея, намалеванная, как матрешка, но сегодня — в длинном сереньком плаще, скрывающем ее платье и коленки, на голове — шляпка с пером, надвинутая на глаза.

— Ты — Андрей?.. — Задохнулась. Голос упал до шепота. — Андрей… Увезите меня сейчас же… спрячьте где-нибудь. — Она заплакала в голос. — Почему стоите?!

— Что такое? Куда спрятать?.. — Андрей не понимал. Как она сюда попала? Наташа опустила руку — он увидел под ее нижней губой синяк с багровой ниточкой сбоку — на что-то наткнулась в темноте? Андрей, повинуясь ее мокрым затравленным глазам, запер дверь.

— Ты же с цыганами?.. — Поднырнув сбоку под его вытянутые руки, она приникла к нему. — Я могу намазаться смуглой… Вы же меня любите? — Ночную гостью трясло. Ее коленки тыкались в его коленки. Может, наркотиков накололась? — Бу… будешь любить? Ты позавчера сказал… правда?

— Правда, правда, — прошептал Андрей, заражаясь ее страхом. Неужели не сон?! Она сбежала? И сбежала к нему? Плачет, размазывая по круглому лицу синие капли с век. — Прямо вот сейчас?.. — Да, да. Выключите свет!..

Он выключил. — Сегодня… сегодня он Костю застрелил… охранники рассказали… Они напились и много чего рассказали. Это… это мафиози, крокодил Гена… страшный дядька. И меня ударил. Я больше не могу. — Ее руки, вцепившиеся в руки Андрея, были ледяные.

— Он тебе действительно… дядя? — глупо спросил Андрей, уже все прекрасно поняв и боясь поверить.

— Да при чем тут дядя? Он… он… — и не умея объяснить, что Мамин — ее любовник, муж, она навзрыд заплакала, как-то даже подпрыгивая, приникнув узкими плечами к Андрею, шляпкой под горло. — Увези! Как можно дальше!.. А то достанет и в чемодан с дустом сунет. Ему ничего не стоит.

В голове у Андрея пламенем кружились мысли, что нет денег, что надо, конечно, бежать, да куда?.. надо бы обдумать… что эта встреча с Наташей должна была, видит Бог, произойти… но он толком ничего не продумал… Ах, будь что будет.

8

СОН САБАНОВА

Да это — голова живая

была моя… глаза мои…

я руки протянул, рыдая, —

но руки близко не дошли.

Я закричал — она молчала…

я замолчал — она кричит…

Так что это — конец, начало

судьбы моей? Кто объяснит?

Господь, не верю я чертенку

или ангелочку-дурачку.

Позволь же к твоему чертогу

припасть — не лодырю-сачку.

Коль есть там у тебя бинокли,

ты видел — я немало лет

смычком работал… аж промокли

мои одежды до штиблет.

Хотел я страстно совершенства,

в трудах изнемогал вполне,

но звуки легкие блаженства

давались очень редко мне.

Хотя меня порой хвалили

прославленные мастера —

я видел, что бескрылы крылья,

смычек грузнее топора.

А годы как в сугробах вешки —

не разглядишь, вперед гоня…

И в этой гонке, этой спешке

себя загнал я, как коня.

Но почему ж не получилось?

Ведь так я музыку люблю…

Господь, ты оказал бы милость

и объяснил судьбу мою.

Жить серой мышкой, прозябая,

съедая хлеб, куря табак…

а если бы судьба другая,

все быть могло совсем не так.

И глупая жена, увидев,

какой я славой окружен,

меня б могла не ненавидеть…

бывает так у русских жен.

И я бы не ходил со взором

упрятанным, как в ворот клюв,

себе бы не казался вором,

который лишь пьянчужкам люб.

Кричу «дур-рак», как «попка» в клетке,

весь день себе лишь самому,

но бьют меня не только детки,

считая — это я ему.

Господь, зачем на свет родятся?

Чтоб только землю потоптать?

Или с тобою поравняться?

Господь, я не хочу роптать

понять желаю смысл творенья

живого, нежного всего.

Но где ответы в утешенье?

Молчишь ты, наше божество.

Иль нет тебя — а есть кислоты,

металлы, химия вещей?..

И наши страстные заботы

лишь только для работы сей?

Мы, появившись, одиноки —

нам размножаться и гореть…

Мы сами — дьяволы и боги.

И в праздник нечего говеть.

И нету смысла в благородстве…

задача — дольше проползти.

Пусть в оглуплении и скотстве —

пробормотав: господь, прости.

И где таланты? Кто их видел?

Прославить может ОРТ,

коль ты деньгами не обидел

пройдох наглее в той орде.

Иль зря ярюсь?.. и это сон лишь.

И я сейчас, сейчас проснусь.

И я проснулся… мама, помнишь,

пила и пела наша Русь.

Ведь это ты стоишь, родная,

в толпе у мертвой головы?..

Зову тебя — а ты: — Не знаю,

чего хотите, сударь, вы.

Сбылось пророчество дурное?

И я тебя забыл в пути?

И значит, мне с моей судьбою

должно отныне повезти?

Смычок как молния прекрасно

скользнет — до неба вознесет?

И страшно, страшно просыпаться…

Но пробуждение — вот-вот…

9

Он долго не размыкал слипшихся ресниц, хотя уже светало — у кого-то из соседей заговорил телевизор. Андрею казалось, при свете утра он увидит рядом с собою несомненно пустую постель и в который раз ужаснется снам, ставшим явственнее реального мира. Но нет, маленькая беглянка лежала возле правой его руки, чуть отстранясь, глядя вверх тусклыми от усталости и страха глазами. Золотистые ее, рыжие на изгибе космы вились колечками по грязноватому одеялу, кулачки были сплетены под подбородком.

Вчера ночью, выключив свет, они час, а может, и два стояли у окна, выглядывая на ночную улицу, думая, что же теперь делать. Пробираться на железнодорожный вокзал? К междугородним автобусам? В аэропорт? Пешком за город куда-нибудь в тайгу? Стояли, обнимаясь изо всех сил, и Наташа продолжала бессвязно рассказывать о своем недавнем господине… Что это он поместил наташину маму — у нее инсульт — в дом для престарелых большевичек под Москвой, хотя мама, конечно, никогда не была в начальстве и даже в партии не состояла. Да, да, времена изменились, но санаторий под Москвой остался, под тем же названием в народе, да и не выгонять же старушек, бывших некогда женами членов ЦК или сами по себе знаменитыми героинями труда и войны. Там летчицы, шахтерки… за них заплатило государство. А Валерий Петрович отдал за маму Наташи сколько-то миллионов, и маму приняли… Ее лечат, но, как сказали, скорее всего, мамочка уже никогда не заговорит, только жалобно смотрит… Наташа рассказывала шепотом, по детски громко шмыгая носом и вздрагивая всем телом при каждом стуке и бряке за стеной, при каждом шорохе за окнами… А там уже летела, скреблась по асфальту первая жухлая листва с берез и тополей.

На синеватом зеркале улицы под горящими фонарями пустынно, как на Луне, и выйти туда невозможно — любой прохожий, тем более парочка, станут заметны со всех сторон с самого далекого расстояния. Андрей вдруг вспомнил, что не спросил у Наташи, уверена ли она, что за ней не следили никто, но она сама догадалась, закивала, стала подробно объяснять:

— Я на двух такси покружила… а чтобы быть некрасивой, сделала так… — Она надула щеку. — А к твоему дому из-за угла подбежала… А твой адрес по телефону у Колотюка днем узнала… а чтобы голос не запомнил, кашляла. Нас не найдут? Ой, давай покурим или выпьем, чтобы не думать… Он мне не разрешает, но ты дай.

Андрей полез в угол, за чемодан. С позавчерашнего концерта у него оставалась бутылка водки «Колесо фортуны», которую вместе с пивом ему сунули в руки в дверях ресторана. Правда, утонченный музыкант (это Андрей о себе) никогда и помыслить не мог, что с юной богиней, о которой безнадежно мечтал эти дни, будет пить вонючую водку. Да еще безо всякой закуски — в квартире лишь обломки старого печенья в тарелке. Впрочем, разливая жидкость в стаканы, исподлобья оглядывая женщину, которая скромно подсела к столу, застланному газетой, Андрей успел подумать: а может, это и хорошо, что сейчас выпьют… Инстинкт подсказал Наталье или ум женский — им надо как можно быстрее, с первых же минут забыться, растаять, стать любовниками, иначе наверняка потом появятся преграды воспоминаний и сомнений…

Выпили и, не опьянев, сделали вид, что опьянели. Можно стать смелей. Сабанов обошел стол и стоя обнял ее, сидящую, и судорога прошла по ее и его телу — это они опять услышали похожие на шаги шорохи за окном — летит, катится листва… наступает осень… А вот и словно топот ног по лестничным пролетам, прогремела вода в трубах. Наташа вскочила:

— Только я сама разденусь… — И совершено не стесняясь Андрея — при свете проплывающих по улице машин, тюлевые шторы не заслон — сняла с себя и аккуратно сложила одежду стопочкой на стул, кольца и браслеты не забыла снять и легла, натянув до подбородка одеяльце. Андрей сделал вид, что убирает со стола, — он медлил, стеснялся… На скрипке, что ли, сыграть? Голый, как сатир, да? Хоть и в темноте… Дубина. Ну, иди же, иди к ней. Сбрасывай с себя все, как на ночном ветру деревья сбрасывают листву…

Она лежала, свернувшись, как зверек в норе, зыркала на него блестящими глазками. И он пошел к ней босыми ногами, прилипая к линолеуму пола, приблизился, как нескладный огромный зверь, спасать и утешать… а чтобы смешливая душа ее отвлеклась на секунду-две на глупость, нарочито запнулся и как бы вынужденно упал плашмя на маленькую, но совершенно развитую, как женщина… белую, гладкую, как мраморная пена, Наташу с ее твердыми грудками…

А потом она все продолжала шепотом, как в бреду, нескончаемый свой рассказ про Мамина. Это правда, он вчера вечером самолично убил в складах на правом берегу Костю Балабола.

— Такой толстый… фужер на пальце держал, помнишь?

Еще, наверно, и милиция не знает. И не узнает! Он ведь, Мамин, может мертвого в одежду эвенка нарядить и через знакомых вертолетчиков в северную тундру увезти и там на дерево повесить… Будет висеть неизвестный человек, пока не склюют птицы, пока гнус и комар не превратят его в картон… Так говорил както сам Костя. А почему его Мамин убил? Они на склады заехали, Костя давно звал шефа отобрать для себя новую «лепень» — из Англии получил роскошные смокинги, клубные пиджаки с позолоченными пуговицами. А так вышло, неделю назад Костя возил именно туда Наташу, где уговорил взять малиновые туфельки, колготки с какими-то пружинками. И вот они стоят, Мамин и Костя, среди ящиков с товаром, а рядом охранник Кости… с двумя подбородками… звать Сергей. Он и говорит, смеясь: «Рассказывают, пока Натка тут себе выбирала, ты прямо на этих тюках с ней и прыгал?..» — «Что такое? — заморгал, улыбаясь, Мамин. — А?..» И сунув руку в карман, закрыв глаза, не глядя, застрелил из пистолета Костю Балабола. Штаны себе испортил. Домой вернулся как бы рассеянный, позевывая, с тем самым Сергеем за спиной и — вдруг кулаком с перстнями по лицу… хорошо, не по губам, по подбородку получилось… «Было?» — «Что?! Нет!.. — закричала она, догадавшись о чем идет речь и приседая от страха… — Мы меряли… и еще телевизор смотрели, пока машина с заправки не пришла.» — «Телевизор смотрели?» — улыбаясь, спрашивал Мамин, и Наташе все казалось: он шутит, и Костя сейчас войдет… но Кости не было. Зато появились два хмурых парня, которым было отныне велено сидеть в квартире у входа, когда Мамин уезжает по делам. А если дама (так называл Наташу почему-то при чужих Мамин) скажет, что ей надо в магазин или аптеку, они должны сопровождать ее на расстоянии руки.

Наташа полдня просидела, рыдая. У нее началась икота. Охранники курили на кухне, играли в карты и пили воду из-под крана. Дали и ей воды. Наташа догадалась их угостить мартини, он не пахнет, парни переглянулись и быстро выпили. Подобрели. И слово за слово — от них она и узнала в подробностях, что произошло на складах. Когда Костю Балабола, говорят, уносили, текла красная кровушка, как вино Изабелла из продырявленной бочки… Слушая охранников, Наташа потеряла сознание. Парни испуганно распахнули дверь на балкон, побрызгали на юную женщину водой. «Только Петровичу не говори, что обморок был…».

Всю ночь не спала — лежала, закрыв глаза. Страшно боялась, что Мамин (он рядом) повернется к ней, улыбнется и задушит. Слова Богу, еще не светало, — зазвонили оба телефона. Вызывали из аэропорта знакомые таможенники — что-то там не получалось с «растаможкой». Валерий Петрович напялил галстук, уехал туча тучей. Охранников еще в квартире не было, Наташа быстро оделась и выскользнула на лестничную площадку — и видит, как раз они поднимаются. «Мне в гастроном…» — как можно спокойнее объявила Наташа (ах, сумку-то не прихватила! Но деньги, правда, взяла). Подошли к тому самому супермаркету, парни у входа закурили, Наташа зашла и перегнулась через витрину: «Девочки, а где у вас пи-пи?» Они показали — Наташа по коридору и через служебный вход выскочила во двор. И вдруг страшно испугалась — а если охранники видели? Тогда ведь доложат! И Мамин ее точно убьет!.. Словно малый гвоздик в магнитном поле, против воли своей, через ворота вылетела на улицу и, старательно улыбаясь, как невинное дитя, окликнула сзади охранников: «А вот и я!» Парни от страха помертвели. — Как ты вышла?.. Наталья Игнатьевна?.. — залебезили они. — С крыльца… — Наташа сделала круглые глаза. — Проворонили! — Охранники переглянулись, зло швырнули окурки в урну. — Только Валере… Валере не говори… — А посмотрю на ваше примерное поведение… — ответила Наташа словами матери (так когда-то мама провождала дочку в школу). Только поднялась в квартиру, как приехал и хозяин. Ему охранники доложили, что был выход в магазин (кто знает, не приставлен ли к дому на улице еще кто-то третий, который за ними следит). К счастью, Мамин не догадался спросить, что Наташа купила (она же ничего не купила). К тому же он явился не один, а с тем самым Сергеем с двумя подбородками. Прошли в синюю комнату к Наташе (у нее будуар обит синим шелком), она как раз сидела за столиком, мазала губы какой-то помадой, поставив рядом с собой на всякий случай иконку Божьей Матери. — Наталья… — тихо позвал Мамин. От ужаса она мазнула красной палочкой себя по носу, стала стирать, вымазала лицо. — Гляди сюда… — И вдруг зашипел. — С-ссюда!.. — И снова сжал кулак с перстнями. Наташа, отпрыгнув, закричала. — Тихо! Давай, Серок, только подробно!.. Как люди рассказывают. Охранник с раздвоенным подбородком смотрел смеющимися глазками на бледную юную жену Мамина. — Кот сам хвастал: обнимал, грит… содрал одежду… сладкие, грит, поцелуи… — И глядя на готовую свалиться на пол Наташу, пощадил ее. — Только, грит, в самом конце не далась… ударила коленом.

И Мамин, наконец, рассмеялся сипло. (- Как… как туберкулезный зэк… — вспоминала Наташа. — Или как гармонь… когда падает со стула.) — Ну, йето еще ничего… Золотинка моя, урок на будущее! — Закрыл глаза, потянулся и поцеловал ее в озябшее ушко………………………………………………………………………………………………………. Наташа рассказывала Андрею, снова и снова повторялась, а он видел все в лицах, потому что теперь уже знал, как выглядит Мамин, как он любит зажмуриться, при этом как бы доверчиво улыбаясь. Как бы подставляясь под удар. Охранник с широким подбородком, конечно, придумал все, что касалось приставаний Кости к Наташе, — решил занять его место в империи Мамина. И здесь нет более верного оружия, чем донос. — А Костя и не приставал… — это Наташа зачем-то уже Андрею говорила. — Так, руку целовал… веришь?

Все они — Мамин, Костя, другие — выросли на городской окраине, в Березовке, в ее избах и бараках над двумя оврагами. Брат Валерия Павел сел в тюрьму, когда Валерий перешел в пятый класс, а через три года, когда Валерий учился в восьмом, был забит до смерти охранниками в карцере — за гордыню, за то, что во все горло издевался над ними, называя «шмакодявками» и «шестерками». Думал, не тронут, побоятся… Тюрьма, прознав о смерти пахана, было восстала, но всем выдали двойную порцию каши и сахару, привезли кино про любовь, разрешили свидания… Довольно дорого оценили начальники смерть старшего Мамина.

Но брат за брата не ответчик. Юноша окончил школу. И больше нигде не учился — занимался спортом. Правда, некоторое время числился в политехническом, на радиофакультете. Получил звание кандидата в мастера по боксу и борьбе и был призван в армию. Вернулся улыбчивым, молчаливым, устроился работать тренером в спортобщество «Труд». Постепенно имя его обросло темными пугающими слухами. Будто бы все эти годы он был хранителем общака парней из Березовки и мировым их судьей. Один всего раз его хотели убить — возле магазина «Грампластинок» среди бела дня из проезжавшей мимо «Нивы» застрочили по нему из двух автоматов… и не попали. Наверно, от страха промахнулись, хотя АК выдает в секунду десять пуль! Или двадцать? Валерий остался стоять с растерянной улыбкой, а Костя и еще один охранник Мамина погнались на «BMW» за той машиной да по дороге в сторону ГЭС столкнули ее на знаменитом повороте — «тещиным языке» — в распадок. Нужно ли говорить, что живыми из нападавших никто не остался…

Теперь Валерий Петрович Мамин в фаворе у местной милиции, у него в записной книжке прямые телефоны всех начальников. Он купил им, для ГАИ и РУОП, десяток мощных «джипов» и рации южно-корейского производства. И вишневую сверкающую «Сонату» — для дочери генерала УВД на день ее рождения. Кстати сказать, она замужем за приятелем Мамина — Шуриком, который всю жизнь в профсоюзах. С тремя волосками на лысом темени, как мандолина, на пальцах левой руки выколото ЛЕНИН, на пальцах правой — ТАНИН. А на груди — дама в шляпе. Об этом покойный Костя рассказывал — они же всей компанией часто вместе в баню ездили…

Но сколько можно о Мамине да о Мамине?! Вот ведь страшилище с такой доброй фамилией. Андрей уже и сам начинает бояться этого человека. Надо вскакивать, уноситься… но куда?! Кое-какие деньги он позавчера заработал, но если с Наташей лететь сейчас куда-нибудь далеко (в Москву, чтобы затеряться? На Камчатку, где никто не подумает искать?), денег только на билеты в одну сторону и хватит… Да и есть ли у нее паспорт.

— У тебя есть паспорт? — хрипло спросил Андрей, глядя в потолок.

— Еще нет. — И она хихикнула, дернув левой ножкой. — Не успела получить. Мне он обещал сразу иностранный… У Валеры-то дипломатический из Узбекистана и синий такой, служебный…

«Валера». Многому же он ее научил… Первые же слова юной девочкиженщины, сказанные вчера ночью в постели, Андрей никогда не забудет… Не вспоминать. В другой когда-нибудь раз. Только вдохнул животное ее тепло, только обнял, ставшую вмиг мягкой, как талый воск, она и брякнула… В конце концов, она простодушна, как дитя. И пока все это — любовь, секс — для нее не более, чем забавная долгая игра…

Как же бежать и куда? Если Мамин так оберегал от всех ее, окраины города уже оцеплены, ГАИ проверяет машины, маловозрастная шпана бегает по сараям и оврагам — ведь какой-нибудь враг Мамина мог выкрасть красотку для выкупа (по телевизору каждый день показывают подобные истории), а то просто убить и выбросить…

— Пора… — прошептал Андрей и стал одеваться…

Через мгновение они стояли, готовые к бегству, возле окна, выглядывая через тюль цветом в переваренный творог — подарок жены при расставании… По улице медленно проехала асфальто-моечная машина, обдавая грязью и каплями воды стекла нижних этажей. Пролетела милицейская с синей лампочкой наверху. Шли люди, не особенно глядя по сторонам. — Так, — сказал Андрей. — Мы сейчас… сейчас… — Черт побери, что «сейчас»? Куда они сейчас? И в каком виде? Модную шляпку с пером ей, конечно, придется снять. В некоем фильме был сюжет: мужчина закатывает подружку в ковер и уносит на плече. Но у Андрея нет ковра. В чемодан? И чемодана большого у Андрея нет. Вот, только размером с портфель, чуть шире. А что, если дать ей свою одежду? Старую кожаную куртку на плечи… закатать брючины… кепку на голову…

— Нет!.. — простонала Наташа, когда Андрей шепотом объяснил ей вариант ухода. — Где я потом это куплю?

— Да мы с собой возьмем, сложим…

— Помнется же… если скрипку тоже сюда? Ах, да, скрипка… с ней-то в руке Андрей запомнится любому. Ее тоже надо в чемоданчик… Но скрипка с футляром не лезет. Если вынуть из футляра — инструмент, похожий на маленькую женщину, по диагонали умещается. А что делать с футляром? И как потом с голой скрипкой ходить, работать, зарабатывать? Придется покупать новый? А если в отсутствие Андрея залезут в квартирку, сразу обнаружат — Сабанов исчез со скрипкой, зачем-то оставив футляр… Значит, сбежал, по какой-то причине пряча от людей инструмент?..

— Одевайся, одевайся, одевайся… — бормотал Андрей, заминая в чемоданчик вокруг скрипки дорогие одежды Наташи. — Быстрее! — В голове застучала торопящаяся изумительная скрипичная мелодия из увертюры Россини к «Цирюльнику»: — Та-тата-татта… та-та-та-татта… На пол из наташиных вещей выпала маленькая записная книжка с золотой надписью «Афоризмы». — Это надо? — Нет, выкинь!.. Это его… Он поднял и открыл. «Любовь сильнее смерти, но хрупка, как стекло. Мопассан.» — Ого, решил приобщаться к ценностям цивилизации… и тебя приобщать?..

Она зарделась, выхватила у него книжечку и швырнула под кровать. И вдруг полезла за ней:

— Ой, там адрес мамы!.. — Достала, принялась листать, искать нужную страницу.

И в эту минуту в дверь постучали. — Господи!.. — побелела Наташа и опустилась на стул. — Это он!.. Он!.. — Тихо!.. — прошипел Андрей, схватив ее за плечо.

За дверью топтались. Слышались негромкие голоса. И снова позвонили. — Андрюша?.. — послышался женский гортанный голос. Это была Аня-«цыганка». Вам плохо? Вам еще не лучше?.. — И Андрей вспомнил — она вчера приходила к нему, но, не желая ее видеть (после пьянки на концерте чувствовал себя ужасно), он сказал через дверь, что болит сердце, что отлежится. — Вы в поликлинику не ходили?

Андрей, естественно, молчал. И было слышно, как солистка «Ромэн-стрит» объясняет вышедшей на шум соседке-старушке: — Он аракадиля телай бахтали чергай… родился под счастливой звездой… талант… я с ним вместе работаю… но не дай Бог инфаркт… Надо бы «скорую». У вас нет телефона?

К счастью, у бабули не было телефона. Случайности, вы посланы судьбой… Как хорошо, что Аня сейчас побежит куда-нибудь звонить. — Понимаете, у него цветок на окне… значит, дома… — О господи, болван! Что-то такое ты еще ей про цветок наговорил? Язык тебе вырвать. Вялый, бордовый цветочек в горшке… герань — память о семейной жизни. Люся уверяла: гасит нервность. — Да, да… Пойду позвоню. Видимо, без памяти… Надо бы и милицию — дверь ломать… И в подъезде стало тихо. Бабушка зашла к себе, а певица и в самом деле унеслась — вон ее каблучки, цок-цок мимо окна. Надо немедленно уходить! А если бабушка осталась у подъезда, разинув рот? Или еще кто из соседей увидит? О, Сабанов, у тебя же в ванной висит на гвозде старый белый халат жены — она в нем на химическом заводе работала, оставила бывшему мужу на тряпки — посуду и окна протирать. — Надевай!.. — подал халат Наташе. — Зачем? — не поняла она, но Андрей торопливо накинул белую маскировку на нее. Они сделают вид, что медсестра увозит его на «скорой». Но чемодан и футляр от скрипки взял в руки почему-то он.

На лестничной площадке никого. И у подъезда только некая собачонка нюхает асфальт. Выбежали за угол, на улицу — катится «жигуленок» в желтых «шашках», самозваное такси. Наташа, поддерживая Андрея под руку, как бы помогла ему сесть. — Заболел? — весело прохрипел толстяк за рулем. — Куда? В БСМП? — он мотнул башкой в сторону Студенческого городка. И Андрей вспомнил — там же недавно в березовом лесу открылась новая, большая больница в пять или шесть корпусов… и даже знакомая девица там работает, Нина… очень любит музыку. Однажды увязалась после благотворительного концерта в католическом храме — пришла домой и осталась на сутки… Потом долго молилась перед зажженной свечкой и, уходя, сказала, что, если он вспомнит о ней, она его будет рада видеть, потому что он своей музыкой облагораживает даже самое плотское. Но лучше в пятницу вечером. Нина работает в инфекционном отделении.

Именно туда и надо запрятать Наташу! Именно в инфекционное отделение! А там посмотрим.

Когда вышли из машины и оказались среди оголенных на ветру берез, Андрей спросил у Наташи: — Ты сможешь изобразить больную?

— Я?! Почему я?.. Ты же больной!.. — но тут же возвела очи к небу и губки, изогнув скобой, оттянула вниз. Получилось очень смешно. — Годится. Да, сними-ка халат… — И швырнув его в кусты, только сейчас вспомнил: а не здесь ли должны оперировать сегодня Орлова? Именно сюда, он слышал, завезли летом из ФРГ какой-то особенный томограф, искусственную почку и прочую аппаратуру… Господи, не слишком ли много совпадений?! Или, как сказал бы чуткий к слову Орлов, сов-падений, совместных падений в одну бездну… А может быть, операция состоится не здесь, а в первой областной, в центре города, как раз рядом с красным домом миллиардеров — наискосок от памятного гастронома, через сквер? Даже трудно сказать, как бы должно быть лучше.

Они вошли в темный после улицы холл, к стеклянной отсверкивающей отгородке регистрации. Как во всех больницах, пахло эфиром и хлоркой. Но если Андрей найдет здесь Нину, как объяснить ей, кто такая Наташа? Если догадается, сделает все наперекор, как любая ревнивая женщина.

И снова помог случай — обмолвка пожилой женщины в белом халате, сидящей за стеклом, с марлевой повязкой на лице:. — Дочку привезли? — Ее не смутил мальчишеский наряд юной Наташи. Сейчас молодежь одевается бог знает как. — Да, да… — обрадовался Андрей. — Знаете… нам бы найти Нину… Нину из инфекционного. — Так пройдите к ней… это во дворе, в левый дальний корпус. Через полчаса красотка была пристроена. Андрей объяснил остроносой, внимательно слушавшей Нине, что девчонка приехала от мамы, из деревни, что у нее была желтуха и надо бы проверить, а то и долечить (Андрей сам перенес в детстве желтуху и знал симптомы)… Наташе выдали пижаму чернильного цвета, тапки, и под фамилией Сабанова она осталась в двухместной, но еще незанятой более никем палате номер 3, на стене — эстамп неведомого северного художника: «Курупатки на снегу», где действительно нарисованы куропатки на снегу под звездным небом. Улыбнувшись малышке на прощание быстрой профессиональной улыбкой, Нина взяла Андрея под руку и повела в ординаторскую, где, заперев дверь и опустив жалюзи на окне, чтобы стало темно и не был так явственно виден полуметровый крест над столом, бросилась целовать обреченного скрипача… Часа полтора тут никого не будет, так понял Андрей из ее шепота. — Да что с тобой?

— Сегодня режут моего друга, поэта… — нашелся Андрей, и эта новость, как ни странно, была очень серьезно воспринята Ниной. Она тут же включила электрический свет и, позвонив по внутреннему телефону, узнала, что да, именно в этой больнице, во втором корпусе, в хирургии, готовят к операции больного Орлова. Но к нему сейчас никак нельзя — во избежание волнения и опять же инфекции. — Съезжу в город, куплю яблок… — буркнул Андрея и, оставив у Нины незапирающийся чемодан со скрипкой и тряпками Наташи, выбежал к воротам больницы.

— Но ты вернешься? — успела спросить Нина.

— Конечно! — Господи, хорошо, что он вспомнил о ней. Случайности жизни, вы не случайны… В инфекционной Наташу искать никто не будет. А как быть самому Андрею? Не ложиться же и ему сюда. Да и заляжет он с помощью Нины в какойнибудь палате — не трудно будет сообразить тем, кто ищет Наташу, что неспроста она вместе с ним в один день исчезла… Значит, любовь, значит, немедленно объявят и его, Андрея Сабанова, розыск.

Лучше возникнуть сейчас в городе, как ни в чем не бывало. Но без скрипки? Ах, что-нибудь придумается.

И он сел в подкативший автобус и поехал в центр — навстречу неизвестности, как написали бы в старинных романах… или, как скажем мы, современники Андрея Сабанова, — навстречу явной опасности. Ибо мы-то знаем, что везение обычно кончается неожиданно. Сила ожидаемого невезения нарастает пропорционально квадрату свершившегося везения… приблизительно так написано в самиздате компьютерных программистов… Там интегралы, тензоры и прочие термины высшей математики и физики, но поверьте, что суть мы постарались передать верно.

10

СОН САБАНОВА

«Случайности, вы не случайны…», —

так думал я в мгновенном сне,

пока бежал кривой, как чайник,

автобус по лесной стране.

Он припадал на поворотах

на правый бок, на левый бок,

и вдруг меня окликнул кто-то…

Иль, может, это сделал Бог?

Держа детишек на коленях,

иль сумки (там кефир, морковь),

вокруг дремали на сиденьях

все, с кем я постигал любовь.

Сидела школьница немая,

которую я целовал,

тогда еще не понимая —

запомнит по губам слова…

Сидела дурочка из клуба,

в веснушках пышка-билетер…

А рядом дылда пялит зубы,

из пятиюродных сестер.

Молчала рыжая студентка,

зажав в ногах виолончель…

любившая играть раздетой

«Полет шмеля»… а я был шмель.

Сидела и жена майора,

тайком любившая меня…

Дремала девочка из хора,

как конь в ремнях… о ночь моя!

Сплошная «ягода-малина»,

чуть с тленным запахом вина,

дремали женщины картинно

вокруг меня… так на же, на!

Твои, увы, завоеванья!

Смотри и за стояк держись!

А вдруг в томленье, в ожиданье

они прожили эту жизнь?

А вдруг же, воздевая руки,

они рыдали по ночам?

Ловя о дальнем милом слухи,

что где-то ходит по цветам.

Не ты ли обещал им страстно

любовь до гроба?.. Ну так что ж,

покуда не найдешь бесстрашно

их всех — покоя не найдешь.

И ни при чем тут заклинанья

ночного духа — Сатаны.

Прощенье будет на прощанье —

тогда тебя отпустят сны.

Но ведь за каждою из женщин,

за каждой встречею в ночи

сверкает чертик свой, как жемчуг,

и лезет огнь в подол свечи…

Беда, коль дьяволу с бородкой

ты продал душу, но страшней,

коль сотня совладельцев бродят,

как по ковру, в душе твоей.

Когда снесло тебя теченье…

когда хозяин твой — толпа,

а их перстов кривые тени

не сгонишь, словно мышь, со лба.

Полуказак, полутатарин,

в аду болтаясь, как в раю,

по мелочи ты разбазарил

жизнь беззаветную свою.

И если уж искать хромого,

заносчивого князя тьмы,

затем, чтобы он молвил слово:

отныне царствуем здесь мы,

чтоб мне средь маяты, напасти,

с тяжелым холодом в кости,

одной лишь поклониться власти —

и этим силу обрести.

Глава вторая

ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА

11

Дверь не была взломана. Правда, перед порогом натоптали, но ключ вошел в замок легко, и я, оглядываясь, как вор, ступил за свой собственный порог.

Здесь было сумеречно — все-таки и в кухне, и в жилой комнатке на окнах тюлевый полог. Я шагнул ближе, зная — с улицы не увидят, и отпрянул: мимо дома шли торопливо двое солдат с овчаркой на поводке. Солдаты были в мешковатых куртках, мятых серых брюках и тяжелых ботинках. Собака же, узкая, остроголовая, с желтым пятном вроде креста на голове рвалась вперед. И не сразу до меня дошло — а ведь голубушка идет именно по мою душу, к дверям моей квартиры — по сладким запахам духов Наташи.

Да быть такого не может — через столько часов учуять! Ведь и ветер дул, и листья летели, и машины воняли бензином… И к тому же собаки остались на службе только у пограничников. Да еще, как я слышал, у таможни. А здесь какая граница? Граница между жизнью и смертью, ха-ха? Конечно же, пес тащится с хозяевами по делам, не относящимся ко мне. Но почему же то остановится, то вернется, ткнет носом туда-сюда и — вперед, к моему тротуару, наискосок — к углу моего дома?

Я отскочил от окна. Да нет же, они что-то другое ищут. Не сошелся же свет клином на маленькой красотке?! Да и не пограничники это и не таможенники — знаю я их форму. Скорее, вневедомственная охрана какая-нибудь… или из зоны хлопчики. Или спецы из армии — им сообщили, что где-то взрывчатка спрятана, а то и наркотик… Собаки в этом деле первые помощники.

Но нежданные гости завернули за угол, в наш двор — слышу, как заливаются лаем возле подъездов родные сявки. Все-таки ко мне?! Господи, сейчас породистые когтистые лапы царапнут коричневый дерматин моей двери — мол, здесь, сюда она вошла… и пришедшие люди, погладив оскалившегося зверя, вышибут ногами филенчатую преграду на пути.

Словно кто подсказал — я вырвал из кармана измятую пачку сигарет «Прима» и, приоткрыв дверь, трясущейся рукой быстро вышелушил, сколько сумел, табака из оставшихся в наличии трех сигареток на пол перед порогом. Видел в кино — так делают. И тут же заперся. И услышал — они вбежали в подъезд. Тяжело дыша, позвонили ко мне в дверь. Не помог табачок.

Я не отвечал. Пес заскулил, ему приказали молчать. Сейчас, сейчас… Сейчас взломают, ворвутся — и овчарка бросится мне на шею. Выдам я, где прячется сейчас Наташа или нет? Как будто кто-то другой за меня холодно рассуждал. Выдам или нет? Жизнь бездарно прожита, но вот такую красоту встретил… «На мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной». Не выдам, конечно. А не выдам — на всякий случай прирежут, подозревая, что без меня не обошлось, коли собака сюда привела. А выдам — мне все равно не жить, Мамин не простит…

За дверью о чем-то негромко говорили. И — о радость! — вдруг затопали прочь, бренча спичками в карманах, позвякивая кольцом ошейника. И я понял — им дано было задание найти след, и только. А придут сюда сейчас другие люди. Надо немедленно смываться. Господи, как же повезло! Явись я минутой позже…

Машинально схватив футляр от скрипки (зачем он мне?), выскользнул в огромное пространство подъезда — по счастью, ни на лестнице, ведущей вверх, ни внизу, нигде никого не было… А куда, собственно, бежать? Если он подключил даже военных… Нам с Наташей надо навсегда покинуть этот город, эту область. Но как?

Растерянно стоял я возле своего дома — и не мог двинуть ногой. День был солнечный, почти жаркий, как летом, в Сибири случаются подобные осенние дни. Летит, поблескивая, паутина, снова набухли почки на кустах вербы и смородины, высаженных возле ржавых железных гаражей. У кого-то есть машины. Или хотя бы мотоциклы…

Что же придумать? Переждать врозь?

Совершенно непонятно, почему сразу не вспомнил о своей сестре, которая вместе с нашими родителями проживает не так далеко — в закрытом городке. Да, да, вот же где можно затаиться! Там бы нас не нашли. Но как туда попасть?.. У Наташки паспорта нет. Одному туда забраться?

Время, время идет… Может, мне срочно появиться на новой работе? Как ни в чем ни бывало. Собака указала след… Ну и что? Может, я дома и не ночевал сегодня, а там какие-то нехорошие, незнакомые люди были? Понимаю — уловки наивны… Но будь что будет. Глупо улыбаясь (наверное, так заяц тянется в пасть удава), я медленно побрел к центру города, к длинному бетонному зданию, где располагается фирма «Ромэн-стрит».

Колотюк, увидев меня, дернул себя за ус, заорал: — Кого чую? — и обнял, как отец блудного сына, постукивая лопатой ладони по спине и (чего я очень не люблю) даже по заднице. — На свако бировли кэрэл авдин… не каждая пчела дает мед, но ты!.. Наконец-то! С кем же загулял? С какими бабами кувыркался? — Да сердце прихватило… — бормотал я, выбираясь из мощных объятий. — В первой областной у знакомой медсестры полежал… — Кто такая? Как зовут? — послышался сзади грудной голос Ани-цыганки. — Еще не спала с тобой, но ревную!..

Мы пошли вместе обедать в дешевое кафе на первом этаже. Мне было тут же объявлено, что вечером мы снова играем в роскошном «Яре». Что публика просит больше тюремных мелодий. — «Мурку» не забыл? — спрашивал, подмигивая, Колотюк. — А «Постой, паровоз, не стучите, колеса»?

Подмывало спросить, не видели ли они благодетеля Валерия Петровича, но я прикусил язык в самом прямом смысле. Сиди, молчи! Наверно, кровь во рту.

— Ах, наш скрипач! А я-то в «скорую помощь»… а они приезжают — там заперто! — мурлыкала Аня. — Теперь я сама тебя буду лечить… материнским молоком! Ха-хаха!.. — И мы еще не поднялись из-за стола, она — видимо, для того, чтобы для интимного разговора удержать возле себя — схватила за ручку футляр от моей скрипки — он лежал на пустом соседнем стуле — и удивленно замигала крашеными черными глазищами. — Такая легонькая?!

И тут я мгновенно понял: здесь, здесь спасение… Медленно насупился и, забрав футляр, положив на колени, открыл его и сделал потрясенный вид:

— Господи!.. — Зачем я так сделал, и какие могут быть последствия, я еще не просчитал. Но инстинкт иногда ведет вернее пули. — Что?.. — побледнела легковерная Анна и заглянула в пустой футляр. — Украли?.. Но никто не подходил? Где метрдотель?..

— Погодь!.. — остановил ее Колотюк. Он недоуменно смотрел на меня. — Ты сюда шел — она была? — Теперь я уж и не знаю… — медленно цедил я, потирая лоб. — Чувствую себя хреновато… Заехал домой после больницы, забрал ее и сразу к вам…

Колотюк и Анна переглянулись. По их взглядам можно было понять, что меня, конечно же, ограбили.

— А ну, срочно к тебе! И в «ментовку»!..

На «Volvo» подкатили к моему дому. Вот наш подъезд, стоят старушки, испуганно смотрят на меня, и я понимаю — в квартире побывали гости. Да, дверь открыта нараспашку. — Вот так вот ворвется с автоматом… и застрелит! — слышу перешептывания. — Но этот-то сосед наш! Музыкант! — Все они музыканты!.. — А это — цыганка… — Все они цыгане!.. А может, и чеченцы… переоделись… Из разговоров понимаю — сбежал из воинской части солдат с оружием, и вот его ищут по городу с овчарками. Конечно, это остроумная «утка», запущенная людьми Мамина. Ну и тем лучше. Как славно все сложилось. Мы вошли в мою квартиру — все сдвинуто, перевернуто: тахта, стулья… словно Наташа — крохотная «Барби», которая могла спрятаться под лежанкой. — Так ты что, не увидел ничего этого? — поразилась Анна. — Когда за скрипкой-то заходил?

Я осторожно ответил, потирая лоб: — Когда заходил… кажется, тут было побольше порядка… Может, они в два приема? Не знаю, не знаю. — Я застонал.

А в дверях уже стоял милиционер, худенький юноша с тоскливыми глазами, — соседи вызвали.

— Кто будет потерпевший? — спросил он, доставая блокнот.

— Потерпевшим будет… то-есть, потерпевшим может стать любой, — огрызнулся Колотюк, продемонстрировав, как ни странно, чутье к русскому языку. — А вот СТАЛ потерпевшим наш музыкант Сабанов Андрей Михайлович. Скрипочку увели. Что еще Андрей?

Я сделал вид, что оглядываю жилье. — Так, по мелочи… бритва «Филипс»… телевизор «Самсунг», маленький такой… — Я что-то еще бормотал, сам не зная для чего лепил неправду, со страхом ожидая дальнейшего развития событий. Милиционер записывал. Неожиданно вошел еще один сотрудник милиции, судя по погонам — капитан. Он курил и разглядывал меня. Если бы я вспомнил о законах субординации, я бы сразу сообразил: поступок для офицера чрезвычайный. Когда, какой капитан придет к простому ограбленному человеку на дом? И если я всетаки почувствовал что-то недоброе, то именно по взгляду вошедшего.

— Ну, все, иди пока… — он выгнал молоденького милиционера и в лоб спросил у меня. — Где был ночью? — Послушайте, — вдруг закипел Колотюк. — Зумавел э маря ле наеса… пробует море пальцем! Во-первых, не на «ты»! И не он, а его ограбили! Он ночевал в больнице из-за сердечного приступа… а тут кто-то похозяйничал. — Да, — почти не размыкая губ, полу-спросил, полу-согласился капитан. — Поехали.

— Куда?.. — прошептал теперь я сам. Хотя прекрасно понял, куда. — Но мы его не отдадим!.. — заволновалась Аня и перебросила черную пышную косу с груди за спину. — Вы не там ищете! У него, у него украли! Андрей, покажи ему паспорт… Он здесь прописан.

Но хмурый офицер милиции ничего не стал объяснять — кивнул на дверь, и мы вдвоем вышли. Футляр от скрипки я почему-то прихватил с собой. За нами недоуменно последовали Колотюк и Аня. Я с капитаном сел в старый мятый «Жигуленок», а мои коллеги по цыганскому театру — в «Volvo».

Через несколько минут обе машины оказались перед современным синим зданием в семь этажей, с ослепительной алюминиевой крышей в готическом стиле, с отгороженным двором, автоматическими воротами и проходной.

— Что это? — спросила Аня.

— Гостиница «Кристалл»… офис Мамина, — пробурчал Колотюк. Ничего не понимаю, ромалэ. — Но было видно, что он уже о чем-то догадывается, и вся эта история ему очень не нравится.

А я понял — теперь мне надо стоять на своем, иначе хана. — Если хотите, можете с нами подняться, — буркнул офицер «цыганам», может быть, из симпатии к ним — наверняка не раз видел их если не на сцене, то в ресторанах. — Характеристику дадите.

Молодые парни в глаженых костюмах цвета мокрого асфальта расступились, дав нам возможность войти в лифт. Финский лифт мягко поднял на четвертый этаж, и на выходе нас встретили точно такие же молодые охранники, почти мальчишки, но с неподвижными, чекистскими совершенно глазами (сужу по старым кинофильмам). Один из них, достав из кармана маленькую телефонную трубку, шепнул в нее и, услышал ответ, буркнул нам:

— Четыреста первый номер.

Я уже знал, кто нас ждет. Но знать бы, что меня ждет. И хорошо это или плохо, что со мною коллеги по «Ромэн-стриту». Начну врать — поддержат ли?

Мы ступили в огромный гостиничный номер-люкс, уставленный золоченой арабской мебелью в стиле рококо, если я в этом что-то понимаю. Мамин сидел вдали, в углу, за письменным столом, худой, сутулый, в узких поблескивающих очечках на лошадином лице. Не знай я его раньше, подумал бы — какой-нибудь бухгалтер или ученый из Академгородка, ни за что бы в голову не пришло, что это и есть местный «вор в законе» или как там его. Лидер. Авторитет. Мамка с хреном, как зовут его березовские пацаны.

В ушах у меня грянула блатная песня, которую я среди прочих играл Мамину всего два дня назад: «Я ж у тя не спрашиваю, что у тя болить… а у тя я спрашиваю, что ты будешь пить… Пельзенское пиво, самогон, вино, „душистую фиалку“ али ничего?» Интересно, «душистая фиалка» — это одеколон?

Едва глянув на нас, Мамин тихо сказал пареньку у входа:

— Гостям кофе, коньяк… пусть в голубом холле подождут… и сам посиди с ними… пока мы с Андреем Михайловичем… — Ага, и имя-отчество знает.

«А карманы в этот раз не шмонали, — почему-то мелькнула мысль. — И даже футляр не открыли. Запросто мог с оружием пройти. Или в этот раз не заметил каких-нибудь магнитных приборчиков?.. Или со мной уже все решено и обратно не выпустят?»

— Вас не удивило, что я вас пригласили? — все так же тихо издалека спросил Мамин. — Да подойдите сюда. — Я подошел ближе по мягкому, роскошному ковру. Валерий Петрович смотрел на меня поверх очечков со странной, как бы стеснительной полуулыбкой. — Вы все уже знаете?

«Что я знаю? А я ничего не знаю. Пил. Валялся у подруги. А меня ограбили. Скрипку украли. Где валялся? А в больнице… в реанимационном отделении на кислородных подушках… Если позвонить сейчас Нине… телефон узнать просто… и спросить: „Подтверди, был я у тебя в гостях?“ Она — фаталист, хоть и молится католическому кресту, она скажет: „Да“. За что меня сюда? Недоразумение…» Что-то в этом роде я уже несколько минут бормотал, стоя в трех шагах от человека, который, как было известно всему городу, при первом подозрении может хладнокровно убить даже ближайшего приятеля…

— Пардон, пардон… — поморщился Мамин. И нажал на кнопку. В дверях появились два мордастых парня. Где-то я их видел. А, возле того самого гастронома, где встретил на свою беду или великое счастье Наташу. Тогда они были в шелковистых зеленых спортивных костюмах и лузгали кедровые орехи. — Мелькал?

Парни кивнули.

— Один их них, — прохрипел тот, что пониже ростом, с расплющенным носом. И прохрипел он эти слова, видимо, зря — я сразу заметил неудовольствие на лице Мамина. — Он, он! — поправился охранник Наташи.

Но я уже понял — не один я приставал на улицах к разрисованной юной красотке. Но не стал пытаться сразу же использовать оговорку охранника — сделал вид, что мимо уха пролетело. И заговорил громко о другом: — Пришли бы, спросили, о чем хотели спросить… А двери ломать? Единственную скрипку сбондили… как мне теперь жить?! — Я высоко поднял желтый футляр. — Да и зачем им скрипка? Как на гитаре, на ней не получится…

— Какая еще скрипка? — нахмурился Мамин и снял очки.

Я объяснил. Охранники попятились. — Не брали! Валерий Петрович! Как было? Собака привела…

— Я тебе о другом!.. — зашипел Мамин. — Что-то ты хлебало раззявил? Кто забрал инструмент?

— Не брали, Валерий Петрович!.. Если б взяли, мы бы с этим футляром… в него хорошо «калашников» входит… — оправдывался уже откровенно и, к моему ужасу, вполне доказательно кривоносый охранник. Но Мамин, видимо, знал доподлинно: некоторые его парни нечисты на руку, и уже поверил, что именно они украли. Кивнул подбородком — мол, идите вон. — Валерий Петрович!.. — униженно лепетали, отступая к двери, парни. — Валера!.. — Но ни на секунду не посмели задержать более его внимание — вышли.

Мамин долго смотрел на меня, то закрывая глаза надолго, то открывая. Над ним висел портрет улыбающегося Президента России. По левую руку на секретере высились, мерцая, спортивные кубки, по правую руку из гнезд на стене торчали разноцветные флаги спортивных обществ, сияли шелковые вымпелы с пришпиленными значками.

«Он подошел к нему походкой пеликана… — неотвязно крутилось в голове. Достал визитку из жилетного кармана. И так сказал ему, как говорят поэты: — Я вам советую беречь свои портреты… Выйду я отсюда живым или нет?» — Ты не знаешь, где моя Наталья? — наконец, спросил Мамин.

Голос у него был спокоен, почти равнодушен, и я поразился его самообладанию. Переспрашивать, кто такая Наталья, было глупо. Весь город наслышан о его молодой жене. А уж если я пытался заговорить с ней на улице, то не мог хотя бы не знать о страшной новости. Я сделал понятливое лицо.

— Я думаю, какие-нибудь падлы выкрали, требуют выкуп?.. — И добавил. — За такую красавицу — конечно…

— Зачем она в твой дом заходила?

Я вздрогнул. Вот самый страшный вопрос. И что тут придумаешь? Ну, быстрей же! Отвечай!

— Может, нарочно ее завели? Чтобы следы запутать… Знают же — цыганский ансамбль… иногда встречаемся с вами… — Меня трясло. — А цыгане воруют.

— Цыгане воруют лошадей… — еле слышно отозвался Мамин. И долго молчал. Потом вынул из сверкающей коробочки черную сигарету, чиркнул зажигалкой, прикурил. — Посмотрим. Сколько стоит скрипка? — Что?.. — Кажется, о другом заговорил. — Ну, смотря какая, Валерий Петрович… Хорошая — тысяч двадцать-тридцать долларов. Моя была дешевле.

Он кивнул, не глядя в глаза.

— Вам сейчас отдадут эти деньги. — Он еще минуту помолчал. Я не шевелился. — Я родился в Березовке… на темной, избяной окраине… да вы, наверное, слышали. У моего бати не было законного отца… а мамаша его умерла от туберкулеза сразу, как родила… Вот, видно, и записали: Мамин. Но ведь и мой батя не долго жил… На войне ранили, пил шибко… все тырился против властей, частушки пел… нашли с пробитой головой в Енисее… Все в голос говорят: милиция. Как можно было любить эту власть? Братеник сгинул за проволокой… но мамочка успела воспитать меня верующим… я дал зарок: не мстить. Возвращать добром. — Он помедлил. — И я тут поддерживаю Президента, говорю: не надо раскола… Надо возрождать крепкие семьи… нравственность… духовность. Я в этом смысле очень уважаю серьезных музыкантов. Глинку. Моцарта. — Он глубоко вздохнул, даже с клекотом получилось. Видно, слезы душили. — Так что к вам особая просьба… как к человеку интеллигентному… Если что узнаете про мою половину… или где увидите… В любое отделение милиции… или мне лично. — Мамин протянул узкую визитную карточку. — Но если, Андрей Сабанов… — он отвернулся к окну. — Если обманываете… что-то знаете… или узнаете да скроете… — Он не стал больше ничего договаривать — только уронил серебряную длинную пульку пепла в пепельницу. И даже зевнул. Странный, страшный человек. — До свидания.

В голубом холле в креслах на колесиках возле низенького столика с напитками меня ожидали коллеги по цыганскому коллективу. Они поднялись, опираясь на кресла, которые тут же поехали.

— Ну, что?.. — спросила Аня, едва не упав. — Что происходит?

Я мотнул головой, хотел позвать ее с Колотюком к лифту, как один из парней в галстуке, стоявших в стороне с телефонной трубкой в руке, негромко окликнул: — Подождите.

Подождали еще с минуту. Из коридора вошел, блеснув стеклянными дверями, юноша в кожаной куртке, кожаных штанах, с плоским чемоданчиком. Оглядев нас всех, увидел человека с футляром из-под скрипки, шагнул ко мне, открыл кейс и протянул листок бумаги:

— Распишитесь… Авторучка есть?

Колотюк торопливо протянул мне авторучку с плавающей внутри девицей, и я, понимая, что, возможно, подписываю себе смертный приговор, поставил закорючку на гладкой бумаге.

Когда мы уже ехали по городу, Аня, которая тоже вдруг замолчала, и молчала долго, сказала самой себе со вздохом:

— Какие богатые люди есть на свете!.. Он вам заплатил за скрипку? — Почему-то вдруг перешла на «вы». — Сколько? Не считали?.. — Я вынул из кармана запечатанный серый конверт, она отмахнулась. — Сами, сами посмотрите. Какое благородство с его стороны. Возрождаются меценаты! Ты арракадиля телай бахтали чергай… — Опять она про мою счастливую звезду.

«А если эти деньги в крови?.. — стучало у меня в голове. — Отвалили, не моргнув глазом, двадцать пять тысяч долларов… — я видел цифру. — А тех парней, которые подозреваются, что это они украли скрипку, что с ними будет? Убьют их? Или прежде они меня убьют? А может, Мамин, подумав день-два, догадается: что-то не то с этим Сабановым. Начнут за мной следить, выйдут на сбежавшую Наташу. А может быть, уже следят? А деньги выдали, чтобы усыпить бдительность?»

Колотюк ехал рядом, крутя головой и дергая себя за ус. Может быть, он уже подозревает меня в розыгрыше. Он неглупый дядька. Если я обманываю Мамина, это опасно и для него, Колотюка. Но нет, не похоже… Просто мое столь близкое знакомство с Лыковым и радует его, и пугает.

Колотюк обнял меня за плечи:

— Ну, рома, повезло тебе… За эти деньги можно Страдивари купить, нет?

— А хочешь — пропьем?! — опасно пошутил я. — Слабо? Улетим в Сочи и — месяц в загуле?..

— Ну, ну, — прижалась ко мне Аня. — На водку мы и так заработаем, верно, шеф?

Вечером мы играли в «Яре» — гуляла азербайджанская братва с рынка, усатые мужички заунывные песни, ели виноград и танцевали с белокурыми русскими девицами. Я играл «Мурку» на гитаре и нарочно много пил. Домой я идти боялся. В больницу к Нине не хотел. Оставалась одна покуда дорога — к черноокой Ане домой…

Но постой… сегодня же должны были оперировать Володю Орлова?

Из комнаты метрдотеля я дозвонился в больницу, в корпус хирургии — и сквозь шум и грохот родного ансамбля услышал:

— Не вышел из наркоза… умер.

Я даже не навестил его! Через час, как последняя скотина — впрочем, она хоть шерстью покрыта, а я голый, — валялся на белых простынях с хохочущей и поющей во все горло Аней… мне бы плакать, да не был сил… А Володька лежал сейчас одиноко в каком-нибудь холодильнике — ибо уже ночь, и работникам морга также нужно отдыхать.

12

Я брел землей Москвы и Рима,

кляня свой горестный удел,

но ни один владыка мира

со мною знаться не хотел.

Я, нерешительный и слабый,

пропивший душу и талант,

шел гулкой звездною державой —

все мимо запертых палат.

Я сам не знал, чего я стою,

и сам не знал, чего хочу,

я спал в земле и над землею,

молясь случайному лучу.

Рыдал, как нищий, на одеждах

неся как пуговки грибы: —

Не откажите же в надеждах…

примите сирого в рабы.

Но, как когда-то в жизни дальней

ты нежно прятала свой взгляд,

последний дряхлый черт печальный,

зажмурясь, улетал в закат.

И не смотрел в глаза мне ангел,

и даже божья стрекоза…

И глядя в зеркало я плакал,

сам прятал от себя глаза…

За что, за что ж такие муки?

Я, чтоб уйти от жизни той,

беру огонь смертельный в руки —

он проливается водой.

Вчера мечтавший жить вовеки,

сверкая скрипкой и смычком,

я прыгаю в любые реки —

но вылетаю поплавком…

И нет мне смерти, нет покоя!

Я, оплешивев, почернев,

готов приять кривой душою

пусть самый страшный божий гнев.

Но нет и Бога во вселенной,

в которой я столбом стою…

Лишь дождик сыплется нетленный

в ладонь засохшую мою.

Иль это слезы человечьи,

твои, любовь моя?.. И вот

я слышу отголосок речи,

звездой рассекшей небосвод: —

Пойди к одной, единой Еве,

своею страстью услади,

пусть сына выносит во чреве —

сады для сына посади,

поставь жене одни ворота,

и разожги один очаг…

И вот тогда увидишь что-то

в неотвернувшихся очах.

13

Я проспал у Ани до обеда, вернее сказать — притворялся, что сплю. Хотя руку, подвернутую под живот, давно свело. Тошно мне было и жутковато. Похороны Володи, наверное, послезавтра? Надо бы срочно передать Лии сколько-нибудь денег… Может, «зеленых»? Для закупки хорошего места, на могилку и гроб куда надежней наших, российских. Но если ЭТИ узнают, что раздаю доллары… окончательно убедятся: тут что-то неладно. Да и Лия не сидит дома, а в больницу мне идти никак нельзя. Пока не придумал, как вывезти Наташу, нельзя. — Кофе будешь? — пропела из кухни Аня. — Ко-офе… — тоном выше. И терцией выше. — Ко-офе. Кстати, ты знаешь, я левша? Если я тебя зарежу, то левой рукой. А скрипачи бывают левши?

Слышал я — есть в Москве, кажется, в оркестре Минобороны, один такой музыкант… Но поскольку при игре левши смычок давит на скрипку иначе, нежели когда играешь правой рукой, скрипку приходится переделывать. Инструмент вскрывают, переставляют пружину, дужки… И само собой, зеркально переворачивают расположение струн… Но рассказывать обо всем этом Ане не было никакого желания, да она болтала уже о другом: — А вот мы спим… а вдруг бы к нам забрался вор и все денежки стибрил… А ты знаешь, как возникло слово «стибрить»? Колотюк говорит, наши моряки из Италии, с Тибра привозили что-нибудь… вино, тряпки… может, воровали на базаре… Но надо узнать, говорит, не пропадало ли что-нибудь в их городе Пизе?

Не люблю я такие шутки. Застонал — и выдал себя. Тут же подскочила, стукая по полу каблуками, как олениха, поцеловала. Пришлось подняться. Но и завтракая с Аней, я продолжал молчать, глядя мимо нее, в огонь ада. Или, если это вам покажется вычурно, — в глазок пистолета. — Да что с тобой? — громко изумилась Аня. — Стесняешься за ночь? Но если тебе чуть поменьше пить — вообще будешь с девочками гангстер. Ну, ладно… — И сделав умильное личико, вытянув губки, нарочито щебечущим, девичьим голоском. — Что вы больше любите, золотой, — фиалки или розы?

А может, эту женщину попросить помочь? Судя по всему, обожает розыгрыши, тайны. Как бы что-то такое придумать, чтобы, допустим, не я, а она навестила Наташу и записку ей передала? Скажу, что сестра… Но она же видела Наташу, и, скорее всего, не раз в ресторане «Яр» с Маминым? Или сделать так, чтобы передала Нине, а та (конверт в конверте) передаст Наташе, именно как сестре? — О чем ты думаешь?.. — Аня приблизила смуглое лицо с золотистыми усиками над губой. — Может, правда, махнуть нам сейчас в Сочи?.. а еще лучше — в Италию?

«В Италию… О, если бы с Наташечкой в Италию… нам бы на полгода хватило… а потом бы что-нибудь придумали. Неужто не заработаю на жизнь по кабакам со скрипкой? Там, небось, тоже за трапезой музыку любят? Но ведь для того, чтобы выпустили за границу (даже если Наташе купим загранпаспорт), надо для скрипки, самой дубовенькой, специальное разрешение из музея им. Глинки в Москве. Там определяют, государственное достояние у тебя в руках или можно разрешить пересечь границу. Если разрешили выезд, платишь откупные, большие деньги за эту справку. Потом будто бы их могут отдать, если вернешься со своей скрипкой.»

Да, есть идея. Наверное, лицо мое ожило.

— Ты чего-то хочешь? — чуткая Аня, разведя полы халатика, повела крутой грудью, как новая машина фарами. — Потом… — буркнул я и поднялся. — Когда будем праздновать покупку. — О!.. — запела женщина. — Все стало вокруг голубым и зеленым!.. Я видел, в музыкальном магазине на улице Робеспьера висят ленинградские, кажется, инструменты. И хорошо, если Аня будет свидетелем моего посещения этого магазина. — Но мне надо одеться!.. — волновалась она. Метнулась к зеркалам трюмо. — Без меня не смей, рома!..

Когда мы вышли из дома, я оглянулся — так и есть, вот еще свидетели. За нами шли два похожих аккуратных паренька, в кожаных куртках, но глаженых брючках, в милицейских крепких ботинках. Неужто всю ночь караулили? Или сменили караул? Ну, пусть, пусть убедятся, что скрипки у меня нет, и я иду покупать. — Ой!.. — удивилась Аня, увидев, что я взял с собой старый пустой футляр. — А егото зачем? С новым футляром, небось, продают? — Не всегда, — сквозь зубы ответил я. Наблюдательная у меня подруга. Давно не был в этом магазине. Он стал куда богаче. Лампы светили золотым светом на скрипочки, возлегшие на черном бархате под стеклом, и на прислоненные к стене контрабас и виолончель. Я глянул на бирки и присвистнул — работа не наша, из самой Италии. Боже мой!.. Да для кого их привезли в забытый богом город? — Берем? — выдохнула Аня. Она видела, как я потер лоб и щеку, вечная привычка, когда волнуюсь. — Или дорого? Скрипочки легкие и сочные на вид (другого слова не подберу,) не то что моя обшарпанная, купленная когда-то в советской комиссионке. На одну из этих, сияющих медовым лаком, у меня, пожалуй, хватило бы денег, но не покупать же я сюда пришел, а устроить маленькое представление. Да и нельзя, нельзя (вдруг меня в жар бросило!) за дьявольские деньги святой инструмент приобретать… это действительно получится как в страшных снах моих — душу дьяволу заложил? — Видишь ли, это альты, — наконец, я нашелся, что сказать. — Тоже скрипки, но у них строй сдвинут на квинту. — Я это понимаю, но ты что, на таких не умеешь?! — Я могу на любой. Но мне-то нужен не альт. Если я привык петь теноровые партии, а мне говорят — давай баритоном. Я, может, и спою… — Я заглянул за колонну, увитую разноцветными лампочками, — наши соглядатаи торчали неподалеку, разинув рты, уставясь на духовые инструменты, как на клубки мерцающих питонов.

Мы вышли из магазина, и я, наконец, сообразил, что мне нужно сделать. — На телеграф!.. Сестре позвоню, в «ящик». Может, в их городе есть? А что, сгоняю на автобусе?.. Да и маму с отцом давно не видел.

— Мама — это святое… — разочарованно согласилась Аня. Не хотелось ей отпускать меня. Сквозь гул междугороднего телефона я услышал вечно кричащий голосок сестры: — Проснулся!.. вспомнил!.. Приезжай, а то скоро вымрем тут все… будешь по фотографиям только с нами разговаривать, как ясновидец… Когда? Я прямо сейчас звоню на КП, заказываю пропуск… у меня там Таня Кустова подруга, она сделает. Запомни — Кустова!

Аня взялась меня, конечно, проводить до автовокзала. И когда мы уже стояли возле урчащего «Икаруса», на боку которого было написано красивыми буквами «Железоград», а поверху мелом — «Ракетоград», она вдруг всхлипнула: — Дел тукэ пай щиб!.. — Это у цыган ругательство… что-то вроде «чтоб тебя стошнило!» — Ты теперь не скоро приедешь? — Боже мой, всего одну ночь провели вместе, и уже такие страсти. А как, наверное, ждет меня, пугается и мучается Наташа в инфекционном отделении БСМП?.. Я обнял горячую лже-цыганку в красном платк и через два часа въехал в неизвестный мне, прежде закрытый, а ныне посещаемый даже американскими сенаторами городок — так мне объяснил случайный попутчик с комической загнутой вверх бородкой…

Улица Королева, дом семь. Четырехэтажный, выкрашенный в желтый цвет (как многие дома в Питере, или как дома в нашем городе, построенные когда-то пленными японцами). Квартира два. Тоже на первом этаже. Что-то нам всем, Сабановым, первые этажи достаются. Чтобы не отрывались от земли? А то все рвемся в космос (муж сестры с его ракетами и брат-скрипач)…

Первой меня увидела мать — она, видимо, уже прослышала о возможном приезде сына и стояла в подъезде, тоненькая, в старой болоньевой куртке, как девочка, вышедшая на свидание. Рядом с ней сутулилась такая же старушонка, они о чемто говорили — я успел услышать слова «стиральный порошок» и «Ельцин». — Андрей!.. — Мама припала ко мне. Губами искала мои губы. Боже, после крашеных губ Ани чисты ли мои?.. — Похудел-то как! Войдя в дом, обнялся и с сестрой Еленой, раздобревшей невероятно (такой была некогда наша бабуля), и с белобрысой ее дочуркой лет пяти, которую еще не видел, и подмигнул сыну-пузану, стоящему как Ленин на броневике, в коляске. — Нашей старшей-то нету в городе… учится на менеджера в Англии, — похвасталась сестра. — А этих родили из страха.

Я пожал короткую сильную руку ее мужу, добродушному физику Диме (у него кривая улыбка, как запятая) и с легким испугом открыл дверь комнаты, куда мне показали глазами мои родные. Там в кресле, раскинув колени, сидел отец и важно листал многостраничную газету. Знал же, что приехал, но не вышел, выдерживая характер.

Боже, как он постарел!.. Лысый, в синих струйках вен, какой-то маленький, мослы плечей блестят, бровки торчат как колоски ячменя… На отце блеклая синяя майка и старые милицейские штаны. Босые ноги в пованивающих тапках. Медленно поднял на меня глаза, синие, круглые, как у ребенка. И я словно услышал скрипочку Моцарта (Es-Dur KV 364, fur Violine, Viola und Orchester, 2. Andante), ту волшебную мелодию отпевания…

— Что долго не был? — почти твердо произнес старик. Только показалось, язык у него теперь стал толще, с трудом ходит во рту. — С демократами митингуешь? — Он кивнул на телевизор. — Я тебя вроде видел в толпе. Просрали СССР… а теперь ищете защитников? Мать из-за моей спины мягко остановила его: — Ну, сколько же можно о политике?.. Он музыкант. Он со скрипкой приехал, он нам сейчас песни сыграет… Нина из своего магазина дубленку ему принесла… сейчас будут мерить…

— Женщинам — выйти прочь! Дайте мужикам поговорить. — И когда мать выскользнула из комнаты, отец поднялся столбиком, подтянул брюки выше живота, выпирающего, как засунутый под одежду воздушный шарик, и угрюмо заиграл скулами, став опять немного похожим на Бетховена. — За встречу-то дернем? Купил бы. Сижу как гэ-кэ-чэ-пист в «Матросской тишине».

Увидев, что я собрался в магазин, мама охнула, а сестра поймала меня за рукав, горячо зашептала:

— Ему нельзя… нельзя… только-только говорить начал…

Но из спальни донесся зычный рев отца:

— Я здор-ров, здор-ров! И требую, понимашь…

Мы сели обедать и налили старику одну рюмку, он ее быстро, как воду, выпил и с горделивой ухмылкой обвел всех взглядом. Мол, смотрите, каков я, рано хороните. Щекастый Дима пожал плечами, сестра, вздохнув, отвернулась, мама затрепетала, как травинка:

— Налей мне больше!.. чтобы ему меньше осталось.

Но не успел улыбающийся отец поднять кривыми неловкими пальцами вторую рюмочку, как вдруг его глаза закатились, он обмяк и повалился мимо стола мне на колени. Господи, да что с ним? Разыгрывает?

— Он умер?.. — зарыдала мать. — Умер?..

Я поднял отца на руки — мне помог Дима — мы, роняя задами стулья, перенесли старика в спальню и положили на заправленную кровать. Я схватил его за запястье. Оно было мокрым. А пульс оказался таким частым — как тремоло балалайки — что я испугался. Я не знал, что пульс может быть подобным.

— «Скорую»? — я метнулся к сестре, которая задумчиво сидела в большой комнате возле телефона. — Почему не звонишь?

— У него — пьяный обморок. Очнется часа через три. Если очнется. — И пояснила. — Печень ни к черту. Я даже деньги предлагала — врачи отказались под капельницу класть… Говорят, не дай бог еще умрет…

Мать тихо выла, закрыв глаза рукой. И стыдно ей было за старика, и жалко было его… А я не знал куда деться — ведь это я, приехав наконец-то к родным, спровоцировал всех выпить водки.

Время от времени то Дима, то я мяли руку старика. Пульс терялся, уходил, снова возвращался как трассирующая очередь в темноте…

Так все и просидели допоздна, пока отец не очнулся. — Таня?.. — еле слышно позвал он жену.

Мама метнулась к нему, потом к холодильнику, налила в стакан кефиру и — снова в спальню:

— Миленький, вот… вот…

Он что-то невнятно бормотал, булькал питьем, хныкал. И когда мы поняли — беда миновала — все вспомнили, что так и не поели. И сели ужинать. И мы с Димой хватили по полному стакану водки — «чтобы меньше ему досталось». Впрочем, на меня она подействовала не сильнее воды.

Дима рассказывал, что на их на комбинате каждый день крутятся газетчики, тележурналисты, экологические комиссии, расспрашивают рабочих, измеряют вокруг и ниже по реке радиацию.

— Все стали грамотные…Ну, конечно, она есть… Оружейный плутоний-то мы делали? Не конфетами же боевые ракеты начинять? Но в принципе все тут здоровы… рыба в нашем озере не светится… — Он достал из шкафа прибор величиной с крохотный томик Пушкина, называется «Белла». — Вот, можешь включить… Видишь — пять-шесть микрорентген…

— Перестань, Дмитрий! — резко оборвала его моя сестра. — Сами себя успокаиваем. Он же только… бета-лучи фиксирует… Андрюша, сыграл бы, как когда-то!

— Да ну! — Я пренебрежительно махнул рукой в сторону пустого футляра. — Визгливая штука… пусть папа поспит.

— Да он сам как-то сказал — давно не слышали игру Андрея.

— А!.. — Не могу же я объяснить, что у меня с собой скрипки-то и нет.

— Ну, как хочешь, — обиделась сестра. — А что же таскаешь?

— Чтобы не украли.

— Это правильно, — согласилась мама. — Сейчас сплошная преступность, сплошная… Но у нас тут меньше. Хочешь — переезжай… Я думаю, найдутся желающие обменяться на город…

Я покачал головой.

— Совсем стал чужой… — смотрела на меня исподлобья сестра. — Холодный, как сосулька.

— Как сталактит в пещере. Как змея, — добавил я. Она меня всегда любила… Когда-то, безгрешно обнявшись, спали на сеновале. У нее уже грудки были, как у молодой женщины… Но сегодня — хоть плачь… Как я могу поведать, что со мною творится? И решил, видя встревоженные глаза родных, рассказать о том, да не о том. Если со мной что произойдет, потом вспомнят, поймут…

— Знаете, был такой скрипач в Италии — Джузеппе Тартини. Однажды, это случилось в 1713 году, ему приснилось, что он продал душу дьяволу. И в своих записках пишет: «Зато черт исполнял любое мое желание. Я даже решил дать ему мою скрипку, посмотреть, сумеет ли он сыграть на ней. И вдруг услышал прелестную сонату, исполненную столь искусно, что у меня от восхищения перехватило горло… Я проснулся и схватил инструмент, чтобы попытаться вспомнить, что слышал… Да, сочинение, которое вы теперь знаете под названием „Трели дьявола“ — мое лучшее сочинение, но можете ли вы поверить, что оно отличается от того, что я слышал, как сырая земля от сверкающего неба?..» Мама, Лена… — продолжал я. — Дима. Вся наша беда, что в жизни у нас не то что нет Бога — нет даже дьявола! А есть мелкие убивцы, чиновники и менты.

— Это ты к чему? — нахмурилась сестра. — И вообще странно слышать от тебя вульгарные слова. Милиция нужна.

— Нужна, — кивнул я. — А когда Вивальди служил священником… однажды, придумав мелодию, оставил алтарь, ушел в ризницу… и только записав ноты, вернулся. На него донесли инквизиторам, однако те, считая его талантливым музыкантом, то-есть сумасшедшим, просто запретили служить мессу. Но не повесили, не сожгли. Но чтобы власть поняла, что ты достоин считаться сумасшедшим, надо быть очень талантливым. А наш век серенький, как крыса с длинным хвостом…

Мать всхлипнула, тронула меня за руку:

— Ты чем-то заболел?..

— Прости… — я обнял ее. — Нет, нет, меня не обидят… я очень, очень талантливый. И это вы мне дали…

Сестра хмыкнула:

— И хвастунишкой стал. Раньше был скромнее… — И погрозила Диме. — Больше не наливай. И сам не пей, хотя… все твои секреты давно уже проданы американцам начальниками…

Слава богу, начался бессмысленный современный разговор…

Утром я отозвал Лену в сторону, тихо попросил: — Можешь сделать одну вещь?

— Так и знала, не просто приехал… — желчно заключила сестра. — Всю жизнь скрытный, как хорек… Тебе что, канифоли купить? Помню, умолял достать для смычка. Сейчас всего как грязи. Тебе килограмм? — Нет. Мне не канифоли… Мне, Лена, нужен чек… Как будто бы я купил в вашем городе… скрипку.

— Зачем? Ты же свою не на свалке нашел? — Можешь сделать чек на сто сорок семь миллионов старыми? — упрямо наступал я, стараясь улыбаться. — Не пугайся, бумага ни в какие инстанции не пойдет… хочу разыграть приятеля. — Так тебе «липа» нужна? No problem… Я вернулся из закрытого города в свой, прижимая к груди футляр из-под скрипки, словно в нем и вправду покоится драгоценный инструмент. Для весу положил внутрь завернутую в газеты пустую бутыль 0, 75 из-под вина — сделал это в ванной у родных. Если за мной продолжают следить, должны поверить — ездил не зря. Справка лежит в кармане пиджака. Деньги — во внутреннем кармане меховой куртки, которую мне подарила сестра. Хорошая Лена, умная… Я спокоен за своих стариков, коли они живут у нее. Но не подумайте, что я всю жизнь такой равнодушный, бесполезный для них… Раньше со своей зарплаты если не каждый месяц, то через месяц я посылал часть денег матери и сестре с ее детьми, но все мечтал приехать, что называется, на белом коне — лауреатом какого-нибудь венского или парижского конкурса… Но чем далее в жизни, тем становился я ниже ростом в своих глазах, а ведь то, каким тебя видят люди, зависит прежде всего именно от того, каким ты видишь сам себя. Да что объяснять, вы и так поняли: я гибну… Единственное, что я не мог не сделать, — перебросил телеграфом деньги (свои, российские) из Железограда Лии Орловой… Прости, Володя.

На автовокзале никто меня, к великой радости, не встречал — ни Ани не было здесь, ни соглядатаев маминских. Да ведь и автобусов по этому маршруту бегает шесть или семь за день, все не проконтролируешь. Особенно в сумерках — я нарочно приехал под вечер. Юркнул в троллейбус, в Студенческом пересел на 38-й автобус и в лесу, возле больницы, сошел. Теперь надо срочно переложить из хранящегося в ординаторской чемодана скрипку в футляр — и у нас с Наташей с этой секунды появятся свободные большие деньги. И мы сможем исчезнуть из города. Я гибну, но я счастлив… Инфекционный корпус темнеет в глубине двора. Светится окно приемного покоя. Я, оглядываясь, зашел — за столиком сидела в очках, слегка откинувшись, читая книжку, толстая бабка, похожая надменностью лица на старого генерала на пенсии.

— Нина у себя?

— Шастина? — Дежурная очень строго поверх очков глянула на меня. — У ей сегодня отгул.

— Ой, ой! (Я же не знаю, где она живет. Да и не нужна она мне сама — мне нужен мой чемоданчик.) Уважаемая товарищ дежурная, мне бы чемоданчик свой забрать… — Какой ишо чемоданчик? — Чемоданчик… в ординаторской… в шкафчике слева, где халаты висят. — Без врачей никуда не впуш-шу. — Так там одежда моя… скрипка… (Ах, зря я про скрипку!) — Вона же у тебя скрипка… — резонно кивнула бабуля на мой желтый футляр. Идиот. Не так повел разговор. А как надо? Я погладил лоб и щеку. Что же, что сказать? — Мы на ремонт отдавали… — пробормотал я. — Там струна была лопнутая… Сейчас же не те струны, что раньше… — Да-а, нынче многое не то… — И вдруг бабуля смягчилась. Оглядела меня еще раз и, видимо, решила: музыкант не может причинить вреда больнице. — Ну, можешь пройти. Там Юрка, медбрат. Ежли отдаст, забирай… Действительно, в ординаторской перед работающим телевизором на коврике сидел в позе лотоса молодой стриженый наголо человек с блаженной улыбкой, с замкнутыми глазами. — Простите… — обратился я к нему. — Тут где-то чемоданчик мой… наверно, Нина говорила. Заберу?

Продолжая улыбаться, медбрат приоткрыл один глаз.

— Что? Ради бога.

Я сунулся в шкафчик — кажется, туда мы сунули мои вещи. В шкафчике висели два белых халата, на дне валялись старые женские туфли, но чемодана не было. Не было его и под столом, и в углу, за плоской кушеткой. Наверное, унесла домой. Придется идти к Нине, черт ее побери…

— Спирт пьешь? — спросил йог, он снова был с закрытыми глазами. — Есть такое неосознанное желание?

— Нет. Как тут моя сестренка в третьей палате? Пройти можно?

— Такая миленькая? Увы, желтуха. Да и дизентерию подхватила. Пожалей себя. Бедная моя красавица!.. Если загляну — бросится рыдая на шею: «Забери меня отсюда!» А куда я ее заберу?.. Может, на поезд купить билеты, на какой-нибудь проходящий после полуночи? Незаметно отсюда на вокзал, как говорится, под покровом темноты? Но и в железнодорожных кассах ныне спрашивают документы. У Нины поклянчить какое-нибудь старое удостоверение? А как объяснить, зачем оно мне? Разве что выкрасть? Придется так и так идти к ней. Ишь, как в сказке, у царя Кощея… жизнь моя в иголке, иголка в яйце, яйцо в сундуке на горе.

— Вы не помните адреса Нины? — спросил я у парня.

Медбрат на полу открыл оба глаза:

— Здорово. А говоришь, что знаешь ее?

— Мы встречались у друзей.

— Лесная, семь, восемь. Запомнить легко. Многие помнят ее адрес, многие, — он снова закрыл глаза, блаженно улыбаясь. — Хорошая женщина, хорошая, любит это дело. И главное — верующая.

Я вышел из ворот больницы, автобуса не было видно. Надо дождаться ночи, чтобы не привести «хвост» к Нине. Иначе найдут через нее и Наташку… Забрел в осенний березняк, разжег крохотный костер в логу, возле черных выворотней. Надо как можно попозже, ближе к полуночи прийти к Нине. Вдруг на мою радость к этому времени у нее окажется в постели какой-нибудь хахаль — ей придется просто выдать через полуоткрытую дверь мой чемодан.

А может, в поезде без документов можно обойтись? Хорошо заплатить проводнице — вдруг устроит и меня, и Наташеньку в какое-нибудь пустующее купе? Боже, как я соскучился по ней… как же ей тоскливо и страшно в угрюмом инфекционном корпусе. Да еще, негодяи, подзаразили в столовой…

Но сейчас главное — вызволить скрипку.

Около одиннадцати ночи я увидел свет фар и малиновые огоньки возле больницы — подъехал и развернулся автобус. Я быстро затоптал ботинком угольки и, выбегая на шоссе, замахал руками. И уже на ходу автобуса запрыгнул в открытые двери. Поднявшись, среди пустых сидений привычно огляделся — все в порядке, здесь я — единственный пассажир.

14

Что может сниться человеку,

коль превратился он во сне

в сиющую дрянью реку

иль стол обеденный в говне.

Какие могут быть призывы

к любви, к высокой красоте,

когда облезлый и плешивый

стоишь пред миром в наготе.

Какая может быть музы'ка,

какой Бетховен и Моца'рт,

когда на чреслах только лыко,

и вместо скрипки в пальцах сжат

орущий гнусно поросенок…

Какая может слава быть,

когда мне хочется спросонок

себя, себя, себя убить?

Убить, исчезнуть, раствориться,

как кот в азотной кислоте…

Уйти в колодцы, как зарница…

что дым, исчезнуть в пустоте…

Но держит за душу, как ниткой,

как тросом тракторным, стальным

любовь твоя — ночной улыбкой

и лоном ласковым, живым…

И чтобы выжить, я ль не знаю —

совсем не тот я на земле,

каким кажусь я негодяю,

идущему с ножом ко мне.

Да не покинет душу мужество,

и не разверзнется земля,

все потому что, потому что

ты помнишь лучшего меня…

15

Мне показалось, что я вошел в церковь — в сумеречной квартирке Нины горели разноцветные свечи, пахло то ли ладаном, то ли подожженными ароматическими травами, на полках и на столе в кувшинах теснились засохшие черные цветы, и тускло поблескивали по стенам пять-шесть русских икон и кресты разной формы и размеров… Шопен, Шопен, траурный марш: там-та-та-там.

Нина открыла дверь, как только я позвонил, — словно стояла возле порога и ждала: — Наконец-то. — Впрочем, она точно так же прошептала, когда мы с ней впервые упали на диван у меня дома.

Она уже была одета ко сну, в черной кружевной ночной рубашке, лицо и без того бледное показалось мне совершенно белым, словно молодая женщина больна. Может быть, у нее не отгул, а что-то серьезней?

Я сразу отстранился — как бы из-за того, что мне показалось, что я на что-то наступил… сел на стул. Поправил на краю стола глиняный горшок с поникшим, но источающим сладкий запах растением…

Как же спросить про чемодан? Сразу — неловко. А вдруг она сдала его куданибудь на хранение? Смотрит же телевизор, там все герои вечно прячут чтонибудь на вокзалах и аэропортах, и вообще мне кажется в последнее время: мы в России начинаем жить по навязанным сюжетам, говорить навязанными бесстыдными фразами, вроде: «Ты под душ?» или «Тебе мартини?» Впрочем, сегодня Нина молчала. Встала передо мной, сидящим, и пристально стала смотреть мне в глаза.

— Куда-то уезжал? Я приходила к тебе после работы…

— Был в Железограде, у сестры. Снова молчание. Сейчас придется с ней спать. И вдруг, вспомнив медбрата на полу в позе йога, я неуверенно пробормотал: — Мне голос был… сегодня я должен войти в медитацию… Может вместе? Я еще не умею… Остроносое бледное Нины лицо омрачилось, но потом медленно — она, видимо, заставила себя — просияло. — Что ж, это тоже важно в жизни. Ты только начинаешь? Вымойся и приходи. Вскоре мы с ней сидели на полу в метре друг от друга (она — в позе лотоса, я — коекак подвернув под себя ноги) и, зажмурившись, думали каждый о своем. Неожиданно она сказала:

— Извини… — Да? — Тебе нравится моя грудь? — Что? — я растерялся. Открыл глаза, глянул на женщину. — Конечно… а что? Не размыкая век, очень серьезно спросила: — Хочу немного увеличить… одобряешь? — Зачем?! Поводя носом, с закрытыми глазами, она прошептала: — Меня… меня назвали плоскодонкой…а у нас уже тоже делают. Андрей, всего пятьсот долларов. Я триста собрала.

— Зачем?! — искренне изумился я. — У тебя вполне нормальная… Зачем тебе искусственная… силикон или еще что-то?..

Она повернулась ко мне, цепко взяла за руку: — Вот потрогай… и честно, честно!

Чувствуя себя актером в идиотской пьесе, я потрогал. Конечно, перси были маленькие, жидкие. Но ведь у женщин, если они родят, мгновенно меняется все… Я начал что-то неуверенно бормотать, успокаивая Нину, но вызвал лишь поток бурных слез. Она обняла меня, прижалась… ее колотила дрожь… — Я никому, никому не нужна… я перепробовала три религии… и это тоже все ерунда, ерунда… Возьми меня замуж, Андрей. Можешь даже сразу развестись, но возьми замуж, чтобы я почувствовала себя женщиной, как все… А то стихи читают, иконы дарят… ночь проведут и — след простыл… «Плоскодонка»… словото! Я спал и не спал. Среди ночи открыл глаза — женщина неслышно лежала, отвернувшись к стене. После истерики, после того, как мы с ней напились разведенного спирта (более ничего у нее не нашлось), а потом неистово поистязали друг друга в постели, Нина забылась, видимо, надолго. Я поднялся, тихо оделся. Еще перед тем как лечь спать, я заметил — мой чемодан стоял за телевизором на ножках, в темном углу. Может, для Наташи какой-нибудь документ у Нины прихватить? Нет, стыдно. Как-нибудь вывернемся. Прикрывая за собой дверь, потянул посильнее, чтобы ее не открыло сквозняком — английский замок очень громко щелкнул. Не дай бог, Нина проснулась — я покатился вниз по лестницам подъезда, скорей на улицу…

Где тут такси, леваки? Катится микроавтобус «ниссан» в нужную мне сторону — я, подскакивая от нетерпения, поднял руку — меня подобрали. И прежде чем я успел оглядеться, движущаяся дверь с лязгом закрыла выход. Внутри салона не включая света сидели в пятнистых одеждах угрюмые люди неопределенного возраста с автоматами — то ли милиционеры, то ли собровцы. Вот так повезло! Сейчас они меня с моими долларами ограбят и выбросят на асфальт. Но они молча курили. Один только спросил: — Тебе далеко? — До больницы. Друга оперировали.

— После Студенческого сам добежишь. Мы — в сторону. Боже, зачем я сказал «до больницы»? И кто же на рассвете оперирует? Хотя чего не бывает… Но у меня же, кроме чемодана, на коленях футляр от скрипки! Если они люди Мамина, я погиб. Сейчас они мне об этом прямо скажут. «Два туза, а между — дамочка вразрез… Я имел надежду, а теперь я без. Ах, какая драма, пиковая дама, ты мне жизнь испортила навек… И теперь я бедный, и худой и бледный, никому не нужный человек.» Однако то ли это были люди не Мамина, то ли не обратили в темноте внимание на мой багаж, но в Студенческом позволили мне благополучно сойти, и я остался, глядя, как «ниссан» сворачивает в березовую рощу, скорее всего, к спортивным базам. Может, собираются кого-то там «брать», а может, в сауну едут после работы… А я побежал по пустынному шоссе к больнице. Бабули в приемном покое уже не было — сидел лысый старичок с ушами, как у тушканчика, позевывая и листая, кажется, ту же книгу с блестящей обложкой. — У нас мать помирает… — задыхаясь, выпалил я. — Вот… за сестрой. — Приподняв, показал чемодан. — Тут все ее одежки… — Боже, зачем я кощунствую?! Но я же понимаю — на деда это больше всего подействует. — Маманя… А Наташка — в третьей. Ей уже лучше. Ну, чё такое — дизентерия?.. Сами вылечим. — Мать… это, конечно… — закивал старик, приставая и садясь. — Иди сам за ей, если добудишься… — Добужусь… — Я уже шел с вещами по коридору. Вот здесь, направо… с конца вторая дверь. Толкнул — в палате темно. — Наташа?.. Наташечка?.. Послышался шелест — так шелестят листья… По линолеумному полу ко мне бежит маленькая тень. Горячими руками обвила шею, обожгла горючими слезами:

— Ты меня не бросил?.. ты вернулся?.. вернулся?..

От родной моей, маленькой женщины пахнет эфиром и чужими густыми духами. — Быстрей… быстрей… — я завел ее в конце коридора в туалет (может, даже мужской) и стал подавать одежды в приоткрытую дверь. Потом сам туда юркнул — вытащил из футляра бутылку и газеты, попытался футляр со скрипкой втиснуть в опустевший чемодан — не получается! Торопливо обмотал футляр газетами и обвязал своим ремнем, как если бы это была телячья или свиная ляжка… На улице с транспортом повезло — дежурный автобус стоял и бил копытом. Вокзал перед рассветом, к сожалению, был пуст. Все основные поезда с Дальнего Востока и из Китая на Запад уже прошли. Мы затравленно постояли в углу, за деревянной будкой одного из киосков. В шесть десять радио гулко объявило посадку на первую электричку… И я вдруг понял: вот шанс! На электрички билеты продаются без предъявления каких-либо документов. И все электрички не проверить. Доедем, например, до Ачинска с его лесом дымных труб, там можно подсесть на междугородний автобус, который идет из нашего же города в Томск или в Кемерово. И вряд ли уже там, за Ачинском, на дорогах дежурят маминские «гаишники»… Возможно, и совсем прекратили дежурство. Прошло три дня. Вдруг Мамин отступился?

Купив билеты, хватаю Наташу за руку и бегом — на перрон. И в вагон, где нет никого.

Через минуту поезд тронулся. Из вагона в вагон идут редкие пассажиры. Мы сели справа, на заднюю скамейку у окна, я обнял голову Наташи (как если бы она плакала или спала) и сам закрыл глаза. Человека с закрытыми глазами труднее опознать. Футляр со скрипкой (вернее, безобразный сверток) прижат Наташей к стенке, полупустой чемодан я поставил на столик вплотную к окну — от этого хоть немного, но темней. — Милый… — шепчет еле слышно Наташа. — Я столько пережила… я, наверно, поседела? — Она дергает левой туфелькой, словно нажимает и нажимает на некую педаль, и я вспоминаю — она и в постели так делает, когда задумывается, и я еще сильнее обнимаю мою красавицу. — Все будет хорошо… — А по телевизору мою фотку показывали… ты видел? — Когда?. — Меня снова охватывает страх. — Показывали? — Раза три… «Ушла из дома и не вернулась». Я чуть не умерла.

Боже мой!.. Нас могут опознать — местное телевидение смотрят во всей области. На вокзале Ачинска стоит толпа, смотрит на выходящих — народ готов ринуться в электричку, чтобы занять места — едут в «столицу». Быстро проходим по краю перрона, мимо мертвых деревьев неопределенного рода в коросте пыли — к базарчику, мимо бабушек, продающих кедровые орехи, сникерсы и магазинный кефир, и оказываемся на площади, где нещадно дымя разворачиваются длинные автобусы.

Я подошел к краснолицему водителю, который курит, поглядывая на часы. — Вы в Кемерово? Возьмете нас? — Стойте вон там, у столба, — загорелый как бес парень кивнул. А может, он и есть черт из моих снов? В мире нет случайностей… — Дежурная проверит билеты, я трогаюсь — а дверь открыта… — Он вдруг пристально глядит на мою Наташу. Мы с ней попятились (неужто узнал?!), отошли в сторону. Попроситься немедля на другой автобус? На который? До Томска?

— Ой!.. — вдруг залилась краской Наташа. — Мне надо куда-нибудь зайти… я тогда постеснялась… а сейчас — я не выдержу дорогу… — Ну, конечно. — Как же не подумал, эгоист и болван. Когда она вернулась, кемеровский автобус все еще не двигался, пыхтя компрессором. И к счастью, водитель, забыв про мою Наташу, весело шептался с девицей в черной кожаной куртке, с соломенными волосами по плечам. Они оба лузгали семечки. И ни одного милиционера. — Слушай, а тебе не надо каких-нибудь лекарств? — Они мне выписали антибиотик… я уже допиваю… Взяла с собой, не беспокойся. Через два часа на автобусе с краснолицым водителем мы въехали в чужую губернию, как сказали бы в прошлом веке. Я пытался вспомнить, есть ли у меня знакомые в этих краях. Приятели-музыканты живут в Новокузнецке… джазисты в Новосибирске… а вот в Кемерове… Но, повинуясь неясному чувству, решил: едем именно в угольную столицу. Там шахтеры, там бастуют, там море милиции, там наверняка никакой мафии. А не купить ли мне в самом деле за доллары скрипку получше? Не пускать на ветер деньги, а стать владельцем высококлассного инструмента? Он заставит меня снова, как в юности, работать днями и ночами… трепетать, надеяться… Может быть, удастся победить болезнь пальцев, усиленную — скажем прямо — пьянством, отчаянием, безволием, тихой радостью посредственного таланта — мол, и так неплох в провинции? На безрыбье и ерш — осетр? И женщина бы поняла — любая женщина хочет верить в нечто высокое, несбыточное. И даже чем несбыточнее мечта, тем больше верит любящая женщина, страдает вместе с тобой, жалеет тебя. А уж девчонку и вовсе можно научить любить музыку, полюбить страсть безмерной работы? И начнется для нас новая, красивая жизнь? Но если Мамин так упорно ищет Наташу… а поскольку я исчез, ищут теперь и меня… человека со скрипкой везде заметят, запомнят и — мигом выведут пред блаженно сомкнутые маминские очи. Надо бы и эту-то старую куда-нибудь прочь убрать… Но что я еще умею? Стихи Блока читаю километрами — кому нужен Блок? «… Девичий стан, шелками схваченный в туманном движется окне…» Это перебивается омерзительными текстами про другие окна: «Сижу на нарах, как король на именинах, и пайку серого желаю получить… Гляжу, как сыч, в окно, теперь мне все равно, я никого уж не сумею полюбить!» — О чем думаешь? — шепчет, прижимаясь к мне, Наташа. И игриво смеется. — Я тоже. — Какая она еще глупышка. А мне бы с ума не сойти… Среди елового леса возник красный городок строящихся коттеджей… свежие доски высыпаны на землю, стропилами обозначены ампирные крыши… кое-где блестит жесть, сверкает сварка… Вишневые и цвета перезрелой сливы округлые иномарки приткнулись где попало… Значит, город близко. Не остановиться ли здесь? Помню, мне уважительно говорила родня бывшей жены, что я ловко и точно — как по ниточке — загоняю гвозди. И кирпич кладу аккуратно, как задумчивый картежник карты. Особенно поражало деревенских родственников, почему я красную нитку вокруг головы наматываю. Что ли, в какую-то особенную веру подался? С ума сошли нынче с верами. А это — чтобы волосы не мешали. Да из пижонства тоже, конечно. — Выходим!.. — я поднял Наташу. — Быстро!.. Водитель удивленно покосился, но дверь открыл. Мы остались одни на шоссе. Сыпал мелкий осенний дождь — полутуман-полудождь. Есть такое великое русское слово — дождичек. Так вот, именно он и сеялся, когда мы с Наташей сошли из автобуса на чужую землю. И обгоняя события, сразу скажу, что первый вопрос, который нам задали строители коттеджей, вечно пьяные диковатые парни: — Документы есть? — Нет!.. — догадалась счастливо ответить Наташа. Но я-то, обалдуй, уже протягивал краснокожую книжицу. Один парень, похожий на казаха или хакаса при усах и бородке Христа, быстро выхватил ее у меня: — Тэк… Сабанов… о-о, так вы из вотчины великого Мамина?! Как он там?! Говорят, всех соперников по Енисею пустил — присобачил снизу к плотам?!

И здесь слышали про Валерия Петровича! А может, и телевизор наш смотрят, и Наталью сейчас признают? Усиленно подмигивая, чтобы перенести от нее на себя внимание, я пробормотал:

— Насчет паспорта… он кого-то тамошнего… А фотка — моя. Хорошо приклеил?!

Хакас (или казах), хохотнув, внимательно оглядел фотокарточку в паспорте: — Класс!.. Так вы сами не оттуда? — С Урала, — соврал я. — С родины президента. Почему-то это сообщение всех развеселило. И один бомж (иначе его не назову — весь грязный, в опилках, со спутанными волосами, в кедах без шнурков) заорал, размахивая руками, как крыльями: — Мы тебя будем звать «Перзидент»! У нас тут у всех клички. — А тебя как зовут? — напористо осведомился я. — Воробей, Воробей меня зовут!.. И вот таким образом мы с Наташей вошли в новый для нас мир.

16

И снилось мне — в угрюмом зале,

где две-три лампочки и мгла,

мои знакомые стояли — толпа немая замерла.

Кто превратил их в белый мрамор?

Какой неведомый мороз?

Вот это кто? Ах, это — мама.

Я обнял и ослеп от слез!

Такая встреча хуже ада…

Но вдруг я понял — здесь не смерть.

Чтобы мама ожила, мне

надо ее теплом своим согреть.

Я обнял крепче — засияли

глаза, и поднялась рука…

Но закричали в страшном зале

другие: — Мы стоим века.

Ты бросил нас!.. — Мои родные,

друзья забытые давно,

стояли страшные, седые —

и ждали друга все равно.

И я метался, я старался

их разбудить скорей, помочь…

Один — поэт — уж улыбался…

но сам я замерзал в ту ночь.

И бегал вновь, не успевая,

их обогреть хотя б едва

вот засветилась плоть живая

любимой… но опять мертва.

Но мама! Я вернусь к старушке…

Но — милая вдали зовет…

Но — друг!.. По залу, словно пушки,

звучат проклятья! И вот-вот

прервется сон… но я же должен

успеть их оживить… но нет

во мне тепла. О боже, боже!..

Они прождали столько лет.

Стою в бессилье. Надо честно

сказать — никчемен я и пуст.

Сон удержать пытаюсь тщетно.

И верно, одинок проснусь.

17

Нам отвели для жизни чердак трехэтажного коттеджа некоего богача Стукалова по кличке Стук, застреленного год назад из вальтера в туалете оперного театра, после чего, говорят, его жена-красавица осталась нищей, ибо все деньги Стука были в деле, а значит — в темных чужих руках. Но дом за городом остался, братва не стала его отнимать у вдовы. Достраивать хоромы ей не под силу, так и стоит дворец с пустыми окнами на опушке красного бора, над логом, в котором образовано искусственное озерцо.

Из-за того, что в каменном здании холодно (и зима на носу), мне новые друзья выдали взятую непонятно где ржавую, измятую железную печурку с коленчатой трубой. Дровишек я сам нарубил в лесу, насобирал хвороста и сосновых шишек. Окошечко со стороны леса мы с Наташей завесили толем, а выходящее на свет, юг, к озеру — я, как умел, застеклил. Но втайне я не готовился к долгому здесь житию, к зимовке. Страх тряс мои ноги. Надеялся, что Новому году смотаемся куда-нибудь… утихнет облава, смолкнут разговоры — и мы рванем прочь. Есть хороший поезд Иркутск — Ташкент… кто нас будет искать в Таджикистане? А если уже нет такого поезда — выберем другой. Я слышал, можно безо всякой визы проехать в Казахстан, в Белоруссию… Как хорошо, что я тогда обмотал газетами футляр со скрипкой. Но и в таком виде он вызвал интерес. Мои новые дружки спросили: — Где-то мясцо стибрил? Я, утвердительно кивнув, пробурчал что-то невразумительное в ответ. Но чтобы они остались именно при этом мнении, сходил в соседний шахтерский поселок, купил там рюкзак и ляжку свиньи, которую и вынес вечером к общему костру. Надо сказать, живущие тут бродяги к нам с Наташей поначалу отнеслись по доброму. Кроме печки, приволокли матрас, драную медвежью шкуру, которую мы под матрас и постелили. А пуховое (австрийское) одеяло и простыни мы сами купили.

Конечно, не обошлось без игривых намеков: — Поделился бы… у нас тут кроме волчиц в лесу и коз в деревне труба.

Мы с Наташей в ответ на это весело хохотали, но, оставшись одни, бросались друг другу в объятия, словно нас вот-вот кто-то разлучит, и засыпали — если засыпали — на рассвете в изнеможении… Ее холодные белые грудки, горячий плоский живот… зябкие коленки и жаркая шея… замершие глаза и задыхающийся рот — я целую то верхнюю губу, то нижнюю… Впрочем, через мгновение личико ее может стать совершенно спокойным, скучающим, как бы старушечьим, а левая ножка начинает по привычке дергать левой ступней вверх-вниз, будто нажимает и отпускает неведомую педаль… Может быть, мама в свое время учила ее, маленькую, работать на швейной машине с ножным приводом. Утром мы осторожно спускались по недостроенным кирпичным лестницам и шатким деревянным трапам вниз умыться. Валявшиеся повсюду бруски и доски с гвоздями я перевернул ржавыми остриями вниз. Но не это вызывало в нас опаску и замедляло ежесекундно шаги — пугал крик сороки или гвалт кедровок в стороне, пугал каждый новый человек, вдруг появившийся на мотоцикле или на машине в городке коттеджей.

Всего тут — охранников и строителей — жило человек двенадцать. К счастью, они, видимо, не имели никакого отношения к людям далекого отсюда Мамина, иначе бы уже связали меня и выдали (за хорошие деньги, конечно) его эмиссарам или просто убили бы. Хакас Алеша, похожий на Христа, добрый парень. Бомж Василий, он же Воробей (вечно в опилках) — весельчак. Но вот бугай Витя, плотник с вечным топориком, засунутым за кушак на животе… у него на красном лице дымчатые, как крыжовник, редко мигающие глаза. Все время так пристально смотрит… Но нет же, нет, если бы он что-то знал или подозревал, это проявилось бы — мы тут жили третью неделю… Порою среди ночи, из-за того, что напряжение не отпускает, я, лежа возле моей уснувшей красавицы, прикидывал и так, и этак, что стану делать, если услышу вдруг приближающиеся снизу шаги. Вот идут, идут вверх по лестницам. Что предприму? Оружия у меня нет, кроме перочинного ножа. Остается одно — бежать. Как? Лестница упирается снизу в люк с дощатой крышкой, которую я днем откидываю в сторону, но на ночь ставлю на место и наваливаю сверху кирпичи, надвигаю длинный брус, забытый здесь теми, кто возводил крышу. Но сам понимаю — сильному человеку эти препоны легче птичьего пера. У нашего изголовья — застекленное окошко. Закутать Наташу в одеяло и — спиной вперед, как в американских боевиках? Но ведь третий этаж… Если я разобьюсь, а она останется жива, сможет ли, напуганная, встать и убежать? Надо подготовить веревку. В ближайший выход в свет, в шахтерский поселок, ничего не объясняя Наташе, купил моток крепчайшей нейлоновой бечевы. Но ведь если придут нас «брать», то именно со стороны входа, со стороны озера будут стоять их охранники. Прыгать надо в лес… и в лес уходить. Ночью не найдут. А если явятся днем? Зачем им беспокоиться ночью? Днем приедут… и куда мы денемся? Нет, зря поселились на чердаке. Надо бы на первом этаже. Но там неуютно, зябко среди каменных стен… И я сказал хакасу Алешке: — У моей Натальи голова кружится наверху… кажется, беременна… — Это на всякий случай, чтобы не приставали… — Да и мне иной раз пьяному с верхотуры идти пописать — можно голову сломать в темноте… Нет у нас лишнего какого-нибудь вагончика? А вагончики имелись, я видел, типовые старые вагончики для строителей. Один стоял у самого оврага, над ручьем, выше озера. Деревянный, кривой, неопределенного цвета, он завалился на бок — видно, когда тащили волоком, задели то ли о камень, то ли о крепкое дерево. И один из полозьев изогнулся и вроде уха отошел в сторону. Вот в этот вагончик мы с Наташей и перетащили наши манатки. Он далеко от всех — как хорошо! Но недолго я радовался новоселью. Беда в том, что единственное здесь окошечко забрано массивной решеткой — не влезть чужому человеку, но и не вылезти самому. Я попросил у парней гвоздодер (дали размером с лом) и несколько ночей, пытаясь работать потише, отламывал решетку… Вытянув корешки из дерева, конструкцию оставил внешне как бы нетронутой, но лишь на первый взгляд — потяни посильнее, и она отпадет. А сама рама со стеклом и вовсе едва держалась в оконной коробке — на ватных и бумажных грязных затычках. Теперь мы спали, запирая обитую жестью дверь на два крюка. У нас был топчан, мы почти не укрывались — печка успевала к ночи раскалить наш новый домик как баню… Если начнут ломиться в дверь, мы быстро вывалимся в окно. А чтобы со стороны входа не было видно, как вылезают через окно, я нагромоздил слева от двери на углу гору поддонов из-под кирпича высотой метра два. Да еще сверху перекинул рваные полихлорвиниловые пленки из-под тех же кирпичных блоков — правда, они все время шелестят среди ночи, пугают, но зато от двери точно не видно окна… Возможность того, что нас поймают, сказать откровенно, больше угнетала меня. Наташа мгновенно привыкла к новому быту, пол подметала полынным веником, однажды и букет осенний рыже-красный набрала и в дрянную расколотую глиняную вазу воткнула. При этом многозначительно заметила: — Называется икебана. — Да иди ты! — удивился я с сарказмом. — Кто сказал? Она смолчала, но смущенно отвела свой бессовестно-яркий синий взгляд, который иногда становился именно бессовестно-ярким. Конечно же, это Мамин, бандит Мамин учил ее изысканным словам в своем роскошном логове… А у нас здесь жизнь была более чем спартанская. Мясо пекли на костре, суп варили в ведре, воду для чай кипятили в котелке вроде каски с проволокой. Вскоре купили в поселке и жестяной зеленый чайник, но он оказался худым — тек. Умывались, поливая друг другу из ковшика. Дощатая кривая уборная стояла в двадцати метрах (общая для всех), она сверкала щелями, и если Наташа, выросшая в бараке, заходя туда, не особенно робела, то я ужасно стеснялся. Под доброжелательный смех бомжей заколотил щели досками. Но из всех неприятностей самой неприятной оказались мыши. Они шелестели в углах, ночью иногда бегали по нашей постели. Однажды утром Наташа завизжала: — Андрей!.. Это не мыши!.. Да, серые, длинные, это были крысы. В нашем городке их развелось множество, потому что здешние обитатели (да и мы с Наташей) не особенно утруждали себя уборкой остатков еды… Несколько дней я затыкал дыры в вагончике пучками гвоздей, заколачивал их и так, и этак, переплетая крест-на-крест. И еще насыпал повсюду купленный в шахтерском поселке крысид. Так проходила наша жизнь. Миновало два месяца. На носу был морозный декабрь. Но мы до сих пор не решили, куда побежим дальше. Как могли, экономили деньги, старались меньше тратить. Я помогал крыть крыши, мне платили. Я получал чуть больше корейцев, которые недавно появились на стройке и делали в окрестности самую черную работу. Но как быть, если у Наташи нет ни шубы, ни пальто, а только синий плащ (как из стихов Блока). У меня-то хоть теплая куртка. Пришлось съездить на проходящих рейсовых автобусах в Кемерово, прихватив с собой доллары. Наташа не удивилась, увидев у меня «зеленые» деньги, — видно, была избалована деньгами, живя у Мамина, да и по возрасту еще оставалась легкомысленной девчонкой. Если есть, значит, где-то заработал. Без них мы бы, конечно, не оделись, потому что Наташа как увидела серебристую шубу на базаре, так и встала на месте: — Эту!.. Вернувшись в поселок, мы не смогли пройти незамеченными мимо соседей в свою конуру. «Засветили», «засветили» мы денежки. Обмывая вечером у костра обнову, я сказал как между прочим хакасу Леше, что продал золотое кольцо, а Наташа — перстень, — не голой же ей ходить. Остатки долларов (вернее сказать, основную массу — мы из них истратили-то лишь недостающие для покупки три сотенки) я завернул в старую газету и сунул под матрас ближе к изголовью. Ночью, целуясь, мечтали, как заживем когданибудь где-нибудь на берегу моря… Скрипка лежала в чемодане, а футляр — проклятый футляр — обмотав газетами, я подвесил под потолок над дверью, так, что сразу и не видно. Вроде бы как отверстие наверху прикрыл. И как-то так вышло — постепенно мы привыкли и успокоились. И меня уже не удивила просьба Наташи однажды утром: — А трюмо не купишь? — Зачем? — Он меня учил, чтобы я берегла лицо… — сказала шестнадцатилетняя женщина и покраснела. — Ну, вообще… все так. Из ближайшего поселкового села я принес зеркало размером метр на полметра, повесил в вагончике справа от она. И Наташа тут же села перед ним мазаться всякими кремами. «Для чего?!» — хотел я спросить, но к чему спрашивать? Женщины есть женщины. Да и видел же я — на вольном воздухе личико Наташи посмуглело и слегка огрубело, скулы вылезли… Поняв, что и приобретением зеркала она как бы снова напомнила мне о Мамине, Наташа, накрасив губки, потерлась ухом, как кошка, о мою грудь. — А ты меня… ты учи чему-нибудь другому. Учи музыке… играй и рассказывай… — вспомнила, что я музыкант. Лукавила, конечно. Нет у нее музыкального слуха. Или не развит совершенно… Да и начну играть — услышат. Делать этого нельзя. Здесь не знают, и лучше, если не узнают, что я скрипач.

Но рассказать о скрипке немного можно. Я, заперев дверь и закрыв окошко скомканной своей курткой, достал инструмент из футляра. Он при слабой лампочке в грязном вагончике танствнго светился. Волнуясь, я сказал Наташе:

— Вот моя тайная жена… Я хочу, чтобы ты ее тоже полюбила. Видишь, как устроена? У нее закругленная линия плеч… это дает мне возможность огибать рукою ее тело, играя на верхних регистрах… у нее талия, в которую входит смычок… и свободно движется…

— Понимаю, — сияя ночными глазами, кивала Наташа. Ей в моих словах несомненно почудилось что-то эротическое, что ли, — улыбка стала ТАКОЙ.

— Как ты видишь, здесь нет ладов, как у гитары… мы играем только на слух… зато гладкий гриф позволяет пальцам переходить мгновенно или подъезжать — это называется глиссандо — к нужной точке, к нужному звуку… Господи, как же тебе показать? Это такое наслаждение — играть на ней…

Может быть, как-то заглушить звук? На время концерта пуховым одеялом накрыться? Достал скрипку, попробовал — взмок, жарко. Пошел бродить в раздумье вокруг нашего вагончика, подобрал в кустах драный валенок, сделал разрез… и поперек — для смычка… Если в валенок вложить скрипку и… может, не услышат? Наташа, увидев мое изобретение, завизжала, захлопала в ладоши, как дитя. Но когда я заиграл «Спи, моя радость, усни» Моцарта, как из-за двери (Господи, мы не заперли дверь!) — словно кукушка из часов — просунулась лохаматая голова Алеши-хакаса.

Я мгновенно обнял руками валенок со скрипкой, смычок, естественно, остался на виду. Но не обращая внимания на него, ночной гость простонал:

— Андрей! У тебя нет аспирина? Зуб болит…

— У тебя есть аспирин? — спросил я у Наташи как можно строже, чтобы перенести внимание от поблескивающей в разрезе валенка скрипки и от смычка на нее. — Вечно теряешь! Наташа перепугалась, все поняла.

— Может, керосином или водкой?

— Полбутылки оставалось, — вспомнил я, кивая в дальний угол вагончика. Наташа метнулась туда. Алеша, получив ошеломительный подарок среди ночи, сунул водку под свитер и ушел. Пронесло. Не обратил внимания на странные предметы в моих руках. Что же делать? Очень, очень хотелось музыки. Вот если купить телевизор (у всех бомжей он тут есть), можно будет, если обратят внимание на музыку, сказать, что играли по телевизору… «А ты учи меня чему-нибудь другому» — сказала она. Чему еще? Неотвязно вспоминалась наша первая ночь, когда прибежавшая ко мне маленькая женщина, доселе совсем незнакомая мне телесно, прошептала в постели буднично, посвойски: «Тебе как лучше — сверху, снизу? Или как?» Решил почитать ей стихи. Вспомнил одно из лучших стихотворений Орлова.

В дубраве пятнами светло.

Черна — и вдруг красна малина.

И как зеленое стекло

Вблизи сверкает паутина.

Стоишь во тьме передо мной.

Но там, где юбка, луч сияет,

Разрез рисует золотой,

Как у Кармен… тебя смущает.

Когда я проговорил эти строки, Наташа вопросительно уставилась на меня с тем выражением на лице, с каким смотрят прилежные ученицы на учителя: а теперь объясни, что тут должно нравиться. Но как объяснить, почему луч может быть похож на золотой разрез юбки, и кто такая Кармен… и вообще, что такое поэзия. — А музыка?.. — несомненно поняв, что я затосковал от ее непробиваемой глупости, Наташа вдруг нежно взяла мою руку в свою. — Что она, когда без слов? Как ее сочиняют? И зачем? Я смешной вопрос задала? — Да нет, вопрос как раз очень несмешной… Что есть музыка, трудно рассказать. Можно сказать, что такое мелодия… — Я просвистел фразу «Цыпленок жареный». Запоминается, если ее повторить… И особенно — если в разных тональностях… Нет, дело не в этом. Есть гармония… гармонический лад, услаждающий слух… Но и это не обязательно, чтобы «услаждал»… музыка может быть непривычной, страшной… но одно, наверное, в ее языке обязательно — да, да, повторяемость… Это, знаешь, как идешь по тропинке — и вдруг тебе кажется, ты здесь уже была… Музыка — это напоминание о том, что было… может быть, вчера… может быть, во сне… а скорее всего — в бездне, где мы еще только фотонами света когда-то летали… Я увидел — Наташа морщит лобик, перестав меня понимать, и поцеловал ее в этот лобик, в розовое ушко, в которое целовал Мамин. Утром предложил купить телевизор. Наташенька, конечно, обрадовалась: — Ой, кино будем смотреть! Ты «Тропиканку» видел?.. Чтобы не вызывать зависти у бомжей, купили с их же рук, старый, маленький черно-белый «Шилялис». Да и приобрети мы хороший, цветной, куда с ним потом? Впрочем, все равно — Наташа как припала к экрану, так и сидела теперь днями и ночами, смотрела все передачи подряд. Попробовал я пару раз среди ночи на скрипке негромко поиграть — подружка исправно слушала, но глазки ее плыли к проклятому голубому экрану.

И случилось так в памятный вечер — простудившись на строительстве крыши коттеджа некоего вора в законе, я лежал на топчане спиной к раскаленной печурке, а Наташа сидела перед телевизором. К нам заявились наши новые друзья — хакас Алеша и великан Витя (тот самый, круглоглазый, с топором за поясом.) — Ну, фурычит? — улыбнулся Алеша желтыми, почти коричневыми от курева и крепкого чая зубами, кивая на телевизор. — Нормалевич, — отвечала, подпадая под их тон, Наташа, вскакивая и садясь. — Три программы… — И переключила наугад.

И вдруг мы все на экране увидели Мамина. Он сидел, узкоплечий, сутулый, за столиком и улыбался, блаженно закрывая веки и выставив вперед длинные конечности. Алеша и Виктор вряд ли знали владыку наших мест в лицо, но моя Наташенька вскрикнула и пригнулась к коленям, словно ее кто укусил.

Я судорожно подыграл:

— Что, мышка?.. — а самого пронизала оторопь.

Валерий Петрович в прекрасном костюме, в украинской рубашке с голубыми крестиками по воротнику и на груди разговаривал со знаменитым телеведущим передачи «Час пик». Дело происходило, надо полагать, в Москве. Героем дня сегодня на всю страну являлся именно он, сибирский гость Мамин. Оглушенный невероятной встречей, я уловил только одно: Валерий Петрович баллотируется в Государственную думу на место выбывшего по причине смерти предыдущего депутата от сибирских регионов.

— Народ у нас хороший, патриотичный, — говорил несколько в нос, неторопливо Мамин. — Жить и работать во имя его — счастье. — Думаете победить на предстоящих выборах?

— А нам отступать некуда — за нами тайга, — улыбался гость.

Но, видимо, только мы с Наташей уставились во все глаза на экран, Алеше-то и Вите вряд ли Мамин был знаком в лицо, они стояли у порога, озираясь… Явно пришли попросить денег или водки. Лишь бы только гром сейчас не грянул, не назвали бы в телевизоре героя по фамилии… знаменитую фамилию наши гости знают. И тогда по нашему поведению что-то заподозрят. Надо немедленно переключиться на другую программу, но Наташа словно в обмороке пребывала, а я, как сел на лежанке, так и сидел, протянув руку к далекому регулятору. Правда, нарочито позевывал (артист доморощенный!) и медлил, не вставая, играл с огнем: а вдруг что-то еще услышим сейчас, чрезвычайно для нас с Наташей важное? — Как ваша семья относится, что вы собрались идти в политику?..

— Моя семья разрушена, как у многих россиян, преступным миром… Мою жену выкрали…

— Слышали. Примите мои соболезнования…

— Но я обещаю вот сейчас, перед всей матушкой-Россией: из-под земли вытащу мерзавцев… особенно этого… — Наташа и я, мы вместе, вскочив, попав пальцами на пальцы, переключили — с экрана грянули песню дымящиеся старые лысые мальчики с электрогитарами и барабанами.

Я резко обернулся к порогу — как они там. Расслабленно стоят. Кивнул, приглашая гостей к разговору. Алеша рассмеялся и потер пальцами — так и есть, пришли занять денег. Я протянул два червонца и, снова зевая старательно, пробормотал жене:

— Депутаты… херогаты… и эти тоже — педерасты с музыкой… Лучше бы нашла какую-нибудь киношку. Или — спать… я простудился. Гости канули за порог, на ветер с дождем, я босой запер дверь и обнял трепетавшую, как лист на ветру, свою маленькую подругу. — Тихо… Ну-ка включи снова. Но Мамина на первой программе уже не было — шла передача о народной медицине. Что он хотел сказать, начиная фразу словом «особенно»? «Особенно этого скрипача?» Ему ничего не стоило подробно обрисовать меня на всю страну, этому богатому, как Крез, человеку. И разве не могли услышать его дальнейшие слова все мои здешние соседи, живущие в других вагончиках и коттеджах? Тот же Вася-воробей в опилках, например? Он за деньгами не пошел, стесняется своего вида перед Натальей, но телевизор мог смотреть… И вдруг действительно Мамин сказал, что с его украденной женой некий человек со скрипкой, и что он озолотит любого, кто укажет на местопребывание негодяя? И Алеша может потом вспомнить, что видел среди ночи смычок над валенком… расхохочется и все поймет!

А о том, что любой из моих знакомых в лесном городке за деньги и водку продаст хоть мать родную, я прекрасно знал. Видел однажды, как они дрались — человек десять — роясь в листве, когда один из хозяев, современный крутой тип с пузом, насмотревшись, наверно, фильмов, бросил им как псам горсть металлических долларов… А как беззастенчиво корейцев обидели? Когда они объявились, эти молчаливые улыбчивые парни, поначалу мы все решили — китайцы, но нет, у этих — лица тоньше и терпения больше. Взялись за самую тяжкую, малоденежную работу — копку приусадебных участков, раструску навоза, долбление грунта под туалеты. Именно они тащили вручную кирпичи и доски туда, куда трудно подъехать автокрану. Но у большинства корейцев нет паспортов. Из каких краев и как они сюда добрались — трудно сказать. Но наверное, как раз по причине отсутствия документов они безотказны. Вот их и обобрали мои милые соседи, включая желтозубого Алешу. Как только корейцы закончили работу, и должен был с утра в воскресенье приехать хозяин их участка при деньгах, русские бомжи вызвали с трассы милицию… Видимо, такое здесь проделывалось не в первый раз. Милиция прикатила на машине ГАИ. Да какая разница? Сурово посверкивая глазами (мол, что за контингент здесь проживает?), румяные парни в форме ленивой походкой пошли меж строящихся коттеджей… Завидев их, корейцы в страхе убежали в лес и, надо полагать, сев на первый попавшийся автобус, уехали прочь… Явившийся к тому времени хозяин участка положенные за работу деньги отдал Васе-воробью и Алеше (ему-то какая разница, кому отдавать?), бомжи угостили гаишников водкой и еще неделю кутили за чужой счет… Нет, не такие у безобидные у меня здесь соседи. Что же делать? Да и не слишком ли легко я дал сегодня денег Алеше и Вите? Обычно, как и все тут, мы делали это неохотно, жалуясь, что самим не на что купить хлеба и вина… Среди ночи словно кто меня в спину толкнул — я разбудил Наталью и вынул наши деньги из-под матраса. — Что, бежим? — поняла она. — Ой, дождь со снегом…

Я глянул в сторону алешиного вагончика — темно. Наверное, спят, или уползли к знакомым на другую улицу, за оврагом, и там кутят. Оттуда нас не видно.

Надо немедленно уходить. — Золотко мое, — сказал я Наташе. — Шить умеешь? Давай, сделай мне карман… на трусах. — Я ей потянул стиранные. — Быстро.

А сам принялся собирать вещи в рюкзак. В окно что-то забелело, прошло мимо.

— Кто еще там?! — зашипел я, открывая дверь ногой и высовываясь. — Вот подниму парней!.. Но это валил снег. Вот и хорошо. Осень кончилась, пора птицам менять жилье. А то дождемся тут — приедут и тепленькими возьмут… В половине третьего в темноте, не зажигая света, мы оделись в дорогу и вышли на смутнобелый холодный снег. Я — с рюкзаком за спиной (там и скрипка внутри) и с чемоданом в руке, Наташа — с хозяйственной сумкой, куда мы сложили чашки, хлеб, мед в банке. Наташа хотела и зеркало взять, но его видно будет издалека. А закутывать было уже некогда. Впрочем, чтобы запутать следы, мы еще с вечера сочинили записку — оставили на сколоченном мною столике: «Алеша, мы поехали в Кемерово, Наташина сестра квартиру получила, зовет в гости.» И для верности адрес выдуманный добавили: «Улица Маркса, 78 квартира 5-а.» Наверняка же в городе есть улица Маркса… а если захотят искать, покуда найдут и поймут, что мы обманываем, пройдет время. Мы будем далеко. А пока что мы брели, оскальзываясь, по шоссе, совершенно в другую сторону — на север, к железной дороге.

18

СОН САБАНОВА

И снится сон — внутри огромной

машины, словно кит, живой,

бреду трубою жаркой, темной,

бегу холодной, голубой.

И вдруг я слышу — здесь

кувалда, грохочет, что ли?

Приготовь разгадку…

Это ж сердце, правда!

Сжимается и гонит кровь.

Оно в рубцах… хозяин, верно,

особо не жалел его.

Гулял, кутил обыкновенно.

Любил и бабье баловство.

Разодранное, будто ветошь,

недолгий вынесешь ты путь…

И вдруг я понимаю — это ж

стучит мое, не чье-нибудь!

И эта печень — словно печка,

в которой не осталось дров, — моя!

И крайней плоти свечка —

согнулась как бараний рог.

И выйдя под колпак прозрачный

и различая — это глаз —

я понимаю однозначно:

все это я, в недобрый час.

И жить недолго мне осталось,

хоть греюсь розовым винцом.

Не столько старость, как усталость

мне в ноги затекла свинцом.

Но что же делать, коль концерты

консерваторские бедны?

В домах культуры нету света…

Заводам скрипки не нужны…

Играл я снова ту же «Мурку»,

смотрел я «синекожим» в пасть,

но ублажал не только урку,

а новую такую ж власть.

Играл столетним иностранцам,

пилил на свадьбах, у гробов.

И пил я, подгоняем страхом,

и стал таков, сейчас каков.

Нельзя никак одновременно

быть гением — и богачом.

Иль ты блаженный непременно,

иль ходишь с золотым ключом.

И я воплю в своей утробе,

кляну ее, кричу давно:

будь проклята в дубовом гробе!

Или в овраге, все равно…

19

Но бывают в жизни счастливые совпадения. Даже слишком счастливые… Если бы такое случилось во сне, я бы со страхом заподозрил коварные услуги Сатаны, за которые надо дорого платить.

А в жизни было так: шел на рассвете длинный автобус марки «Икарус» полный народу, с горящими фарами, с веселой желтой надписью на боку «Серебряный ключ». Высветив на безлюдном шоссе в лесу двух людей с грузом, автобус остановился. И приоткрыв дверцу, водитель закричал: — Залезайте — подвезу! Мы с Наташей смертельно устали — шли торопливо и безостановочно часа три, она в шубе, я в свитере и куртке. Снег валил, но нам казалось, он на лету уже и таял — так нам стало жарко. Мы нерешительно влезли в автобус — вдруг здесь какие-нибудь земляки, преследователи? Но народ ехал чужой и радушный. Для нас немедленно освободили два кресла, убрав с них сумки и чемоданы. И сразу же начались вопросы: кто такие да откуда… Нам пришлось, подстраиваясь под общий беззаботный тон, улыбаться, что-то придумывать. Эти люди ехали в «Серебряный ключ», расположенный на территории Томской области.

— Дом отдыха или санаторий?.. — Как, вы не слышали?! — А вы куда среди ночи?.. — А нас… нас в одном городе, в гостинице обокрали… и деньги унесли, и паспорта… — ответы я взял на себя. — А в каком городе? — Да лучше не вспоминать. — А что вы в такой плохой город заехали? — А понравился, небольшой такой, в тайге… Это ж наше свадебное путешествие… — Так лучше бы на море! — На море далеко и дорого, — кто-то уже поддерживал нас. — Да лучше бы к людям на постой… — Но, граждане, люди сейчас тоже разные… — А в гостинице, мы думали, в государственном заведении… — Да они сейчас все приватизированы! Может, хозяйка-то и ограбила… Нас клонило, прямо-таки давило в сон, и, возможно, поэтому вялые мои ответы показались людям искренними. Они жалели нас и стали приглашать в санаторий, где, конечно же, найдутся и для нас места… Зима, народу мало, путевки дешевые.

— А место — прямо сказка. Три горы… и серебряный ключ течет, — уговаривала нас круглолицая бабка. И смешливо хрюкнула. — Опять же очень полезно для любви… Там раньше отдыхали аж из ЦК. А до них, говорят, и графья всякие…

— А ты-то чего туда едешь? — засверкал железными зубами старик в соседнем ряду. — Тебе уж поздно о любви думать.

— Если тебе поздно, так мне как раз. А может, еще ты очнешься, из гроба встанешь… — Бабка продолжала, разглядывая мою красотку. — Девка будет отсыпаться, а парень дрова там колоть или еще что… главврач работу найдет. Кто по специальности-то? — Музыкант… — ответил я. — Интеллигент драный. — Гармонист? То, что надо! У него второй год нету массовика-затейника… Проси, чтобы бесплатно пустил.

Кажется, вариант наклевывался для нас в самом деле подходящий. Я буду играть вечерами всякие танго… А почему сказал «музыкант», а не сказал прямо «скрипач», вы же понимаете. Если кто-то из этих моих попутчиков смотрел передачу «Час пик», и если именно скрипачом назвал преступника (если назвал) Мамин, мы погибли…

— Там и пианино есть. Умеете?

— Запросто, — улыбался я, закрывая глаза, как это делает Мамин, перед тем как ударить. Но кого я могу ударить — я сидел, сжавшись, как мышка, верил и не верил нашему возможному счастью, теплой машине, добрым попутчикам рядом…

И самое удивительное — все сбылось. К обеду мы приехали под сказочным снегопадом в дивный сосновый бор на холмах. Подкатили к старинному, белому, с облупленными колоннами особняку. И нас встречал сам главврач — без шапки, в тренировочном костюме, худенький, как подросток, но с седыми короткими волосам, с ласковой фамилией Акимушкин. Узнав, что среди прочих есть и музыкант, раскинул объятия: — Всё! Вы наш!..

Он выделил нам с Натальей двухместный номер с теплой водой, с туалетом — мечта после полутора месяцев жизни где попало. И главное — узнав, что у нас выкрали документы, только рукой махнул. Мы записались как супруги Ефимовы, имена оставили свои.

И еще была радость для нас — ни в одном номере санатория нет телевизора. Есть, правда, в кабинете у Акимушкина, но на экране ничего не разглядеть, кроме бегающих бесформенных пятен, — то ли серебряные горы вокруг мешают, то ли сигнал не достает досюда ни из Томска, ни из других сибирских городов.

А чтобы еще тверже закрепить в сознании новых наших знакомых историю наших мытарств, мы в столовой как бы между поведали, что убежали из Казахстана, там русских притесняют, но дело не в этом — отец у Наташи тоже русский, но не хотел отдавать за меня дочь… хотел за другого парня, и не только потому, что тот казах, а потому что у него более основательная профессия — строитель. И мы сбежали. Домашний адрес придумали такой: Кустанай, пр. Маркса, 21, квартира 140. Конечно, не дай бог, если среди отдыхающих есть ктонибудь из этого случайно названного города… Пара вопросов — и сразу поймет, что мы с Наташей там сроду не бывали. Но подробно нас никто ни о чем не спрашивал. Я думаю, пожилые женщины старались не беспокоить молодых — пусть, мол, радуются своему медовому месяцу… мол, все мы через это проходили… На танцах под мою скрипку они кружились, обняв друг дружку, иногда вытаскивали за обе руки старика с железными зубами или самого Петра Васильевича — так звали Акимушкина.

Славный он человек. Чтобы тоже наверняка поверил, что нас обокрали (а значит, поверил и в отсутствие документов), я, пойдя с ним в сауну, показал свои трусы с пришитым карманом — вот, только тут сохранились кое-какие денежки на хлеб. А все, что было в сумочке жены… — Верю, верю!.. — тряс седой узкой головой главврач. — Вот змеи!.. Совсем не стало порядка на Руси!.. Пивка дернем?

И мы сели в предбаннике, двое молодых еще мужчин (ему не больше сорока) и запели:

Бежал бродяга с Сахалина

Звериной узкою тропой…

Петр Васильевич любил выпить, я тоже, но он жилист и скор, как заяц, — поспал полчаса и побежал вместе с краснощекими бабками, вышедшими на моцион, вокруг санатория… А я, если крепко выпил, боюсь не проснуться — и пью еще. Так получилось — я запил. Давно не входил в такой штопор. Может быть, причина в том, что отпустил страх… мы были с Наташенькой далеко-далеко от опасных людей нашего города…

Но народ прощает пьяниц, даже если страдает дело. Несколько дней я валялся в номере, ко мне заскакивал сам главврач то с баночным пивом, то с бутылкой шампанского, чтобы опохмелить и вытащить к народу на вечер танца. Но, не вставая с постели, неверными рукам я ему играл «Рондо Каприччиозо» Сен-Санса, а Петр Васильевич кивал, как кукушка в часах, и утирал слезы, хотя был, пожалуй, трезв… Скрипка — она ведь режет прямо по сердцу.

Мне снились страшные сны. Куранты Кремля отбивали мелодию «Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая…» Над кинотеатрами и ресторанами светились вывески: «Западло», «Шкары», «Фуфло», «Палец» и пр. Однажды среди ночи увидел — моя Наташа стоит возле постели и смотрит испуганно на меня.

— Ты что? — прохрипел я с трудом. — Почему не ложишься?

Она какое-то время молчала.

— Я боюсь… Ты так кричал… — И вдруг у нее вырвалось. — А вот он не пьет!

Спрашивать «кто» не имело смысла. Наша маленькая светлая сказка опять рушилась.

— Не пьет… — шепотом согласился я, скрючиваясь в постели от обиды. — Зато… режет людей, как холодец, да?..

Наташа закрыла лицо ладонями. Потом подошла ко мне, легла рядом, обняла.

— Прости… Ты меня не так понял… Я не должна была так говорить… Я тебя очень уважаю…

Конечно, я напугал ее. Вряд ли думала, что могу столь безрассудно пить. Да и в самом деле, так я болел всего два или раза в моей жизни.

Перешагнул через нее, поднялся с постели, пошел в ванную и принял долгий — с полчаса — ледяной душ. Я думал, потеряю сознание. Стиснуло голову, словно зажало между двумя дверями. Еле доплелся до кровати. Наташа меня закутала в одеяло (еще и наше, пуховое из рюкзака достала)… на рассвете я забылся. А вечером уже снова тренькал на пианино «Красный Октябрь» аргентинское танго и на скрипочке наяривал «Дорогой длинною и ночкой лунною…» И снова ощущение абсолютного счастья охватило нас. Сидя ночью в постели, обнаженный с обнаженною юной женщиной, я под сурдину тихо играл ей на скрипочке и рассказывал, рассказывал про нее — про мою главную любимую… — Видишь струны? Они разные. Эта, тоненькая, называется квинта… ми второй октавы… стальная. А эти три — жильные… толстая — басок, соль малой октавы… две средние — ре и ля второй октавы… Здесь струна обвита серебром, а здесь — алюминиевой ниточкой… — Зачем? — зачарованно глядя на меня, шепотом спрашивала Наташа — это она поощряла меня. — За три столетия поняли — надо именно так… чтобы звук богаче… На скрипке можно изобразить что хочешь… У Вивальди в его «Временах года» и кукушка, и щегол… Вот так! — Чуть касаясь пальцем струны, я изобразил смычком легкий посвист. — А это что? — Давясь смехом, на басовой струне, используя скольжение пальца, прием портаменто, воспроизвел лай собаки. — Бобик! — угадала Наташа.

— А это? — Быстро и легко закачал смычком то выше, то ниже подставки… Мяу!..

— Киса?

В дверь постучали.

— Товарищ музыкант… — раздался старушечий голос. — Вы или музыку играйте, или спать надо…

— Извините, больше не буду… — ответил я громко и погасил свет. Мы минуту помолчали. Но и в темноте не спалось, я продолжал, ведя тонкие пальчики Наташи по скрипке, объяснять. — Вот эта гладкая планочка вдоль деки называется ус…

— А это?.. — она перевела руку на мое горячее напряженное тело.

Мы совершенно счастливо прожили здесь две недели, но как-то днем к санаторию подкатили сразу три огромных автобуса, приехали угрюмые сутулые люди — шахтеры, с той самой шахты, о которой на днях говорили по «Маяку», она взорвалась и ее временно закрыли. А тех, кто работал на ней, спровадили в санаторий.

Добытчики «черного золота» стояли внизу, в холле, до вечера сердитой толпой, от них разило водкой и потом. Беда была в том, что не имелось свободных комнат, многие, кто должен был выехать, отсюда еще не выехали, многим из них за деньги главврач продлил срок проживания. И теперь приходилось ставить в номерах дополнительно по раскладушке. А нам, живущим здесь бесплатно, Акимушкин, извиняясь, предложил каморку под лестницей — там прежде хранились ведра и пылесосы.

— Горе с этими шахтерами!.. С того раза и одежда всякая осталась, и паспорта…Даже не запросят, чтобы вернуть. Все бастуют, на рельсы ложатся… Да и что сейчас паспорт — заплатишь червонец, и вот тебе новый.

Он сам помог нам занести в каморку кровать (все же не раскладушку). Вода и прочие удобства — в конце коридора. Правда, в крохотном жилище имелось окошечко — размером с книгу.

Деваться было некуда, мы согласились.

Новый год встретили со всеми в зале. По просьбе трудящихся я рассеянно поиграл на скрипке милые старинные мелодии, стоя возле елки, увешанной стеклянными и бумажными игрушками.

Шахтеры сидели вокруг с бесстрастными темным лицами, которые не высветлит и серебряная вода. И трудно было понять, слушают они меня или нет. Когда я оказываюсь перед стеной непонимания, я волнуюсь, начинаю форсировать звук, сам при этом не нравлюсь себе. К тому же один из морщинистых мужичков буркнул в тишине:

— А чё ты дергаешься, как поплавок?

— То-есть?.. — я растерянно подошел ближе.

— Вот я видел, Виктор Третьяков играл — стоит, как морковь, а музыка льется… А ты и задом, и передом крутишь, головой трясешь…

— Понял, — пробормотал я, обжигаясь стыдом. Не прошли даром мои вечера с цыганским ансамблем, будь он проклят. — Попробую стоять, как морковь.

И я выпрямился, как положено, держа скрипку строго горизонтально, упирая ее в ключицу левого плеча в классической манере, именуемой «а браччо». Более не шелохнувшись корпусом, исполнил певучий романс Свиридова из кинофильма «Метель».

— Вот это другое дело!.. — заметил мужичок. Даже некий блеск пробежал по глазам угрюмых людей. Они мне немного поаплодировали. Еще немного бы поиграть — и они бы у меня захлюпали носами, но тут долговязый парень в истертой замшевой куртке, который все порывался включить принесенный с собой магнитофон, спросил:

— А это не тебя Мамин по телику ищет? С евойной бабой, говорит, сбежал.

У меня, наверное, лицо побелело. Вот это удар в самое солнечное сплетение. Но выручил чей-то уверенный голос:

— Так то цыган… а этот — какой цыган?!

— Да, да, он про цыган говорил… а этот наш, русский, — весело зашумели шахтеры.

Долговязый парень пожал плечами, включил магнитофон — и женщины потянулись танцевать.

Акимушкин, позевывая, глянул на часы, помахал всем рукой и ушел спать. Мы с Натальей переглянулись — пора и нам уходить. Я понял: это наша последняя здесь ночь.

— Иди, — прошептал я на лестнице жене. — Собирай манатки. А я сейчас…

Я быстро пронесся по темному коридору в кабинет главврача — он редко запирал его. И сегодня, конечно, забыл запереть.

В среднем ящике столе лежали те самые, забытые паспорта: красные, в прозрачных обложках, в зеленых… Я торопливо выбрал себе и Наташе документы с фотографиями, наиболее похожими на нас. Если что, я стану Лыковым Алексеем Ивановичем (на фото я старше, мрачнее — шахтер, господа!), а Наташа — Еленой Михайловной Шагуриной, двадцати лет (хорошо хоть нашлась такая среди отдыхавших здесь в прежние заезды). Фото словно с Наташи и делали, только губы подмазать порезче и бровки опустить.

Теперь задача — как выбраться из этой тайги к железной дороге. Пешком — это же сколько мы будет идти.

На рассвете, смертельно боясь распросов, мы разбудили Акимушкина. Он не понимал, почему мы уезжаем…

— К маме она захотела… соскучилась по маме… — бормотал я, то пряча взгляд, то старательно глядя в серые наивные глаза Акимушкина. — Привыкла каждый день с ней советоваться… Придется и мне привыкать к теще.

Акимушкин хохотнул, обнял меня и поцеловал ручку Наташе. Мы сели в широченную кабину санаторского грузовика — водителю сегодня все равно ехать за продуктами на железнодорожную станцию.

Всю дорогу я оглядывался — казалось, вот-вот нас догонят… Есть такая дивная мелодия — ею начинается сороковая симфония Амедея Моцарта. Еще немного… еще, еще немного…

И все обошлось. Слава Богу, если он есть. Вечером, глядя на «дрожащие огни печальных деревень», мы уже катились в теплом чистом купе скорого поезда № 2 в сторону Новосибирска. Молодые муж и жена — Шагурина и Лыков. (А то, что в ЗАГСе не проштемпелеваны паспорта — кому это нынче интересно? Может, мы в церкви повенчаны…)

И опять же слава Богу — поезд идет без долгих остановок, шахтеры на рельсах не сидят.

Едем. Но куда?..

И я вспомнил, вспомнил — лет пять назад из нашего города уехал в Новосибирск музыкант-ударник Тёпа. Степан у него полное имя, но он выговаривает свое имя нежно — Тёпа… «с» почти не слышно. Тёпа он и был. Тихий, со смущенной улыбкой, лысый, в черном свитерке, белоголубых джинсах… Но садился за свои барабаны и тарелки — и преображался, как бес. Бывает же такая страсть. Мог часами стучать, дребезжать, звенькать, урчать своими деревяшками… Мы с ним не раз ходили на халтурку в ДК 1 мая и в парк. Можно сказать, дружили.

Сунемся-ка к нему. Убежден, Тёпа не женат. Какая жена выдержит такое соседство.

На рассвете, сойдя в Новосибирске и вызвонив через 09 адрес Богомолова Степана, мы поехали к нему на такси. Будет обидно, если Тёпы нет дома или он не примет нас… Обратно на поезд мы уже не успеем — пропали билеты, взятые до Омска.

Но Степан оказался дома! Увидев меня в дверях, да еще не одного, а со смазливой девчонкой, радостно зашептал, отступая в прокуренную холостяцкую квартиру: — Кто стучится в дверь ко мне с толстой фляжкой на ремне?

Он был в майке и трико, моргал не проспавшись розовыми глазами и как бы даже раскланивался, как после концерта. — А подружки у нее нет? — был первый вопрос, и лысый барабанщик захихикал.

Стоит ли подробно рассказывать, как несколько дней подряд мы пили дешевое красное вино и травили анекдоты про музыкантов. Я для Наташи вспомнил чудесный, на мой взгляд, анекдот про дирижера Тосканини:

— Рассказывают, выйдя к оркестру, прежде чем начать дирижировать, великий Тосканини доставал из жилетного кармана крохотную записку, прочтет, спрячет и лишь потом взмахнет дирижерской палочкой… Что это у него было в кармане? Талисман? Письмо от любимой женщины? Когда маэстро умер, бросились доставать записку… А там написано: слева — скрипки, справа — виолончели. — А он что, не мог запомнить? — спрашивала, звонко хохоча, наивная малообразованная Наташа.

Тёпа с улыбкой подмигивал мне: «Класс!..» Ему всегда нравились глупенькие женщины. А может быть, он подозревал, что уже воспитанная мною девчонка валяет дурака.

— Давай-ка, сыграем ей! — и мы немедленно устраивали концерт джазовой музыки, если можно назвать джазом мои каденции на темы всех любимейших на свете мелодий, поддержанные громоподобной работой Тёпы — набор барабанов и прочих устройств стоял у него на некоем возвышении в углу. Играя, Тёпа подпрыгивал, дергался, гримасничал… А над ними висела довольно-таки похабная картина, написанная маслом, изображающая лысого человека (Тёпу), сунувшего голову в оскаленную пасть льву, который (лев) при внимательном рассмотрении оказывался женской маткой… впрочем, и сама дива с грушеобразными грудями здесь присутствовала… но почти все тело ее как бы утонуло в тени…

Наташа музыку слушала, изумленно открыв рот, а как узрела картину на Тёпой, испуганно отвернулась. И больше вверх не взглядывала. По моей молчаливой просьбе Тёпа картину перевернул — на изнанке суриком было небрежно написано: Лаврин И.А. «Осень». 75х110.

Но я видел — развеселая обстановка, в которой жил Тёпа, потрясла Наташу. Понравилась та небрежность, с которой он пропивал деньги, раздавал полудрагоценные камни — агат, кошачий глаз и прочие — он их насыпал моей жене целый мешочек… И мешочек-то был бархатный, с пояском, который затягивается… И сам Тёпа нравился Наташе. Как он шепотом сам себе подпевает во время перестука по тарелкам и барабанам на английском языке:

— Y lave, lave, lave… — и вдруг на русском. — Пиф-паф!

Наташа никогда прежде не бывала в мире богемы. И она легко приняла с первого же дня сальные шуточки Тёпы, высказанные интеллигентским говорком, без каких либо эвфемизмов, ей льстил его журчащий смех в ответ на любую фразу Наташи, при этом он показывал ей и мне большой палец: мол, какая молодчина. Но вряд ли он слушал, что она лепечет, — просто радовался, что рядом дышит такая свежая молоденькая женщина.

Наконец, и ему захотелось, я понял, пообнимать горячую тварь, как он выразился, — позвонил и привел вечером грудастую рыжую тетку в расстегнутой дубленке. Та увидела Наташу — и сразу к ней. — Ой, какая малявка, котенок на лавке! — Дубленка летит в угол. — А какой размер у тебя бюстгальтер? — Кофту — не глядя на спинку стула. А сама бесстыже смеется. — У меня — как у Синди Кроуфод… А под какую музыку с любимым чики-чики-чик? — Она уже знала, что я скрипач. — Или ему несподручно при этом играть? А можно на коленки… — И обратилась ко мне. На щеках, как розы, румяна. — Почему твоя пятиклассница молчит? Еще классику не знает? Трудно сказать, что больше обидело Наташу. То, что ее обозвали пятиклассницей, или то, что она «классику не знает». — А под «болеро» Равеля сама не пробовала? — вдруг выпалила Наташа, вскинув голову. Конечно, трезвой не стала бы препираться, а вот у пьяненькой вырвалось. Этот Тёпа, перед тем, как привести свою женщину, заставил нас выпить за удачу, хохоча и подмигивая.

Брякнув про «болеро», Наташа тут же и растерялась. — О, о!.. какая школа! — завопила обрадованно шумная гостья. — Да, да, там так страстно кончается. — И кивнула Тёпе. — Надо взять на вооружение! — И мне тоже кивнула со знанием дела. — Хороший, хороший выбор.

Я промолчал. Нет, не со мной Наташа спала под эту музыку, «болеро» Равеля я ей не играл. Ишь, какие новости про Мамина высвечиваются… Не зря он в нашем разговоре про Моцарта и Глинку ввернул. Значит, у него дома и вправду классическая музыка имеется. Наверное, лазерный проигрыватель стоит.

Дина (так звали знакомую Тёпы) от хохота свалилась на колени барабанщика. Наташа вопросительно зыркнула на меня синенькими глазками — поняла, что непоправимое сморозила. Ну да ладно, простим. Вправду еще глупа, как пробка.

Так мы прожили у Тёпы дней десять, дышали гнусным дымом и запахом небрежно погашенных сигарет (и Тёпа, и Дина курят), спали на нечистых простынях… И что-то новое возникло в наших с Натальей отношениях.

То ли я обиделся на нее за то, что слишком легко она вошла в легкомысленный мир богемы, позволяет Тёпе целовать себя в губы, в пятку (он шалун), и она мою обиду почувствовала… А то ли дело в том, что Наташа опять вспомнила о Мамине, вспомнила, может быть, еще с какой-то неведомой мне хорошей стороны… Так или иначе, она загрустила.

Надо было что-то делать, на что-нибудь отвлечь друг друга. Я принялся было снова рассказывать о скрипке… как ее делают, какие сорта дерева берут, как сушат, но Наташа плохо слушала. — Своди на концерт, — попросила она. И я обрадовался. В конце концов, сколько можно пить, хохотать… Да и от Дины подальше.

Мы побывали в органном зале, бывшей церкви. Потрясающе играл Баха и Франка молодой музыкант с кудрями из Питера.

Филармонический концерт мне понравился меньше, но Наташу потряс огромный оркестр. Тем более, что мы сидели близко. — Ой, сколько их… А это какой инструмент? А тот, вроде толстой колбасы? А большие скрипки — виолончели?..

Но музыка, если слушать ее днем и вечером суток трое подряд, утомляет, особенно человека, который не очень любит и знает музыку. Но все же как бы снова между нами с Наташей установились тайные светлые связи.

В буфете консерватории, угощая шаманским, я нашептывал ей о великих музыкантах прошлого. Она впервые услышала знаменитую историю про то, как враги подрезали струны Паганини, и он потеряв первую, вторую, третью… продолжал играть на последней, одной, не теряя темпа. Пальцы в кровь.

— Ты такой же!.. — польстила мне Наташа. — Такой же уверенный…

Твоими бы устами…

Вернувшись из красивого мира, где люди нарядно одеты, разговаривают тихо, и то лишь в перерывах, Наташа будто в первый раз увидела квартиру, где мы живем. И взялась сразу же, среди ночи, наводить порядок. Перемыла всю желтую, в окурках, посуду, протерла полки, подоконники. Подмела и вымыла, наконец, пол, и стал виден ромбический рисунок зеленого линолеума…

Но Тёпу не переделать, гостям от дома не отказать. Через день-два здесь снова царил хаос, на пол сыпались новые окурки, по углам стояли и катались, звеня, пустые бутылки. Дина Наташе не помогала. И у Наташи опустились руки.

А тут явились и вовсе страшные новые женщины, которые матом ругались, но их все так же восторженно обнимал лысый барабанщик.

В ванной текло. В дверь с выломанным не раз замком сквозило.

Постирав свое бельецо, Наташа уходила в отведенную нам малую комнатку и ложилась на диван. Личико у нее становилось обиженным, пухлым, как у ребенка. Наверное, снова вспоминает о райской жизни у Мамина…

Как-то ночью я проснулся — плачет. Шмыгает, трясется… Единственное, чем я могу унять ее слезы, — поцелуями и всем тем, что еще есть у Андрея Сабанова… Юная моя спутница тут же становится другой, расцветают глаза, ей все интересно. А мужик я еще не мертвый, черт побери. Хотя иной раз, отвернувшись к стене, начинаю прикидывать: мне — 36, а ей — 16. Когда ей будет 36 — самый требовательный срок у женщины, мне будет 72… Стану совершенный старик.

Опять скитаться одному во вселенной? Люби меня, красавица. Тело твое — под шелковистой кожей словно ремни натянуты… Не бросай. Я все сделаю для тебя. Прости, что покуда масть не идет, как говорят картежники…

20

И снова — сон!.. В глуши России,

в траве зеленой, при луне

лежали женщины нагие…

Они мертвы, сказали мне.

Я замер в стороне с испугу.

И вижу вдруг, что все они

похожи на мою подругу!

Господь, спаси и сохрани!

Там одинаковые лица…

все одинаковы тела…

Мне говорят: зачем молиться?

Ты воскреси — и все дела.

Которая, скажи — очнется,

поднимется — и за тобой…

Да как узнать? Наталья, солнце,

хоть глаз свой синенький открой.

Но неподвижны в бледном свете…

У смерти чтоб свою отнять,

тела мне ледяные эти

немедля надо все обнять.

Мне помнится у ней наивный

духов цветочный аромат…

А космы — с золотым отливом…

И пальчик на ноге поджат…

Но все доподлинно приметы

на них повторены на всех!

И даже медные браслеты…

Стою и слышу чей-то смех!

Иль это песий лай в дубраве?

Зажги сильней свой луч, луна!

О, да, свой бал веселый правит,

в кустах смеется сатана.

То, что я вижу, это — чёрта

меня настигнувшая месть,

за то, что улыбался гордо,

не отдавал всего, что есть.

За то, что сохранить желаю

родных и — хоть какой талант…

Но обещал — и пожинаю.

Стою среди небесных ламп.

О, где же бабочка из сказки —

она кружила бы сейчас

над головой моей Наташки,

коснулась — мимо унеслась.

Любимая! Ну хоть рукою

пошевели… или вздохни…

Но белою толпой немою

лежат передо мной они.

Я опускаюсь на колени.

И слышу страшный, страшный стон…

И гаснет лунное свеченье…

Но не кончается мой сон…

И я кричу: убейте скрипку…

берите музыку мою…

Верните лишь ее улыбку…

я все навеки отдаю.

Готов стоять в снегу годами,

дышать цементом и огнем.

Верните с синими глазами

любимую — она мой дом,

моя вселенная, забава,

загадка света, бытия,

и воскрешение, и слава…

и если надо — смерть моя.

21

Гляжу на нее, спящую, вспоминаю ее рассказы о больной матери, о жизни в ледяном бараке под облаками цементного завода и думаю: откуда в грязи и бедности такая красота могла засветиться? Наташенька, я что-нибудь придумаю, клянусь. Мы уедем скоро. Я жду счастливого момента. Но что делать, если нет и нет подходящего случая, а жизнь торопит, пугает, томит? Так получилось, Наташа помылась в ванной и забыла на раковине свои золотые украшения. А после нее принимала душ Дина (опять появилась у нас, жарила принесенную камбалу), так вот она и узрела цепочки, кольца и браслет, вышла, держа их на ладонях: — Какая прелесть!.. Твои?.. — и присмотревшись, вдруг воскликнула. — Так это тебе который Мамин подарил? Не наш ли сибирский разбойник? — А кто это? — быстро спросил я, ненатурально засмеявшись. Я увидел, как испугалась Наташа. — Писатель Мамин-Сибиряк? — Так вы не знаете? — завизжала Дина, впиваясь глазами в витиеватую надпись на золотой пластинке. — «Любимой. Твой Мамин.» А есть такой… — И с видимой неохотой отдавая украшения девчонке, буркнула. — Я бы на твоем месте показывала всем, кто пристает… Сразу отвянут. Даже если ты знакома с другим каким-то Маминым. — Это идея, — кивнул я. — Что, страшный человек? — Вор в законе… депутат Госдумы… о нем в «Известиях» писали. — Она пристально посмотрела на меня. — У него жену увел какой-то скрипач. — А, слышал по телевизору. Но ее вроде бы в циганский табор увели? — Я показал указательным пальцем на себя. — А я, кажись, скорее на японца похож, чем на цыгана. — Это верно, — охотно рассмеялась Дина. Опасный разговор иссяк, но я подумал: судьба показывает длинные зубы. Надо и отсюда сматываться. Дина может раззвонить про красивый подарок с гравировкой и про шутливые свои подозрения, и кто знает, не задумается ли кто-нибудь всерьез: не те ли беглецы? Немедленно отправив Наташу с Диной в магазин за шампанским в связи с выдуманным своим днем ангела (Дина с радостью пошла), я остался наедине с Тёпой и сказал ему прямо: — Старик, нам надо с Наташей за границу… помоги. Через твою филармонию можно достать загранпаспорта? Я заплачу, сколько скажешь…

— Хочешь совсем рвануть? — удивился Тёпа. — Ты же не еврей. — Она хочет посмотреть свет. А ей еще всего 16, паспорта не успела получить. Но у нас есть паспорт другой одной нашей подруги… очень похожа. Не спрашивай ни чем, сделай. Я тебе буду век обязан. Уверяю тебя, хорошо отблагодарю. Тёпа смотрел на меня изумленными желтыми глазами. — Да ну!.. прямо как в кино… чем ты можешь отблагодарить? — Он заметно волнуясь, закурил. — Кажется, догадываюсь. Но я тебе так помогу… в память о нашей юности. Да, в ОВИРе надо будет кинуть… Сколько могу обещать? — А какая у них такса? — На кого нарвешься. Я думаю, по триста долларов за паспорт надо. — Сделаем, — сказал я. Но чтобы он не подумал, что у нас с Наташей денег куры не клюют, торопливо добавил. — Продадим эти ее цацки… Сделаем. Тёпа улыбаясь смотрел на меня. Он мог бы спросить: «А на какие шиши вы там будете жить?». Но зачем спрашивать? И так ясно, что дело темное (его любимое выражение). Он побрился опасной бритвой, надел костюм с галстуком и, сделав плаксивое выражение на лице, стал похож на известного лысого бизнесменапрохиндея, которого мы часто видим на экранах телевизоров. — Я-таки пошел. Вечером под великим секретом в ванной мне было сообщено, что его фирма в лице замдиректора, иудея Ваксмана за двести зеленых поручится за нас, а его знакомый в ОВИРЕ обещает за двести же помочь… но это, конечно, за каждый паспорт. Только надо аккуратно заполнить бланки. И фотокарточки, фотокарточки нужны… по шесть штук с каждого. С утра мы с Наташей сбегали за угол, в фотоателье, и через час нам выдали необходимые снимки. К счастью, в квартире второй день не было Дины. Поэтому мы с Наташей, не таясь, сели за стол и принялись за работу. Тёпа, рассеянно улыбаясь, сидел за своими барабанами и тарелками в углу и тихо пощелкивал палочками, время от времени взглядывая на нас. Я написал, что я, Алексей Иванович Лыков, тридцати семи лет, скрипач, адрес такой-то, но в данное время работаю в Новосибирской филармонии. Елена Михайловна Шагурина написала, что она трудится вместе со мной администратором моих концертов. Когда мы закончили, Тёпа вскочил и, мыча «Чу-чу» из «Серенады Солнечной долины», унес наши ворованные паспорта, бумаги и шестьсот долларов в ОВИР. Теперь надо было ждать. Я обнял Наталью — ее бил страх, так бьет температура. Я шепотом спросил, найдя губами ее губы: — Ты еще любишь меня? — Как можно спрашивать?.. — совсем уже взрослыми словами отвечала моя спутница, глядя в глаза. — Мне назад — смерть. — И от волнения села к зеркалу краситься… Через сутки мы получили из рук Тёпы два красных международных паспорта серии 41. — Они действительные? — спросил я у Тёпы. — С ними можно куда угодно ехать? — Хоть в Штаты!.. — барабанщик подмигнул. — А теперь своди меня с Динкой в хороший кабак… и больше ничего! Я же понимаю, тебе там башли будут нужны… — А где Дина? — Я сказал ей, что она мешается… Мы ей позвоним. — Она знает про паспорта? — Конечно, нет! — Тёпа надменно крутнул лысой башкой (он эти дни был неузнаваем — тщательно побритый, при галстуке, в ботинках, начищенных черной варежкой), постучал ладонями по животу и по коленкам. — Чем меньше женщине мы шепчем, тем легче бросить нам ее. Пушкин. Мы просидели вчетвером в новом крохотном ресторанчике «Vector» едва ли не утра. На столе горели разноцветные свечи. Под «сладкие звуки Моцарта» (из «Фигаро») мы танцевали. Тёпа был потрясен: быстро меняются наши «едальни». Появились хорошие вина, грибы, форель… А мебель теперь какая! Довольна была и Наташа — ей нравилось вежливое обслуживание мальчиковофициантов в черном. Только одно тревожило — Дина вдруг стала загадочно молчалива. Пила, тускло глядя перед собой. Завидовала нам? Или уже точно догадалась ли и не продала нас кому надо? Вот вернемся в квартиру Богомолова, а там ждут «менты» или даже в штатской одежде широкоплечие парни. Но нет, дома нас никто не ждал. И можно было спокойно выспаться под свист метели за окном. И все же, уйдя в свою комнатку, мы с Наташей спать не легли. Подождав с полчаса, убедившись, что Дина уснула, собрали свои вещи уже в который раз. Привычно и быстро. — Степан!.. — я шепотом разбудил коллегу и молчаливыми широкими жестами, как дирижер, поднял. И он вместе с нами поехал в аэропорт. В такси ему было сказано, что мы с Наташей летим в Москву (а на деле мы решили выбираться в Питер). А из Москвы, якобы, купив в первом попавшемся турбюро путевки, покатим в Анталию. Я попросил Тёпу проводить нас именно для того, чтобы он поверил, запомнил: первым же рейсом — это через час — мы летим в Москву… Если его заставит рассказать об всем Дина (или другие какие люди), они нас будут искать в Москве. Угостив Тёпу убийственной дозой виски в баре аэропорта, я заплатил таксисту и отправил моего коллегу домой, в койку, где его наверняка, проснувшись, ожидала рыжая женщина со стоячими грудями. Рейс на Санкт-Петербург ожидался через четыре часа. Билеты мы купили. Невыносимо хотелось после ночной попойки спать, но все кресла были заняты, да и не отпускал страх… Нельзя спать, нельзя. — Ой, — сказала растерянно Наташа, роясь в своей сумочке. — А где мой перстень с камнем? Перстня с камнем не было. — Ты не оставила его опять в ванной?

Наташа задумчиво качала головой. «Дина!..» — подумал я. Только она могла. Пока мы умывались после ресторана, раздевались и снова одевались, как бы для сна, Дина шастала по всей квартире в коротком халате Тёпы, шатаясь, как пьяная и ненатурально хохоча. В ресторане была печальна, а тут развеселилась. Постой-ка, а деньги? — Я сейчас, — шепнул я Наташе и, поставив к ее ногам чемодан и рюкзак со скрипкой, завернутой в наше замечательное пуховое австрийское одеяло), пошел в мужской туалет. Нашел свободную кабинку с крючком на двери, заперся и, расстегнув ремень, прощупал кармашек на трусах. Конверт с долларами был на месте. Я несколько дней назад вложил «зеленые» в почтовый конверт и, загнув пустые края, втиснул конверт в кармашек. Но словно что-то толкнуло меня — проверь. Высвободив пуговку, вынул конверт, открыл — там лежала простая бумага. Я не верил глазам — бумага! В клеточку, из школьной тетради. Аккуратно так нарезанная. Это шутка?! Это не Наташка сделала?

Я лихорадочно вырвал из кармана куртки бумажник с российскими деньгами. Когда сегодня покупал билеты, мне показалось: подозрительно мало их осталось их у меня… Отпер боковое отделение с «молнией» — боже мой, всего три миллиона старыми… Но я же вчера в ресторане расплачивался. И за такси платил, и Тёпу сейчас угостил шотландским виски… Быть не может, чтобы Тёпа мои доллары выкрал. Это, конечно, Наташа пошутила. И даже не пошутила — вынула на всякий случай, когда я повесил трусы в ванной в углу, на крайнюю струну, как бы для сушки, кармашком к стене. Чтобы не марать раньше времени, постирал и, запрятав валюту, повесил. Из элементарной брезгливости никто не должен был их тронуть. Бегом я поднялся в зал ожидания к Наташе и рассказал о моем печальном открытии, искательно улыбаясь ей и дергая за руку. — Да ты что!.. — обмерла Наташа. — Я не трогала. — И сузив глаза, мстительно прошептала: — Это Дина. Собака. Недаром у нее такое имя. Дина? Когда? Да мало ли когда. Из любопытства тронула мои тряпки… обнаружила… хохотнула, пошла, приготовила стопу бумажек подходящего размера и заменила. Когда мы сидели вчера в ресторане, плавки висели в ванной. Но денег там уже не было, это ясно. Вот почему Дина и казалась такой рассеяннопечальной. Защитная реакция ворюги. Даже Тёпа поразился: — Ты чё, будто лимон без устрицы проглотила? Ты же у меня ядерная бомба!.. На что Дина дернула уголком рта: дескать, я стараюсь, стараюсь казаться веселой, но что же поделать, и у меня есть проблемы… И вот мы с Наташей стояли в аэропорту, ограбленные и растерянные. — Надо сейчас же к ним! — заговорила Наташа. — Поднимем с постели и — за волосы! Мол, отдавай. — А если скажет: не брала? И всю квартиру перероем — не найдем? Мы сели на освободившиеся кресла — как раз объявили посадку на московский рейс. Что делать? В милицию не заявишь. А если и вправду не Дина украла? К Тёпе каждый день ходит столько хохотушек… кто-то и в ванную после туалета заглянет… Нет, ничего сейчас не докажешь. И куда мы теперь с нашими жалкими деньгами? — У тебя ничего не осталось? Наташа достала бумажник. Там — копейки. Ну, прилетим мы в Питер. Как раз хватит на обратный рейс. Надо срочно сдать билеты… Я отдал Наташе (у нее наивное, честное личико) общегражданские паспорта Лыкова и Шагуриной и поставил в очередь. Сейчас дежурная по смене заберет у нас места и вернет стоимость билетов за вычетом неизбежных процентов. И куда мы дальше? Голова кружилась. Казалось, все происходит во сне. Но это был не сон, а жестокая реальность. Даже если мы сейчас вернемся к Тёпе, и он, хлеща свою рыжую Дину по губам, вырвет у нее признание, что да, украла… она уже поняла главное: мы как раз и есть беглецы от Мамина, о которых говорит народ. Если она сама не смотрела телевизионную передачу «Час пик», но те, кому она рассказала о золотых украшениях Натальи, наверняка смотрели… сейчас вся страна смотрит телевизор… Так вот, если она и признается, что украла, и даже вернет деньги, то уж другого счастья не упустит — за нами будет мгновенно налажена погоня… Мамин ведь не поскупится, всех отблагодарит. А может, потому она и украла, что знает: мы побоимся вернуться для выяснения отношений… Да и наверное, поедем мы сейчас к Тёпе — а ее там уже и в помине нет. Только мы укатили в аэропорт — и она из квартиры. Она же не дура — скорее всего, притворялась спящей, готовая к скандалу еще ночью (вдруг я раньше обнаружу пропажу!). А уйти после гулянки от Тёпы — тоже могло вызвать подозрение. Итак, если она украла — ее сейчас у Тёпы нет. Позвонить? — Да, да!.. — зашептала Наташа, когда я поделился с нею своими мыслями. Она уже сдала билеты. — Какой ты молодец! Звони!.. Я позвонил. Мне ответил хриплый голос барабанщика: — Кто?.. — Это я, Андрей. Тёпа, ты один? — Почему?! Только что с Монблана на лыжах съехал… А что? Секрет? Можешь говорить, она не слышит… Какая наглая и страшная баба. Украла и спокойно спит. Если это она украла. — Ну, что? Что?.. — спрашивал Тёпа. — Рейс отложили? Приезжайте… Турецкий кофе сварим… — Нет, нет… я позвонил сказать, что через минуту взлетаем… Спасибо за все. Обнимаю. — И я дурашливо пропел первые такты из 5-ой симфонии Бетховена. — Та-та-та-та'-а!..

Мы с Наташенькой прошли в бар, я взял нам по рюмке водки. И чаю. Что уж теперь, не обеднеем.

А если украл Тёпа? Вполне тоже может быть. Он единственный знал, что у нас есть доллары. Перед тем, как я ему отдал шестьсот зеленых, мне надо было хоть на улицу сбегать, якобы в пункт обмена валюты. А я валялся на диване, размышляя о Мамине. О том, какие он мог предпринять действия, чтобы отыскать бывшую жену. Надо бы узнать, избрали его в депутаты или нет. Но не спросишь же у Тёпы и тем более у Дины. Сразу догадаются: не зря спрашиваю… Стало быть, получив шестьсот в руки, Тёпа понял: деньги у нас есть. Опять-таки, куда собрались ехатьто? За границу. Не с рублями же туда лететь. Но неужто человек может так пасть, что вот пил со мной месяц, обнимался, руку Наташе целовал — и нас же обокрал? Ни за что не поверю.

Дина! Или другая какая женщина.

Будь они все прокляты…

Я обнял Наташу. — Милая… я не знаю, как быть… куда ехать… — А ведь у меня есть деньги на предъявителя… — вдруг пролепетала она, сконфуженно глядя в сторону. — Но нету свидетельства о рождении… у Валеры… А сберкнижку прихватила. Может, дадут? — Она полезла в сумочку, набитую красочными открытками и тюбиками. — Если ты сейчас появишься в городе, тебя тут же схватят. — Я понимаю. — Она вздохнула. — А если из другого города запросить? С этим паспортом не получится?.. — Он может быть в розыске… Мы растерянно посидели в аэропорту до вечера, в сумерках сели в автобус и поехали на железнодорожный вокзал. Видно, судьба наша такая. А куда еще деваться? Только на рельсы. Вышли в громе объявлений по радио. — Ну, что?.. Куда глаза глядят? Только не в сторону дома? Хоть выспимся… Измученная Наташа кивнула. Через часа два мы лежали в плацкартном вагоне 76-го поезда, ехавшего на запад… Вокруг кричали дети, тренькали гитары. Где сойдем? Билеты я взял наудачу — до Тюмени…

22

СНЫ САБАНОВА

И снится сон, что я проснулся,

и в длинном поезде ночном

один лежу — и нету рядом

любимой… нету никого…

И я бегу через вагоны,

и я кричу, и я зову,

и ни людей, ни машиниста,

ни чемоданов — пустота…

Ах, это ты во тьме мелькнула —

внизу бежала по снегам,

кричала, мне вослед махая

и падая в лиловый снег?..

Я высунулся из вагона —

а поезд мой влетел в тоннель…

и он часами, днями длится,

и ни сойти, ни спрыгнуть мне…

И снова будто я проснулся —

я в самолете… боже мой,

ведь можно так стать сумасшедшим.

Я в самолете, я лечу,

но где же милая, где люди…

мой самолет пустой насквозь

гремит сквозь сумрачные тучи,

и сами движутся рули…

А кто же там — не ангел светлый

на облаке?.. стояла ты!

Я закричал тебе в оконце,

но разве можно услыхать?

Я вырвал дверцу — в шуме ветра

к тебе желая проскользнуть,

но, на крыле стальном повиснув,

лечу меж молний и дождя…

И снова я от сна очнулся —

иду дорогою в снегу,

вокруг блестят глазами

волки и нету светлого окна.

Но здесь ты шла — след узкой туфли

мгновенно снегом замело…

Ты здесь была — на голой ветке

сверкает золотой твой шарф…

Но кто же там? Не ты ль блеснула,

как юный месяц, в небесах?

И подо льдом, как свет, прозрачным —

с веселым гребнем в волосах?

И за окном у самовара

с чужим мужчиной и детьми?

Где ты, счастливая, смеешься…

О, черт возьми! О, черт возьми!

И черт уже стоит, осклабясь: —

Ты как всегда нетерпелив.

Что высших тайных знаний кладезь?

Тебе вина бы и олив.

Вернее, самогонки с хлебом…

и бабы теплой на всю ночь…

А я-то, бегая по склепам,

все мыслил, как тебе помочь.

Но у тебя не выйдет счастья —

не держишь слово. Как листва

меняется под ветром в чаще —

твое лицо, твои слова…

Что за народец воспитали

в стране рабочих и крестьян?

Куда смотрел товарищ Сталин?

Один обман, один туман.

Здесь Мефистофелю бы горе

с его доверчивой душой…

Его бы Фауст объегорил,

объехал на козе кривой.

И молодость свою вернул бы,

а черта сдал бы в КПЗ.

Ты слышал, как запели трубы,

когда я о кривой козе?

Се — истина, и ты напрасно

нас затеваешь обмануть…

Отдай свою любовь, и ясно,

что твой до звезд продлится путь.

Отдай ее, и слава грянет,

и деньги полетят дождем…

И каждый камень будет пряник

на розовом пути твоем.

И каждая из лучших женщин

твоей готова будет стать…

Но эту — нам отдашь. Я вечен —

и я дождусь, е… м…!

Но эта — точно наша. То-есть,

ты сам о ней тогда не знал?..

…И я проснулся — темный поезд…

в окне — неведомый вокзал.

23

С нами в вагоне ехала группа студентов: юноша с бородищей не по годам, юноша с усиками и жиденькой эспаньолкой, как у актера, играющего комическую роль короля, и три девицы. Все в синих китайских ватниках и унтах. У них не было ни гитары с собой, ни, к счастью, магнитофона с громкой музыкой. Они читали, передавая другу, ксерокопии печатных текстов, помечали в блокнотах.

Из их слегка хвастливых разговоров мы с Наташей узнали — они с биофака НГУ, готовят для всемирной организации «Гринпис» отчет о положении дел вокруг нефтяных поселков Западной Сибири. Завтра летят на север Тюменщины, на платформу с названием Южная. Наверное, кто-то в шутку так назвал. — А полетим вертолетом, — объявила самая строгая на вид студентка, в тяжелых очках, с тонкими губками. В наши времена несомненно она была бы комсорг. — А не дорого?.. — спросила вдруг Наташа. — Сейчас же тонна керосина шестьсот или даже больше долларов… Я был удивлен — знает о таких вещах. Конечно, от НЕГО знает, который вот так, время от времени, напоминал и будет напоминать о себе… — Дорого, но не для таких, как Алик Концевич, — внушительно произнес бородатый. — У него даже самолет есть. Хочет получить права. Но только не у нас — в Италии. Там дешевле. — А кто это? — теперь уже я ввязался в разговор.

— Не слышали про Концевича?! Президент фирмы. Он нас и повезет. Сойдем на полустанке «Еловка» и — тр-р-р.

Одна из девушек, завистливо смотревшая на браслет Наташи (там как бы две золотые змейки сплелись, и четыре голубых камушка сверкают), вздохнула:

— Холостой, знает три языка.

— Главное не это! — сердясь, заговорил парнишка с усиками и бородкой. — Не побоялся пустить на свою территорию. Другие нефтяные бароны от нас, от экологов, как черт от ладана!..

По вагону шли два милиционера. Я напрягся. Если это люди Мамина, мы пропали — у них наверное есть наши фотографии. Милиционеры были угрюмы, небриты, вот остановились возле босого пьяноватого парня, который изображал перед соседками, что открывает пивную бутылку «глазом» — зажав жестяной колпачок меж скулой и бровью. Парень поставил бутылку на стол, смирно опустил руки, милиция прошла мимо.

«Может, нам с этими экологами и поехать? — подумал я, незаметно для прочих подмигивая Наташе. — В тундре нас никто не найдет.»

— А как вы думаете, рабочие ему нужны?.. — спросил я. Я не решился сказать «музыкант» — вдруг студенты, любопытствующий народ, смотрели передачу «Час пик».

— Вряд ли, — значительно нахмурился широкобородый. — Он хорошо платит. К нему только по контрактам едут… Я зевнул и вызвал взглядом Наташу в тамбур посоветоваться. Если мы сойдем на полустанке, а вертолета еще не будет, придется ждать. А поезд уйдет. Что ж, не возьмет нас «барон» к себе — купим билеты на другой поезд и дальше покатим. — Как думаешь? — Ты мой муж, ты и решай… — рассудительно сказала Наташа. Рано утром мы сошли вместе со студентами возле заметенного до крыш крохотного поселка Еловка. Старики, скрипя деревянными лопатами, вычищали коридоры в сугробах. Сладкий древесный дым пьянил как водка. Ровно в одиннадцать по местному времени в сверкающем синем небе показался вертолет, он сделал круг, снизился над единственной улицей и поднял снежную бурю вокруг. Он завис, работая винтами, мягко присев лыжами на белый наст, не давая им провалиться. Открылась дверца — вылез, чуть пригибаясь, в легкой белой курточке и джинсах моложавый мужчина. Он, улыбаясь, быстро перебрасывая глаза, осмотрел девушек. И мою Наташа тоже. — Ну, отдаетесь в рабство? — спросил. — Прошу. — Но дело в том, что они не наши, — девица, которая раньше была бы комсоргом, показала на нас. — Он рабочий. И с таким высокомерием она это сказала… — Не совсем. У меня секретный разговор! — Я успел вклиниться во-время, ибо на лице хозяина вот-вот могло возникнуть выражение смертельной скуки. — Можно вас на семь секунд? То ли Концевича заинтриговали неожиданные «семь секунд», то ли Наташа понравилась… Смуглый, быстрый, он поиграл губами и шагнул в сторону. Я, стоя спиной к студентам и грохочущему вертолету, внятно прокричал: — Я — скрипач! Окончил консерваторию! Но могу делать и черную работу. — Лишь бы он не вспомнил про скрипача, о котором говорил по телевизору Мамин (удивительное дело, народ запоминает именно такие слухи — кто украл, кто увел!). И поэтому я торопился с новой информацией. — Нам не дала пожениться ее мама. (Ах, надо было сказать не «мама», а «мать». «Мама» тоже опасное слово — близко к «Мамину».) Богатая стерва, директриса магазина. — Я врал и бил наверняка. Моему собеседнику, крутившему миллионами долларов, была, я думаю, смешна фраза о богатой матери Наташи. Так и оказалось. — Деньги… какая чушь собачья. Что выше любви? — У него запел в нагрудном кармане телефон. — Сорри. — Достал трубку, оскалился, как это делаю я, вслушиваясь. — Да. Сейчас еду. — И подмигнул с улыбкой, как заговорщик. — Альберт Иваныч. Будете моим личным музыкантом? А твоя жена — фрейлиной? Летим. «Там разберемся…» — я вскинул на спину рюкзак, схватил чемодан и повел под руку Наташу к елозящему на снегу вертолету. Что нас ждет? Внизу проплывали нефтяные вышки. Горел над трубами газ. В голове неотвязно гремела очередная песенка из ресторанного репертуара: «Стою я раз на стреме… держу в руке наган… И вдруг ко мне подходит неизвестный мне граждан… Он говорит: — В Марселе такие кабаки! Такие там мамзели, такие бардаки! Там девочки танцуют голые, там дамы в соболях… лакеи носят вина, а воры носят фрак…» И еще вспомнилась: «Постой, паровоз, не стучите, колеса…» Когда я теперь увижу маму родную мою, отца, сестренку?.. Внизу показался красный кирпичный городок на снежной целине с серыми надутыми полосами грязи, круглая площадка с флажками по краям, к которой, завалясь на бок, вертолет и устремился.

Нас встречали две машины со включенными фарами — синий длинный «форд» (вроде микроавтобуса) и «мерседес». Наташу и меня Концевич посадил в «медседес», а студентов — в другую машину. Жить всем нам предоставили номера в гостинице «Парадиз» для приезжих специалистов. Если бы не знать доподлинно, что мы вблизи полярного круга, ни в жизнь бы не поверил, что в тундре может быть такое великолепие: мебель-ампир из черного дерева, в ванной белый кафель, «лунные» шторы, телевизор «SONI», холодильник со спиртными напитками и минеральной водой. — Отдыхайте, вечером ко мне в офис на собеседование. В шесть вечера здесь уже темно, как ночью. Мы с Наташей пришли в длинное, старое здание с освещенным флагом российской федерации над крыльцом. Но и внутри все сверкало пластиком и зеркалами. На втором этаже в середине огромного кабинета сидел Концевич. Кивнув на черные кожаные кресла, он сказал: — Итак-с. Будут приезжать гости — вы… Алексей Иваныч?… играете, услаждаете слух. Пируем в ресторации — также… услаждаете… Плачу сто баксов в неделю… думаю, чаевые у вас будут не меньше. — Он повернулся к Наташе на крутящемся стуле с прямой спинкой. — Теперь с вами. На компьютере не работали? — Клавиатуру знаю, — изумила меня в который раз моя малышка. — Файлы могу находить. А вот насчет программ… — С программой поможем. Главное — нет программы партии. В зале смех. Будете тексты набирать и печатать. И по телефону отвечать. Как можно более нежно: «Алёу?..» Если не нежно, мне не нужно. — Он рассмеялся, вскочил. — Но это — днем. Он набрал номер. — Ты дома? Мы едем. — Отключил связь. — Муш-ш-ш покажет класс игры, а вы с мадам познакомитесь. Будете при ней, когда надо… а если что — выходить на меня по этому телефону. — И он протянул Наташе трубку с антенной. — Дарю. Вот так раскрывается, так закрывается. Можете по межгороду звонить… своей сердитой маме. — Концевич подмигнул мне. — Авось, простит, если узнает, что вы у меня работаете… В Сибири три человека, которых все знают… это я, это Россель на Урале и это… как его, бандит Мамин. Но в него вроде бы опять стреляли на днях… — И он посмотрел на меня и на Наташу с каким-то особенным интересом (или это теперь мне так кажется в разговорах с кем угодно?). — Стреляли?.. — вырвалось у меня. И я постарался рассмеяться. — Я как-то видел по телеку… у него же сто охранников. И у самого, наверное, оружие в кармане… — Я все это говорил медленно, изображая пальцами пистолет, чтобы Концевич слушал меня и не оглянулся бы опять на Наташу — я думал, сейчас она упадет. — Если очень надо кого-то убить, убьют. — Произнес Концевич, гримасничая в такт щелчкам ключа, запирая кабинет. — Не во второй, так в третий раз… Против лома нет приема. Как там можно сочинить дальше? Против пули нет пилюли…

«Если Мамин мертв, значит, можно и вернуться домой… — звенело у меня в голове. — А вдруг он еще жив остался? А может, нарочно распустил слух? Сейчас так делают… чтобы народ зауважал… чтобы избрали во власть повыше…»

В полном смятении мы с Наташей поехали домой к Концевичу. Их коттедж в ряду других подобных строений из красного кирпича ничем не выделялся — двухэтажный, с гаражом сбоку и мансардой под высокой асимметричной крышей. Услышав гудок «мерседеса», на крылечко вышла в серебристой шубейке, наброшенной на плечи, женщина лет тридцати, с очень легкомысленным личиком. Но это лишь на первый взгляд. — Ах какие гости! — пропела она. — Это они, Алик? Вы играете цыганские напевы Сарасатэ? И мне пришлось прямо с порога приступать к работе… Вынул из футляра скрипку, футляр отдал Наташе. Вспомнив школу цыганского ансамбля, усмехнулся сатанинской улыбкой (это действует на слушателей) и, слегка комикуя, дергая плечами и встряхивая головой, в которой кружились огненные мысли «Мамин, Мамин…», выдал стремительную страстную мелодию — сразу из финала «Напевов». Наташенька сидела рядом с хозяйкой и вымученно улыбалась. Я думаю, Концевичи если и обратили внимание на ее дрожащие ручки, то решили — девочка устала из-за перелета. — Шарман!.. — промурлыкала хозяйка, когда я закончил. — Брависсимо!.. Не правда, Алик?

— Правда, — кивал Концевич, стоя у бара и наливая в бокалы французское шампанское. — Угощайтесь. Сам он почти не пил — так, пригубит и уйдет в другую комнату, слышим — звонит по телефону. А жена его, Эля, мигом опьянела, лицо пошло красными пятнышками, стала мне подпевать. Голосок у нее был слабенький, но слух имелся. — Он гений!.. — заговорила бурно Эля, когда муж вернулся с деловым, бесстрастным видом. — Он что угодно умеет!.. Но говорит, руку замучил в молодости, сейчас трудно играть высокую классику. — Если лечится, вылечим, — великодушно пообещал Концевич, поцеловал жену в лоб и уехал — у него срочное совещание на второй буровой. Это рядом, ненадолго. До полуночи по просьбе «мадам» я играл то сидя, то стоя. Она пила, произнося громкие тосты, и насильно нас угощала. — Так мало приезжает культурных людей… — жаловалась она. — Нефть, газ… ужасно! Вовку Спивакова Алик хотел привезти… знаете, «Виртуозы Москвы»? Но Вовка обещал королю Испании концерт… а ведь Алик заплатил бы больше!.. Ах, давайте споем из «Травиаты» застольную!.. Ляль-ля-я!..

Когда Концевич вернулся, моя Наташа сидела в кресле с ногами, дремала, а у меня уже пальцы не слушались. Правда, к этому времени Эля включила очень громко CD-проигрыватель и под его звуки перед нами танцевала босая, как Дункан. Смуглый муж, сверкая глазами, стоял в дверях. Заметив на его лице след губной помады, я быстро подошел к нему, отвел как бы по делу в другую комнату и, достав платочек, стер.

— Сэр… с меня фунт… — пробормотал Концевич, — но не масла, а просто… — Я только теперь понял, что он изрядно пьян. — Вас отвезет водитель. Если мадам отпускает… Мадам отпускала. Она стояла в дверях спальни в голубом сверкающем халате, зажмурив глаза, ожидая немедленных объятий молодого супруга… С этого дня началась наша с Наташенькой работа, ее — в роли «фрейлины», моя в роли скрипача-затейника. Я играл перед важными гостями из Москвы (например, прилетали два вице-премьера) — и они удивлялись, откуда в такой «дыре», в мире сумрачных метелей блестящий музыкант. Я играл и каким-то туркам в зеленых чалмах, эти, слушая, сосали губами: харашо, очень харашо… Я со своей скрипкой предстал и на съезде промышленников Сибири в ресторане «Труба» — мне сограждане кидали червонцы в ноги… Но когда не было концертов (это обычно днем), я должен был идти к жене «барона» и поддерживать с ней светский разговор. Моя Наташа в это время сидела за компьютером и телефонами в приемной Концевича. Она принимала факсовки, варила кофе для шефа и посетителей, улыбалась, улыбалась, улыбалась — так требовал Концевич. К вечеру она сменяла меня — бежала к тоскующей от безделья мадам гладить ей платья и восхищаться ее обувью. А я плелся в ресторан (деться мне больше некуда), играл за деньги. Я еще не оставил мечту увезти мою Наташу за границу. Прошел месяц, мы с ней толком не могли и поговорить — все время на людях. А встретившись в гостиничном номере за полночь, не высыпались — в восемь Наташа должна была быть на месте… Но больше не секретарская работа ее донимала, а жена шефа. — Зачем мне всё это?!. - восклицала Эля, расшвыривая дорогие платья по комнатам (так рассказывала Наташа). — Куда я в этом могу пойти?! Летом здесь комар размером с таракана… гнус… вы знаете, что такое гнус? О, это живой кошмар, огненный воздух… А зимой? Зимой можно сдохнуть от волчьего воя… и не то что телевизор, даже радио не работает — магнитные бури!.. Ну, съезжу я на пару недель в Венецию или Барселону… но он же не может без своих буровых! Оставит меня — и в Россию… — И мадам рыдала. — А там, Натали, там страшно одинокой… они же все такие горячие, все жаждут схватить русскую девочку!

Видимо, не доставало ей ласки. Алик, как я понял, был великий ходок в своей вотчине по амурной части. Я как-то заглянул к нему к кабинет (он сам пригласил), смотрю — перед ним сидит одна из тех студенток, с которыми мы прилетели — одета в роскошное бордовое платье с вырезом до бедра (прямо Кармен из стихотворения Орлова…) и пьет, клянусь, не нарзан из фужера. Я не сразу признал в длинноногой красавице «комсорга». Тем более, она теперь была не в очках. Всех других ее спутников, оказывается, Концевич давно отправил на «материк», а Нелю оставил заканчивать отчет для «гринписа». Знаем мы эти отчеты! Подмигнув мне, Концевич тут же сделал лицо деловым, надменным, буркнул, что должен лететь на одну далекую буровую, берет с собой секретаря. Но дело не в этом — прилетают нефтяные начальнички из Башкирии, их угостят, но до завтра их надо побаловать. — Неля им расскажет, как надо беречь природу… а ты поиграешь. Но смотри, не отбей ее у меня! — Так вы… Наташу хотите взять? — только сейчас я понял намерение Алика. — А… а как же ваша супруга? — Почитает книги! — небрежно махнул рукой Концевич. — Я лично всем хорошим во мне обязан книгам. — И рассмеялся, и Неля-студентка тоже тихо засмеялась, преданно глядя на него. Думаю, и платье, и кулон на груди — это были его подарки.

В сквернейшем настроении я вернулся домой и передал Наташе наш разговор с шефом. Она заплакала.

— Что такое?.. — Я не хотела говорить… Он… он ко мне пристает… — Жалобным шепотом жена рассказала, как он порой вызывает ее к себе официальным голосом, а лишь войдет — вскочит, быстро хватает за талию и мурлычет: «Разве я немного не красив?..» И даже, даже… наконец, Наташа досказала… говорит: «Чего ты боишься? Я же с противопожарным средствами…». — Уедем отсюда, Андрей!

Легко сказать. Как?

И мне ведь тут не сахар. Людям музыка в ресторане нравится, но все считают своим долгом угостить скрипача. В «Трубе» имеется еще неплохой аккордеонист, и всё. От бесконечной водки у меня в голове свет вспыхивает, сердцу тесно… Но хоть платят хорошо. У нас уже с Наташей кое-какие деньги накопились.

Нет, наверное, надо потерпеть до весны… а там — вместе с птицами в небо. Они — на север, мы — на юг… — Мне не ехать с ним? Сказаться больной? — обливалась слезами Наташа. — Обидится ж. — Не ехать, — отрезал я. И вдруг придумал. — Я заболею, я!.. — Это был выход… — Сбросил пиджак, лег и попросил Наташу вызвать «скорую». Местного врача Андрея, моего тезку (только ему это неведомо!), я знал — суетливый молодой гуцул с усами вроде бублика вокруг рта. На дне рождения его жены Оксаны весь вечер я им играл украинские мелодии. Он приехал через пару минут. С ним — медсестра в белом халате с металлическим ящичком в руке. — Что такое, Алексей Иваныч? — Подскочил, уже меряет давление. — Не знаю… — прохрипел я. — Кружится все… голова болит… — Так. — Кивнул медсестре. — Тройчатку ему. Пока. — И пригнувшись, шепнул. — Алкогольная интоксикация… надо отдохнуть… Дня три полежите. — Так много?

— Ничего, ничего!.. Если надо, выпишу больничный… Когда врачи уехали, Наташа позвонила Концевичам домой, трубку сняла Эля. Наташа сказала, что мне было плохо, вызывали «скорую». Что она боится завтра оставлять меня одного, но тревожится, не сочтет ли Альберт Иванович все это ее выдумкой из-за нежелания лететь на буровую.

Эля мужу, видимо, что-то сказала, тот перехватил трубку, закричал:

— Где он там? Дай-ка ему!..

— Ему сделали укол, спит… — соврала Наташа. — Но я могу поехать, Альберт Иваныч, если очень нужно… Может быть, ничего с ним не случится? Как думаете, Альберт Иваныч?

Помедлив, Концевич потеплевшим голосом ей ответил: — Еще не вечер… вы еще посмотрите мои буровые… Я поразился его откровенности — ведь жена стоит рядом… Впрочем, это их проблемы. Прошло несколько дней. На наше счастье поднялась пурга, вокруг поселка стало темно, как при пожаре. А может, где-то и вправду нефть горит… И однажды я подумал: «Как бы наверняка узнать, жив ли Мамин?..» По телевидению и по радио за все это время о нашем сибирском авторитете ни разу не упомянули. Но, может быть, здесь имеются московские газеты? Хотя вряд ли. Кто и зачем повезет их к Полярному кругу? Но я все же решил наведаться в местную библиотеку. Она располагалась в бараке с облезлой штукатуркой. Возле крыльца на снегу лежали, жмурясь, белые лайки с хвостами, закрученными бубликом. «Библиотека имени Есенина», — было написано на стеклянной с отколотым краем дощечке у входа. Библиотекарь, как все библиотекари в России, тихая бледная женщина вне возраста, сидела одна, закутавшись в шубу и шаль цвета пепла, читала книгу. Очень осторожно, чтобы не обидеть, я осведомился, нет ли у нее какой-либо периодики, хотя бы областной. — Почему же нет! — она явно расстроилась. — У нас преуспевающая фирма, Концевич интеллигентный господин. Только вот читателей мало, все на буровых. А приедут — не до газет. — И кивнула на длинный стол. — Подшивка «Российской газеты» вас устроит? Есть разрозненные номера «Комсомолки»… Это уже было кое-что. Если Мамин в декабре все же прошел в депутаты Госдумы, о нем должна быть информация. Я начал листать большие страницы… Постановления правительства… Указы президента… И уже потеряв надежду встретить что-нибудь о Мамине, я смотрел мельком, по диагонали. И вдруг — на последней полосе газеты от 17 февраля (это неделю назад!) в траурной рамке напечатано: «Трагически погиб депутат Государственной думы Мамин В.П. Вчера на него совершено покушение на окраине Москвы, на кольцевой дороге. Неизвестный преступник изрешетил из автомата машину Мамина и скрылся. Это было уже третье по счету покушение на известного депутата и бизнесмена. Труп Мамина В.П. отправлен в Сибирь, на родину.» Надо было сразу смотреть некрологи… Но я боялся сглазить надежду. Если жив, нам есть чего опасаться. А если он теперь действительно мертв, мы можем вернуться. Я могу снова пойти в цыганский ансамбль «Ромен-стрит»… Но ведь в городе остались его люди. Ну и что? Небось, делят власть, им сейчас не до нас… Нет, все же лучше уехать за границу: в России все равно страшно нам, и Наташа никак не может забеременеть, хотя очень хочет доказать, что любит меня. Тут у нас не получается… Но как выбраться с Севера? На мой первый же намек Концевич обозлился, засверкал глазами на темном лице: — Бежите, как крысы с корабля?.. — Почему?! — Потому! Наверное, у него случились неведомые нам трудности. Неспроста в последнее время стал раздражительным, и никто к нему не приезжает. Он оставил в покое мою Наташу (правда, до сих пор в гостинице живет студентка Неля). Эх, как бы долететь до железной дороги, до материка. А там сообразим. Может, с его женой договориться — дескать, давайте вместе съездим в теплые края? А по дороге распростимся… Но Эля хандрила: опустив шторы (весеннее солнце уже мешало) целыми днями валялась на огромном диване, смотрела по «видику» эротические фильмы. Пила в одиночку и курила. Пока еще не растаяла тундра, не ожили смрадные болота, в которых, говорят, лежит не одна сотня тракторов и вертолетов, можно попробовать сбежать на попутных машинах. Но где эти попутные машины? В лучшем случае до соседнего поселка со сгоревшей в прошлом году скважиной… Пешком пойти — волки съедят. Выручил случай — Концевич улетел на вертолете в Тюмень, оттуда, как мы поняли, он самолетом должен добраться до Москвы: предстоял некий съезд нефтяных «тузов». Вертолет вернулся вечером, я взял две бутылки коньяка и пошел в гости к первому пилоту. Я его знал в лицо, он не раз приходил к Алику, когда я играл на скрипке, — приносил красную рыбу. Найти его в этом крохотном селении было проще простого — спросить у мальчишек. — Иваныч? А вон, с флюгером дом. Крепкий, с суровым лицом, как Чкалов, вертолетчик как раз ужинал — ел бруснику ложками. Жена подала скворчащую яичницу с ломтиками лука и сала. — А, музыкант! — обрадовался хозяин. И пояснил жене. — Он тоже Иваныч! У нас и шеф Иваныч! Мы все Иванычи. Хоть русский, хоть еврей. Садись! Что, на охоту хочешь, пока его нету? Он был уже слегка во хмелю, я достал свои бутылки, мы выпили, и я тихо объяснил ему, что нам с Наташей срочно надо к ее маме. Лежит, не встает. Не дай Бог, не увидев дочери, угаснет… Летчик закивал стриженой головой, пот сверкал на его коротких «баках» возле ушей. — Но керосин… — завздыхал он. — Алик ведь все помнит. Может, его дождешься? — Не могу. Наташка ревмя ревет. — Да?.. А как вы узнали, что маманя больна? — И он вдруг очень пристально посмотрел на меня, как будто ничего не пил. Я во-время нашелся, что сказать. — Так ведь… Альберт Иваныч подарил ей телефон с антенной… Слышно плохо, но мы все поняли. Летчик кивнул и, подумав, скривился — ему самому было неприятно это произносить: — Тысяча баксов. Завтра утром отвезу. — И как бы объясняясь без слов, что ему тоже надо жить, приложил руки к горлу. Ночью мы Наташей собрали наши немудреные пожитки, спали плохо, все чего-то боялись. В шесть часов утра за нами на вездеходе заехал Иваныч. А через час мы уже летели на юг области, к железной дороге. После расчета с вертолетчиком (мы это сделали перед посадкой), у нас с Наташей осталось всего четыре сотни долларов и тысяч пять новыми деньгами. Не бог весть какие деньги, но все-таки. Концевич нам должен еще тысячи полторы долларов, но мы обойдемся без них… Вертолет дребезжал, гремел, несся в утреннем сумраке. И в моей душе вырастал огромный сверкающий оркестр — разворачивалась неведомая музыка, которую, может быть, я когда-нибудь запишу… Я сидел на железной лавке возле бочки, вонявшей керосином, Наташа — на тряпках. И вдруг она, едва не упав, бросилась ко мне, повисла на шее, стала рыдать. — Что? Что ты?.. — кричал я ей в ушко. Она плакала и ничего не отвечала. То ли до нее лишь сегодня дошло, что Мамина более нет на свете… то ли радовалась обретенной свободе… Я спрятал ее лицо у себя на груди и подумал: что-то, наконец, меняется в нашей жизни. Надоело бегать с чужими документами… да еще и попадешься с ними… Надо ближе к дому. Заработаем денег и — в июле-августе уедем, наконец, в чужие теплые края. Настоящие паспорта для выезда оформим. Ведь Наташеньке исполнилось семнадцать. А сейчас уже в четырнадцать выдают…

Глава третья

ОТ ТРЕТЬЕГО ЛИЦА

24

Они вернулись в родной город — здесь сверкало горячее солнце, в обеденные часы лило с крыш, молодые люди ходили без шапок. Андрей и Наташа вошли в квартиру Сабанова с опасением — вдруг она уже кем-то занята, но нет, ключ подошел к замку, только записка белела, воткнутая между дверью и косяком: «Я теперь другая, не узнаешь. Нина». А, да, это медсестра из БСМП. Наверно, стала обладательницей пышной груди… В квартире никто, кажется, не хозяйничал. А если кто и побывал, то поработал весьма осторожно. Окна целы. Краны завернуты. Все в порядке. Главное — страшный человек исчез. И казалось бы, Сабанову радоваться надо… Но тревога почему-то не уходила. Наверняка в городе живы дружки Мамина. И кто знает, что они предпримут, когда проведают о возвращении беглецов… Особенно те амбалы, которым досталось за мнимое исчезновение скрипки. А еще больше Андрея тревожили слезы Наташи. Летели — она плакала… в поезде ехали — лежала ничком, ревела… И в дом вошли — со слезами на постель легла… Все время о чем-то напряженно думает. Ночью лежит, вся изогнувшись, отстранившись от Андрея, как от раскаленной батареи. — Ты никуда не выходи, — буркнул он ей наутро. — Схожу на разведку. К цыганам схожу. Она не откликнулась. Осталась, одетая, возле стола, сидит, не прикоснувшись к чаю, положив руки на коленки, и ее синенькие глазки снова, как когда-то, смотрят мимо Андрея. Да что с ней такое?! Надо бы внимательно поговорить… Он вышел из подъезда на напружиненных ногах, как выходят на враждебную территорию. Но не встретил ни подозрительных зевак, ни просто знакомых. Первая новость, которая поджидала его, — на бетонном девятиэтажном доме среди множества стеклянных и медных дощечек со словами «Эсквайр», ООО «Симпатия», «Гранд» и т. д. отсутствовал «Ромэн-стрит». Ансамбль переехал. От продавщицы одного из киосков на первом этаже Андрей узнал — цыгане теперь гдето на улице Лебедева, это возле базара. Едва нашел родную вывеску над входом в подвал старого деревянного особняка, долго бродил по темному коридору, пока не толкнулся в дверь, за которой горел свет, курили люди, тренькали на гитаре. За столиком перед своими людьми восседал кряжистый Колотюк в свитере и пиджаке, потрясая газетой. — За это надо в суд!.. У нас половина коллектива — истинные цыгане! Так, как мы поем, никто не поет! Увидев Сабанова, зарычал, поднялся: — Ромалэ, кто это?.. Сличенко? Эрденко? — И подойдя, обнял с размаху, стукнул ладонью по спине, как утюгом. — Патив туке! О, как я рад!.. Золотозубая Аня подкралась кошечкой сбоку, хлестнула возвращенца концом черной косы, чмокнула в щеку. — А ты замужняя, не приставай, — буркнул Колотюк, чрезвычайно обрадовав этой мельком высказанной вестью Андрея. Андрей, неловко озираясь, подсел к столу, все наперебой заговорили, и через минуту он уже знал обо всем, что произошло с ансамблем. В городе зимой появились развеселые конкуренты — цыгане из Москвы, и они не то чтобы работают лучше — удачно используют своих детей. Сейчас публике нравятся пляшущие дети. Особенно девочки лет 12–14, с монистами из серебряных монет. Заработок у «ромэн-стритовцев» упал, да и в здании на центральной улице аренду подняли. Пришлось уходить в развалины… — Ведь ты вернешься к нам? Мы их вытесним… У них скрипач фальшивит, будто ему в штаны раскаленную подкову сунули… Классику не умеет, а нынче публике классику подавай… — Колотюк загибал пальцы. — «Умирающего лебедя» Анька станцует… Из «Цыганского барона» сделаешь попурри — я намажусь бронзой, спою… А? А?

Андрей, ожидавший, что его здесь будут ругать, упрекать за то, что не предупредив исчез, только кивал и улыбался. А куда еще ему идти в этом городе? Только вот осторожно выведать бы, что произошло в Маминым, и не подстерегает ли опасность Андрея с Наташей.

— Скрипку я купил… — пробормотал он, жмурясь как бы от густого дыма курящей напротив Ани. — А спонсора-то, оказывается, убили?.. — Не то слово! — возбужденно закричал Колотюк, делая большие глаза. — Один раз прямо возле собственного дома хотели жахнуть… бульбочка такая лежит у ног — и вдруг трах!.. Шофера наповал, а он жив. Так у Москве достали. — Дмитрий Иваныч перешел на шепот. — Они, видать, и бабу его выкрали… Объявление давал по местному телеку — полмиллиона долларов! Это миллиард по старому!.. Не откликнулись. Наверно, больше хотели выторговать… А теперь не с кого! Видно, девку зарезали и — в топку, зима тяжелая была… «Неужели не знают, что это со мной она сбежала? — недоверчиво всматривался в глаза музыкантов Сабанов. — Или не хотят лезть в душу, щадят?..» — Ты где был-то? — спросил, наконец, Колотюк. — Мы все думали — в «почтовом ящике»… А когда узнали, что и на похороны отца не приехал… — Папа помер?.. — пролепетал Андрея. В глазах у него потемнело. Колотюк еще раз тяжелой ладонью ударил его по спине, теперь он сочувствовал. «Вот ведь какая я тварь… связался с девчонкой, обо всем на свете забыл… 0тец умер. Наверно, телеграмма в ящике на почте лежит.» Андрей бежал по улице, вспоминая дикие свои сны. Там он мать в лицо забыл, а в жизни про отца не вспомнил. Что уж говорить про друзей — Орлова, друга своего, не похоронил… Истинно говорят, если душу черту заложишь… Но это во сне красиво — душу закладываешь за обладание гением! А наяву-то все проще — из-за смазливой девчонки, которая нет-нет да о прежнем муже напомнит… На почте все было, как и раньше. Стояла толпа старух за пенсией, в отделе распределения почты на полу лежал белый с серыми пятнами дог, как живой сугроб, а пышная веселая Любовь разбирала газеты. — Сабанов!.. — удивилась она. — Ты где же так долго пропадал? Тебя две телеграммы ждут. Одна — хорошая… а про другую уж сам знаешь? Андрей достал из абонементного ящика узкие бумажки и прочел. Да, умер. «СЫНОЧЕК ОН УСНУЛ НЕ ПРОСНУЛСЯ ТЕБЯ СПРАШИВАЛ ВЕЧЕРОМ ПОХОРОНЫ ПОНЕДЕЛЬНИК МАМА». Три месяца назад… Другая телеграмма извещала Сабанова, что он включен в состав жюри всероссийского конкурса имени Ойстраха, конкурс состоится 12 апреля в Москве, в Большом зале консерватории. Розыгрыш? Да кто Андрея в Москве знает? Подпись — Лексутов. И телефон приписан: 299-3417… Да не тот ли это Лексутов, что здесь лет десять назад был директором филармонии? Этакий шарик, все хихикал: «Я директор антимонии». Вишь ты, куда закатился. Что ему от Андрея нужно? Вспомнил, чтобы хоть перед кем-нибудь из провинции власть свою показать, насладиться его благодарностью? Конечно, Сабанов не поедет. Какой из него член жюри. Наташа все также сидела дома за столом. Набеленное до сметанного цвета ее личико было в следах от слез. Платочек скомканный смят в кулачке. — Ну что, что с тобой? — уже злясь, прохрипел Андрей, опускаясь на стул прямо перед ней. Но глазки ее все равно, как будто они с косинкой, смотрели мимо Андрея. — Вот, читала… — прошептала она, выкладывая на стол записную книжечку с золотыми буквами «Афоризмы.» — Какие умные мысли! Вот. «Чтобы познать человека, его надо полюбить. Фейербах.» — Она шмыгнула носом. — А он меня любил… Вот еще. — Сняв слезинку с губы, прочитала. — «Клевета столь же опасное оружие, как и огнестрельное. Рубинштейн». Может, на него наговорили… а он был совсем не таким? — Да не может быть!.. — язвительно воскликнул Андрей и почти вырвал ненавистную книжку из ее рук. И торжественно, издеваясь огласил. — «Животные не восхищаются друг другом. Паскаль». То-то он тебя бил! — Он из-за ревности… Столько сделал для меня… — тихо ответила она сиротским голоском. — Он… он маму положил в санаторий бывших большевиков… научил меня одеваться… — И снова замолчала. И с трудом добавила. — Он обожал меня. Ничего не жалел. — Да? Ничего жалел? Это верно. Сотни людей зарезал… По кровавой дорожке во власть поднялся… — Если бы так, его бы давно арестовали! Отдай!.. — она выхватила мокрую от слез книжечку. — Он был такой мечтательный… музыку тоже слушал… Андрей вдруг почувствовал, что у него в голове зашумел вихрь, в глазах покраснело. Он закричал: — А у меня отец помер!.. — Это чтобы она поняла, что Андрей потерял, пока бегал в нею по Сибири. — Еще на Новый год! Она кивнул и продолжала: — Собак любил. Кости им выносил во двор. И цветы обожал. Знаешь, сколько цветов подарил за прошлый год?.. Андрей изумленно уставился на нее. Дура? Или он ее просто не понимает? — Маму устроил… да, я уже тебе говорила… Детсад в Березовке построил… а скольким пенсионерам помог… раненым афганцам… Андрей медленно поднялся. Кулаки сжались. Ударить ее, чтобы вылетела в окно? Если ударит, убьет… Как в сне, отошел прочь и лег на несобранный после ночи диван, уткнувшись плечом в процарапанные до бетона обои. — Да… да… — продолжала лепетать Наташа, сидя к нему спиной, шелестя страницами. — Конечно, я тогда испугалась… Но он был мне, как папа. — Ну и иди к нему… — от бесконечной усталости Андрей еле выговорил эти страшные слова. Но выговорил. — Иди. Говорят, он на аллее Славы похоронен, рядом с самыми знаменитыми людьми города… Может, тебе скажет из-под земли, где для тебя золото оставил. — А он обещал… говорил, как положено — завещание, если что… — Да! Вот-вот. Может, еще и сперму в холодильнике оставил… Наташа завыла. Андрей закрыл глаза. «Прости… — хотелось промычать в слезах. — Я же тебя люблю… но я беден… а ты устала от бедности еще до встречи с твоим Маминым. Я же понимаю.» Дверь открылась и закрылась. Ушла. Куда она пошла? А черт с ней. Черт с ней! Вспомнилось, как с отцом за кедровыми орехами ходили. Андрейка забрался на громадный кедр с развилиной наверху — судя по количеству «этажей», кедру лет сто, если не больше. Лез, лез, на длинный сучок перебрался, шишки стряс и вдруг стало ему жутко. Ведь обратно не слезет. А крикнуть папе стыдно. — Ты чего там? Давай еще, колоти… Андрей молчал. Отец, сняв кепку с мокрой лысой головы, ждал возле полупустого мешка новых поступлений. Преодолевая страх, но понимая, что все, он тут останется, мальчик свалил еще сколько-то шишек, и затих, прижавшись всем телом к самой толстой ветке, как рысь или обезьяна. — Если нет больше ничего, слезай!.. — позвал отец. — Дальше пойдем. Андрей не отвечал. Отец, наконец, догадался. Смотрел-смотрел наверх и сморщился. Но грузный, слабый после очередной водочной болезни, он не мог забраться к сыну. И на беду, никого рядом из их села в тайге не было слышно. Даже ружья не стреляли. Тогда отец придумал: — Послушай, а ведь сегодня будет солнечное затмение… боюсь, прихватит меня… я тут дуба дам… Помоги, сынок. Отведи домой. — И для большей наглядности он лег на пожухлую траву. Андрею стало страшно за отца. Если не дай бог потеряет сознание. Как он его дотащит до поселка. Да еще в темноте, если грянет затмение. Андрей забыв о собственном испуге, как-то ловко и быстро сполз по огромному кедру до самой нижней ветки, правда, слегка оцарапав себе в паху — рубашка-то задралась… Повис на руках и спрыгнул. Из-за приземления с большой высоты что-то в голове слегка стряслось, но руки-ноги целы. Помог отцу подняться и, вскинув мешок за плечо, повел отца домой. Уже возле ворот старик Сабанов рассмеялся: — Выходит, я тебе не еще чужой человек. А вот партии нашей сраной стал чужой… — И опечалился как всегда, вспомнив о несправедливостях судьбы. И сильно напился в тот вечер. А может, и за сына переволновался. Никакого затмения, конечно, тогда не случилось… Пойти, посмотреть, куда Наташа пошла? Нет. Надо к матери ехать… Выбежал, дал с почты телеграмму: «МАМОЧКА ПРОСТИ БЫЛ ОТЪЕЗДЕ ДНЯХ ПРИЕДУ АНДРЕЙ.» И уже отослав телеграмму, понял: пока не вернет душу своей Наташи, никуда не уедет. Если он потеряет Наташу, жить ему будет нечем. Только ее ласковые глазки, ее свежее тонкое тело… ее великая наивность и чистота… И он побрел к тому опасному, проклятому, краснокирпичному дому, в котором недавно жил Мамин. У входа никого не было. На качелях снова, как тогда, осенью, качались девчонки в раздуваемых платьишках и куртках. Дремали на солнцепеке у стены собаки, поодаль, выгнув спину и вытаращив ясные глаза, замерла юная кошка. Андрей опустился на скамейку с вырезанными там и сям словами: «ВИТЯ», «НОС», «КЛИНТОН» и пр. Зря он здесь. Вряд ли Наташа зашла в этот дом наверняка квартира опечатана. Вдруг он заметил — перед ним стоят двое. Поднял глаза — громилы в зеленых спортивных костюмах угрюмо уставились на Сабанова. — Живой? — А что такое? — Андрею было сейчас совершенно безразлично, если даже они его измолотят. Это были те самые, бывшие охранники. Один из них, с расплющенным носом, пострадал за «украденную» скрипку. «Убьет», — подумал Андрей. Надо чтото сказать. — Вот, жду оперативников. — Он кивнул наверх. — Можете рядом посидеть. — Каких еще оперативников? Туфтит, — пробурчал широконосый. И с размаху ткнул ботинком Андрею в колено. Андрей взвыл и скорчился, обнимая руками ногу.

Они быстро прошагали в дом. У них что теперь там, штаб? Еле поднявшись, Андрей поплелся прочь. Если бы Наташа оказалась в квартире Мамина, она бы услышала разговор мужчин, выглянула в окно. Но кто ее теперь туда пустит, даже если была любимой женой пахана? И что ей там надо? Квадратные метры мертвеца?

Андрей вернулся домой — Наташи нет. Что же делать? Да плюнуть, немедленно ухать к маме, побыть с родными, поплакаться, ничего не объясняя… Попить со свояком Димой… Посидеть, глядя на старые милицейские штаны отца, фуражку, стоптанные тапки…

Вышел на улицу, постоял, бессильно жмурясь на свет вечереющего солнца, взял в киоске бутылку красного вина.

Вернулся — выпил, как красную воду. Стало еще раскаленней на душе от одиночества. Снова выбрел на улицу.

Что-то случилось с Наташей? Ее увидели бывшие дружки Мамина, увезли куданибудь? Колотюк сказал: у них началась война между разными отрядами Мамина. Зачем им девка?.. Может, она что-то особенное знает? Да ну, чушь. Что она может знать? Нечего из банальной истории кроить детектив. Да, всё так, но они-то могут в самом деле верить, что Наташа что-то этакое знает, помнит? Например, куда дел золото, деньги и т. д. Уж наверное, у него были деньги. Но уж наверное у него есть счета в лучших банках! Он не вор с улицы.

Андрей снова потащился по городу и встал как истукан — так вышло — перед тем самым проклятым гастрономом, с которого все и началось, над которым висела красочная вывеска с колбасой, виноградом и цветами по краям: «СУПЕРМАРКЕТЪ». Зашел. Медленно, с чувством собственного достоинства что-то выбирали пахнущие прекрасными духами дорого одетые дамы. Среди них Наташи не было.

Вернулся домой — она стояла в подъезде, в темном углу, прислонясь к жестяной батарее отопления, как пацанка.

— Ты где была? — спросил он у нее, стараясь сдерживать раздражение и открывая дверь.

Она села, не снимая своего синего плаща.

— Ходила к нашему дому… там другие люди живут. К маминому дому, — она пояснила, уловив его сверкнувший взгляд. — Я думала, его трактором раздавят… барак же. А там люди.

Они замолчали, не глядя друг на друга. Андрей нарезал хлеба, заварил чая. Она не помогала, сидела понуро, на ботиночках ее был сор. И пить не стала — прикоснулась к чашке, отставила.

Сказала:

— Может, уедем тогда? Если тебе тут неприятно.

— Мне предложили работу.

— У цыган?.. — Личико ее вдруг легкомысленно засияло. — Слушай, а этот телефон работает в нашем городе? Она вытащила из дорожной сумки трубочку с антенной, раскрыла цыфирки. Он удивленно подумал: «Не оставила. Вот клептоманка.» — Давай позвоним в тот дом? Позвони ты. Мол, кто сейчас живет и прочее. — Зачем? — А слухи ходят… Что он мне завещал что-то. Вот как. — Тебя видели, узнали? — Соседи. — Она потупилась, но теперь щеки ее заалелись от радости. — Как набросятся… «Ты, видать, из Америки?..» «Ничего не понимает, — подумал Андрей. — Не боится.» Протянул руку, взял трубку, вопросительно глянул на Наташу. — Двадцать два тридцать три двадцать два… — почти шепотом выпалила Наташа. Никто не ответил, шли длинные гудки. — Имущество, конечно, конфисковали… или его дружки разобрали, сказал я, закрывая трубочку. — Тогда… — она глянула на часики на золотом браслете. — Я… в сберкассу схожу?.. Он же мне еще тогда деньги перевел… может, выдадут? — У тебя нет документов. — Когда меня приводили туда, я одной сувенир подарила. Может, вспомнит. — Она поднялась, сделала очень взрослое, озабоченное личико, погладила плащ на груди и пошла к двери. Андрей почему-то страшно обиделся. Она сейчас получит свои деньги, и он окажется в положении ее бедного женишка. Она все эти месяцы лишь из-за страха забыла о богатой жизни… А сейчас ей снова захочется иметь красивые вещи. Когда она ушла, он включил музыку и лег… По странному совпадению в магнитофон попала пленка с «Болеро» Равеля. И услышав ее тревожный и страстный ритм, слушая ее всю до конца, он словно воочию пережил ее с Маминым соитие в роскошных апартаментах красного дома… Как она разевает рот, заводя вверх глаза… и играют ремешки ее тела под шелковистой кожей… в одном месте горячие, в другом зябкие… В слезах уснул. Очнулся — уже в сумерках, кто-то стоял на пороге… Наташа уронила перчатку. — Что? — спросил он. Она молчала, только слезы блестели на щеках. Он поднялся. Путаясь в словах, оглядываясь (снова чего-то боится), Наташа рассказала, как пришла в сбербанк, ее, конечно, узнали, работница за стеклом заулыбалась, но, приняв в руки сиреневую книжечку и вытащив из стойки личный счет Наташи, вдруг нахмурилась. То ли там что-то было написано особенное (деньги арестованы?), то ли счет велик, но девица как-то она странно посмотрела на гостью и процедила:

— Подождите, пожалуйста, я на минутку к заведующей… — и с книжечкой ушла за стеклянную отгородку с нарисованным гербом. Наташа, испугавшись, тихо выскользнула за дверь, убежала. — Оставила, — Андрей прекрасно ее понял. Конечно, сберкнижка не пропадет, но Наташе теперь нужно будет (во избежание любых сложностей) оформить документы, удостоверяющие, что она — это она. Вполне могло случиться, что арестовали и ее счет. Или сам Валерий Петрович, когда она исчезла, наложил на него лапу (с его-то связями). Или догадался, что Наташа бежала с Андреем, или распорядился, чтобы за судьбой денег следила милиция — вдруг те, кто выкрал его жену, приведут ее в кассу забрать денежки для них. — Туда я больше не пойду… — бормотала Наташа, оглядываясь на дверь. Андрей защелкнул замок. — Они меня захватят… чеченцев натравят… Там у входа толпа этих черных. Андрей повесил ее плащ на вешалку, обнял Наташу, усадил на лежанку. Хотел раздеть и уложить.

— Не надо… — простонала она. — Потом. — Застегнула блузку, выпила не вылитый холодный чай. — Уедем, а? — Куда? — снова спросил ее или себя Андрей. — Можно ко мне в Старо-партизанский район, дом остался заколоченный… если тетка на дрова не разобрала… — Мать наказала ей, уезжая: пусть дожидается внуков. Но Ленкины дети в деревню не поедут. А у Андрея пока нету детей. Может, туда и закатиться? Кому там нужна его скрипка? На что они будут жить? Картошку посадят? Вдруг трубка, лежавшая на столе, зазвонила. — Что это?! — Андрей удивленно смотрел на нее. — Альберт Иваныч через космос поймал? Он раскрыл трубку и приложил к уху. И услышал негромкий мужской голос: — Вы звонили по телефону два-два три-три два-два? И он вспомнил — прошлой осенью точно так же его мгновенно вычислили в доме Мамина. Значит, и теперь нашли его оттуда? Кто?

— Что угодно?.. — Надо было бросить трубку, а он: «Что угодно?» — Звонили-то вы. Что хотели? «Вот это аппаратура!..» — еще раз восхитился Андрей, и неприятный страх залил его тело. — Наталья с вами? Так? — Я не знаю, о какой Наталье вы говорите

— Скажите ей, дядя Валера завещал городскую квартиру, но только если она и меня тут пропишет… Тут же четыре комнаты. Я приставать не буду, я приехал учиться. — А вы кто? — спросил Андрей, понимая, что влезает в темные чужие дела — Наташа стремительно отдалялась… — Как я понял, племянник?

— Да. Да. Пусть она придет сюда. Хотите — с вами, если она боится меня. Вы по какому сейчас адресу? Сабанов, суетливо нажав на крохотную кнопку, выключил телефон. Наташа смотрела на Андрея и в то же время не на него, а вскользь, мимо — все слышала и поняла главное: о ней Мамин не забыл. И когда Андрей отчужденно пересказал ей суть разговора, она кивнула с некоторой важностью. — Да, это сын его сестры… Сашка… по моему, вообще малыш… — Она произнесла «вааще». — Лет семнадцать ему или восемнадцать… «Очень мило. Очень-очень. Наступила снова осень. Птички только прилетели — и опять они ку-ку… Вот и возлюбят молодые люди друг друга». Но Сабанов устал бегать от судьбы — они с Наташей сейчас же пойдут туда, в бывшее логово пахана. Или завтра? Да, лучше завтра…

25

Автор должен со всей определенностью сказать: больше не будет никаких стихотворных снов Сабанова. Они ему перестали сниться, потому что Андрей теперь как бы и не спит. Днем и ночью держит свою печальную синеглазку за локоть, каждую секунду боится, что исчезнет, как дым, ускользнет, убежит… Он не отпустил в Наташу в красный дом и на следующий день — пил и заставлял ее пить. А с утра резко сказал: — Сядь, я тебе буду играть. И объяснять, что играю. Чтобы ты понимала, чем я живу! Сядь же, говорю, и смотри на меня! Она опустилась на стул, безучастно посмотрела на него. — Значит, так. — Дрожащими рукам Сабанов вынул из футляра инструмент и смычок, подвернул винт, потрогал струны, все неплохо. — Значит, так. Как кто играет — в конце концов, не имеет значения. Вон, венгерские цыгане… кто их учит, по какой системе… а начнешь слушать — мороз по коже. Все эти украшения… форшлаги, группетто… Ты понимаешь? — Он запел на скрипке чистую нежную мелодию Бородина. И продолжал торопливо говорить. — Музыкальные жанры бывают разные… одночастные, двухчастные… разного ритма… вальс ты знаешь… Нет, я тебе сначала про Паганини. Слышала про такого?

Она молчала.

— Я же тебе рассказывал! Ну, кому струны-то подпилили?.. Вырос больным, перенес корь, туберкулез… — Андрей грянул вступление из первого концерта для скрипки. — Страдал припадками… Но!.. были просвещенные монархи! Сестра Наполеона Элиза полюбила Никколо, помогла… Он же творил со скрипкой, что хотел… играл на одной струне, а на другой умудрялся делать пиччикато… Даже врагов увлекал силой страсти… смычок удлинил… Его стали бояться, говорили: дьявол. Когда умер, духовенство запретило хоронить. Ты меня слышишь? — Андрей пристукнул тростью смычка по струнам. — Слышишь?! — Да, — тихо ответила Наташа, как школьница, сглатывая слюнку. И машинально покосилась на часики. — Не отвлекайся! Все это только потому что гений — это аномалия… а вернее, приближение к богу из мира сирых и пошлых! Его набальзамировали, забросили в госпиталь для прокаженных. Наконец, похоронили… но несколько раз вскрывали, переносили прах… И только через 56 лет упокоили в Парме! Ты слышишь?.. — Андрей утер слезы, в голове у него нарастал шум, чехарда скрипок, флейт, тромбонов, какая бывает, когда оркестранты садятся перед репетицией. — Его знаменитая скрипка Гварнери дель Джезу хранится в музее в Генуе! На ней разрешают играть раз в году самому потрясающему заезжему музыканту… Ты куда смотришь?!

— На тебя… — пригнула голову Наташа, словно боялась — он сейчас ударит ее чемнибудь.

— На нее смотри! А сочинения для скрипки бывают разные: рондо, серенада… соната… гавот, вариации… вокализ… Слушай же! Слушай!.. Вот Массне, из оперы «Таис»… — Он играл ей весь день. Наскоро перекусили. Играл перед сном, разлохматив давно не стриженые волосы, чтобы быть похожим на Паганини или хотя бы на Пушкина — про Пушкина она хоть слышала. Ему хотелось вновь ее растревожить тайной искусства, обольстить, окружить бурей новых, волшебных ощущений. Чтобы еще раз она шепнула: давай уедем сейчас же хоть куда… мне тут ничего не надо… Но она плохо слушала музыку. Он понимал, что смешон, что зря кричит на нее, топает ногами, хотя играет замечательно, как, может быть, никогда не играл… Но насильно и быстро никого не заставишь вникнуть в мир звуков, как не заставишь двоечника понять высшую математику. Тем более что музыкальной гармонией занимались такие гении математики, как Пифагор. Есть даже понятие — строй Пифагора (квинто-квартовый строй ладов). — Вот еще!.. — торопился Андрей. — Я тебе расскажу, чтобы немного отдохнула… Кроме Страдивари скрипки делал еще Гварнери. Его дом был рядом. И говорят, некоторые скрипки даже лучше… А вот некоторые грубые. Только потом узнали — он же в тюрьме сидел, и продолжал их в тюрьме делать… Их так и прозвали: тюремные. Казалось бы, зачем в темнице музыка? И вообще, зачем она? Ты испытываешь наслаждение, когда слышишь ее? Ты понимаешь, что музыка — это… это смелая попытка побороть энтропию, смерть? Наташа угнетенно кивнула. И помолчав, подняв бесстыже-синие глаза, спросила: — Но ты ведь тоже — смелый? Почему же не идем туда? Посмотрим, что он мне оставил. Он вообще-то был человек слова. — И разъяснила. — Если получу какие-то деньги, опять уедем. Андрею ничего не оставалось, как равнодушно (якобы равнодушно) кивнуть и сунуть скрипку под подушку… Они вышли из подъезда в ослепительный, как правда, весенний полдень. Снег остался лишь в тени ларьков, грязно-синий, жалкий. В ларьках сверкали завернутые в целлофан цветы. Возле магазинов на картонных коробках и прямо на земле, на газетах, возле магазинов, бабки торговали желтыми апельсинами и красной местной морковью. Андрей шел, пропустив Наташу вперед и глядя на ее кокетливую шляпочку, которая припрыгивала вместе с ней. Предыдущей ночью у них снова была, конечно, страсть — с его стороны отчаянная, как будто он прощался с Наташей, а с ее стороны — вялая, словно она уже и не здесь… И после всего — как всегда, это ее механическое покачивание левой ножкой… И в торопливом кратком забытьи Андрея — никаких снов. Просто темнота. Да и что такое сны? Редко — след наслаждения… Чаще — тревога подсознания, ежесекундно строящийся миф… Впрочем, вы, конечно, заметили, проницательный читатель, в жизни Сабанова пресловутые сны, доподлинно приведенные нами выше, явно опередили истинные события его жизни. Ибо только теперь перед ним и встанет, как Ниагара огня, вопрос: как удержать женщину, когда, казалось бы, это легче легкого — исчез Мамин… Наверное, у нее появятся большие деньги (если действительно есть завещание)… И что делать Сабанову? Ну, будет он играть по кабакам, и даже если там ему будут хорошо платить… Все было бы иначе, если бы он царил в мире профессиональной музыки! Даже такая дурочка, как Наташа, ощутила бы разницу… Но филармония бедствует — ни одной афиши на стенах и театральных тумбах… наверное, снова ремонт, стоят тазы на сцене… Вот и проклятый красный дом под готической нерусской крышей. А что, если маминские бандиты сейчас обрадованно прибьют Андрея, а девчонку начнут рвать на куски, как сладкую сдобу? Куда она потом? Андрей снял с кольца второй ключ от своей квартиры (когда-то вернула жена Люся), ткнул в ладонь Наташе: — На всякий случай. Пожала плечами, сунула в сумочку… Минуя детскую площадку, они нерешительно приблизились к дубовой двери с кодовым замком. Наташа потыкала алым ногтем в буквы и цыфирки, где-то запел зуммер, кивнула Андрею — он потянул за ручку, и они вошли в подъезд. Прямо на них смотрела телекамера из-под потолка, за столиком сидел могучий охранник в пятнистой робе. Охрана! Ибо тут в доме обитает не только дух Мамина, но живут люди, может быть, не менее богатые, чем покойный депутат. Мешок мускулов шевельнулся: — К кому? — В квартиру Мамина, — довольно высокомерно зыркнула на него Наташа. И парень если и не вспомнил ее, то понял: эта имеет право пройти наверх. Кивнул в сторону лифта: — Работает… Андрей и Наташа зашли в кабинку, Наташа волнуясь, не сразу попав, нажала нужную кнопку. В коридоре на третьем этаже было две железных двери — слева и справа. Дверь с левой стороны — красного цвета, с правой стороны — синего. — Ну, давай, — буркнул Андрей. — Которая его? — Обе, — Наташа нахмурилась и позвонила в левую дверь. — Тут вход. А ту он тоже иногда отрывал — можно выйти… — И с какой-то жалкой улыбкой засмеялась. Она трусила, это было видно. В истерзанной душе Андрея грянул грандиозный хор, как в опере Верди «Аида»: «Мы беж-жали са табою зеленеющим майем, когда тундря надела свой весенний нар-ряд… мы беж-жали са табою, опасаясь паг-го-гони… штыба нас не настигнул пистол-лета зар-ряд. По тундр-ре… по железной дор-рёге…» За металлическим щитом щелкнуло, блеснул свет в глазке, и на пороге возник тоненький юноша с волосами цвета золота (наверняка крашеные), в черной рубашке и джинсах, он смущенно улыбнулся и закрыл глаза, как закрывал их некогда Мамин перед тем, как ударить. — Наташка, ты? По фотке узнал. Меня Сашей зовут. А его? — Он глянул безо всякого интереса на староватого спутника. — Это… — после короткой паузы нашлась Наташа. — Это мой спаситель, Андрей Михайлович. — И кивнула Сабанову. — Входите же. — Холодным своим отношением она ограждала его на всякий случай от опасности? Или как блядь уже отстранилась от него в пользу нового хозяина? Прошли по гладкому паркету, ступили на пружинящий ковер, сели в глубокие кресла с подлокотниками в виде львиных морд. В квартире пахло духами и хорошим кофе. На одной стене висели старинные ружья и сабли, на другой — великолепный цветной портрет недавнего хозяина. Моложавое лицо, полуулыбка, бабочка как у артиста… — А твоя карточка — в спальне, — сказал молодой человек Наташе. — Хочешь — посмотри. — Я знаю, — отмахнулась Наташа, но была польщена (не убрали), ее личико заалелось. — Что-нибудь выпьете? — Парнишка перевел взгляд с Наташи на Андрея. Насмотрелся фильмов, изображает из себя знатока этикета. Андрей вдруг почувствовал, как страшно краснеет, в голове зазвенело от гнева. — Чаю, — прохрипел он. — Крепкого. И лучше пусть она заварит. — Я сделаю!.. — вскочила Наташа и ушла на кухню. Она тут, конечно, все знает. Племянник Мамина постоял, глядя ей вслед, и сел напротив Андрея, закурил, забросив ногу на ногу. Вправду же, он был вполне симпатичный парень, и встреться он Андрею на улице, не вызвал бы у того никаких неприятных мыслей. Но сейчас у Сабанова в горле клокотала ненависть к родственничку вора в законе. Ишь, ни капли стыда и страха. Будет жить в роскоши на крови, будет всю жизнь счастлив, не приложив никаких усилий, не имея ни малой искорки таланта. Заметив, как Андрей смотрит на корешки книг (много тут у Мамина любопытных изданий: «Тайны ясновидения», «Третий глаз», «Психология власти», «Хатха Йога» и пр.), Саша подмигнул: — Читал? Про индусов…Там позы всякие. — И поскольку Андрей не счел нужным ответить, Саша улыбнулся белозубой улыбкой. И кивнул в сторону кухни. — Красивая, ага? — У него у самого ресницы были густые, как у девушки, но он нарочно не брился третий или четвертый день — такая нынче мода у «крутых». Одна ее тутошняя подружка за французского миллионера вышла… сейчас расскажу… тоскует по России. Но мы-то патриоты! Между прочим, дядя Валера похорон на галерее Славы… И вдруг парнишка неожиданно потянулся к Андрею, тихо спросил: — Сколько? — Что сколько? — Ну, сколько тебе заплатить? Чтобы ты… — Он повел рукой в сторону двери. — Она отсюда все равно больше не выйдет. При этих словах сзади выступили два мужичка — те самые, один с расплющенным носом, другой с лицом невзрачным, как земля. Только они теперь были в серых хороших костюмах, при бордовых галстуках. Правда, на ногах тапочки… Парнишка дернул головой — охранники попятились и исчезли. Вернулась Наташа, вся сияет: — Там и бразильский еще остался… я кофе буду. А тебе чай заварила. — Она незаметно подмигнула Андрею. — А ты что будешь? — Это она уже новому хозяину. — Я? Как и ты, кофе. — Саша обворожительно опять улыбнулся и закрыл глаза. Это у них, у Маминых, семейное? Или во всем старается брать пример с дяди? Перешли на кухню. Здесь на серванте и на всяких полочках вытянулись к потолку сверкающие спортивные кубки, в углу висели черные боксерские перчатки. Андрей пить не мог — рука дрожала. Саша включил «видик» (в каждой комнате стоит телевизор с «видиком») и они с Наташей, сев рядом, как детки, весело уставились на экран — там бежали по лесу мультяшные герои. И Сабанов ощутил себя старичком, совершенно здесь чужим… Почему-то на секунду вспомнил свое детство — как пугаясь и радуясь по ночам, слушал сквозь «глушилки» зарубежное радио («От 1998 года отнимем 36… получим 1962? А если мне было 7, это какой, 1979 год?..») — тогда пели «битлы»… визгливый женский голос произносил нехорошие слова про руководителей СССР… — Я, наверно, пойду, — вдруг буркнул Сабанов и поднялся. И чтобы не выглядеть смешным, отставленным, добавил. — У меня дела. А ты поговори пока, если хочешь… — Он не смотрел на жену, раскрасневшуюся, юную рядом с другим юным человеком. Андрей был убежден: она почувствует его обиду и тоже вскочит, заторопится. Но она закивала: — Хорошо. Я — потом… И в темнеющем облаке гнева Андрей вышел прочь из роскошной воровской квартиры. Он долго стоял на улице, на осевой, между мчащимися в поднятой пыли машинами, и не знал, что же делать дальше — бегом вернуться, вырвать ее за руку оттуда или пойти напиться. Сегодня в ресторане концерт, но он пропустит. Или все же не обижать коллег? Там и надраться до смертельного пожара в мозгу, и сыграть, выдать, юродствуя, что-нибудь этакое, с коленцами — пусть все видят, как музыкант страдает… — Ты, мудак, смерти ждешь? — заорал, затормозив и высунувшись над опущенным стеклом дверцы, шофер «жигулей». И вспомнилась Нина. Может быть, она сегодня не дежурит? Сидит дома среди горящих свечей и черных засохших цветов, молит перед зеркалом Бога, чтобы он определил ей настоящего мужчину. Впрочем, она же записку в дверь Андрею сунула? Значит, не забыла. Откуда бы ей позвонить? Телефонная трубка, подарок барона Наташе, валяется дома. Зашел к себе, набрал номер больницы: — Нельзя ли позвать Нину Петровну Шастину? Оказывается, Шастина сегодня работает и как раз ходит неподалеку, в основном корпусе. — Пожалуйста, позовите ее… — И когда через минуту остроносая Нина встревоженно задышала в наушнике, еще не зная, кто ей звонит, Андрей, уже раскаиваясь, что нашел ее, через силу процедил. — Это я. Сегодня занята? — А ты где? — воскликнула радостно женщина. — В городе. Но могу… — Я с обеда отпрошусь… иди ко мне. «Иди ко мне». Эти слова были повторены через час в ее квартире, все так же затемненной шторами, как в прошлый раз, и пьяный Андрей (от стыда крепко выпил еще до встречи с ней) «пошел к ней», но позорно не дошел… Женщина с пышной грудью как мама обняла его за голову: — Ты просто устал… Куда-то ездил? — Был за границей на фестивале… — соврал Андрей и уснул. Но снов больше не было, не было — просто провалился как в погреб. Вечером, в лазоревых сумерках, когда сквозь щели между гардинами из окон влетают и бредут по стене странные тени, он поднялся и, не глядя Нине в глаза, стал одеваться. — Ты после концерта вернешься? — Да. — Соврав еще раз, он потащился по кривым улочкам, а затем и побежал к себе на квартиру. Но Наташи там не было. Взял футляр с скрипкой, побрел в ресторан «Яр». В кабаке было дымно и шумно. Концерт цыган уже во всю гремел. Увидев Андрея со сцены, золотозубая Аня прокричала: — К нам приехал, к нам приехал Андрей Михайлыч да-арагой….. Невменяемый (что-то проблесками втекало в глаза и уши), он очнулся после полуночи, часа в три, в постели у Ани. Долго смотрел в ее смеющие черные глаза. — Не помнишь? — тихо смеялась она. — А я его дою, дою, как корову… а он никак. Ну и выдержка у тебя. Ты еще ничего. — Я просто мертвый. — Дэл тукеэ пай щиб!.. Тогда пойду на кладбище искать удовольствие! — А где твой… — прохрипел Андрей. Хотел сказать «муж», но голос сел. Анна вспрыгнула, как кошка, даже напугав Андрея, ушла, вернулась, принесла стакан. — Выпей воды. Сейчас очнешься. Но Андрею лучше не стало. А она продолжала, веселясь, рассказывать, что муж ее, парень из налоговой полиции (а сосватал их Колотюк) в командировке. «Вернется среди ночи, застрелит… — подумал Андрей. — Ну и пусть.» Под звенящим весенним небом, под пересвист рано прилетевших скворцов Андрей приплелся домой. Наташа сидела, одетая, в плаще, словно не раздевалась и не спала. Наверняка только что явилась. Андрей поставил футляр со скрипкой в угол и налил в жестяной чайник воды. Наташа не шевелясь так и застыла, как это у нее бывает, глядя непонятно куда. О чем-то, видно, думает, вся в белилах и румянах, как накрашенная кукла, лишь иногда моргнет синими чудными глазками. — Ты давно? — хотел спросить Андрей — и не спросил. — А я в ресторане остался… подумал: тебя все равно не будет… — И поскольку она молчала, лег отвернувшись на свою лежанку и зажмурился. «Это конец?» Нет, это еще не был конец. — Я все узнала, — услышал он ее раздумчивый голос. — Во-первых, я ему не дала… тоесть, не далась. Он, конечно, давил — он же наследник. Ну и что, я тоже наследница. — Она помедлила, ожидая, что Андрей похвалит или хоть что-нибудь скажет, но Андрей молчал. — Во-вторых, мне с юристом встретиться надо… Арсений Борисович, Хайкин фамилия… Вместе пойдем? — Ты во сколько пришла? — Андрей сел на лежанке. — Только что? Она покосилась на него и расплакалась. «Обижается, что не доверяю? Думает, что бегал на улицу, ждал ее, возвращался? Если бы вечером вернулась, она бы наверняка знала, что я дома тоже не ночевал.» Андрей неловко обнял ее. — Прости… Я тебя очень люблю. — Они ж не выпускали… а я делала вид, будто не боюсь… — Наташа достала платочек из сумочки, потерла щеку, потом краешек рта. — Мне мама говорила, если возле собаки дрейфишь, обязательно укусит… Вот. Спросили, где пропадала. Наврала, что накинули одеяло, увезли. Вроде в Кемеровскую область. А как узнали, что Валерия Петровича больше нет, выкуп не с кого брать… толком не охраняли… Я и сбежала, тебе позвонила… ты меня привез. — Наташа шмыгнула носом, как дите. — Поверили. И стали водку пить на кухне, шефа вспоминать. Понимаешь, он все время говорил обо мне… все время… — Андрей не сразу даже понял, о ком она. — Он был благородный… был мне как отец… и многим… Говорят, как узнал, что я пропала… плакал как маленький и с балкона в небо из автомата стрелял… Милиция не пришла, понимали — человек переживает… Он же тут по телику три раза выступал, деньги большие показывал… в церковь отдал много… из Москвы какому-то в смокинге заплатил, чтобы тот по фотокарточке угадал, где я… Тот сказал, что я украдена… кажется, в Арабских эмиратах… Туда даже собрались лететь наши… ну, эти… Она всхлипывала и все пересказывала, что услышала… а Сабанов узнавал о Мамине бездну нового. Оказывается, вор в законе в самом деле «завязал», всех местных «синекожих» держал по струнке, помог местному театру съездить на гастроли в Москву, чтобы показали там истинно русскую, нравственную пьесу… Островского… Наверное, уверовал в свою силу, решил Андрей, а прикоснувшись к искусству, красоте, и вовсе потерял бдительность. Если раньше закрывал глаза, перед тем как самому ударить, то теперь от горя ли, от обиды ли стал прикрывать — и московские убийцы улучили момент, застрелили. Охранники, конечно, сдали его — увидели, не тот стал железный Валера, слезы льет по бабе… значит, обреченный человек. Наташа попросила утром Сашу поискать в столе у Мамина свое свидетельство о рождении. — Есть такое, есть… — ухмыльнулся Саша, занавесив ресницами глаза, как дождем окно. — Поцелуешь? — Я его в щеку… — не глядя на Андрея, прошелестела Наташа. А он верил и не верил. Он же видел, какой счастливой и возбужденной она входила в бывшую свою квартиру. И как потом с Сашей, соприкасаясь коленями, смотрела телевизор… Саша выдвинул ящичек стола — там покоилась красная кожаная папка с гербом России, а в папке вместе со свидетельством о рождении лежали два готовых паспорта Наташи: один — русский, общегражданский, другой — заграничный. — Вот!.. — Шмыгая носом, Наташа вынула их из сумочки и протянула Андрею. Андрей раскрыл новые корочки. И сразу стало понятно, почему Наташа не сразу показала их. Паспорта были выданы… на имя Маминой. Маминой Натальи Игнатьевны. Фотокарточки были, понятно, ее — нежное маленькое личико смотрит в мир. — Он держит в руке высоко: «Поцелуешь — отдам.» Но я только в щеку… — снова объясняла новоявленная «вдова». — И все, и я ушла, сказала, что к адвокату. «Ну и сила… — поражался Андрей, листая новые документы. — Вот хватка у покойничка! Как он ее! Но зачем?! Готовился жить сто лет?.. А если что — передать ее племянничку?» — Там еще красную «ксиву» я прихватила! — засмеялась Наташа. — Пустая. Вдруг пригодится. — Зачем?.. — пренебрежительно дернул щекой Андрей. Но глянул. «Спортивное общество „Труд“». Хотел швырнуть в угол — машинально сунул в карман. — Но к адвокату я одна боюсь, — сказала Наташа. И подняла со стола трубку Концевича. — Номер мне дали. — Потыкала алыми ногтями в кнопки и удивленно вскинула бровки. — Что такое? — Андрей перехватил трубку с антенной. Женский голос повторил: «Ваш номер не может быть подключен к континентальной линии….» Значит, кончилась халява. — Пойдем на улицу. Они позвонили из стеклянной будки телефон-автомата, и через полчаса были в старом двухэтажном доме, окрашенном в ядовито желтый цвет. Говорят, эти дома когда-то строились пленными японцами. Однако на внешних дверях висела современная коробка домофона. И лишь после переговоров Наташи с Арсением Борисовичем они смогли подняться на второй этаж. На пороге их встретил высокий, сутулый, с неестественной многозубой, прямотаки счастливой улыбкой старикан в халате, за ним на полу сидела, свесив красный язык, огромная, курчавая, как два обнявшихся Карла Маркса, кавказская овчарка. Квартира вокруг блистала всякого рода электронной техникой, под потолком висела люстра Чижевского, воздух был как в саду после веселой грозы. — Садитесь, друзья, — радушно ворковал юрист. — Кофе? Коньяк? Молодому человеку — коньяк, вижу по глазам. А вам… — Мне воды, — буркнула Наташа. Странно, она вела себя здесь весьма уверенно. И Андрей подумал, что, может, он зря и пошел с ней. — Итак… — начал человек Мамина, принеся и бросив на круглый низенький столик несколько прозрачных папочек с бумагами. — Я был у ВП и адвокатом, и кем угодно… Люди гибнут за металл, но он не такой. «Вы знаете, каким он парнем был»… — напел старик, раскладывая перед Наташей, как пасьянс, документы и продолжая балагурить, посверкивая при этом маленькими в красных веках глазками. — Мы браним себя только для того, чтобы нас похвалили. Кто сказал? Ларошфуко. А кто мне напомнил? Золотой был человек. — И продолжал, обращаясь к Андрею. — Я и сам кое-что помню, молодой человек. Винсо ин боно малум… Победи зло добром. Не надо озлобляться, дети… и все само придет в руки. Я лично прожил большую жизнь, ничего уже не боюсь. А это все — телефон, в том числе сотовый… тревожную кнопку, которая соединена прямо с милицией, я держу лишь для того, чтобы уважали… Тем более, что все — и «синие», и «белые» на мне замкнуты… меня никто не тронет. Наконец, он и сам сел. И посмотрел на Наташу: — Ну-с? Прочитали? — И снова повернул голову с театрально оскаленной улыбкой к Андрею. — Вам показать не имею права, но поскольку вы ее друг, объясню на пальцах. Все деньги завещаны племяннику Валерия Петровича, Александру Ивкину, а уважаемой даме завещана квартира, но при условии, что она там пропишет его. То-есть, как теперь выражаются в демократическом государстве — зарегистрирует. И вовсе не оговаривается, кого еще она может прописать… если угодно, и вас, и меня, хе-хе… но его — обязательно. «Что за садистская месть?» — подумал Андрей. — Понимаю. Они могут потом и разменяться. Тем более что квартира двести сорок метров… Но чтобы ты, Дюймовочка… — он звал тебя Дюймовочкой за глаза, знаешь?.. чтобы ты была спокойна, и племянник твой не может прописаться без тебя. Так что дружным коллективом… — Он сложил бумаги в папочки. Андрей и Наташа поднялись, собака в углу зарычала. Хозяин удивленно глянул, чмокнул губами — желтоглазый зверь отвернулся. — У вас совсем нет денег? — улыбался старик. — Были, — ответила Наташа. — Но я не знаю, отдадут ли мне их… — Она вынуждена была рассказать знающему человеку, как зашла в сберкассу, а работница унесла сиреневую книжку к заведующей. — Оттого, что он умер или оттого, что у вас теперь другая фамилия, ничего не меняется. Уголовного дела нет… и даже если бы, — он осклабился. — Дареное не возвращают. Если только он сам не отозвал деньги со счета… при его связях все было возможно… Вы не бойтесь, идите туда. — И увидев, как нерешительно мнется Наташа, царственно произнес. — Хорошо, я позвоню заведующей. Наташа и Андрей вышли на улицу. «Вот это связи! Вот это система… — думал Андрей про умершего Мамина. — Хоть и нет человека, а есть он. Деньги продолжают работать. Если умирает музыкант — остается его работа на дисках и пленках… но это лишь в США или еще где наследники могут что-то получить, дивиденды со славы… У нас, наверно, даже вдова Высоцкого бедна, как сельская учительница, хотя вся Россия поет его песни…» Наташа решила немедленно, сейчас же идти в сберкассу — чтобы узнать все про себя до конца. Упрямая, удивился Андрей, надо же. За стеклом с надписью «КОНТРОЛЕР» сидела бледная девица с жемчугами на шее и золотым браслетом на руке. Наташа покачала головой — Андрей понял, что это — не та. Но надо же было как-то объясниться. Наташа достала паспорт, протянула: — На днях заходила со сберкнижкой… но мне стало дурно, я ушла. Там переводы моего мужа на предъявителя. Где-то книжечка осталась, не спросите? — Что?.. — Девица смотрела непонятными, как у рыбы, глазами на вошедших. — Никаких книжечек тут никто не оставляет. И по паспортам денег мы не выдаем. — Идем в милицию, — громко сказал Андрей. — Если ей фамилия Мамин ничего не говорит… — Вы — Мамина?.. — перекосилась от страха девица и вскочила. — Я же не знала! Мамина? Я сейчас… Андрей почувствовал себя в полной мере сутенером. Приблудным негодяем возле нарядно одетой уворованной им женщины. Из двери выкатилась полная чернобровая, как Брежнев, женщина, она держала в руке сиреневую книжечку Наташи. Мигом отыскала глазами Наташу за прилавком: — Вы?.. — и тихим голосом, стоя спиной к своей работнице, проворковала. — Кысанка моя… деньги возвратили на его счет в банк, когда вас, вы… чтобы не воспользовались нехорошие люди… Уже прописались? Эти деньги лежат для вас там… Знаете — банк «Русский спорт»? Как только пропишетесь, можете зайти и взять. Книжечку покажете — они поймут. — Заведующая улыбнулась краешками мясистого рта. — Счастливо, кысанька. Андрей и Наташа вышли на улицу, спотыкаясь, как стреноженные. «Вот это хватка, — продолжал изумляться Сабанов. — Зачем ему все это было надо? Был уверен, что сам договорится с похитителями? Сам найдет, обманет, уничтожит. А эта история с пропиской… чтобы красотка осталась в семье, хотя бы и женой племянника? Нам надо бежать. Но куда? И захочет ли теперь она?» Они забрели под красные зонтики уличного кафе, выпили дрянного кофе. Андрей растерянно тер лоб. Наташа молчала, покачивая под столом левой ножкой. — Что будем делать? — спросил Андрей. Наташа пожала плечами. Вечерело. — Пойдем, здесь дует. Вернулись домой к Сабанову — в дверях смутно белела записка. Андрей вытянул ее, развернул: «Позвони, очень важно. Цыгане.» — Я сейчас… — Андрей отпер дверь и, оставив Наташу, пошел на улицу, к телефонавтомату. И только сунулся в стеклянную будку, как сзади надвинулись две тени — он обернулся и не успел закрыться руками… Незнакомцы чем-то тяжелым хрястнули Андрея по голове и принялись, сопя, пинать огромными ботинками — милицейскими, военными?.. — по ногам, в пах. Они, кажется, были в черных масках с прорезями для глаз, как у «собровцев». Но Андрей толком разглядеть не успел — сполз на дно будки, в мокреть… Как только подонки убежали — замяукала милицейская машина, ослепила фарами, и появившиеся два парня в синей форме выволокли Андрея из будки. — Телефоны курочишь?.. — ослепительный удар резиновой палкой пришелся по лбу и по носу. Потекла кровь. — Трубки режешь?!. — Как?.. я… — пытался хрипя что-то объяснить Андрей, но его уже везли в отделение. И там — свет в лицо, руки в наручники, они такие жесткие и тесные… «а вдруг я не смогу больше играть?..». — Позвольте… я скрипач… — А кровь уже на подбородке. — Скрипач?! — развеселился лысый, как арбуз, старший. — Ножом по проводам играешь, трубки вроде кубков коллекционируешь? — Да не резал я… — бубнил, жмурясь от жгучего пота в глазах (или это тоже кровь?) Андрей. — Я шел позвонить… Колотюку… — Какому еще Колотюку? Мы сами тут неплохие Колотюки… Андрей потерял сознание. Он очнулся на неровном бетонном, как бы кривом полу. Незнакомая бородатая морда, свесившись над ним, рыгая, шарила руками в его карманах. — Вон!.. — завопил Андрей. Или это ему показалось, что завопил: раскалывался череп, даже слабый голос вонзался в мозг как гвоздь. — Пожалуйста… позвоните Колотюку. Ансамбль «Ромэн-стрит». — Он из цыган? Наверно, травка есть… — Поищи получше… — Да нет у него ни хрена… Утром Сабанова окликнули и вывели под руку из камеры. Хмурый, заступивший на дежурство офицер вернул ключи, пустой бумажник и с особым почтением, как показалось Андрею, красные пустые корочки с надписью «Спортивное общество „Труд“». — Что же сразу не сказали, что спортсмен?.. Все мы уважали Петровича. Ошибка вышла, извиняемся… И вашему Колотюку позвонили. Тут записано: был сигнал — идете ломать телефон-автомат. Колотюк поджидал Андрея на улице, за дверями отделения милиции, матерясь, апеллируя к прохожим. Увидев своего музыканта, театрально закрыл глаза рукой. — Эк они тебя!.. Ну, все генералу расскажу! Мы у него на днях на свадьбе играем… я их тут всех обую. Давай сейчас в больницу? — Нет, домой… — Аньку прислать? — У меня есть там… — Уже?! Ишь ты, в тихом омуте… Красивая? Колотюк загоготал, стукнул осторожно по спине Андрей и попрощался с ним, качая перед собой ладонью, как делал еще недавно Горбачев с трибуны, а теперь делает Ельцин. «Свадьбу он будет играть… Никакой свадьбы не будет», — повторял про себя Андрей, отпирая запертую дверь квартиры. Они с Наташей немедленно уедут. Но Наташеньки дома не было. И никакой записки не оставила. Наверно, подождала-подождала да и к молодому миллионеру подалась. Прописывается. — Сука!.. — зарыдал Андрей и лег на кровать. И лег неосторожно — взвыл от боли, подушка показалась камнем. Забылся и снова очнулся — рядом кто-то стоял. От этого человека пахло сладко, даже чрезмерно духами. Кто из них? Аня? Нина? — Кто?.. — Я, я… — тихо отвечала Наташа, раздеваясь и ложась рядом. — Ты куда ушел-то? Я сходила утром к автомату — а будка вся лежит, как стакан. Стекло разбито. Я так испугалась. Ой, синий весь… Господи! Она вскочила и вернулась с комком ваты, намоченным духами, чтобы протереть лицо Андрею. Только прикоснулась — он взвыл: — Нет!.. Нежно подышав и подув на Андрея, стала его раздевать. Надо бы сходить под душ, но это, наверное, будет очень больно?.. Вчерашние беглецы накрылись простыней и осторожно обнялись. «Надо вырвать ее из этого мира. Иначе потеряю. Хотя бы потому потеряю, что меня, Сабанова, просто убьют.»

26

Утром следующего дня они собрали чемодан и выехали на автобусе в дальний Старо-партизанский район, где когда-то родился Андрей и где до сих пор стоит заколоченным дом Сабановых, а напротив живет двоюродная тетка Варвара, огромная, как медведь в фартуке, в молодые колхозные годы так и не вышедшая замуж… В обед Андрей и Наташа уже брели по райцентру. Андрей почти бежал, неся чемодан, Наташа спешила за ним со скрипкой в футляре, а со всех сторон их окружали деревенские звуки — горланил петух, тряся красным колесиком под клювом, хрюкали и томно визжали в зеленой канаве свиньи, звонко лаял крохотный пудель, стоя на скамейке, где-то еле слышно играла гармонь, и было радостно и светло, как в далеком детстве.

Сабановский дом ветх, на окнах — вертикально прибитые доски, крыша провалилась, как у китайской фанзы, никаких ворот, не говоря уж о калитке, и в помине не осталось. Во дворе бродят чужие куры. Идти некуда. Надо напрашиваться в гости — к Варваре Ивановне.

Теткин дом с белыми занавесками весь зарос спереди и с боков черемухой. Черемуха уже зацвела белым цветом, пахнет сладко, как Наташа, только большая. Андрей толкнул калитку и задержал шаг в ожидании собачьего рычания, но было тихо.

— Тетя Варя!.. Можно к вам?

Никто не ответил. Горожане поднялись на крыльцо — дверь в сени также не была заперта, только поверни кольцо. И в избу прошли — холодно тут, пахнет бедностью, полынью, старым табаком… Заглянули в большую комнату — никого. Может, ушла по делам? На полу — самотканые пестрые коврики, длинные, узкие, а поверху — круглые, как лепехи. Старинная кровать с блестящими шишечками по углам, с горою белых подушек, черно-белый телевизор, покосившийся платяной шкаф, на котором громоздятся связки газет и журналов. На стене — раскрашенные старые фотографии родных. Там и Андрейка с кривыми ножками на стуле…

— Тетя Варя?.. — Андрей сунулся на кухонку — и там никого. И только теперь приехавшие горожане услышали жалобный стон откуда-то сверху:

— Кто там?.. Назовитесь…

Она на печке! Вот уж не думал Андрей, что тетка Варвара, телом здоровее его раза в два, когда-нибудь залезет на печь. А что она там, мог бы и догадаться — в большой комнате, где они стоят, озираясь с Наташей, возле печи — длинная скамейка, а на ней — теплые меховые тапки. Да и выцветшая ситцевая шторка над спиною печки задернута. Вот она рывками, медленно съехала в сторону, и под потолком выглянуло смущенное старушечье лицо. Боже, неужто это она?

— Андрейка!.. — пропела тетка, но уже не львиным рыком, как бывало, а жалобным, девичьим голоском. — Это ведь ты?

— Я, Варвара Ивановна, — отвечал Андрей, растерянно глядя вверх.

— Я сейчас, сейчас… Вы отвернитесь покуда. — Она сползла с печки на скамейку, сунула ноги в тапки, и уже потом осторожно ступила на пол. Ноги крупные, в толстых синих венах. Сама уже сутулая, хрипло дышит. Раскинула руки — Андрей обнял тетку.

Когда-то была горячая, как солнышко, а сейчас зябкая, как остывшая перина. Ростом не стала ниже Андрея, но плечи подались вперед, брылья образовались на лице, белые усики выскочили над губой. И вся дрожит.

— Жена, что ли, твоя? — Только теперь заметила гостью, закивала Наташе. — Варвара Ивановна. — Ты правильно сделала, что вышла за Андрюшку- хрюшку!

Андрей никогда не любил все эти ее клички в рифму: Андрюшка-«Хрюшка», Ленка-«Пенка». А уж дружка по школе и вовсе нелепо обзывала: Сережа-«Рожа»… Но тетка была всю жизнь так добра, любила детей, угощала семечками, пирожками, дешевыми конфетками. Сама замуж, выходит, так до старости и не вышла — поначалу местные женишки шутили, что побаиваются ее (еще зажмет ногами — удавит), а потом и время улетело… наверно, хвори начались… Она же себя не жалела в колхозе — и дрова заготавливала, и трактористом работала, и скотником, и сено косила быстрее мужиков… И вот превратилась в старуху в желтых шерстяных носках, с коричневой шалью на плечах. Андрею стало до слез жаль ее. Болван, сосулька, даже подарка не привез. Все думал, она тут попрежнему богатырь…

— Опять подженился? Понравилось? — Тетка обняла теперь их обоих с Наташей. — Мать писала — еще на свободе… Папу-то проводил? Не успел? В своем доме надумали жить? Не сходите с ума. Там пол пляшет… крыша вон какая… сейчас дожди начнутся… Будете у меня. Я на кухне… а вы здесь будете. Кровать крепкая. Я на печку так, от скуки залезла… вчерашнее тепло ловить.

— С дровами туго? — Видишь, ухажеров не осталось… все на белой войне погибли… а самой в лес далеко.

— На какой белой войне?

— Ну, с водкой всю жизнь воевали… Она, белая, и победила. Ладно, ладно, не сердись… вы, наверно, демократы

— Я дрова привезу.

— На чем? У меня мотоцикл, еще с тех времен… да ведь его надо наладить… а ты скрипач. Да и дров теперь нет нигде.

Андрей и Наташа переоделись в одежду попроще и пошли, взяв два мешка, за кладбище, в лес, но там, кроме редких гнилых берез, действительно ничего не было. Весь хворост с земли собран. А пилу взять Андрей не догадался. Да и можно ли тут пилить?

Вернулись в село в сумерках. Андрей постоял перед своим старым домом и, скрипнув зубами, пошел отрывать доски от окон. Расколол топором, поломал, заступив ногою, плашек набралось довольно много, но они мигом сгорели в печке тетки Варвары, как будто и не деревянные уже, а из травы. Тогда Андрей, как какой-нибудь Шварцнеггер в телевизионном боевике, обошел дом и толкнул одной рукою клеть, прилепившуюся к сеням, — она с грохотом повалилась… Когда-то здесь по ночам вздыхала сабановская корова, вздыхала так шумно, страстно, словно вспоминала некие волшебные годы. А отныне здесь будет голо — и навсегда.

И стали таким образом Андрей с Наташей жить у тетки Варвары. Курочили один полусгнивший дом, чтобы обогреть другой. Весною ночи холодны, особенно когда цветет черемуха… Хозяйка-то, видно, шибко простудилась. А теперь, когда появились гости, и вовсе слегла — чаще всего дремала на двух сдвинутых лавках перед топившейся печкой, смотрела в огонь. Ночью иной раз шастала, как привидение в белом, мимо молодых во двор. Бывало, и вовсе не во время тащится, растопырив в темноте руки, боясь зажечь лампу, разбудить горожан.

Неловко тут Андрею с Наташей жить, но что поделаешь? Да и тетку в таком положении не оставишь — купили ей на свои небольшие деньги лекарств, две банки витаминов, заставили пить. Врача в селе нет, только акушер… Имеется, говорят, доктор в поселке золотоискателей, за лесом, какой-то армянин, но этот лечит за большие деньги…

Не у сестры же попросить? Не у матери с ее пенсии? Вспомнил их — и устыдился: до сих пор не написал покаянного подробного письма. Может, думают, его уже и на свете нет? А что напишешь, когда смутно на душе?

Может, в местном Доме культуры Андрей сможет подзаработать? Прихватив скрипку, пошел представиться.

Дом культуры — громко сказано. Это всего лишь покосившееся двухэтажное здание из черног бруса на краю все того же главного в селе (почему-то ворошиловского, как говорит народ) оврага. По слухам, брус вывезли со строившейся на прииске одноколейки, он не гниет, пропитан смолами и высушен, но не дай бог ему загореться — за несколько минут и угля не останется, сгорит дотла… Перед ДК торчат два пустых щита, лишь по углам клочья прежних афиш, как листья, трепещут на ветру…

Когда-то здесь Андрей смотрел хорошие фильмы: «Девять дней одного года», «Весна на Заречной улице»…

В здании гулко и зябко, дверь нараспашку. На втором этаже, в кинопроекционной с жестяным полом (наверно, еще с тех времен, когда кинопленка была горючей) сидит худенький, обритый наголо, как бездомный пацан, дядька без зубов и играет сам себе на баяне. Наверное, он и кино крутит, и концертами распоряжается. Маленькие ростом люди очень честолюбивы, поэтому Андрей вежливо полупоклонился:

— Здрасьте. Извините, если не во-время. Я — Сабанов, сын Михаила Илларионовича, может, помните?

Баянист молча смотрел на гостя. Андрей, показывая на футляр с скрипкой, громко, как будто говорит с глухим, предложил хозяину клуба устроить вечер скрипичной музыки.

Баянист поставил свой инструмент на табуретку и вдруг с тоскою, негромко, но витиевато выругался (мы не имеем возможности здесь повторить даже в некотором приближении его слова — слишком черно ответил человек!), а затем уже угасшим голосом пояснил, что никому «ничё» не надо, на вечера молодежь приходит с своими магнитофонами, даже кинофильм толком не покажешь, не то что скрипку послушаешь.

— Но попробовать можно. Одна баба попробовала и родила. — И протянул руку с синим якорем и наколкой «Петя». — И уловив взгляд гостя, хмыкнул. — Было дело Румянцева…

И вот объявлен концерт. Наташа написала на изнанке старого календаря с Кремлем, выдернутого из кипы бумаг над платяным шкафом тетки Варвары, объявление: ЛАУРЕАТ СИБИРСКОГО КОНКУРСА 1989 ГОДА, СКРИПАЧ САБАНОВ А.М.

К семи часам вечера в ДК пришли со всего огромного села человек двенадцать, все — пожилые люди. Обидно было Андрею. Но слушали его внимательно. Никто не сморкался, не ронял номерков (впрочем, здесь и не раздевали, слушатели сидели в верхней одежде, мужчины — положив кепки на колени).

Андрей играл и разглядывал земляков. Почему-то ни одного знакомого лица. Где одноклассники Андрея? Где их родители? Или всех прежних жителей села, как и Сабановых-старших, унесло в чужие края? Говаривали, что Старо-партизанское уйдет на дно очередного моря, и народ заволновался… А потом море отменили. И сюда наехали совсем чужие люди?

Когда Андрей закончил, люди в зале робко похлопали в ладоши и поднялись. Но одна старушенция в шляпке подбежала к сцене (господи, не она ли учила Андрея географии?), воскликнула:

— Божественно… изумительно… Но почему не было рекламы по телевидению?! Нас бы больше пришло… Вы же знаменитость. Вон — муж Пугачевой, на своем самолете ездит по России…

«Милая… всегда была чудаковата…» Поклонившись Агнессе Ивановне (вспомнил, как зовут!), поцеловав ей ручку, Андрей обнял футляр со скрипкой и вышел в темный дождь. Это был первый весенний дождь, совершенно ледяной. Наташа бежала рядом, огибая лужи. «Милые вы мои… — продолжал горестно улыбаться Андрей. — Какая реклама… какой самолет…»

И вдруг среди сумерек он остановился, словно его окликнул чей-то давно не слышанный голос. Рядом с осевшим, гниющим домом Сабановых зияет черная пустота. Как же он сразу не увидел, не вспомнил? Здесь же некогда стояла веселенькая изба Киреевых, у них наличники и крыльцо были изрисованы цветами, на подоконниках за стеклом множились живые цветы, и в семье три девчонки росли тоже в цветастых ситцевых платьишках, и одна из них…

Андрей сегодня не смог уснуть, в голове гремело ни с того ни с сего многоголосое: «Ревела буря, дождь шумел, во мраке молнии блистали…» Ночью встал, зажег свет, все-таки решился — сел сочинять письмо матери. «Милая мама… Прости. Так получилось, я полюбил…» Нет, глупо. Полжизни прожил «полюбил»… «Мама. Это как болезнь, чума или не знаю как назвать. Помнишь, рядом с нами жили Киреевы? Танька у них была, мы ее мартышкой звали, а к восьмому классу стали итальянкой величать… Такая тонкая, смуглая… глаза как зеркала… и улыбка ласковая, милосердная… словно все про тебя заранее знает. Оказывается, я через много лет встретил похожую… Только у моей Наташи глазки синие. Но такое же младенческое выражение лица, да она и молодая еще… но очень…» Зачеркнул. «Разгадки в жизни так просты, даже страшно. Выходит, все дело в том, что похожа на предмет твоей первой любви?» Зачеркнул «предмет». «Вот почему… вот по какой причине…»

— Ты почему не ложишься? — прошептала из постели Наташа.

— Сейчас. — Нет, не то, не то, не так! Андрей разорвал письмо. Он потом, позже напишет, когда все наладится, когда он будет скакать по жизни на сахарном коне…

Утром Андрей, повинуясь странному чувству, попросил Наташу остаться дома возле больной тетки и ушел один, бродил до вечера по окрестностям села, заглядывая, как сумасшедший в овраги: в «ворошиловский», в «калининский» и «колчаковский». Раньше в них росла ежевика — нынче валялись старые колеса и холодильники. Возле болота кривилась первая изба Сабановых — теперь тут нет ничего, даже ямы. Подошел к речке, в которой некогда плавал — ледоход миновал, в воде чернеют ржавые кровати и разбитые бутылки. А главная река, которая должна была прийти сюда и разлиться как море, осталась себе за горизонтом, за синим бором. Один раз туда Андрей с дружками (как раз с Сережей-«рожей») ходил. Земляники поели. И Танька Киреева с ними ходила. Руки у нее были в красном, как в крови. И губы, конечно…

Вечером вернувшись домой к Варваре Ивановне, Андрей не узнал тетку. Она ждала его, переодевшись в длинное зеленое платье, в туфли, повесив крупные бусы на грудь. Розовая от температуры, но встала с одра. Оказывается, ей поведала Агнесса Ивановна, что концерт прошел под сплошные крики «браво» и «бениссимо».

— Все знают, а я как пень! — Тетя Варвара стукнула, как когда-то, ладонью по столу: — Сыграй сёдня и мне. Я, может, скоро помру.

— Да о чем вы говорите! Вы богатырка! — Андрей усадил ее на лавку в большой комнате. — Забыли, как мужиков бороли на празднике?

— Так они сами под меня ложились!.. — захохотала хозяйка.

— Овец бросали за шкирку в кузов машины! Косили, как комбайн, — парни не поспевали!..

— Да, да!.. — радостно кивала тетка, поводя усохшими плечами.

Андрей сделал таинственный знак пальцем, сходил в сельмаг, купил на остатки денег красного иностранного вина «Поль Масон» и яблок (на билеты что-то должно было у Наташи остаться).

За ужином Андрей рассказал в который раз анекдот про дирижера Тосканини. Наташа смеялась громче всех, как уже знающий человек, но глазки у нее были печальные. Скучно тут ей.

Пока Андрей натирал смычок и подтягивал колки, она достала-таки ту самую записную книжечку с афоризмами и начала было читать шепотом старухе умные изречения. Андрей увидел — глазам не поверил, с бешенством, какого сам не ожидал от себя, вырвал ненавистный предмет из рук Наташи и с криком:

— Может, хватит?! Хватит, черт побери?! — швырнул в печь, в пламя, которое тут же поглотило золотые буковки и гладкую финскую бумагу со старательными буковками, выведенными рукой покойника.

Наташа застыла, сжав кулачки. Чтобы как-то замять непонятную ей ссору, Варвара Ивановна заговорила: — У меня странное имя, ага? Варвара. У тебя хорошее, Наташа… и у него хорошее — Андрей… А у меня — Варвара. Таких нынче нету. Это значит, я — варвар, не признаю никакого вашего прогресса, этой вашей воровской демократии. На кухне у меня стены чем обклеены? Видела? Грамотами. И кроме тараканов за ими ничего не дышит! В туалет во двор ходили? Там тоже грамоты. Одна аж из Москвы. Вы говорите, коммунисты нас обманывали? Согласна. А потом они же обманули еще раз. — Обняла Наташу большой, вялой рукой. — А ты играй!

Андрей начал с вокализа Рахманинова — и странно, только что смеявшаяся тетка сразу заплакала, как недавно плакал Акимушкин в своем «Серебряном ключе». Заиграл повеселее — Сарасате, а она — пуще… И чем дальше Андрей играл, тем горше старуха плакала, голоском детским, визгливым… Отпустив из объятий Наташу, все поправляла, приглаживала на себе воротничок платья. По дряблым щекам, по белым усикам текли слезы.

— Ну, ну… — сказал Андрей. — Извините, если что-то не то… Вам надо отдохнуть, Варвара Ивановна.

Та молча закивала и ушла к себе. Легла, глядя в догорающую печку. И снова ее лицо казалось розовым, здоровым… Это огонь.

— Прости, — буркнул Андрей Наташе.

Наташа ничего не ответила.

Что же им тут дальше делать? На что жить? В ДК концерт был, конечно, бесплатный. Правда, у тетки — полный погреб картошки, моркови, свеклы, в трехлитровых банках грузди, огурцы, капуста. Но надо же что-то и молодым в дом нести?

Ночью, после телесного примирения, они шептались.

— Давай все-таки я пропишусь и деньги свои получу?..

— Они же не твои…

— Они дареные, Андрей.

— На них, сама понимаешь…

— Почему? Они ж из банка. Там их сто раз поменяли… Получу, накупим всего разного… Если хочешь, сюда на такси ввернемся.

Андрей не знал, что ответить на эти ее наивные рассуждения. «Балда моя синеглазая. Получишь деньги — разве тебя „братва“ отпустит? За волосы к дверям квартиры привяжут… Да и сама в деревню не захочешь: тут мороженого нету… тоскливо… А меня просто убьют в каком-нибудь темном месте. Если же не ехать в город, здесь поискать себе занятие? Ты что-нибудь умеешь делать? Я могу в школу пойти… даже если нет места, музыканта с консерваторским образованием учителем музыки возьмут, хоть на полставки…»

Утром спросил у хозяйки:

— Тетя Варя, как ваши учителя живут?..

Старуха утерла всей ладонью лицо (когда-то она делала это весело):

— Хорошо живут! Ты у Агнессы не спросил? То гречкой им зарплату дадут, то консервами… жить можно. Да и ничего не дай — Агнесса, она ж божий одуванчик… Стихи почитает — и сыта. Таких больше не будет в России… таких, как я и она… А вы оставайтесь, оставайтесь на зиму… не пропадем. Наташка, вижу, куксится… — Снова обняв молодую женщину, заверещала, как над малым дитем. — Холосенькая какая…

«Хорошенькая… Уйдет она от меня. Хоть бы ребенка родили… Напоминал бы мне о ней…»

Ночью они долго молчали. Потом он спросил грубовато:

— Ты за меня замуж-то хочешь?

— Да, — был ответ. Но он видел — лежит, надувшись, как обиженный котенок, и левой ступней все задумчиво качает.

— Но как же нам пожениться? Если ты теперь с этой фамилией… Надо справку, что его нет?.. Не разводиться же?.. — Наташа безмолвствовала. — Может быть, в местный ЗАГС пойдем?

«Конечно, думает о том, что сменив фамилию, лишится наследственных прав… Привыкла все-таки к хорошей одежде, к хорошему питанию. Все ясно.»

Не сговариваясь, утром собрались и, угрюмо простившись с тетей Варварой, пошли к остановке автобуса. Андрей предчувствовал, что теряет Наташу, но словно и сам лез в огонь. Пусть. Надоела неопределенность. Хочет — пусть уходит.

К обеду они были в городе. Квартира не сгорела, дверь не ломали, никаких записок. Колотюк, видимо, нашел для ансамбля нового скрипача… Аня, может быть, со слов того же Колотюка проведала про «коханую» Андрея… И у Нины наверняка появился мужчина, который, не зная ее прежнюю, вполне оценил теперешние ее прелести…

Наташа, не разговаривая с Андреем, накрасилась и ушла. Он остался один, стоя у тюлевой грязной занавески, постыдно желая ей победы.

Может быть, и вернется — толстые любят искусство. Скрипка, она ведь тоже знак красивой жизни?..

Женщина вернулась через два дня, рано утром. В новом белом плаще, намазанная, как мазалась год назад, пахнущая двумя или даже тремя сортами духов, головка гордо вскинута, лишь синие глазки смотрят вниз и в сторону… В руке сумочка. Андрей молча ждал.

Как-то нелепо тыча коленками в воздух, Наташа приблизилась, жалобно вздохнула.

— Ты меня не обнимешь?

Андрей обнял маленькую женщину

— Пришлось остаться… иначе никак. Но я… я только через резинку разрешила…

«Она, в самом деле, дурочка?.. Убить ее сейчас?.. Выбросить в окно через стекло? Или просто она относится ко всему этому спокойно? Другое поколение?..»

— Теперь мы можем уехать хоть за границу… — лепетала красавица, уткнувшись ему в грудь и крутя мордочкой.

«Боже!.. Какой стыд!.. И кто я в таком случае?!»

Но что верно, то верно — теперь можно было и уехать.

27

Они рассудили так: племянник с друзьями не выпустит ее из города. Коли прописалась, получила деньги, значит, своя.

Она, конечно, с согласия Саши пошла к Сабанову, якобы откупиться, приготовив для него две тысячи рублей. Сейчас, наверное, у дома кто-то дежурит… Пусть стоят. Андрей и Наташа что-нибудь придумают.

Задернув тюлевые шторы и сев спиной к окнам, достали свои и чужие паспорта. Сабанов Андрей Михайлович… Мамина Наталья Игнатьевна… Шахтер Лыков Алексей Иванович с сумрачным лицом. Двадцатилетняя Шагурина Елена Михайловна.

Лететь в Москву надо, конечно, по чужим паспортам. Андрей запер Наташу и, пошатываясь, как пьяный, вышел на улицу. Погрозил вдаль кулаком, довольно громко крикнул:

— С-сука!.. — Изобразил дело, как бы Наташи у него уже нет. Они следят за ним из какой-нибудь машины или из окон дома напротив.

Купил пива, из горлышко выпил, пристал к незнакомой женщине, что-то невнятно пробормотал ей — она отмахнулась, он за ней. Ему надо было в кассу аэроагенства. К счастью, она располагалась рядом с супермаркетом, тем самым, с которого все некогда и началось. Зашел под жестяные грозди винограда, вышел с бутылкой красного вина, которую не прятал. Постоял перед дверью агентства, как баран, почесал затылок, открыл дверь.

Купил два авиабилета на ночной рейс в Москву.

Снова выкатился на улицу, изображая пьяного, поймал такси, проехал двести метров до дома. Пусть думают — он теперь в одиночку шикует.

Наталья мылась в ванной. Раскрытая сумочка с деньгами в банковских перевязках лежала на столе, рядом с документами.

— Летим ночью… — сказал через дверь Андрей Наташе. — Я сейчас на телеграф, позвоню знакомому администратору в Москву. Никому не отпирай.. — И снова вышел на улицу, шатаясь и руки свесив, как бы совсем уже невменяемый. Повернул к центральной почте, скользнул за дверь с надписью «МЕЖДУГОРОДНИЕ ПЕРЕГОВОРЫ», вынул из записной книжке вложенную туда телеграмму Лексутова с номером телефона (из тщеславия не выбросил). Как его зовут? Юрий Владимирович? Да, да, как покойного Андропова…

Бывают случаи везения.

— Аллё-у?.. — Трубку в Москве сняли. И это был, конечно, он, шарик с дребезжащим смехом. — Если дама, сразу говорите уменьшенное имя…

— Мне бы директора антимонии, — Андрей нарочно не представился. — Звоню из глубины сибирских руд…

— Постой, постой! Уж не второй ли это Ойстрах или не третий ли Паганини, если Ойстрах был вторым Паганини?.. Но, милый! Сейчас никаких конкурсов… Ты опоздал! Список утвержден!

— А за бугром? — тихо спросил Андрей.

— За бугром? Где доллары в реке цепляют багром? О-о, ай андестед!.. — заливаясь смехом, закричал Лексутов. — Ми будем обсуждать.

Договорились, что завтра, в двенадцать часов дня он ждет Андрея и Наташу возле гостиницы «Украина». Номер закажет.

Андрей снова вернулся, петляя, к своему дому, постоял, держась обеими руками за бетонную стену дома. Лишь бы не переиграть — если милиция схватит, пропали билеты. И удостоверение спортобщества «Труд» не поможет. Они уже поняли, как оно оказалось у скрипача…

А насчет Наташи пусть продолжают гадать, когда же она успела от него выскочить и куда могла деться.

Оглядываясь, вошел в квартиру — мокрая, румяненькая, чистая Наташа встречала его, лежа на раскрытой постели.

Андрей от смущения угрюмо поделился своими тревогами. Не ворвутся же эти люди сюда под каким-нибудь предлогом, например, напялив милицейскую форму.

— А я им вякнула, что после тебя в парикмахерскую закачусь… — замурлыкала Наташа. — Ты говоришь: глупая, а я соображаю. — Пусть бегают, парикмахерских в городе до фига…

Андрей обнял ее и шепотом рассказал о своем звонке в Москву.

Они проспали до вечера… Уже в темноте, не зажигая света, привычно собрали чемоданы. Надо было теперь каким-то образом выбраться в аэропорт.

Андрей снова потащился на улицу, уже как бы протрезвевший, с больной головой. Долго стоял на углу, приложив ладонь к сердцу. Наконец, ему повезло — шла мимо белая длинная машина с красным крестом. Приплясывая, как от нетерпения, Андрей замахал руками — «скорая помощь» остановилась.

— Если есть время, отвезите больную жену в аэропорт… летим на операцию. Заплачу сто долларов.

— Сто? — хмыкнул водитель и обменялся взглядом с сидевшей рядом девчонкой в медицинском халате. — Подходит.

Машина, сообразуясь с жестами Андрея, завернула во двор, подкатила прямо к подъезду, Андрей метнулся за Наташей, она в сумерках скользнула в салон, легла, Андрей забросил ей в ноги вещи, и «скорая» выкатилась на улицу. Со стороны можно было подумать совершенно однозначно — увозят больного.

Через полчаса они уже были в аэропорту — проехали, не останавливаясь ни возле поста ГАИ, на даже перед красным светофором.

Андрей и Наташа, не оглядываясь, стараясь держаться как можно уверенней, зарегистрировали билеты с чужими паспортами и прошли на посадку, в самый дальний угол темного коридора, где светились красные буквы «РЕЙС 14». Сели на скамейку спиной к проверяющим.

Если вдогонку люди «племянника» приедут в аэропорт — ни в каких списках фамилии Сабанов и Мамина не числятся.

Но волнение не давало спокойно сидеть. Кто-то со стуком опустил рядом тяжелый кованый чемодан — беглецы вздрогнули. Объявили по радио: «Гражданку Потапову просят подойти срочно к справочному бюро» — Наташа нервно засмеялась, шепча Андрею: «Я не Потапова?..» И когда, наконец, их повели и провели в самолет, и самолет оторвался от бетонки, Наташка повернулась к Андрею и бросилась его целовать. Все-таки она его любит. Любит.

……………………………………………………………………………………………..

Лексутов стоял на ступенях крыльца гостиницы «Украина», сунув пальца в кармашки жилета, в белом костюме, белых ботинках, как кинозвезда на фестивале. Да он и был в мире концертов своего рода «звездой», хотя внешность имел довольно комическую — пузцо, галстук горбом, физиономия круглая как воздушный шар. Лишь улыбка немного странная — скалил то левую нижнюю часть зубов, то правую…

— Гений, бля!.. — завопил он, когда увидел Андрея с юной очаровательной женщиной. Мог бы и не ругаться. Но Лексутов из мгновенно вспыхнувшей ревности при даме изображал ковбоя. — Это твоя скрипка? — И показал, понятно, не на футляр с инструментом, а на Наташу. Засмеялся, играя нижней губой. — Все заказано, идемте. Деньги есть? Вижу по глазам, что куры не клюют.

Номер сибирякам достался огромный. Но Лексутов не дал им и оглядеться, забормотал:

— Сейчас надо ням-ням… а там и покалякаем! — Он всегда был обжора. Но даже его, бывшего сибиряка, удивила просьба Андрей заказать в номер обед.

— Шикуешь?

— Нет, — оглянулся на дверь Андрей. — Есть разговор.

— 0, о!.. — предвкушая особые тайны и, вместе с ними, повышенные комиссионные в виде литров коньяка, Лексутов потер ладошки. — Но здесь… — Он закивал на телефон. — Здесь… конечно, лучше… Но там больше воздуху. — И Андрей понял.

Они спустились в ресторан, сели в левой сумрачной стороне, у стены. Лексутов стал хмур, как премьер-министр перед заседанием проворовавшегося кабинета, размышляющий о необходимости укрепления законности и нравственности. Ведь если Андрей чего-то остерегается, значит, возможно, идет против Закона. В этом случае он, Лексутов, готов вникнуть и помочь, но только по старой дружбе. У него у самого жена, и не одна, и дети… Заказав щедрый обед (в частности, попросив принести осетрину, особо любимую Лексутовым — как говорится на его языке, «ням» первой степени), Андрей сразу же сказал тихо и твердо, потянувшись через стол:

— Юра. Мы должны улететь в Италию или Испанию, как можно быстрее. У нее есть загранпаспорт, а у меня нет.

— Три недели, — ответил не моргнув Лексутов. — При наличии шур-шура. — Он потер пальчиками, и стало ясно, что это означает.

Андрей покачал головой:

— Это имеется… немного… Но нам бы быстрее. Есть, правда, еще чужой загранпаспорт… мне дал приятель… он похож на меня…

Лексутов отрыл рот и замер, как поющий музыкант на картине Матисса. Закрыл, открыл и прошептал:

— Ксива не в розыске? Если в розыске, могут завернуть сразу в Магадан… Рискнуть, конечно, можно… — Он, театрально откинувшись, замолчал.

Официант принес коньяку, закуски, старые приятели выпили, Наташа напряженно улыбалась, как куколка, время о времени бегая глазками по люстрам или соседям.

— Покажи… — Взяв у Андрея паспорт шахтера, Лексутов внимательно оглядел фотокарточку. — Н-да. Но лучше бы тебе сделать настоящий… Тысяча баксов — и одна неделя. Три тыщи — три дня…

Андрей и Наташа переглянулись. Сказать, что у них денег хватит, не стоит. Да и там, за рубежом, надо будет на что-то жить.

Прекрасно улавливая их мысли, но понимая и то, что им не терпится улететь, и что сэкономленная разница наверняка достанется ему, Лексутов, как бы размышляя, проговорил:

— Позвольте, господа… А если через турагенства? Там дают вообще на всех одну коллективную визу… могу договориться… Иной раз и в паспорта толком не смотрят. Пойдет? Но переговоры с этими девицами тоже стоят шур-шуров.

Андрей кивнул. Это предложение ему понравилось не из-за экономии даже, а надежным заслоном толпы. Это реликт советской эпохи — группа. Всегда их пропускают в любые двери, окликая, как баранов.

— Ням-ням… — Лексутов схавал мигом кусок осетрины и, осматривая стол, пробормотал. — И лучше… лучше в Италию. В курортном городе Пезаро через месяц фестиваль памяти Россини… Ты бы мог там выступить, и уж эти шуры вернешь. У меня там дружок, Коля Тартини… синьор Тартини, директор театра оперы… Я ему позвоню, он тебя вне конкурса вставит… Еще не разучился пиликать?

Андрей заволновался.

— А какая программа?

— Какая может быть программа? Россини. Наверное, вариации на темы «Севильского цирюльника» или еще что-нибудь… Это не совсем конкурс праздник, фестиваль. Но платят хорошо. — Лексутов смел с тарелок нежную семгу, язык, маслины, побарабанил короткими пальчиками по столу. — Итак, я тебя устраиваю в группу, которая летит в Рим по линии «Аззура Виаджи»… и все будет о кей и грация, синьоры… Постой!.. — вдруг воскликнул он. — А не ты ли увел у вашего сибирского князя тьмы его красотку, а потом и застрелил его?!

Андрей напряженно улыбался.

— Да, да, — отрывисто ответил он. — Горохом из трубочки. А еще лучше шариком жвачки из рогатки.

— Шучу. Да куда уж нам, хилой интеллигенции… — Лексутов, взяв деньги и паспорта, уехал. Андрей с Наташей поднялись в номер. Идти в Москве никуда не хотелось.

Шутить-то он шутит, да вдруг… Нет, не должен заложить. Да и некому — Мамин мертв… Лишь бы не завернули с чужим документом на контроле. Могут и вправду арестовать…Но если бросаться тысячами долларов, заказывая новый паспорт, запросто влетишь под «колпак» опасных людей. Да и кто сказал, что документ оформят за три дня? Наверняка будут тянуть жилы. И как раз появятся гонцы из Сибири. Нет, нужно немедленно уезжать из Москвы. Лишь бы не остановили на контроле…

Не остановили.

В жаркий желтый летний день Андрей и Наташа вышли из самолета в римском аэропорту с группой туристов. Стояли, жмурясь от сильного света, на раскаленном бетоне, и никак еще не могли поверить, что они вдали от России.

28

В город Пезаро их везли целый день — он оказался далеко, на севере Италии. Но дорога выпала чудесная — сквозь оливковые рощи, мимо зеленых гор с белыми пастями карьеров, где механизмы под ногами не валяются, а все прибрано… сквозь крохотные города с таинственно опущенными жалюзи на окнах, мимо виноградников и желтых свежевспаханных полей (неужто готовят уже под новый урожай?)… А затем автобус выскочил к морю и снова убежал от него, и море двигалось справа вдали, как некое сверкающие живое тело… А вот оно и рядом, у самой дороги, развернулось до горизонта в слепящую прозрачную бездну, на которой еле заметны белые паруса…

— Господи, неужели мы в Италии?.. — шептала Наташа.

Они сидели, взявшись за руки, как юные новобрачные, и глазели, и восхищались… Только сейчас отпустила тревога, или сказать вернее — медленно отпускала, рывками, частями, как отпускает гриппозный жар после сильной инъекции, или, как бывало, отталкиваясь, вырываешься во сне из пасти огромной рыбы…

Паспортный контроль в аэропорту Шереметьево Андрей прошел, старательно улыбаясь и почти не дыша. Но то ли в самом деле к туристическим группам внимание ослаблено, то ли у пограничников в компьютере нет данных о всех потерянных в России паспортах, а то ли просто проверяющая девица оказалась рассеянной, но Андрей первым выскочил в «нейтральную зону». Они с Наташей договорились: если его задержат, она сразу же возвращается в зал ожидания, и если его посадят, нанимает адвоката, сама будет носить передачи… Но Андрей миновал страшную кабинку, и через минуты три к нему присоединилась Наташа. Ее, конечно, тоже могли тормознуть под каким-нибудь предлогом, если длинные руки маминцев простираются до служб аэропорта Шереметьево. Но, видимо, кишка тонка. Ах, конечно, было бы лучше, если бы и Наташа вылетела по чужому загранпаспорту (спасибо Тёпе Богомолову из Новосибирска), но в этом случае риск удвоился бы… Главное, выскочили из России. А где они теперь будут жить, племянничку никогда не узнать.

Отель «Санта Мария» стоял вблизи от моря, его отделяла от песчаного берега лишь узкая гряда деревьев, да рельсы электрички, над которыми в небе брезжил виадук — по нему шли полуголые люди в темных очках.

Устроившись в маленьком, но уютном номере (с балконом, кондиционером!), Андрей с Наташей сразу же разделись, обнялись, напялили купальные принадлежности, сунули в сумку полотенце, очки, документы, деньги… нет, деньги и документы сунули в боковой кармашек чемодана, отломив пластмассовое колечко с замочка молнии, чтобы труднее было открывать… и выбежали на улицу, где стоял знойный дух магнолий, солнцезащитных кремов и хлорки… А вот и море, море!

— Господи, неужели мы сейчас туда зайдем?. - сказала Наташа. — Слушай, а на сколько нам хватит денег? Мы же обратно не полетим?

Они зашли в ласковую зеленую воду и стояли, обнявшись.

Заказывая путевки в Москве, Андрей и Наташа, разумеется, не могли сказать, что останутся, — оплатили и обратные билеты. Через две недели, продлив проживание в отеле, они эти билеты перерегистрируют на другой, более поздний срок, а там будет видно…

Море после самолета укачивало, как самолет. Песчаное дно было твердым и чистым. Гряда черных огромных камней, отгораживавшая место для купания, пестрела чайками — седые гордые птицы смотрели на плавающих и не боялись их.

Оставив сомлевшую жену на пляже, на лежаке под зонтом, Андрей пробежал в номер, оделся, как подобает для представительства, и пошел узкими улочками искать театр имени Джоакомо Россини.

Скрипка была при нем. Кстати, пришлось, конечно, заплатить деньги в московском музее им. Глинки, чтобы его выпустили с нею за границу. «Достояние культуры…» Ах, вот если бы у него был Страдивари… Когда-то попробовал поиграть на скрипочке, с которой приезжал в Сибирь Виктор Третьяков. Божественный звук.

Из переулка выскочила старушка на велосипеде и пела. Прокатил на мотороллере парень, он орал во все горло «О, соля мия». Надо будет непременно рассказать Наташе. Какой чудный город, какой чудный народ.

Синьор Никколо Тартини оказался почти копией Лексутова — такой же толстенький, в костюме в обтяжку, только улыбка у него трагическая, а уж черные глаза и вовсе, как у похоронившего если не любимую супругу, то доброго соседа, и не далее, как сегодня, час назад… Оказывается, ему уже звонил синьор Лексутов из Москвы, и разумеется, синьор Тартини включит синьора Сабанова в программу… Ноты? Ноты он даст.

Синьор Тартини по-русски знал всего два-три слова, говорил то на немецком, то на английском, чтобы гость понял.

Андрей по русской привычке предложил, сконфуженно размахивая руками, посидеть в ресторане.

— О, амиго… если нет возражение, вечером… — И синьор Тартини приложил ладошки к щеке. Сейчас жарко, он пойдет спать, спать, это у них называется час сиесты.

И внезапно только сейчас до Андрея дошло: фамилия у директора — как у знаменитого скрипача и композитора Италии 18-го века Тартини! Уж не родня ли? Это судьба? Рок? И страшно стало Андрею. И нельзя было не спросить:

— Синьор… сорри… А вы не родственник великого Тартини? Который сочинил «Трели дьявола»?.. — как сказать «трели»? — Тремоло дьябол?

— О!.. Джузеппе Тартини? — Синьор понял. Он заиграл пальцами в воздухе, закивал, глядя на русского смеющимися ласковыми глазами (какие они славные у итальянцев). - Ci, ci. E del tutto possibile.

Если английское «импоссибл» — невозможно, то, видимо, итальянское «поссибиле» — возможно? Надо же, как мал мир, как близко всё во времени…

Взволнованный Андрей с нотами и со скрипкой, даже не переодевшись (да и не будешь играть на скрипке голым!), вернулся на пляж к Наташе.

— Миленькая моя!..

Она спала. Андрей завернул брюки выше колен, вынул скрипку из футляра, встал на колени и тихо заиграл «Аве, Мария». Вокруг плескалась вода, визжали дети, хохотали женщины, но у него не было ощущения, что ему мешают, да и он вряд ли кому мешал. Наташа открыла глазки, улыбнулась, как Золушка… Андрей заиграл весело и быстро знаменитый «менуэт» Моцарта… И услышал, что за спиной аплодируют.

Обернулся — некие синьоры и синьорины стояли улыбаясь и кивая. Ребенок подошел и бросил в раскрытый футляр от скрипки несколько монет. Андрей смутился, присел, хотел было собрать и вернуть, но приблизились еще и молодые в шортах люди, сверкнули черными очками, бросили доллар… «Господи, да если что, если мы все прокутим, я тут смогу зарабатывать!» — весело отметил Андрей. О, если бы он знал, что скоро, очень скоро так оно и будет… Но автор просит не казнить его (автора) за неожиданно вырвавшуюся горькую реплику и возвращает действие в тот день и час, когда счастливый Андрей играл на пляже, окруженный полуголой толпой.

Итак, у него было все: и красавица Наташа, смотревшая на него обожающими глазами (и привычно-смешно качавшая левой ступней…), и отсутствие врагов, и скрипка, и удача, и ноты, и обещание директора театра дать ему возможность сыграть на фестивале памяти Россини.

Ночью они толком не спали — сладостно истязали друг друга, бежали, мокрые, под душ или, сдавленно смеясь, мимо дежурной в страшное восхитительное под луной море…

Но ровно в семь, с первыми лучами солнца из слоистых туч над Адриатическим морем, Андрей брал скрипку и шел репетировать по нотам. Чтобы не мешать людям в отеле, он играл на берегу, но чтобы его не отвлекали и не смущали денежным подаянием, не брал с собой футляра. Впрочем, ему все равно сыпали монетки — к ногам в песок.

Но беспокоило другое — Андрей мгновенно убедился: месяцы халтуры и безделья не пошли даром, он потерял форму. Фантазии на темы Россини играть (как и петь его) надо легко и изящно — так летают ласточки над водой. Сочиненные кем-то каденции были такими ажурными, а темп таким высоким, что Сабанов с трудом одолел за неделю первую фантазию. А еще надо хотя бы одну… и, если повезет, что-то на «бис».

На «бис» можно басовую партию учителя музыки, этого смешного идиота дона Базилио, который поет арию о сплетнях… сделать на басовой струне, как на виолончели…

Наташа мужу не мешала, купалась, лежала рядом в песке, вся зарывшись в него — только головка с растрепанными золотыми волосами торчит… С Наташей играли дети, как с горой или рыбой-кит.

Правда, однажды Андрея смутил чей-то напряженный взгляд — он покосился, но рослый молодой человек отвернулся. Незнакомец был в черно-красных плавках, на шее цепочка с крестиком, отлетевшим на затылок. Что ему надо? В руке итальянская газета. Это хорошо, что итальянская… Понравилась молодая женщина? Катись дальше, Казанова с волосатыми ногами. Правда, для итальянца высоковат…

Ревнивым становишься старичок Сабанов. Но Андрей тут же и забыл о молодом человеке. Тем более, что он на глаза ему больше не попадался…

Другое обстоятельство озаботило Андрея. Он вдруг с ужасом обнаружил — у воды скрипка явно отсырела, звук глухой, хотя дни стоят испепеляющие… Надо уйти подальше от берега. И Андрей стал играть под зеленой брезентовой крышей склада зонтов и шезлонгов. Ему это разрешила со снисходительной улыбкой жена хозяина этой части пляжа, синьора Лаура (имя-то какое!), маленькая, загорелая, в простеньком платьице, похожая на состарившуюся Наташу, только глазки черненькие… А может, это та девчонка из родного села, Аля Киреева, вышла замуж за иностранца и здесь живет?

Не сходи с ума.

Андрей продлил еще на две недели срок проживания в отеле «Санта Мария», переоформил авиабилеты на Москву, потому что две недели уже миновали, как сон, а группа москвичей, в составе которой приехали сибиряки, улетела домой…

Но вот и наступил последний вечер перед торжественным концертом. Андрей решил дать отдых себе — они с Наташей впервые вышли погулять по городку Пезаро.

Какой дивный город! Быстро наступают сумерки, жары уже нет, засветились крохотные кафешки под зонтиками. По узким, как коридоры, улочкам медленно катят на велосипедах симпатичные старички и старушки и мурлычут арии. Кто-то и во весь горло поет, пусть немного дребезжа голосом, но слух у всех идеальный… Пролетел на мотороллере в синей рабочей робе парень — звонко прокричал: «Vo-olare-e!..» Даже Андрей знает, что это означает: «Ле-чу я…» — есть такая песня. А вот площадь перед муниципалитетом… Вокруг работающиего фонтана замерли странные скульптуры — бетонные плоские блины в два человеческих роста, вот-вот покатятся, задавят… но туристы смело лезут под них, приседают, фотографируются… А пожилые итальянцы со своими велосипедами уже здесь, собрались около газетных стендов, о чем-то возбужденно говорят… Наверное, о политике. Хотя зачем им политика?! Скорее всего — о женщинах… Конечно же:

— Ragazza, ragazza… — Как они страстно жестикулируют, сверкают глазами, вскидывают сухие кулачки… Милый, доброжелательный народ. Никто не огрызнется на тебя, зеваку, даже не покосится. Все веселы, всем хорошо.

А молодежь — у моря. Девчонки в коротеньких юбках, парни одеты очень просто, едят немецкое мороженое (оно лучше), дремлют на траве у странной статуи, изображающей некие округлые формы, целуются на каменных скамейках. Их велосипеды и мотоциклы валяются у ног, прислонены к парапету. Рядом скачет музыка — танцы… Местные и приезжие в одной толпе. Много русских — ухо так и вылавливает в вечернем гуле родную речь:

— Мам, а тут компьютерные игры…

— Миша, на улице ничего не покупай!

— Смотри, сколько серебра! Это серебро или что?..

— Таня, не смей разговаривать с незнакомцами!.. Может, это наши?!

— Ты пробовал «кьянти»?

Андрей с Наташей бродили кругами и оказались под темным собором, он до небес, от него холодом веет и собачей мочой. Мимо проходят благообразные медленные люди. Зажглись фонари. В некоторых учреждениях и магазинчиках опускают металлические шторы. Но глаз успевает увидеть на сверкающих витринах огромное количество книг о музыке — на обложках портреты Россини и Верди, Паваротти и Марии Каллас… и лазерные диски… и ноты, ноты… А это что?! Наташа первой увидела:

— Андрей, скрипки!..

— Где?! — И верно — светится широкое окно, за ним — мастерская, полки, стенды, всё увешано золотистыми скрипками и виолончелями, как в детстве — колхозная выставка снопами… И сидит немолодой уже человек в очках, похожий длинным лицом и сутулостью своей на покойного дирижера Мравинского, что-то поправляет резцом на доске. А вокруг заготовки на длинных столах — желтые деки, черные грифы… И станки… вот круглопильный… вот фрезерный… Боже, какое счастье! Сколько музыки! И какая молодчина Наташа — увидела. И не только увидела — дернув за руку, спросила:

— А твою главную жену… — хихикнула и продолжила. — … этот папа Карло свинчивает, сколачивает?

— Склеивает, склеивает! Свинчивать нельзя, слишком близко к слову «свин»!.. Андрей благодарно обнял ее.

— А у меня папа был столяр. Я всякие клеи помню.

— Да? А был у него клей, например, мездровый… из сухожилий и хрящей? Или рыбий — самый лучший на свете! Вываривают из головы осетра! — Мастер за окном поднял голову. — А знаешь, какие смолы здесь применяют? Сандарак…

— Сандарак, — восхищено повторила Наташа чудесное слово, сама обнимая мужа.

— Бальзам… Щеллак… Воск!..

— Воск!.. Я очень люблю мед. И тебя.

— А из какого дерева делают? Белый клен берут…

— Клен ты мой опавший? — встав на носочки, дышит Андрею в ушко.

— Клен ты мой опавший. Явор… бук… граб… Обечайки гнут из березовой фанеры… Для смычков идет бразильское красное дерево… Очень, очень сложная штука — скрипка! Именно как женщина!

Разглядев, что перед окнами остановилась некая счастливая парочка, мастер снял очки и, закинув голову, устало посмотрел на Андрея и Наташу. И неожиданно улыбнувшись, послал воздушный поцелуй этой молодой, розовой от загара русской женщине… И Наташа ответила тем же.

Андрей не узнавал жену — она так изменилась за последние дни, стала почти мгновенно понимать его, смятенного, то горделиво пребывающего в своем космосе, а то слабого, потерянного, молящего о женской милости… Он обнял Наташеньку сильно, как обнимают в юности, чтобы полнее ощутить ВСЁ ее и свое через одежды…

Какой славный городок! Как они сегодня хорошо побродили… И колдовского красного вина выпили в каком-то баре, и гитариста с микрофоном на шее послушали… Правда, возле светофора, на мигающем желтом свету, случилось и не слишком приятная встреча. Приглядевшись к Андрею и Наташе, к ним подскочил сухонький старичок в белом костюме:

— Русские?..

— Да, — улыбнулся Андрей.

— Родину бросили?! Насовсем?.. — завопил незнакомец. — По глазам вижу — молодец! Такой же негодяй, как я!.. Я — потомственный дворянин, я здесь, в Италии живу и радуюсь, а вы погибнете — это вам возмездие!..

— Он сумасшедший… — в страхе прошептала Наташа, пытаясь оттащить мужа подальше от старичка. Но тот заступил им на асфальте «зебру».

— Лучше бы я в лагерях отсидел, без зубов остался, но с чистой совестью вышел на волю!.. Ха-ха-ха!.. А вы еще попомните меня, предатели Пушкина и Чайковского, Блока и Менделеева!.. — старичок в белом, наконец, побежал в переулок.

Господи, каких только людей не раскидало по свету… Но сейчас времена другие. Захотим — и вернемся в Россию.

А море катит прозрачные зеленые глыбы под луной… и хочется жить именно здесь, жить долго и счастливо. И кажется, для этого теперь есть всё!

Но последнюю ночь перед фестивалем Андрей провел в тревожном полузабытьи. Как мы уже отмечали месяц назад, сны ему перестали сниться. Однако сегодня привиделось явственно: он стоит со скрипкой в темноте, прислонясь к стене, уходящей до небес… и вдруг чувствует, что эта стена дышит как живая, и только сейчас понимает — она покрыта шерстью, как кожа огромного жаркого существа…

Утром Андрей пришел к директору Тартини с просьбой посоветовать: нужно ли ему покупать фрак? Или сойдет обычный костюм? Синьор трагически округлил угольные глаза и посоветовал купить фрак:

— Si, si… marsina…frac…

Пошли втроем (с Наташей) по магазинам, но нигде фраков не было, а имелись в продаже только легкомысленные пестрые пиджаки и белые штаны.

Синьор Тартини щелкнул пальцами, как будто выстелил из двух пистолетов, — он вспомнил про свой старый фрак, который, возможно, подойдет для Андрея, синьор носил его лет двадцать назад, когда сам был худ, как Андрей. Он попросит свою домработницу принести его в отель к Андрею. Пусть синьор Сабанов ждет.

Но Андрей совсем забыл, что в отеле он живет под фамилией Лыков. И когда, прождав час, совсем случайно он увидел с балкона, что перед входом в отель растерянно топчутся сам синьор Тартини и женщина со свертком, выскочил к ним красный от неловкости.

— Простите… Но я… я тут живу остановился под фамилией Лыков… Это другая моя фамилия. У нас так бывает.

— Pseudo'nimo?.. — ахнул доброжелательный директор. — Cabanov-Likov? Э-это каак Nemirovitz-Dantcenko?

— Си, си.

Поднялись в номер, женщина осталась в коридоре, Андрей надел фрак директора, фрак подошел, но был короток. Андрей выглядел в нем смешно. А заказывать, шить новый уже было поздно…

Синьор Тартини простонал, закатив глаза, и объявил, что сделает так: он назовет фамилию гостя, но скажет уважаемой публике, что синьор Сабанов только что из морозной (это в июле-то!) Сибири, и он выйдет в свитерке, джинсах, чтобы поразить всех исполнением солнечного Россини. Контраст может даже принести пользу.

Открытие фестиваля было назначено на два часа дня. Суеверный Андрей (чтобы не отвлекаться, быть максимально собранным) попросил Наташу ждать его на пляже.

Так и сделали.

Андрей никогда, конечно, не забудет, как за малиновыми кулисами он ждал своей очереди, как нарядно одетые музыканты Италии, в лаковых черных туфлях, поскрипывая, проходили мимо него на сцену и играли Россини. И публика устраивала им овации.

Когда синьор Тартини лично назвал фамилию своего сибирского друга, Андрей едва не выронил на пол скрипку. Подхватил на лету и, сердясь на себя, вышел на ослепительную сцену, и продолжая сердиться на себя, в темпе чуть быстрее, чем нужно, вихрем, легкими штришками (так, наверное, ангелы чистят щеточками зеркальные ботиночки Бога) выдал первые такты изумительной музыки… и продолжил темп, и все же выровнялся, даже нарочито замедлил ритм, запел смычком, как меццо, как поет эту мелодию лучшая исполнительница Розины Тереса Берганца… И сразу же — ликуя и сломя голову — в финал! В сверкание льда или снега, или фонтанов Италии с оскаленными львами…

Ему похлопали, но без восклицаний «брависсимо», которые звучали минуты назад… Андрей сыграл на низких нотах арию учителя музыки, похохотал на струнах, чертовщины какой-то добавил… вряд ли они слышали басовые каденции… И зал, наконец, обрушился на него аплодисментами. И когда закричали «бис», «браво», нарочно сыграл не из ожидаемого репертуара, а кусочек из «Вечного движения» Паганини — когда-то Андрей исполнял его не хуже Гидона Кремера…

Недоуменная тишина треснула, как театральный занавес. Андрею аплодировали стоя несколько молодых женщин, очень красивых, с черными жемчугам на шее и на голых руках…

После перерыва жюри объявило оценки: Сабанову присуждена вторая премия в размере 20000 долларов. Обнимая его, синьор Тартини прошептал (и Андрей понял его):

— Первым должен быть итальянец… chiaro?.. понимаешь?.. Но и вторым должен быть итальянец… но стал — tu! Ты — настоящий итальянец!

До банкета (он был назначен на восемь вечера) оставался еще час. Денежный чек Андрею получит завтра в бухгалтерии театра, по предъявлению паспорта. Сабанов побежал в отель. А добежав до отеля, передумал заходить в номер — ринулся на пляж, к своей красавице.

Проскочив над рельсами по мостику, размахивая скрипкой, закричал вечереющему огненному морю:

— Победа!.. — Но где же Наташенька? На берегу уже малолюдно — народ расходится ужинать.

— Победа! — крикнет он ей. Или нет… с угрюмым видом опустится рядом на песок. Нет, не стоит пугать… Улыбнется, поцелует и шепнет: — Нам теперь хватит денег на год жизни…. А там видно будет. Заработаем!

Он бежал мимо пустых пластмассовых лежаков, увязал в песке и думал под раскаленным небом Италии, что надо бы купить все-таки скрипку получше… Может, здесь даже со Страдивари повезет… или с инструментом Гварнери…

И еще думал о том, что именно сегодня напишет, наконец, матери письмо…

— Наташенька! Открой синие глазки!..

Он ее не сразу нашел. Она лежала вдали от воды, в стороне от звездчатой тени зонта, в неостывшем еще песке, только голова торчит из песка. Наташе нравится так закапываться. Правда, его сразу смутило — почему и лицо в песке. Наверно, дети рядом баловались, она любит детей. Но что это, что?.. На правом виске у нее — красная скобка… будто помадой мазнули… и рядом бутыль валяется, большая, черная, из-под испанского шампанского… Они ее ударили? Они…

— Наташенька!.. — Андрей упал на колени, приподнял ее, пытался послушать сердце, мешала газета, невесть зачем сунутая под ее купальник… отшвырнул — не было слышно ничего… Андрей уже все понял, но не мог, не желал поверить… Он обернулся — газета… да, это не Наташенька воткнула ее себе под материю… и газета вовсе не итальянская — как страшный сон, знакомая «Сибирская газета». Так сказать, привет с Родины.

Когда Андрей с женой на руках вернулся в отель, чтобы вызвать полицию (на пляже ни до кого не докричался, люди не понимали иностранца), номер был приоткрыт — здесь побывали люди. Конечно, те же изверги. Андрей сразу увидел на столике, под зеркалом, выпотрошенную сумочку жены (а должна она висеть в платяном шкафу, нарочно прикрытая платьем Наташи, в ней были деньги и все паспорта)… Он стоял с мутящимся сознанием посреди комнаты, удерживая на весу холодную, ставшую вдруг тяжелой Наташу, и скрипка его, каким-то чудом не забытая на пляже, висела на левом онемевшем мизинце. Андрею что-то кричали в уши вошедшие вместе с ним работники отеля. Появился и полицейский…

Без документов и без копейки в чужой стране — один мертвый и один живой человек.

За что?! Будьте вы прокляты!..

Тебя я проклинаю, небо!

Бог, бородатая змея!

И ты будь проклята, нелепо

как блядь разверстая земля.

И пьяный Сатана меж вами

на парашюте, дым петард…

И ангел не с двумя крылами —

одно заложено в ломбард.

И вы, святые херувимы,

в лучах, как в ярком гамаке.

И ты любовь — «не струйка дыма»,

как пел Утесов вдалеке…

И человеческая зависть,

аж до седалища остро

грызущая, как травку заяц,

съедающая все нутро!

И человеческая верность,

которой нынче грош цена…

И ты, под алтарями бедность…

и глупых старцев седина…

Лишь музыка одна — останься,

звени во мне и вкруг меня,

простой мелодией романса

и треском страшного огня.

Лишь музыка одна — вовеки

и услаждай, и укрепи!

Твои необратимы реки,

и вечен звон в твоей степи…

Но что мне арфа золотая

и скрипки колдовская нить,

когда я горько понимаю —

мне не с кем счастье разделить?

Без женских глаз, ночного хмеля,

без милого ушка впотьмах

нет Моцарта и Рафаэля,

нет храмов, вставших на холмах…

Вернешь ты мне, Господь суровый,

любовь несчастную мою —

и в тебя поверю снова,

век на коленях отстою.

Но нет любимой… мир огромен

и как после пожара пуст.

И только ветер воет: Амен…

и лишь проклятья рвутся с уст…

Где этот дьявол бородатый,

в веках танцующий козел?

Но я не сам ли, виноватый,

к нему в отчаянье пришел?

Да ведь и «Бог», с которым встречу

ты праздновал не враг ли он

в обличье светлом?..

Правда, речью

отменно свят, зело умен.

И ангел с личиком подранка,

и младший совестливый черт

всё есть подмена, всё обманка,

как осетрина пятый сорт.

Все это мы уже видали,

платили кровью в простоте,

ну, новы разве что детали,

и те невнятны в темноте…

А истинного-то владыку

нам ведать вовсе не дано.

Лишь книга есть. И эту книгу

вкушай как хлеб и как вино.

Лишь Книга есть.

Чрез те страницы

смиренно ощути лицом

сияние его десницы:

прочел? А прочее — потом.

Прочел? Покаялся за бредни,

за легковерие и блуд?

Нагой, как рыба в старом бредне,

стоишь — пока не призовут…

Но — призовут! Господь прощает,

когда уж не осталось сил…

Ну, а покуда вопрошает

как гром со звезд и из могил: —

Ты понял? Расскажи, что понял? —

Я помню, желтую в глуши

монетку дьявольскую поднял —

и не лишился чуть души.

Еще я понял, что на рынке

на черном не купить талант.

А если есть он — в Книге, в Книге

найдешь поддержку, свет и лад.

А есть он, дар необычайный

в любом, кто верует в добро!

Как не вопил бы недруг тайный,

напялив на рога ведро.

Как ни стращал бы рыжий ворог,

сверкая глазом из угла.

И Люцифер не жег бы порох

на языке… Уходит мгла.

И слаще меда, громче молний,

играет музыка моя —

лишь потому, что помнит, молит

любовь моя и за меня…

И это не она ль выходит

из воздуха и из цветов,

еще пока вся — свет и холод,

но вот я слышу шум шагов?..

И это не она ль, живая,

раскинув колокол волос,

ко мне приникла, обнимая,

и я как из земли пророс?..

И не подвластны мы распаду

и не простимся мы вовек

среди немеркнущего сада —

мы, двуединый человек,

счастливый, с четырьмя глазами,

детей несущий на плечах!

И блещет музыка над нами —

играет Моцарт при свечах!

А мы уж с восемью руками,

в сиянии — к лицу лицо,

как сквозь века — под небесами —

катящееся колесо!

А вдруг и звезды, те и эти,

летящие во все края,

всё это — люди — в Высшем свете —

Божественного Бытия?!.

КОНЕЦ

― МИНУС ЛАВРИКОВ ―

Книга блаженного созерцания

1

Миня, низкорослый мужчина лет сорока, с преувеличенным вниманием круглых глаз ко всему на свете, вышел на лестничную площадку и очарованно остановился — подъезд сверху донизу вновь выбелили и покрасили, панель пропустили салатного цвета с синими морскими волнами, под потолком не лампочка голая сияет, а люстра, скромная пусть, но все же — с тремя светящимися каблуками красавица. Окно, выходящее во двор, на детские качели и горку, блещет, как хрусталь, на подоконнике три горшочка с цветами — синим, белым и красным, — получается прямо — таки флаг России.

Спросите у Мини, откуда такой показательный патриотизм при нашей бедности? И он ответит, хотя и торопится: все зависит от людей, господа. Лично Михаилу Лаврикову на соседей всегда везло. Лет пятнадцать назад он гордился, что живет дверь в дверь с секретарем горкома, белобрысым важным пеликаном в итальянских вишневых туфлях, поэтому, наверное, в подъезде всегда было чище, нежели в других подъездах. И пьяные не заходили, так как здесь, по слухам, все время ненавязчиво дежурили люди в штатском из «органов».

Правда, Миня с женой Татьяной пребывали в однокомнатной квартирке, а секретарь — в трехкомнатной… ну и что?

Зато теперь Миня с Татьяной и дочкой проживают в двухкомнатной, и не абы где — этажом ниже под известным вором в законе по кличке Балалайка, ныне депутатом, отдавшим в связи с избранием во власть все рынки и бензозаправки своей жене. Добавим для интересующихся: у вора в законе квартира с двумя выходами, имеется дверь и в другом подъезде, он купил на одном этаже две квартиры и соединил. Таким образом, может выйти хоть в тот, хоть в этот подъезд. И надо сказать, в обоих подъездах теперь чисто и тихо, даже слишком тихо. Этого невысокого щекастого человека с красными ушами все побаиваются, хоть и улыбчив, как дитя, конфеты маленьким раздаривает…

Впрочем, некогда, некогда. У Мини сегодня особенный день, роковой день, великий день. Если повезет, то вскоре он станет миллионером. Да-с, да-с! Он нацепил темные очки и, подняв голову как слепой, вышел из подъезда в ливень зеленого солнечного света. Постоял минуту, со страхом зыркая по сторонам, сильно прижав левым локтем к боку висящую на ремне старую сумку с молниями. В ней, в этой неказистой сумке из кожзаменителя, деньги. Деньги и его, Минины, и спешно занятые вчера кое у кого в гараже, где работает, и рубли жены, лежавшие еще утром в секретере на случай болезни дочери или самого Мини, а самое главное — деньги, которые ему дали в залог под его квартиру, но об этом жена не ведает, да и не узнает никогда, потому что очень скоро Миня разбогатеет, и выручит назад квартиру, и всем — всем долги вернет, возвернет сторицей.

Кстати, почему говорят сторицей? Сто — понятно, а рица — это что? Бабушка Мини говаривала: всё в Божией руце… как бы руца — рука. Если возвернуть сторуцей — понятно. Он так и вернет. Миню толкнули, он мигом обернулся — нет, его случайно толкнули. На улице толпа, здесь останавливается автобус 3-а, как раз он и подкатил. Но нужно быть бдительным, вполне может оказаться, что в этой толпе кто — то уже знает, что именно в этот день и час Лавриков понесет деньги к металлургическому заводу. Хотя вчера и позавчера Миня нарочно всем твердил, что до воскресенья посидит дома, у него отгул, отремонтирует старый пылесос. А сегодня пятница! Он хитрый, Лавриков, он еще вам всем покажет.

Кто это? Нищенка дорогу заступила, старуха в черном, глазом угольным сверкает, ладошку розовую протянула. Хотел на счастье ей (и себе!) тяжелую монету с медным ободком подать — 10 рублей, — да остерегся… еще, не дай Бог, бандиты узрят, заподозрят, что у Мини в портфеле…

На днях один верный человек из Москвы (однокурсник Сани Берестнёва по московскому геологоразведочному институту) объявил в их узкой компании, что некий знаменитый немецкий то ли концерн, то ли холдинг собирается хапнуть на корню наш металлургический завод, дышащий на ладан. Однако об этом никто еще толком не ведает, кроме, конечно, самой дирекции завода. Вот почему хитрые жучки из дирекции срочно и скупают акции у своих рабочих. И самое время умным людям в городе (а Лавриков не глуп, о нет!) немедленно проснуться и огрести максимум акций у рабочих. Кое — кто из них и за бутылку отдаст бумажку, которая ни копейки дивидендов ему не принесла за все годы приватизации, а кто — то пусть за сотенку — тоже недорого…

Вот почему после потрясающего разговора в узком кругу Саша Берестнёв срочно стал занимать деньги, а Миня даже квартиру заложил. Хватит вам, Чубайсы, миллиарды заколачивать по знакомству, дайте и нам заработать на разнице цен…

— Как немцы — то приедут, — подмигивал человек из Москвы, бросивший геологию и занимающийся бизнесом, попивая коньячок и поглаживая себя по груди, — акции — фуякции — то не только у дирекции! И у вас!

Правда, почему — то ни Саня, ни Миня так и не удосужились спросить у залетного гостя, а что же он — то сам не желает попутно разбогатеть, тем более что в гастрономе, когда покупали коньяк, он как бы случайно показал пачку долларов. Уж запросто мог, разменяв на деревянные, приобрести кучу акций. Но, кажется, он торопился куда — то дальше лететь, в Иркутск или Хабаровск, да и старому приятелю Сане Берестнёву, видимо, пожелал уступить выгодную операцию…

Миня то шагом шел, то несся, оглядываясь и прижимая локтем к ребрам сумку с деньгами. Но почему он так спешит и почему оглядывается? Нельзя, нельзя! Посмотрев на него со стороны, кто — то запросто может догадаться, что у Мини в сумке большие деньги. И Миня старается выпрямиться, как демобилизованный офицер, и даже этак небрежно открыл молнию и закрыл — мол, ну и хорошо, лежите там бумажки. Как если бы газеты там покоились или даже старые носки.

Но стой, Миня! А есть ведь люди, которые читают по лицам. Цыгане, например, или, вернее, цыганки. Они как комарихи — это же комарихи кусают, а не комары. И это не цыгане — хорошие психологи, а цыганки. Вот если бы переженить русскую мужскую нацию на цыганках, мы бы очень скоро стали преуспевающей страной. У нас никакие бы чиновники ничего не украли. А куда деть русских девочек? А их бы отдать в жены цыганам, чтобы за свою жизнь они стали настоящими цыганками и вернулись в наш народ уже умными. И образовалась бы единая нация под названием, например, цыруссы…

— Ты что, сука?! В асфальте утонул?! — орал на него из машины какой — то обритый тип.

Оказывается, Миня замер на середине улицы, уже горит зеленый. Правда, Миня на «зебре», но кому — то надо поворачивать.

— Извините… — Прыжками, как козел, Миня одолел расстояние до тротуара и обеими руками прижал сумку — на месте. Ой — ой, он стал в последнее время задумываться, а это опасно. Интересно, здесь новый светофор поставили — цвет интенсивный, густой. Не то что старые советские — в солнечный день иной раз и не поймешь, красный горит или зеленый. Интересно, что за лампа? Ртутная? Или какой газ использован?

— Не подскажете?..

— Что?! — стремительно отскочил в сторону Миня.

— Как пройти на Маркса? — Ах, это вполне безобидный подросток, узкоплечий, но почему — то в черных совершенно очках. Зачем молодежь даже вечером, в сумерках, даже во тьме дискотек надевает солнцезащитные очки? Чтобы их глаз никто не разглядел? Но не у всех же синяки?

— На Малкса? — оживает, оглядываясь, Миня. Он иногда слегка картавит, если был рассеян или озабочен, вместо «р» призносит «л», так картавят дети. А порой и некоторые другие буквы путает. — Прямо и направо. А можно — назад и налево.

— А как ближе? — подросток уже, кажется, наглеет. Уж не вяжется ли он, не подослан ли какой компанией, которая в эти минуты смотрит на них из ближайшей подворотни. Миня покосился туда — сюда — да нет вроде бы. А подросток еще ближе подошел в своих черных. У них, у юнцов, рассказывают, теперь случаются не только шила или заточки, а и шприцы с химией — укол, и ты теряешь сознание.

Лавриков, привычно улыбаясь радостно — дружелюбной улыбкой, отступил и быстро пошел прочь. Догоняет или нет? Уже с другой стороны улицы на секунду оглянулся — подросток исчез. Да нет, Миня, это был просто наглый парень, который ищет приключений. И ты тут со своими деньгами ни при чем.

Но вот из машины «BMW» на него внимательно воззрился через боковое стекло страшно знакомый усатый тип. Где Миня его видел? Кивает Мине, и Миня ему. Где его видел Миня? Никак не может вспомнить. Надо срочно уезжать с этого места — Лавриков прыгает в открытую дверцу автобуса 85, и мигом иноземная машина остается за углом, перед красным светофором. А для автобуса горит зеленая стрелка поворота. Хоть усач, кажется, и знаком, да некогда сейчас Мине…

Интересно, много ли народу возле завода? Через полчаса обеденный перерыв. Несмотря на то, что у рабочих имеется своя столовая на территории, они почти все, как объяснил побывавший в нашем городе дружок Сани Берестнёва, выходят за ворота пивка попить, а главное — со своими акциями поторговаться.

— Так по всей стране, — сказал он.

Причем он советовал предлагать самую мизерную цену. Например, начинать с червонца. И не выше «стольника». Верная цена металлургической бумажки — «полтинник». А если кто — то из других ловцов счастья начнет перебивать цену, сурово ему цыкнуть в упор: жить хочешь — отвянь.

— Так и сказать? — спросил, помнится, Миня, холодея от страха и восторга.

— Так и сказать, — хмыкнул бывший однокурсник Берестнёва по МГРИ.

— А если он из какой — нибудь недоброй компании?

Однокурсник Берестнёва, чтобы подчеркнуть важность момента, надел очки и очень строго объяснил:

— Никто из никакой компании, не посоветовавшись со своей компанией, не станет нарываться на неизвестность. Смелей и больше. Куйте железо, пока горячо.

Веселый автобус с размаху остановился на кольцевой, все высыпали под палящее зеленое солнце, в пыль и гам голубей. Миня побрел в сторону от завода (так советовали) скучающей походкой мимо бабуль, продающих огурцы и малину, постоял, нарочито зевая, купил, подсчитав на ладони мелочь, бутылку минеральной и принялся пить из горлышка. Пил и поглядывал на наручные часы, как если бы он тут ждал кого — то.

Кстати, а где же Санька Берестнёв?!. Странно, что не договорились быть в одно время рядом. Уж больно тревожно с такими большими деньгами стоять даже среди дня. В сумке стоимость двухкомнатной квартиры и еще полстолька. Не слабо?

Скоро выйдут и рабочие на жаркую площадь. Еще минут пять. Даже три. И вдруг сзади кто — то тихо произнес:

— Стоять.

— Что? — тихо спросил Лавриков. И, кажется, засмеялся от страха. Или не засмеялся?

И почувствовал, как железные пальцы двоих, кажется, людей (одна кисть потоньше и слабей) хватают его под локотки и заталкивают в низенький, раскаленный на солнце «жигуленок».

— Напялил очки, думаешь, не узнают? Это преступник, граждане… посторонитесь.

— Вы что делаете?.. — вспомнив о людях вокруг, тихо заныл — заскулил Миня, пытаясь вырваться. Ах, почему он не может заорать во все горло, ведь орал же когда — то в детстве с одного берега на другой друзьям? И в армии вместе со всеми: «Ур — ра!!!» А вот тут не получается, и все… Но зато Лавриков сам пригнулся и нырнул головой вперед, надеясь мгновенно выскочить из легковушки с другой стороны. Но на переднем кресле кто — то уже сидел, он обернулся — в черном чулке (или в спецназовской маске?) — и быстро стукнул Миню по голове, и тот с мутящимся сознанием свалился, как мешок, на кожаное вонючее сиденье…

А через какое — то время Лавриков очнулся — лежит в душной траве, среди доцветающих одуванчиков, в лесу, возле шоссе. Череп в области темени свербит. И словно темно вокруг, хотя в небе светит солнце. Поморгал глазами — кажется, глаза целы. Пошарил вокруг — нет сумки. Ужас! Значит, нету всех денег???

Поднялся на дрожащих ногах. Нету сумки, нету!!! Значит, за ним следили? Знали? Откуда? Или просто по лицу вычислили? С чего бы это в знойный день человек с сумкой торчит недалеко от проходной завода?.. Не он, видимо, первый и не он последний охотник за дешевыми акциями…

А где же Саня Берестнёв? Под носом кожу стягивало. Поскреб ногтем — это засохла кровь. И к щеке словно кузнечик прилип?.. Тоже корочка крови.

— Сволочи!.. Туки!.. — Миня почему — то вскинул руки к небесам, словно взывая к Высшей справедливости… тряхнул ими и поплелся, сам не ведая куда, по обочине дороги. Время от времени мимо проносились машины. Попроситься на попутную? А чем заплатишь? В карманах только мелочь на автобус. Охота было лечь и уснуть…

Да и куда он плетется? Может, надо в обратную сторону? Вот какие — то деревянные дома и красные кирпичные коттеджи. Удивленно прочел: «Собакино». Послушайте, это же черт знает где, за аэропортом!

А вот и, как некий соляной столб в Библии, телефон — автоматная будка сверкает стеклами во все стороны. Пошарил по карманам, нужен пятак. Есть пятак.

Кому позвонить? Конечно, Берестнёву.

Трубку в городе сняли. Миня забормотал в пластмассу жалобным голосом:

— А Саню мозно? Это Миня. Как? Куда уехал? Потему в Сочи?.. — Но трубку уже бросили, послышались короткие гудки.

Надо было представиться, хотя это вряд ли бы помогло Мине узнать точнее про друга. Мать у Сани, усатая, грудастая Ираида Николаевна, со странностями, друзей Сани недолюбливает, а про Лаврикова говорит: легкомыслый, слишком много смеется. Нечего радоваться, если СССР разрушили, электричество и транспорт отдали олигархам, а соседи собак развели — целых три штуки…

Лавриков повесил трубку и решил так: Саня скупил много акций и улетел, счастливый, отдыхать в Сочи. И только ему, Мине, как всегда, не повезло…

2

Прикрыв ладонью темя от жгучего солнца, он плелся пешком в город. На междугородный автобус не хватает. Ах, надо было часть денег рассовать по карманам, сунуть в носки, к щиколоткам, как делают азербайджанцы на базаре, Миня видел. Ах, да ладно! Идти километров сорок. Как — нибудь.

Не это главное. Главное — как быть дальше?

Основную часть утраченной суммы он занял под залог квартиры у Вячеслава Каргаполова, старого знакомого, который еще лет пятнадцать назад, в студенческие времена, предлагал свою любовь Татьяне, жене Лаврикова. Наверное, уж из квартиры ее не выгонит. А Миня заработает, отдаст.

Только вот беда — паспорт дома. А куда без паспорта? А появиться сейчас там невозможно. Какое же ты чудо в перьях, скажет жена. Какой же ты рассеянный с улицы Бассейной, хихикнет дочь.

Почему ему так в жизни не везет? А когда ему везло? Он когда и родился — то, рассказывала акушер тетя Зина, не шибко хотел на свет божий вылезать — ножкой дрыгал… Спасибо покойному отцу: научил смеяться, когда больно. Отец работал в механической мастерской при совхозе, клал, бывало, при маленьком сыне рыжую от курева и огня ладонь на наковальню и, отвернувшись, ловко прострачивал острым кончиком молотка между пальцами.

— А если промахнешься, надо хохотать. Попробуй!

Миня сразу же влепил по пальцу и захныкал.

— Еще раз! — закричал отец, шевеля, как таракан, усищами.

Миня попробовал еще раз, попал по ногтю. Ноготь к вечеру посинел, но Миня на расспросы матери соврал, что на палец с полки выпал том Пушкина (у них дома имелась книга Пушкина размером с полпатефона). И не раз, и не два приходил потом сынишка к отцу и научился бить меж пальцев, не глядя, и надрывно смеяться, смаргивая слезы, когда попадал по живому…

Может быть, поэтому он позже, во взрослой жизни, будет смеяться по любому поводу. А скорее всего — у Мини легкий характер, это от матери. Она, что бы ни случилось, говорила: «Ну, мы живы? Руки — ноги целы? Уши на месте? Дом наш не сгорел? И слава богу!» Бедная мама, Царство ей Небесное!.. Заболела энцефалитом и истаяла за месяц, когда Минька в десятом классе учился…

«А я жив. И уши на месте. Только куда мне теперь идти?»

Он остановился. Каждую секунду Миню с левой стороны обдавало жаркой бензиновой вонью проносящихся в город машин. Тьфу! Миня повернулся и пошел в обратную сторону.

С самого детства он не знал никогда доподлинно, куда бы хотел пойти и кем желал бы стать. Учился легко, увлекался то физикой (смастерил, например, детекторный приемник), то химией (устраивал маленькие взрывы в овраге за церковью, настрогав спичечных головок в порох из ружейного патрона, — слямзил у отца…), то к старшим классам в стихи влюбился, в высокие слова, и читал их нараспев девочкам на улице, пока над ним красавица Ксения из его класса не посмеялась:

— У тебя своих слов нет? Ты не мужчина? Сю — сю сю — сю. Любить хосю.

В ответ на этот вызов Миня примкнул к пацанам на полустанке, и к осени уже знал сто матерных анекдотов и десятка два ужасных песен, где даже не обязательно все слова произносить — некоторые угадываются в рифму.

А другая девочка, Эмма, они сидели рядом за партой, его устыдила. Она мягко сказала:

— Мне, конечно, все равно, но жаль: ты, Лавриков, замаран. С тобой ни одна интеллигентная компания знаться не будет. А ведь из приличной семьи. Хорошо картавишь. Мама библиотекарь, папа почти инженер. Это дорогого стоит.

В ответ на сии слова Миня замкнулся, стал таинственно молчалив, чем долго вызывал интерес и той, и этой стороны, но надо же было когда — то и рот открыть, и что — то сказать. Но что?..

И он ударился в изучение немецкого языка. Собственно, немецкому и так учили в школе, язык казался безумно скучным, но Миня мог теперь продекламировать с умным видом длиннющие тексты, почти не понимая их смысла, — просто память у него всегда была отменная.

Закончив школу, хотел поступить на геологию, но отец напомнил про энцефалитных клещей в тайге (мол, хватит с нас и мамы…), и друзья потащили Миню в политехнический. Он, улыбаясь, здоровался буквально со всеми, и его сразу избрали комсоргом. Лавриков был послан на факультет иностранных языков университета крепить дружбу между комсомольскими организациями по поводу предстоящего новогоднего концерта и там встретил Татьяну Крымову, свободно говорившую по — английски, и, влюбившись в нее, Миня срочно перевелся из немецкой группы и стал учить английский.

О том, что он влюблен в нее, она не знала долго. А если и догадывалась, то кто такой Миня Лавриков из политехнического? Низенький Миня Лавриков, вечно смеется, показывая десны и преданно глядя в лицо Татьяне, а у самого глаза мокро — синие от печали, как у деревенского дурачка.

Красавица Татьяна… до Мини ли ей было?! Хоть он иногда и пытался делать при ней сосредоточенный, очень умный вид, хоть и умолял товарищей своих называть его в компании с ней Мишелем или хотя бы Мишкой, но детская кличка непонятно как перескочила из родной деревни в город, а сам он оставался для Татьяны не более чем знакомым, правда, вызывающим у нее при каждой встрече улыбку. А вот с представителем юрфака, рослым красавцем Вячеславом Каргаполовым, у которого ярко — желтые, как и у Татьяны, волосы, она вела КВН и другие развлекательные вечера в университете. Эта золотоволосая пара была как бы лицом университета. Они говорили со сцены по очереди в микрофон, громко и чисто, как заправские актеры, они танцевали только вдвоем, ходили только вдвоем, и было понятно, что красавец, выше Мини на голову, не упустит Татьяну…

Ну и что с того, что она вышла замуж за Миню? Ну вышла и вышла. Может быть, у них с Вячеславом случилась размолвка. Вряд ли она Миню полюбила всерьез. Может быть, просто пожалела, как мать маленького. Или его сказки ей однажды понравились? Миня может, не сходя с места, сказку придумать хоть про эту паутинку, что летит над дорогой, блестя и потягиваясь, как расколдованная царевна после многолетнего сна… или про этот скукожившийся на асфальте желтый древесный листок, похожий на фотопортрет тигренка, потерявшего родителей… Но кто же не умеет сказки сочинять? Вон их сколько, и куда лучше, на книжных полках в библиотеках!..

В глубине души он никогда и не верил, что Татьяна любит его. Однажды даже на свидание не пошел, уже перед самым загсом — выпил крепкого портвейна «777» с дружками в общежитии, лег на койку и лежал, зажмурив глаза, — стал, как всегда в таком состоянии, недоверчив и обижен на весь мир.

Она сама отыскала его в тот вечер. Она испугалась, что с ним что — то случилось.

Пришлось выдумывать какую — то ерунду… Поверила ли? Она умная.

Приходя в гости к физикам, в их клуб «Кинопротон», Татьяна сразу с экрана, вслух, переводила на русский недублированные фильмы, привезенные кем — то с Запада. Остроумно обходила сексуальные сцены. Ее все обожали. И вот, почему — то отказала Вячику — большому мальчику, Вячику — пончику золотоволосому, а вышла замуж за Миню — разиню. Нет, она все — таки чувствовала: Миня тихо и беззаветно любит ее с первой встречи… это когда в Новый год на них обрушилось белоснежное конфетти и он сказал: «Мы — негативы рыжих…»

Но… но… сама наверняка же до сих пор тоскует по тому красивому дылде, известному ныне в городе адвокату. Он по — прежнему надменен, желтоволос, нос у него длинный и толстый, как говорят, породистый. У Мини же морда, будто молодая картошка, и глаза, как васильки во ржи, сожженные зноем.

Да, да, надо ей дать возможность хоть наконец вернуться к Каргаполову. То — то он, этот Слава, случайно заехавший на своем «BMW» в автомастерскую, где работал Миня, — надо было колесо поднакачать — так легко одолжил целых двадцать тысяч долларов, и все новыми сотенками. Наверное, подумал, что, узнав об этом, Татьяна почувствует укол в сердце: мол, как же я обидела такого рыцаря? Но что уж теперь, дочь растет… А дочка… а может, она и не Минина? Когда родилась, Миня долго смотрел на нее — она была похожа на краснолицую медузу горгону или на рыбку луну в воде… даже трудно назвать ножками и ручками эти движущиеся лучи…

А с годами стала высокой и бледной девочкой. Вся в Вячеслава. А почему такая была красная, когда родилась? Сказали, что родилась недоношенной. Так говорили. А может, даже очень доношенной и переношенной — от Вячеслава? Фотокарточку же Татьяна не выкинула, где они сняты вместе на сцене, как знаменитые кинозвезды — он в смокинге, а она в длинном белом платье. Стоят рядом и смотрят вдаль…

А Миня потом из неуверенности своей куда не кидался? Окончив политех, поработал ассистентом на кафедре, потом, с бурным и хмельным началом демократии, бегал по митингам. Его зазвали в развеселую анархистскую партию, потом в национал — крестьянскую, для которой он легко придумал символ: горящий колос… а что, я из крестьян! Уговорили даже в политсовет вступить… интересно все же — вокруг все такие уверенные, и ему захотелось быть таким. Чтобы голова сама высоко держалась, у него, у неуверенного, обматывал шею красным шарфом.

Татьяна удивленно смотрела на него, но не одергивала — прозорливая, она ждала, когда он сам все поймет…

И вот очередной митинг под черными и зелеными флагами был внезапно окружен, спецназовцы с резиновыми палками отвели зачинщиков в милицию, и там обиженный непониманием демократии Миня Лавриков стал запальчиво бормотать, заикаясь, со слезой в левом нервном, чуть меньшем синем глазу, о родине, о нравственности, о поголовном братстве. Послушав его, милицейский майор расцвел лицом и посоветовал немедленно пойти в КПРФ — там такие же лозунги. Миня с утра уже было решил направиться туда, но вдруг знакомый по подъезду мужичок стал сватать ему свою битую всмятку машину в связи с тем, что сам купил новую.

У Мини золотые руки, он бы эту «копейку» выпрямил и на колеса поставил. Но немедленно, как в сказке, возник иной вариант: участковый милиционер, который иногда заглядывал к Лавриковым домой (он учился заочно в университете, где тогда преподавала Татьяна), при разговоре о транспортных средствах предложил Мине свой «ВАЗ‑04» по дешевке. Но не будет ли это взяткой — за мизерную цену покупать у Татьяниного ученика? Уловив его смущение, милиционер пояснил, что все оформит через магазин, пусть магазин назначает цену. Впрочем, магазин определил цену точно такую же, но Миня, подозревая, что лейтенант сам все так устроил, долго мучился совестью и упустил покупку…

К счастью, вскоре жена перешла работать в фирму «КОМПАС», которая занимается турбизнесом. И можно было бы уже узнать у милиционера, остается ли в силе договоренность. И кто знает, не ответил ли бы он: а пошел ты, дурень! Но тут как раз и повезло — уезжал еврей — сосед в Израиль (еще раз напомним, господа, Мине всегда везло на соседей!) и отдал ему «Жигули» 6‑й номер буквально за бесценок. Машина мятая, как пиджак, но ходит. И Миня немедленно бросил политическую деятельность — стал заниматься извозом. Права он еще в совхозе у отца получил, отец заставил, помнится, и на тракторе, и на ГАЗ‑69 поездить. В городе пришлось лишь короткий экзамен заново пройти и заплатить сколько — то за бумажки.

Миня надеялся хорошо зарабатывать, возя на своей машине людей, став, так сказать, частным таксистом, но в его развалюху никто, кроме азербайджанцев, не садился, у них товара — под крышу, а платят мало и всё грязными бумажками. Тогда Миня надумал открыть фирму «Лавриковъ» — развозить срочно документы по городу, но, оказалось, и тут его обошли — есть уже и «Курьеръ», и «Молния-С». И в эти дни полного разочарования в мелком частном бизнесе его попросили вернуться в политехнический институт. Там вспомнили — у Лаврикова была некогда мечта делать магнитную воду, которая благотворно влияла бы на функции человеческого организма. Впрочем, точно ли благотворно? Настоящего медицинского заключения не имелось, но свиньи в отцовском совхозе, пия эту воду, росли быстрее в полтора раза, чем те, что пили простую воду. Однако, словно гром с ясного неба, в областной газете появилась статья, в которой изобретателей из политехнического вдрызг высмеяли. В статье утверждалось, что вода — не ящик с железными опилками и магнититься не может. А если и магнитится растворенное железо, то его доля так мала, что было бы бредом пытаться возлагать на него какие — то надежды.

Невежды!.. Уже через три года о подобных опытах заговорили в центральных газетах. Но шел еще ХХ век… правда, последний его год… Миня Лавриков решил снова вернуться к извозу. Он заменил правую дверцу, левую фару, покрасил свою «шестерку» в вишневый цвет, но в его машину теперь все равно никто не садился — в городе расплодилось огромное количество призывных иномарок.

И вот однажды, когда он, как Козлевич из знаменитого романа, сидел уныло за рулем, подошли очень высокие, коротко остриженные парни и прохрипели:

— Батя, хочешь на хорошей ездить?

— Я еззу, — засмеялся добрый Миня. — В мечтах.

— А будешь не в мечтах. — И объяснили. Показали ему на роскошный «мерседес», у которого помято правое крыло. Он, Миня, на опасном перекрестке или еще где (Миня сам сообразит, они знают — Миня опытный водитель!) должен подставиться любой средней машине (не «Запорожцу», конечно) и выскочить со слезами: меня теперь мои хозяева убьют! Это на тысячу баксов работы…

— А если откажется платить, мы тут же подскочим, будем рядом. Треть навара тебе.

«Треть?! Если с тысячи долларов… ой, много!» И Миня согласился — другой работы все равно не было. Он заработал в охотку, и довольно быстро, деньги на новую подержанную «Хонду», но погорел на том, что в последний раз подставился под одного странного старика. Тот смотрел на Миню горячими умными глазами, старик все понял, сделано нарочно, но он видел — за Лавриковым в другой машине маячат три амбала. А Миня вдруг густо покраснел, испугался — он вспомнил: перед ним доцент политеха Вязов, который и ему, Миньке, читал лекции… Вдруг он Лаврикова узнал?!

Старик Вязов без слов отдал шестьсот баксов (у него больше не было) в дрожащую руку Мини, но вечером того же дня Миня, уже из своих скопленных небольших запасов, отнес ему на квартиру обратно эту сумму. Старик, отперев дверь, побледнел от страха — верно, подумал, что Миня пришел что — то еще требовать. А тот испугался, почему Вязов не берет, уж не подаст ли он на него в суд. А крутые парни прознали, что он к старику ходил (значит, следят?). Хотели его крепко отмутузить и машину отобрать, но друга спас Саня Берестнёв. При всем своем тонком визгливом голоске, он обладал великим талантом убеждать людей, ибо в речи его через слово зияла изобретательная матерщина (в кожу, в компас и пр.) Он, видимо, рассказал бандитам, что Миня честный — пречестный чудак на букву «м». И крутые простились с Миней…

И вот так всю жизнь — шатало справа налево, сверху вниз. Жена Татьяна в последнее время стала взглядывать на Миню с печалью. Наверно, подумывала, за кого же она вышла замуж? За бесхребетного человечка. За шарик с нарисованной улыбкой. Сама она вот уже два года трудится в администрации города и, пожалуй, одна и зарабатывает на жизнь семье…

Стыдно обо всем этом думать, да невозможно не думать, ибо всем был в тягость. Вернее сказать, все им пользовалась, а потом оказывалось: он же и не оправдал надежд. Почему Миня и бросился покупать акции, это был шанс…

Увы, теперь сам по себе катится, неизвестно куда.

А почему бы не переломить судьбу? Что — то еще придумать, еще? И доказать, доказать! А потом, позже — если он захочет, — явиться на белом коне? Почему бы ему не сбежать из этого привычного мира, где все знают его такого смешного, уйти прочь, как уходил Лев Толстой или Диоген?

«А вот уйду! Раз уж я такой всякий, испробую себя до конца. И вдруг смогу!» Мысли путались. То жаль ему становилось себя, то гордыня выпрямляла тщедушное тело и глаза сверкали так, что пролетавшая мимо стрекоза чуть не села ему на глаза, как на воду.

Лавриков свернул наугад с гулкого шоссе и вошел в сосновый бор. И миновал светлый бор, и березовый прилесок. И остановился в изумлении. Еще до того, как заметить незнакомого человека, он уставился взглядом на большого быстрого паука, тоже почти у самого своего лица — тот лихо скакнул от ветки к ветке, черный, с золотистыми просвеченными мохнатыми кривыми ножками, пробежал вверх и замер, как черная дыра, пробитая в вечереющем стеклянном небе. Как будто впрямь небосвод стеклянный, а там, за ним, внутри, — мертвая чернота… Почему об этом подумал Лавриков?

Впрочем, здесь, над бурым логом, среди ивняка сарай не сарай, но некая клеть, и мирно бродят козы, гложут кору, дергают траву. И сидит на пластмассовом ящике из — под вина могучий старик с палкой, с лицом как из перекаленной жести, с рыжей лопаткой бороды, в старом пиджаке, старых серых штанах, в старой шляпе и разбитых кедах. Рядом прислонено к колену двуствольное ружье с веревкой вместо ремня.

— Работы нет? — спросил Лавриков, останавливаясь.

— Работа всегда есть, — отвечал библейский старик.

— Только я пасполт дома забыл, — привычно смеясь, добавил несчастный Лавриков.

Старик медленно, со скрипом и щелчками, поднялся и смерил взглядом маленького незнакомца с круглыми синими глазами..

— Не убьешь меня? Не похоже, что отсидел, — волосы на месте. От следователей пуляешь?

— От жены.

— Понятно. Хочешь работы — вон, хату мою крой. Доски есть, пока не сгнили, да сноровка не та. Коз я и сам попасу. — И, помолчав, уточнил: — Кормиться у нас будешь. Жену зовут Таисия Ивановна, она плохо слышит, кричать надо. — Старик махнул рукой вдоль оврага. — Сейчас этих дур стреножим и вместе пойдем..

Так и сделали. Стреножили желтоглазых коз и пошли.

Все! Аллес! Олл! Прощайте, дамы и господа, а вернее — дамки и ферзи. Живите без Лаврикова. Весь мир, вся планета живите без Лаврикова!

И город наш. Живите без Лаврикова!

Нету Лаврикова! Исчез Лавриков! Он как воздух! Он — фантом! Тю — тю!

Минус Лавриков.

3

Когда в доме горе, время свищет молнией. Что происходило в квартире Лавриковых в первые дни после того, как Миня исчез, я думаю, читатель может себе представить сам.

Лев Толстой однажды обмолвился, что все счастливые семьи счастливы одинаково, но каждая семья несчастна по — своему. А я бы ныне осмелился поправить великого писателя хотя бы в одной этой его строке, исходя из опыта новой России: счастливы как раз по — разному, у кого «мерседес», у кого новые галоши, а вот несчастны все одинаково…

Нет кормильца. И пусть даже не кормильца, а просто мужа и отца. Хорошего человека.

«Неужто он бросил меня?» — страшась и стыдясь своей мысли, подумала Татьяна. Правда же, эта мысль явилась первой, несмотря на дикость ее и неожиданность. Слишком уж странно вел себя Миня в последнее время. Обижался на любую мелочь. Например, постирал носки и повесил сушиться в ванной на полотенцесушитель. А зеркальная труба так горяча, что мокрое пристает, потом эти черные пятна не смоешь и не отдерешь.

— Повесил бы на балкон, — сказала походя Татьяна.

А он:

— С балкона лучше на луну глядеть… — и уже отвернувшись, добавил: — Рыбкой вниз плыгать…

Или вдруг такая дикость: среди ночи смотрит по телевизору футбол, он, интеллигентный человек, прочитавший много умных книг и многих еще не прочитавший, — что в этом футболе? Правда, звук прибрал… но и приглушенный рев стадиона спать не дает…

И еще наладился пить пиво. Зачем эту ерунду пить? Выпей глоток вина или даже водки. Так нет, бутылку, а то и две за вечер, тускло глядя в угол. Конечно, Татьяна понимала: не ладится у него ни с бизнесом, ни с наукой, но надо пытаться, пытаться, надо выработать терпение.

— Как твой Каргаполов? — обожжет синими глазами и потупится. — Я так не смогу никогда… — и, отвернувшись, добормочет какие — нибудь странные слова, вроде «в ближайшие двести двадцать лет»…

— А почему бы и не поучиться у таких, как Каргаполов? — мягко отвечала Татьяна. — Он малосимпатичный человек, но не откажешь в уме, в настойчивости, ведь так?

Миня в ответ молчал. Наверное, вспоминал, как настойчиво Вячеслав вышагивал следом за Татьяной на пятом курсе, хоть она и сказала ему, что видит свое будущее с другим человеком. К счастью, Каргаполов вскоре женился на какой — то болтливой красотке с третьего курса и надолго ушел из поля зрения Татьяны. Хотя кто же в городе не знает адвоката Каргаполова? Ездит на роскошной иномарке ярко — вишневого цвета, за стеклом табличка «ПРОПУСК ВЕЗДЕ»…

Недавно, в начале июля, бывшие однокурсники устроили традиционную встречу — «15 лет врозь» — и хвастались в лесу у костра, кто чего достиг. Миня с растерянной улыбкой сидел на пеньке, возле горы тлеющих угольков, трогая их веткой, а Каргаполов хорошо поставленным голосом вещал, как радио со столба. И вдруг, отодвинув в сторону свою поблекшую за эти годы жену, бывшую брюнетку, ставшую блондинкой, громко заявил Татьяне, что хочет немедленно с ней говорить. Татьяна пожала плечами, и они отошли в кусты, доцветающие каким — то пошлым кирпичным цветом. И Вячеслав стал шепотом кричать, что они с Татьяной сделали страшную ошибку, что он несчастен, что она несчастна… ну, кто такой Миня? Смешно! И не возражай! А он, Вячеслав, готов сейчас на глазах у всех встать перед ней на колени и просить ее… Пятясь из — за его ожесточенного (может быть, и пьяного) напора, Татьяна оступилась и упала — он бросился помочь ей встать…

Татьяна еще до этого успела заметить — Миня исподлобья, как волк, уставился на них с Каргаполовым. Наверняка если и не слушал, то видел, как они разговаривали. А когда она упала, то вскочил ощерясь, именно как зверь, на четыре конечности, но Татьяну уже подняли…

И кто же тут из политехнического?.. Один из старых приятелей Мини стал тоже громко, нарочито громко рассказывать, что Лавриков лет десять назад изобрел антенну, которая ловит все телеканалы. А она всего — то размером с гантель, на концах диэлектрики, вроде вафель… и ловит! Только Миня объяснить не смог, почему ловит. Наверное, ушлые москвичи давно уже идею уперли…

Услышав слова в свою защиту, Миня смутился, покраснел.

— Не надо! — И пошел прочь, бормоча: — Что не объяснено, то не существует… если нет теолии, то нет и разгадки…

Наверное, он очень болезненно перенес разговор жены с Вячеславом. Да и какой разговор?! Каргаполов не давал ей и словом возразить. Татьяна и острить пыталась, и обрывала его, а он зычно хвастался, что его обожает весь город, что он увезет ее в Испанию…

— Speak to me!.. Speak to me!.. — И еще: — Basta con decir!.. — повторил он несколько раз. Позже Миня, запомнив эту странную фразу и сообразив, что она на испанском, нашел словарь и перевел. «Стоит тебе только сказать!» Ишь ты! Еще и шифрует разговор!

После той встречи выпускников Миня особенно замкнулся в своих мыслях. Уходил из дому рано, возвращался поздно. Он помогал друзьям по политехническому лепить какой — то особенный пенобетон, и там ему платили копейки. Он возил на старой машине инвалидов Чечни на митинги, в больницы, однако денег с них, конечно же, не брал… Милый, уединенный Миня!

Но когда они оказывались в постели — ведь женщину не обмануть, — Татьяна чувствовала: он по — прежнему любит ее… он осторожен с ней, он боготворит ее… Нет, он не мог ее бросить, да еще убежать, собрав все домашние деньги… Он не такой. Миня может любую глупость сотворить, но он честный… Наверное, по наивности влип в какую — нибудь «афелу»… Но где же он теперь? Каждый вечер по телевизору показывают фотографии то детей, то вполне взрослых людей: ВЫШЕЛ ИЗ ДОМА И НЕ ВЕРНУЛСЯ, ПОМОГИТЕ НАЙТИ…

Миновала неделя — от Лаврикова никаких вестей. Начался август, но погода еще держалась теплой, без заморозков, с паутиной на уличных тополях. Если, не дай бог, Миню где — то избили, он не замерз, рассуждала Татьяна, и обязательно вернется. Если его забрали в милицию, он бы уже позвонил или как — то иначе дал знать о себе. Но если он до сих пор не вернулся и даже не дал знать о себе, значит, убит. Или в плену? Что рождает хоть какую — то надежду. Но у кого Миня может быть в плену, Татьяна и домыслить не могла. Жили не тужили вдали от разбойного Кавказа, в Сибири… разве что чеченцы уже и здесь начали красть людей… не китайцы же!

В милиции приняли ее заявление о пропаже человека на третий же день (хотя, говорят, положено через неделю, а то и через месяц), объявили Миню в розыск. Фотографию Лаврикова несколько раз показали по телевидению. Время от времени звонили друзья, выражали соболезнование. Но вот принялись откликаться и незнакомые люди. Увидев фотографию Мини на экране, двое совершенно неведомых Татьяне горожан заявили, что он занимал у них деньги: у одного — сорок тысяч рублей, а у другого — двадцать пять тысяч долларов. И пусть Татьяна немедленно перешлет этот долг ценным письмом по следующему адресу: п. о. 49, а/я 5. Ясно, что вымогают. Вот пойти и узнай, кому принадлежит ящик. Но, с другой стороны, если не боятся назвать номер ящика, может быть, правда, Миня занимал?.. А некие доброхоты шепчут в трубку: якобы видели Миню в аэропорту с какой — то красоткой в кожаной мини — юбке и темных квадратных очках… а кто — то уверяет, что встретил его буквально на днях в бане, естественно, голого, но с портфелем, в котором, очевидно, лежали те самые деньги, о которых уже давно говорит город. По слухам, в том простеньком, обшарпанном портфеле Миня носил с собой около миллиона… кто говорит — рублей, кто говорит — долларов…

Однако Саня Берестнёв, Минин друг, после пьяной недели (боялся на глаза Татьяне показаться, но наконец явился!) убедил полумертвую от страха Татьяну, что Миня никогда не пошел бы в баню с деньгами, да еще с большими… Наверное, в самом деле ограбили… он же собирался купить сколько — нибудь акций завода… да вряд ли купил, так как разговоры, что новые русские скупают акции, уже долетели до МЗ, и рабочие вдруг стали отказываться отдавать бумажки свои по цене, еще вчера казавшейся им выгодной. Цена подскочила в семь раз!

— Какие акции? О чем вы? — Татьяна трогала тонкими мизинцами себе виски. — Я ничего не знаю! Я — ничего — не знаю! Ай донт ноу!

Пыхтя и краснея, и почему — то оглядываясь, долговязый Саня поведал писклявым своим голосом Татьяне об их с Миней задумке, он понимал, что виноват, — отправил доверчивого и тихого друга одного к проклятому заводу. Оказывается, сам — то он побывал там еще утром, до первой смены, и потом, расстроенный, как раз и пошел в сауну к друзьям из спорттоварищества «Белые ночи» (но не «Сочи», как послышалось по телефону).

— Наверное, будут выкуп требовать, — ляпнул Саня. Хотя было непонятно, зачем требовать выкуп, когда у Мини с собой уже были большие деньги. Впрочем, ни Татьяна, ни Саня еще не знали про те деньги, которые Миня получил под залог от золотоволосого Каргаполова. Не знали, что Вячеслав и прежде, при случайных встречах в городе, спрашивал у Мини весьма доброжелательно, как они живут, не помочь ли чем. И Миня во время последней их встречи в гараже взял да и попросил… с надеждой вернуть, сумму, да еще с процентной приплатой, удивив золотоволосого красавца…

Татьяна уже не плакала на людях, шла на работу, сделав надменное кукольное лицо, четко щелкая шпильками по асфальту. Именно в эти дни на нее свалились новые заботы: в ее кабинете, рядом с кабинетом первого заместителя мэра, каждый день толкутся господа из Англии и Германии, обещают инвестиции городу, гостей надо поощрять шуточками и цифрами. И разумеется, явившись к ним, Татьяна мигом меняется — никто из чужих и не подумает, что у нее горе. Глаза сияют, как у кинозвезд на эстраде, когда им вручают «Оскара» или «Нику».

Но к вечеру, если говорить ее собственными словами, она как выжатая «лимонка», распускаться никак нельзя, взорвется. А ведь Татьяна еще прирабатывает репетиторством.

И еще огородик имеется в дачном кооперативе за городом, четыре сотки под картошкой и плодовыми деревьями. Оба лучших куста смородины «Памяти Шукшина» вызрели — боязно к ягодам прикоснуться, усть — каспинская свесилась до самой земли, некоторые даже в пыли, не прозевать бы — осыпятся, как в прошлом году, огромные и черные, будто бусы из агата, смородинки… А пора бы и картошку окучить. На днях Татьяна съездила вечером, но поработать не дал сосед по участку. Он вместе с Миней занимается (занимался?) ремонтом машин в автомастерской.

— Я дико извиняюсь, — сосед пытается быть интеллигентным, но глаза желтые, как у кота, он в комбинезоне, движется угрожающе ловко и быстро. — Миня попросил под залог своей «хонды» деньжат…

— Сколько? — устало прошелестела Татьяна. И тоже, пытаясь быть интеллигентной и остроумной, добавила почему — то по — немецки: — Вифель?

Тундаков, такая у него фамилия, мгновенно оскалился в улыбке, чуть задержался с ответом — то ли набавил, то ли все же правду сказал:

— Четыре тыщи… Ну, не рублей, конечно.

— Я верну, — сказала Татьяна, трогая мизинцами виски — резко заболела голова. — Через месяц верну.

Желтоглазый сделал трагическую мину. Даже стукнул смуглой от машинного масла рукою себя по сердцу.

— А мне сейчас нужно… даже не «бабки» нужны, а телега. Давайте, Татьяна Сергеевна, так. Я беру ее, — он кивнул на железный гараж, в котором стояла лавриковская «хонда». — Если через месяц найдете… или сам объявится с деньгами… я верну. О’кей?

Татьяна медленно кивнула и подала ему длинный ключ от гаража. Тундаков мигом отпер и распахнул ворота, которые даже не скрипнули (Миня смазывал везде все двери), и, выкатив сизую, как спелая слива, иномарку, подошел к Татьяне с ключом. Она смотрела на его действия, как смотришь в кино на убийство или грабеж, совершенно отстранясь.

— Знаете, Татьяна, — уже как бы дружески, мягко сказал Тундаков. — Он, конечно, был классный мужик… то есть, может, и есть, дай ему Бог здоровья… я к тому, что разобрать и собрать любую телегу для него ноль проблем. Но я чему завидовал больше всего… — Желтые глаза сладостно моргнули. — Может, вы не знаете? Вот посмотрит на любой предмет и говорит, какого размера. Хоть на доску, хоть на швеллер… ну, ошибется, так на миллиметр. Верите?

Татьяна молчала, глядя на него.

— И даже вес.

Про этот талант мужа Татьяна, конечно, знала. Когда в магазине покупали филе кеты или в начале лета на рынке привозные помидоры или яблоки, Миня, кивнув на будущую покупку, мог буркнуть:

— Килогламм двести тр — ридцать гламм.

И оказывалось именно так, точка в точку! А когда не совпадало, продавец менялся в лице, начинал демонстративно сердиться (особенно если с Кавказа), бросал дополнительно на плошку весов яблоко или помидорку — мол, не веришь, вот тебе еще!..

Сосед по дачному участку уехал на Мининой машине, Татьяна заплакала, взяла в руки лопату и выронила. Работать не получалось. Нет, надо домой, домой. Дома — дочь Валентина, девочке уже 15 лет, нужен глаз да глаз… Чем она там сейчас занята? Опять в квартире не прибралась, до начала учебного года ни черта не делает, поздно встает, сидит перед зеркалом, вытаращив синие Минькины глаза, и наводит марафет, готовясь к дискотеке?..

Если автор вместе с читателем перенесется сейчас в квартиру Лаврикова, то выяснится: все именно так. Валя сидит перед зеркалом, косясь на страницу развернутого иностранного журнала «Elen», где изображена прекрасная и разбитная русалка века Памела Андерсон, которую, говорят, ее возлюбленный заразил гепатитом С. Хорошо хоть не СПИДом…

Пристукивая правой туфелькой в такт музыке, хрипло рвущейся из магнитофона на полу, обмотанного синей изолентой, и высунув от усердия язычок, Валя заново малюет себе тени, скулы, губы, повторяя:

— Я теперь сирота, мальчики… пожалейте меня…

Она выросла вся в отца, воспринимала окружающий мир, как волшебное (пусть и жуткое иногда!) действо, как некий театр, и посему видела в людях классических персонажей Шекспира или Гоголя, которые, как говорят умные люди, мало изменились, улавливала прежде всего не то, что люди говорят, а КАК говорят.

И вот в ее жизнь (и в жизнь матери, конечно) входит новое событие. В дверь квартиры Лавриковых несколько раз уже нетерпеливо звонили, потом принялись стучать. А ведь у матери свой ключ. Кто же это?! Валя вскочила:

— Лен, ты?.. Не заперто, как всё во мне! — И, обернувшись, увидела перешагнувшую порог незнакомую женщину с черной тучей волос в виде двух восьмерок, перепоясанных красной лентой. Ни дать ни взять цыганка. — Вам кого? Мамы нет дома.

Незнакомая женщина ведет себя резко и уверенно.

— Я все знаю. Примите и мои, так сказать…

— Что именно? — надменно вскинулась Валя.

— Мои надежды, — быстро нашлась незнакомка. — В рабочие дни никого не могу застать. Решила в воскресенье. А у вас музыка.

— Но мамы нет. — Валя, присев, выключила магнитофон. — И сколько можно? Вы из ФСБ?

— Нет… но я следователь.

— Сколько же вас!.. Человек пропал — найти не могут!

— Тихо — тихо. Я‑то как раз хочу найти. Как тебя зовут?

— Некогда мне. Валентина Михайловна.

— Валентина, кое — что изменилось.

— Что, перестали на мертвого дерьмо валить? — Валя, как мама, расширила и сузила глаза.

— Откуда ты знаешь, что мертвый?

— Что?! — Девочка пошла розовыми пятнами, руки взлетели к горлу.

— Давай так: ты мне, я тебе. Это называется диалог… За все это время он не звонил, не писал?

— Так вы думаете — похитили?! Да??? — Чтобы согреться от внезапного озноба, Валя подхватила с пола пушистую кошечку Люську, которую подарили соседи в прошлом году и которая с недавней поры вдруг застонала, замяукала, катаясь по полу. — Помолчи, киса моя. Я слушаю! Да? Да?

— Все бывает, Валечка. Тебе точно известно — не писал, не звонил твоей маме?

— Я бы знала!

Гостья пристально посмотрела на девчушку.

— Что так смотрите?! У нас нет секретов… Он живой?! Скажите же!

— Сначала ты мне скажешь. Когда он исчез… как вела себя твоя мама?

— Что значит, вела? Ну, вот у вас бы исчез… Рыдала, на стены лезла…

— И до сих пор рыдает?

— Что вы кругами ходите, как кот ученый?! — Валя сердито разглядывала нахальную тетку, прижимая котенка к груди. — Рыдает! Проснусь ночью — ревет!

— Реветь можно, Валечка, по разным причинам. Понимаешь… — Гостья понизила голос. — Его, говорят, видели.

— Кого? Где?!

— Будто бы мелькал в Москве… раза три… на красном «вольво»…

— Папа жив?! — шепотом просипела девочка.

— Тихо — тихо. Конечно, люди могут и ошибаться… но если говорят, что трижды…

— Папочка живой?! — Отбросив котенка, Валя захлопала в ладошки. — А почему в Москве? Его держат заложником?

— Подожди. Это я только тебе… в знак доверия…

— А маме?! Маме?! Она же с ума сойдет от радости!

— А вот ей пока не надо. Ты сядь, пожалуйста. — Валя, кивнув, послушно села на стул возле стола, вскинула синие глаза на гостью. А та смотрела оценивающе, как держится девочка, как одета. — Значит, не звонил, не писал? Валюша, дело не такое простое. Ты, конечно, знаешь… когда твой папа исчез, вместе с ним исчезли деньги…

— Опять!.. Уж не думаете ли вы?!.

— Я, Валечка, не знаю, что и думать. Михаил Иваныч остался многим должен… и суммы весьма большие. А тут еще свежий факт. Последний раз его видели будто бы вчера, в районе Арбата… ехал один, без сопровождающих… Здоровый, веселенький.

— Нет! Если его шантажисты выпустили… он не мог быть веселым! Он бы в слезах сюда прилетел! Я вам не верю. Расскажите мне о себе. — Так всегда говаривал отец, знакомясь с людьми.

— О себе? А что именно? — внимательно посмотрев в глаза девочке, сказала вдруг с печальной улыбкой: — Я тоже была такая. На лице все написано, а язычок острый. А верила людям как овечка. Один вот принц шел по степи и поманил пальчиком. И поскакала я за ним через огненную речку. Только шерстку немного на коленях опалила. Проскакала — а его нету. Зря скакала. Оставалась бы на зеленой травке. Ну, ладно. — Незнакомка поднялась. От нее веяло дорогими духами. — Где твоя мама? В магазине?

— Нет. Она и по воскресеньям трудится. — Валя запнулась. — Или я не должна была этого говорить? Сейчас спросите, сколько зарабатывает?

— Ну, не надо так… Ты же ласковая, тихая девочка.

— Всё — то вы обо всех знаете!

— Если она в самом деле зарабатывает немного… на что же вы живете?

— Есть люди — еще меньше получают! Уж не думаете ли вы — у нас в горшках алмазы, как в телесериале?! — Валя схватила с подоконника плошку с геранью. — Нате! Вы за этим пришли?! — Вырвала с корнем герань. — Смотрите! Мама с утра до ночи… у нее полторы ставки… на сердце горчичник наклеивает…

— Тише, ты!.. — Гостья отняла плошку, сунула на место герань, придавила землю пальцами, поставила на подоконник. — Неблагодарная! Я‑то добрую весть несла… пусть человек оступился, но живой — разве плохо? Спрашиваю последний раз — не звонил, не писал? Телеграмм не было?

— А, вы намекаете, что они договорились??? Он сбежал с деньгами, а они договорились?!

— Я этого не утверждаю, но такая мысль у людей может родиться. Несколько человек написали заявления, кому он остался должен. В «Вечерке» просят напечатать.

— Но это же поклеп, он честный! Он магнитную воду придумал, а ее сейчас продают без него! Он свою машину собственную заложил, хотел акции купить… и не купил. Значит, что? Значит, его с деньгами прихватили бандиты! Ваша задача найти их!!

Незнакомка медленно продолжала:

— Но вот говорят, твоя мама шубу к зиме купила…

— Донесли! Да она на свои кровные!.. И почему купила — то? Летом распродажа, самые дешевые цены. Ну и купила.

— Не горячись! Я‑то верю, но люди что могут подумать? Недавно, говорят, ходила в театр… — Никак не уймется эта гостья!

— Ну и что?! У нее подруга артистка. Тетя Света.

— Знаю. Хохотала весь вечер… выглядела довольной, счастливой… Она же понимает, что она на людях… Я сама ее как — то видела… не так выглядят брошенные жены.

— А вы знаете, как выглядят брошенные жены? — разозлилась Валя.

Незнакомка помолчала и жестко ответила:

— Да, я знаю, как выглядят брошенные жены. Или ты мне сейчас скажешь, что папа — мама ссорились?.. и она рада его исчезновению?.. Конечно, старается держаться молодцом. Но вдруг ты чего — то не знаешь? Вспомни, не было каких — нибудь странных посетителей? Междугородных звонков? Когда, например, ты сняла трубку, там молчат, и мама у тебя перехватывает трубку? И мама твоя сама не ездила никуда? В Новосибирск, в Кемерово на возможное свидание?.. Хотя, конечно, ты человек славный, доверчивый… на слово веришь. Может, это и правильно.

Валя сердилась, но попыталась думать.

— Нет, мне бы мама сказала. А если… в Москве просто похожий? Есть даже артист кино, Павлов или Петров, ну прямо как наш папа.

— Вот что. — Женщина глянула на часы. — Если хочешь, чтобы его кто — то защищал, когда он найдется… если найдется… если что — нибудь узнаешь раньше нас… — Достала визитную карточку. — Вот телефон.

— Звонить не буду! — воскликнула Валя, но карточку взяла. — Его убили!

— Пусть мертвый, но хороший?.. — усмехнулась гостья. — Глупенькая.

И ушла.

— Не — ет!.. Живой!.. — только и успела крикнуть вослед Валя.

Вот такой у нее случился разговор, когда мать была на работе. И дочка снова села к зеркалу готовить — скоро же в школу — роль поведения несчастной, но разбитной девочки без отца. Можно татуировку на плечо — пылающую розу… или плачущую маску…

4

И был день, и была незнакомая работа.

Крышу крыть — дело несложное, есть и доски, и новые гвозди № 10, да вот беда — у Мини с детства боязнь высоты. В первый же день, ухватив в одну руку топорик, а в другую — длинный гвоздь, поставив на досках босые ступни «елочкой», чтобы не скользили, он не столько думал о том, чтобы топориком в шляпку гвоздя попасть, сколько чтобы голова не закружилась и он бы птичкой сам не полетел сверху — так тянет вниз зыбкая на солнечном свету высота.

Старик, равнодушно глянув на Миню, ушел с козами к ивняку на озере. Его молчаливая жена вышла с ведром по воду, возле самого крыльца у них скважина с насосом, включила — налила сверкающей, винтом крутящейся зеленоватой воды и остановилась посмотреть, как работает наемный рабочий.

Нельзя стоять нараскоряку, надо молодцом. И волнуясь, как всегда, когда за ним наблюдают, Миня пару раз махнул мимо гвоздя по пальцам и привычно рассмеялся. И это ее заинтересовало. Глухая, да не совсем.

Жена старика молодая — не старше Татьяны, в темном пиджаке, как и хозяин, а юбка разноцветная, подоткнута сбоку. Лицо обожжено солнцем, белые зубы сверкают усмешливо, глаза глубокие, как два ствола хозяйской двустволки. Когда знакомились, пожала кисть Мине очень сильно, как парень. И прокричала:

— Живи.

И вот стоит смотрит. И Лавриков, чтобы раскованней держаться на крыше, придумал про себя, что он давно уже с крыши сиганул вниз, разбился вчистую, и теперь это лишь душа его, светлая и прозрачная, невесомая, как дымок, порхает над досками… и получилось! Как циркач, бегал, прилаживая доски и колотя, и даже шляпками гвоздей в одном месте, балуясь, имя свое изобразил: МИША.

А ночью, после часу, когда вдали за лесом пропел петух и вдруг словно бы в ответ прохрипел, громыхнул гром… и вскоре сверкнули над лесом вблизи сразу три молнии… как будто треснуло темное небо, приоткрыв на секунду — вторую, что там за ним: не мрак, нет — вечный пронзительный свет, свет высшей справедливости и блаженного успения, если совесть чиста…

И захотелось Мине бежать немедленно отсюда, с сеновала, где он выбрал себе, как в детстве, место для ночлега, унестись куда — нибудь подальше, потому что скользкое что — то и тревожное прокралось в грудь, но поздно… вот и шаги внизу, качнулась и заскрипела деревянная лестница, и по ней к Мине кто — то ловко взбирается… Да не делай вид, что не понимаешь… это она, молодая женщина, это ее горячее дыхание… стоит рядом, пригнулась, дышит.

— Тебе не скучно? — шепотом. Умеет когда надо.

— Нет, — честно ответил Миня.

— А мне скучно, как в погребе, — она провела твердой ладонью по выданному Мине одеялу, по животу Мини и тихо засмеялась. Что — то колдовское было в ее невидимом лице со сверкающими глазками. Словно две сверкающие бабочки летают в темноте. От нее пахло полынью и еще чем — то вечным, как блуд и смерть.

— А я уже спал!.. — простонал Миня.

— Что?! — услышала и захохотала, как ворона, новая знакомая. Что — то сняла с себя, отбросила, и обняла его крепко, и уже мелко — мелко засмеялась, зажурчала, ища губами его губы. — Давай выпьем. Вот, я уже откупорила…

«Я Таню люблю!..» — хотел взмолиться он, но женщина уже ткнула ему в щеку холодным горлышком бутылки, и он, решив: «Теперь все равно!», высосал едва ли не половину содержимого — сладкого крепленого вина.

Она булькнула бутылкой и приникла к нему.

— Еще! — он сделал два больших глотка, в голове словно жернов повернулся. — Погоди!.. — он просунул ладони между нею и собой и уперся в жаркие голые ее груди. — Давай я сказку расскажу!..

— Что? — промычала она, улыбаясь возле самых его губ скользкими губами. И вдруг: — Ну, давай! — Может быть, решила, что он готовит некое хорошее баловство.

Но Миня Лавриков начал и в самом деле торопливым шепотом сочинять сказку, как когда — то своей дочке Вале:

— Жил — был маленький человек, был он ниже всех ростом, даже гуси выше его. Но вот однажды поднялся ветер в грозу, и унесло его за облака, а когда молния сверкнула и небо раскрылось, он залетел туда, где ослепительный свет и больше никого. И вдруг навстречу старик идет с белой бородой, золотой обруч на челе, а в руке посох, от которого исходит сияние. И спрашивает старик: «Зачем в мои владения пожаловал?» — «Я не сам… меня ветром занесло». — «Никто никогда не занесет ко мне человека, если сам не хотел. Что тебя мучает?» — «Мой маленький рост». — «Рост? — засмеялся старик. — А вот я могу стать меньше тебя. — И он уменьшился, и стал по плечо земному гостю. — Хочешь со мной побороться?» — «Ты, наверно, бог. Все равно одолеешь». — «А ты? Разве не по моему подобию слеплен? Если боишься, ты уже проиграл. Ну, хорошо, я тебе подарю большой рост. Раз ты хочешь». И вернулся человек на землю, выше всех на земле. Сидит между домами, и все женщины его обходят… одна радость — птицы на голове гнезда вьют…

— Поняла!.. — задышала в ухо Мине Таисия, больше не давая ему слова сказать. — Ишь ты, мой Шахерезад!.. — И снова захохотала, как ворона. «А может, так и надо», — подумал, окончательно сдаваясь, Миня. Может, судьба его — насладиться здесь чужой женщиной и сгинуть… И еще мелькнуло: старик узнает — убьет… и пускай.

Он тоже обнял ее, но каждую минуту боялся, сам не понимая чего: то ли появления Татьяны из темноты, то ли скрипа по лестнице, щелчка ружейного… и торопился, как кобель, скалясь от страха и смеха, и она, понимая его, опять давилась смехом… Очень они долго и жутковато смеялись…

Таисия («Зови меня Тая, я таю в твоих руках!») умудрялась лоном своим не отпускать Миню, когда он уже на вершине тоски и блаженства готов был, извергнув животное пламя, умереть… словно спрут какой, она продолжала затягивать его в себя, словно у нее внутри копошились десятки крохотных пальчиков… она ими бесконечно могла перебирать и наполнять его деревянной силой… «У нас с Таней так не бывало… — рвались мысли у Мини. — Наверно, так и не бывает у нормальных любящих людей. Это от чрезмерного сладострастия, от особого умения, может, даже профессии…»

Он погиб и смирился с этим.

Страстная, немного коротковатая женщина лет тридцати… и чего замуж за старика — то пошла?

— Расскажи мне о себе, — простодушно попросил Миня, глядя сквозь мрак сеновала в щель крыши, где мелькал желтый месяц, как кривой палец черта. Теперь уже все равно. И жаркая Тая, вздохнув, рассказала о себе и все время, пока рассказывала, качала носочком левой ноги, словно в ее теле еще не растаяла разбереженная страсть…

— Я не всю жизнь в этом домишке… думаю, ты понимаешь… о, я везде жила… училась в ЛГИТМИКе, в Питере… за дружбу с профессором уволена… идиоты! Он, провожая меня, рыдал, как дитя! Потом в Москве дворничихой в Теплом Стане работала, поступила во ВГИК… знаменитого артиста иностранного полюбила… он приехал на фестиваль, жил в «Метрополе», а я от «Мосфильма» таскалась за ним с диктофоном… на меня наговорили и выслали… да, был суд, на три года… ухо одно выбили… и вот я в Енисейске, пожила месяц, потом в монастырь пошла, да меня не приняли — глаза мои настоятельнице не понравились… ты еще не перегорела, говорит… И вот на полдороге до Красноярска сошла с баржи, где плыла в окружении парней… ну, не было сил, домогались всем скопом, а тут еще азербайджанцы… А на берегу — благодать. Цветы, птицы. Думаю, вот первый дом понравится — останусь. Вот — на этот дом и напоролась. Старик стоит в окне, курит трубку. Думаю, киношный какой тип. Тоже кстати из сосланных… только у него отец был сослан… а этот так и остался бобылем. Чем хуже других мужиков? Правда, уже немолод… одно время подвигала его на подвиги, а потом он плюнул, говорит — ладно, будем жить, как товарищи при революции жили — разговорами. А у меня мать — старуха с сестрой в Ачинске, у них внуки. И чё я буду мешать? Осталась тут судьбу до дна испытать.

— Я тоже… — вдруг заволновался Миня. — Тоже хочу до дна… чего уж теперь?! — И тоже захотел рассказать, и начал рассказывать про деньги, но Тая не дослушала, засмеялась, губы ему запечатала горячими губами, живыми, как змейки, и снова забрала его в себя… И уже по проистечении времени, в пустыне:

— Деньги дело хорошее, а камушки лучше. У моего куряки где — то закопаны… А может, вместе поищем?! — знойно задышала она в лицо Мине. — Ты мужик, ты сообразишь, куда он их мог…

— Нет — нет!.. — замотал головой ограбленный всего лишь на днях Лавриков, отныне преисполненный тихой ненависти ко всем грабителям и ворам. — Брать чужое?..

— Я сама знаю, что нехорошо… Ну, ничего, подожду… — Она хохотнула. — Обещал отдарить… ну, как помирать начнет. Я продам их — и в Москву. А хочешь — вместе? Где ты будешь? Живи где — нибудь неподалеку… А его не бойся, — шептала в самое ухо, суя туда и язычок, — он же понимает… не ревнует…

Под утро она ушла, а Миня, обмирая от чувства грязи, оскверненный пред самим собою и Татьяной и сверкающей вечностью, побежал сломя голову на речку и, содрав с себя одежды, искупался в ледяной чистой воде. «Все! Забыто!.. — бормотал он, плача и одеваясь. — Это падение. Но на этом остановись! Как угодно! Скажи, что болен! В конце концов, грубо откажи. Расскажи побольше по Татьяну».

И на следующую ночь Миня, отвернувшись, стал рассказывать Таисии, что однажды у них с Татьяной был важный разговор, они пришли к выводу, что только человек распоряжается вечностью. Потому что и муравьи, и львы, например, погибнут, если погаснет солнце. А человек спасет.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — смеялась, лежа рядом, нагая Таисия. — А, Шехерезад?!

— Не называй меня так! — оскорбился Лавриков. — Есть же на свете что — то выше всего этого…

— Вы не хотите меня любить? — смеялась женщина, дыша в спину.

— И это слово не употребляй в таком смысле! Любовь… магнитное поле создателя. Того самого! Любовь — это…

— Ты Страшного суда боишься? — веселилась женщина, облепив его, как раскаленное облако сауны. — Не рано ли? Да и, говорят, в Нагорной проповеди новые поправки появились…

И он снова сдался перед ней. Под утро она ушла. А Миня снова побежал за три километра на речку, чтобы успеть до работы, в ледяной воде с полчаса купался. И кажется, крепко простудился. К вечеру его стало знобить, зубы сводило…

Таисия догадалась, что мужичок заболел. Ночью она принесла ему на сеновал водки, термос с теплой водой и горчичники, водку заставила выпить, а размоченные горчичники налепила на грудь Мини. И сама попросила рассказать ей какую — нибудь сказку. И он начал что — то придумывать сквозь озноб, она восхищалась. Поведение их этой ночью было самое безгрешное. Но старый муж Таисии, подозревая блуд, все — таки восстал…

Часа в два, в половине третьего он поднялся, светя фонариком и сипло дыша, по зыбкой для его тяжелого тела лестнице. В руках у него чернело что — то вроде дубины. Таисия и Миня мигом очнулись. Лавриков понял: сейчас ему проломят череп или перебьют хребет.

К счастью, он был в штанах и рубашке поверх горчичников, потому что его морозило. Да и всегда Миня на рассвете мерзнет. Едва натянув ботинки, а вот пиджак куда — то делся, он скатился справа от лестницы кубарем, как пес, вниз, на старую солому, на мечущихся рогатых коз, и с поцарапанным боком вылетел вон со двора и понесся куда глаза глядят, к темному лесу… И вслед ему сверкнули со страшным грохотом два красных шара — и дробь по свистом пронеслась в высоте…

На беду Мини, грянула еще и гроза, полил ливень. Он долго стоял, прижавшись к корявому стволу сосны. Когда тучи уволоклись и солнце вынырнуло из коричневых туч, он увидел перед собой озеро в купавках. Над ним плыл легкий туман. Озеро в отличие от речки показалось Мине очень теплым. Он вымылся в озере, потом, топчась на корзинах корней рогоза, рубашку постирал, долго сушил ее — и все равно скотом пахнет. Постирал еще раз — и надел мокрую. И посмотрел в воду на себя, небритого, с помятым лицом, с каплями на ушах и на носу. Боже, неужто это он? Бездомный и уже вконец безнравственный? Окончательно падший?

— Ты чего?! — спросила, виясь над ним, синичка… нет, горихвостка. У нее хвост красным горит.

— Ничего, — шевельнул Лавриков мертвыми губами и побрел дальше. Если бы у него был хвост, его хвост сейчас тоже горел бы красным пламенем. — Ничего. Как — нибудь…

Солнце калило с небес, по счастью, хорошо, и к вечеру, почти согревшись, Миня доплелся до вкусных дымов, в село, отгороженное со стороны поля длинными пряслами.

5

Посреди селения высился, как привет из советских времен, бетонный ДК с бетонными же (или из цемента) горельефами на торце, изображающими огромный колос и серп с молотом.

Миня потерянно сунулся туда. В ДК небось пустят, можно узнать, что за село и нужны ли работники — оказалось, здесь же и правление колхоза. Как позже станет известно Лаврикову, бывшее деревянное здание правления сгорело из — за старой электропроводки, посему правление перебралось сюда.

Председатель Ёжкин Сергей Владимирович, рыжая дылда с красноватыми ушами, сидел одиноко в одном из многочисленных кабинетов, раскинув кулаки по столу, рядом валялись подшивки газет и несколько номеров журнала «Пчеловодство».

— Тебе кого? — спросил он тоскливым голосом. — Вроде новый.

Внешний вид небритого, да, пожалуй, еще и не просохшего Лаврикова, конечно же, не располагал к интеллигентному «вы».

— Работу ищу, — мягко отвечал Миня, на всякий случай смеясь. — Только паспорт жена отоблала.

— Иди ты! — простодушно откликнулся и засиял всеми веснушками Ёжкин. — Шоферить умеешь?

— А то. — Миня плотно прижался спиной к стене, чтобы заглушить в теле противную дрожь. Неужто заболевает?!

— Мой пьяница ногу сломал, пидер, ладно бы левую… газ жать нечем. А жить в библиотеке будешь, — Ежкин кивнул во тьму ДК. — Там радио есть.

Он дал Мине пятьсот рублей, вынул из стола старую бритву «Бердск», Миня при нем же побрился, купил в магазине (магазинчик здесь же, в ДК, в малом зале) за двести двадцать рублей синюю, весьма приличную английскую рубашку. Потом Ёжкин проводил гостя до своей бани, и Миня (в который уж раз за эти дни!) помылся, но теперь — то — в горячей воде, почти в кипятке, исхлестал сам себя до онемения березовым веником, наконец, причесался и был готов. Кажется, сбил температуру….

Несколько дней Лавриков возил долговязого хозяина то в райцентр (выклянчивать деньги), то на поля, то к очкастому фермеру Попову, к его красным хоромам, просить комбайн на неделю, а тот не давал — у него у самого приспела страда. Во время беседы в тереме нового сельского русского мелькнула красавица лет пятнадцати в расшитом сарафане, но, заметив радостные глазки на помятой морде нового шофера, отец выгнал дочь из прихожей.

— Еще рано ресницами замахиваться, иди вилами помахай.

Не понимает человек, что Лавриков радуется красоте бескорыстно. Да Миня пальцы себе отрежет, если прикоснется теперь к чужой женщине, тем более к девице. Всё! С развратом покончено. Работать, работать! Забыться в работе!

Вечером шофер и председатель говорили о жизни, сравнивали советские времена и новые, капиталистические. Ёжкин гагакал громко, как истинный казак, а Миня отвечал скороговоркой, а потому старался скороговоркой, что его душил кашель (все — таки простудился, безнравственная тварь!). Председатель поил его сладкими «каплями датского короля» из своей аптечки.

— Расскажи о себе, — попросил Миня, восторженно уставясь на нового приятеля, — тот и сам водку не терпит, и гостя не потчует! А компресс водочный на грудину Мине сделал! И Сергей Владимирович рассказал, что здесь мать его похоронена, отца он не помнит. Он вернулся в родное село, отслужив на дальневосточной границе, народу в колхозе осталось вместе с хуторянами не больше семидесяти человек (да и хуторянами отдаленно живущих он называл условно — раньше село простиралось на четыре километра вдоль речки Вертушки).

Председателем стать его уломали, уговорили. Только хорошего мало: налицо полная путаница с долями, земляными наделами. До него командовал Исаев, он теперь в тюрьме, продал какому — то Василенко, городскому парню, шесть гектаров… был суд, сделку признали юридически ничтожной, Исаева городской покупатель, отвезя в березняк, избил до полусмерти, а потом Исаева же посадили…

— У меня жена в райцентре, она тамошняя, сюда ехать не хочет, боится. Из лесу часто волки воют. Да и на мотоциклах шпана наезжает, ворует что ни попало. Недавно трактор разобрали, а увезти не смогли — тяжело. Я попросил в районе дать оружие — не разрешили. Может, мы вместе тут порядок наведем?

Миня ночевал в библиотеке, поставив вдоль пустой стены пять старых стульев с мягкими, хоть и порезанными сиденьями. Стулья скрипели и готовы были вот — вот развалиться, да и разъезжались порой, нужно было спать тихо, не дергаясь, чтобы не сверзиться на пол. Под себя Миня стелил ветхий полушубок, подарок Ёжкина, укрывался казенным одеялом с синей печатью в углу, подушкой служила ватная фуфайка того же Ёжкина, всунутая в старую бесцветную наволочку.

Давно Миня не читал с наслаждением книг детства, и вот они здесь: и про Спартака, и про Робинзона Крузо, и про Остров сокровищ… Иногда накатывала тоска по дочке, все же она, кажется, его дочь, ушки такие же круглые, а у золотоволосого Вячеслава узкие. Миня бы сейчас с ней поговорил, ему всегда нравилось говорить с детьми. Они на любой вопрос отвечают честно, а если и врут, то по особенной серьезности лица видно, что врут. Может быть, ей послать таинственную записку в почтовом конверте: «Товарищ, верь! Пушкин». Нет, только всполошится. Да и мать всполошит. Да и почерк Мини, с буковками мелкими и округлыми, как просяные зерна, они знают. Печатными написать? Все равно догадаются. Да и зачем? Если ты ушел из их жизни — не мучь. Переболеют горем — и успокоятся. А если когда — нибудь… когда — нибудь он вернется — радость будет. А если время от времени о себе напоминать — это все равно что, кровавую марлю отдирая, на рану соболезнуя заглядывать…

В библиотеке и стихи имелись, в том числе и те, что Миня читал в детстве. Нынче они вдруг вызвали в нем сладкую судорогу и боль, боль… Хотя что уж в них такого?

Ласточки пропали,

А вчера зарей

Все грачи летали,

да как сеть мелькали

вон над той горой…

Поздним дождливым вечером явилась на огонек лампы в ДК, в длинную комнату библиотеки, девчушка лет пятнадцати в нелепой кожаной куртке, робко посмотрела из дверей на дядю, расположившегося бочком на пяти стульях:

— Вы теперь наш библиотекарь?

Смутясь, Миня хотел молодцом соскочить, да разбежались проклятые стулья, он упал, да больно, крестцом об пол, поднялся, заливисто смеясь:

— Я, я тут живу. И книгу могу выдать. Вам какую?

У девочки серенькие печальные очи, иначе их не назвать — в пол — лица, носик острый, губки скорбным ромбиком, шея тонкая, но грудка уже оформилась, поверх блузки крестик серебряный, на правой руке на безымянном серебряные ниточки намотаны. На левом ушке колечко. Ушко, как у и Валентины, круглое.

— А какую вы посоветуете? — тихо спросила девушка. Нет, ей, пожалуй, и все семнадцать. Такая откровенная тоска нарастает к окончанию школы. — А у меня мама в гости уехала, а папа на заработках в Красноярске. А у вас?

— Мой папа кузнец, — отвечал охотно Миня. И запнулся. — Мама… работала библиотекарем. Они сейчас очень далеко.

— Они не знают, что вы здесь? — И гостья неожиданно прошептала. — А я вас по телевизору видела! Вас разыскивают? За вами гонятся, да?

«Вот это новости!» — Лаврикова обдало жаром.

— Да ну! — залился бисером Миня. — Глупости! Не поделили одну прекрасную даму… я уступил…

— А почему же ищут?

— А наверное… — он не знал, как ответить. — Сейчас подберу вам книжку. Вам что — нибудь романтическое?

— Спасибо. Только я тут все прочитала, — молвила в спину заезжему дяде девушка. — Меня зовут Настя, я отличница. Дядя Миша, расскажите мне что — нибудь.

Какая наивная и трогательная Настя! Как и его Валя. Миня вернулся, усадил ее на самый устойчивый стул и, протянув вперед руки, начал шепотом рассказывать. А рассказывал он сказку, которую придумал давным — давно для своей дочери.

В этой сказке жила — была девочка, и вдруг в один день сверкнула молния, девочка заплакала, и слезы ее, падая на землю, стали превращаться в дорогие изумруды. А отец был злой у нее, стал втайне от жены бить ее, чтобы больше накапать изумрудов, чтобы стать самым богатым. А девочка стала плакать уже красными слезами, которые превращались в рубины, в еще более дорогие камни. Мать понять не могла, почему дочь так исхудала, но она так много работала, эта женщина, что у нее не было времени уследить за злым мужем. И вот он бил дочку, бил, и все собирал драгоценные камни. И однажды из глаз девочки ударила молния, и у злого отца отнялись руки. Тогда он начал пинать дочь, и у него отнялись ноги. Тогда он начал кусать зубами ей ушки, и у него ослепли глаза. И тогда он заплакал. Он просил дочку простить его, и она его простила. И снова глаза у него ожили, руки и ноги ожили… Он рассказал жене о том, как от жажды денег у него помутилась душа, и просил прощения у жены своей. И она тоже его простила.

На этом месте обычно следовал вопрос — и он здесь тоже последовал:

— А куда он дел изумруды и рубины? Не успел ничего купить?

— Он их складывал в ларец, оставшийся от бабушки по маминой линии. И вот он торжественно зажигает свечи, открывает ларец. А там… Угадай что?

— Слезы, — ответила, помнится, дочь Валентина.

— Слезы, — ответила и чужая юная дочь и поежилась. — Плохо, когда бьют. А ты не бил никогда женщин?

— Никогда, — отвечал Миня, и это было чистой правдой.

Настя приходила к нему еще пару раз, что — то брала читать, а однажды и вовсе ночью прибежала. Говорит, страшно одной, за печкой кто — то скребется, нет, не сверчок, а длинный такой… может быть, крыса… И Миня устроил ее на стульях, а сам лег на полу…

Они спали и не спали. Когда с тобой рядом в темноте спит (а может быть, и не спит?!) юная женщина, девушка, от которой пахнет фиалками и каким — то особенным волшебным теплом, неизбежно возникает состояние, которое невозможно описать. И помыслить нельзя ни о чем малодоступном, и все же мнится — а если она загадала на тебя? Разве у нее друзей в деревне нету, ровесников? Но ведь слишком молода, подросток… и кожа — то, как сметана… нельзя… за это даже общественный закон карает… Наверное, судьба испытывает Миню. Да, да, да! Но если уж покатился вниз, почему нельзя? Может, в этой деревне Миня и остановится? И начнется новый, совершенно иной вариант судьбы? Или — или — или… она ему закатит пощечину, и он проснется?

Открывал и закрывал в темноте глаза. Нет. Больше никогда он не прикоснется к чужой красоте. Спи. Спи. Растворись, как дым. Кобель лопоухий. Безвольная образина.

— Вы не спите, Миша? — спросила девушка среди ночи.

— Нет, ничего… — лучше не мог ответить. Зачем она так: «Миша»? Попросить, чтобы называла «дядя Миша»?

Она вздохнула, отвернулась на шатких стульях лицом к спинкам и снова затихла. А ему всю ночь бронхи разъедало страстное, жгучее желание кашля, но он терпел, удерживал себя, не хотелось, чтобы девчонка встревожилась… и, лишь укрывшись с головой, прорычал, наконец, в пол свой надсадный кашель…

Светало, когда Лавриков услышал кованые сапоги Ёжкина за дверью. Председатель заглянул в библиотеку не постучавшись, — он торопился, он заметил, конечно, как Миня, вскочив с пола, набросил на стулья вместе с девочкой одеяло, но ничего ему не сказал, только вскинул левую бровь, как бы запомнив вопрос, который задаст позже. Поманил выйти покурить — поговорить в свой кабинет, но дверь оставил открытой, и, лишь когда Настя пробежала мимо, пискнув: «Здрасьте, дядя Сережа… но у нас ничего не было, только книжки читали!», буркнул:

— Да мне бы и было… женили бы — и остался, как человек. Но вот, брат, катавасия — по телеку ночью опять показали твою фотографию.

Лавриков замер.

— Я ее вижу третий раз. Понимаешь? — спросил Ёжкин. И с тоской в лице, протянув руку, поиграв пальцами, забрал у Мини ключ от «уазика».

— В районе у нас менты спиваются, а тут областной розыск, верняк… мне уже замначальника звонил ночью… ты беги, Миша, скажу, что ночью сбежал. Жаль, братан, одинок я тут, как Путин. На вот! — И протянул Мине еще четыреста рублей. — Больше нету. Я вижу, ты честный парень, но и я не цветок в проруби, все ж таки бывший погранец, должен соответствовать. Иди на восток, там старый большой совхоз, там бабы начальники, там тебе будет хорошо.

Может быть, это судьба. Прочь, прочь от несовершеннолетних красавиц. Ты, впавший в гнусный грех, недостоин даже книги одни с ними читать. Твоя литература — вон, Барков… которого у Саньки Берестнёва видел…

Наутро там нашли три трупа…

Лежал Мудищев без яиц…

Надо бы хоть подаренный полушубок прихватить, да неловко возвращаться в комнатку. Да и тепло еще на свете. Глянув на затянутое тучами небо, Миня заторопился на восток…

6

К Вале Лавриковой прибежала под зонтиком сквозь ливень ее подруга Лена, юная крашеная девица в кожаной куртке и мини — юбке, в грязных сапожках, которые она тут же сбросила у порога. И вот крутится, жует жвачку, время от времени выдувая пузыри, что не мешает ей быстро говорить:

— А он мог пластическую операцию сделать! Пластическую операцию! Как Майкл Джексон! Я тут в газете одной прочитала… Десять «лимонов» — и другой фейс!..

— Это ты про моего папу?! — Валя нянчила в руках Люську, которой всего ничего от роду, и нате вам — ходит, выгнувшись, хнычет ночами, требует дружбу с котиком.

— А что? Может, он даже в нашем городе живет, вот прямо здесь… и даже к вам приходил… мать — то знала, а ты нет!

— Брось фигню городить! — Валя отставила пушистое чудо с зелеными глазами на диван, погладила. — Стоп токинг, маленькая.

— А ты вспомни, вспомни… не приходил какой — нибудь незнакомый человек… приблизительно его роста?.. не приходил?

— Следовательница меня пытала, теперь ты!.. Телевизор чинили на той неделе… два толстяка…

— Ну и что, что толстяки?! Толстяки!.. Обмотаться полотенцами… за щеку два леденца… вот так… — Лена схватила со стола, из сахарницы, два кусочка сахара — и за щеки. Выпучила глаза. — И хрен узнаешь. А?

— Да ну тебя! Папу бы я сразу узнала. Даже если его перекрасить… Где твое вино? Так и быть.

— А маман не ввалится?!

— Она сегодня допоздна! Налей девушке! — Снова взяла на руки рыдающую кошечку. — Мы две девушки, нам плохо.

Лена деловито достала из сумочки бутылку «Изабеллы», откупорила — пробка была уже выдернута и снова воткнута, достала две мутные рюмки из сумочки же, налила.

— У тебя тушь на щеке.

— Да эту кикимору не могу забыть. Говорит: если что узнаете, звоните.

— Дура! Что мы, Павки Морозовы? На родителей клепать? Три миллиона, говорят, увез, да?

— С ума сошла?! Какие, где? Собрал, что было, копейки… ну, у мамы на лекарства…

— Говорят, назанимал у знакомых…

— Ну, может, и занял… но он вернется и отдаст.

Девочки чокнулись, выпили. Лена прошептала, оглядываясь:

— Я вот чего не понимаю. Пусть не три миллиона, пусть даже один… Зачем в такое опасное время без охраны? Нанял бы киллера хоть за три тысячи. Эх, мне бы такие деньги! Я бы дачу купила, красный «форд» купила, тряпок всяких, шампанского, красной икры… и всю школу к себе! И с самыми красивыми мальчиками только танцевала!

— Как бы ты купила все это на миллион рублей?

— А разве у него не доллары были?! Если у него не было больших бабок, зачем он нужен грабителям? — И, продолжая жевать, выдувая пузыри, она тараторила. — Это, наверно, наколотые? Им все равно, что трешка, что лимон. Если наколотые, дело швах — убьют и труп в люк. А раз нету трупа, тут что — то другое. Может, набрал много — много и перевел в другие города?.. может, в заграничные банки? вот и нужен живой! чтобы помочь эти деньги снять со счетов, а?

— Ну перестань, — в слезах простонала Валя.

— Мы же по «видику» смотрели, как это делается! Значит, ты права… он жив, и у него денег с собой не было. Его выкрали, чтобы он с ними поехал и отдал башли. А пока не снимет для них башли, будет живой. А найти, куда он перевел деньги, пара пустяков. Вот туда и ехать! Там его и искать! Проще пареной репы!..

— Какая ты умная!.. — запротестовала Валя. — В том — то и дело, что неизвестно, куда делись деньги.

Лена налила еще, девочки чокнулась и выпили.

— Тоже понятно! — согласилась Лена. — Куда — то переводили, а из тех банков еще куда — то… вот и замотали! Но он — то знает!

Валя, побледнев, бросила кошечку на диван. Та жалобно замяукала..

— Не трогай моего отца! Ты видела, у него один — единственный приличный костюм?! И вся его любовь — музыка… Ни конфет хороших, ни украшений не брал — только диски.

— Включи!..

— Нет, без него не буду. Но я себе все переписала. — Валя нажала кнопку магнитофона. — Если бы он что украл, он бы увез нас на Канары… Он маму, знаешь, как любил! Советовался с ней…

Лена подмигнула.

— Так, может, она и посоветовала?

Валя расширила глаза, сузила и бросилась с кулаками на подругу. Та с хохотом и визгом отскочила.

— Да ты че?! Валька!.. С ума, сошла! Я же с восхищением говорю…

— Не надо мне такого восхищения!

— Ну, ну! Прическу испортишь… Хорошая музыка. Моцарт?

Валя, утирая слезы, прошептала:

— Альбинони.

— Ал Бано? Слышала. Колышет. А у меня с собой группа «Ху из ху»… послушаем?

— Та же попса, сто ударов в минуту! Папа говорит, всю цивилизацию подрубили под корень эти сто ударов в минуту… побежали неизвестно куда… потеряли радость созерцания. Но радость созерцания вовсе не означает, — наставительно продолжала Валя наверняка уже не своими словами, — чтобы в каменном веке остаться. Наоборот, вон японцы — толпами стоят, наслаждаются, когда снег идет или сакура цветет. А уж им — то не откажешь в прогрессе!

Лена махнула рукой.

— Давай еще тяпнем. С горя. — Долила в рюмки остатки сладкого вина, бутылку спрятала в сумку. — Эх, у меня бы был такой батя — и пропал… я бы сейчас все бросила: школу, мальчиков… и на самолет! Р-р!.. Фью!..

— И куда?

— В Москву! Куда еще? Наверняка там нашлись бы следы.

Валя молча смотрела на нее.

— А ты чего — то не шевелишься. Может, про папаню все — таки известно? Я тут, как дура, перед тобой… а ты…

Валя, закрыв лицо ладошками, отрицательно покачала головой.

— Слушай!.. А может, в городе кто знает? Какие — нибудь братки… Вот бы выйти на них, информацию выудить… Конечно, за деньги. А найти деньги — нон проблем! — И Лена, оглядываясь, зашептала: — Если другим девочкам можно, почему нам нельзя? Никто и не узнает. Я даже готова за компанию… вместе бы заработали… Алка Акимова в гостинице за одну ночь, слышала, сколько вырвала у иностранцев? Двести долларов!

— Ты… готова… ради меня? — ахнула Валя, в ужасе глядя на подругу.

— Я из дружбы! А на эти деньги можно как раз в Москву! Ну, за две ночи!

— Но я боюсь! — заныла Валя. — Я же еще…

— Все мы через это проходили! — хохотнула Лена. — Ради отца?! Ради матери? А уж найдем дядю Миню… небось купит нам по «тойоте»…

— О чем ты говоришь?! Это же не его деньги… Он же занимал!

— Или ты дура до сих пор, или хитрая, как Галка Фраерман. — Ленка продолжала жевать и думать. — Слушай! Вот еще вариант! Моя бабка ходит в церковь… а у них новый нищий у входа, страшный, мохнатый!.. — Говорят, ясновидец… лечит всех подряд… Моя бабка еще недавно с костылем ковыляла, ты же помнишь?.. А теперь без костыля!

— Ну и что?

— Как ну и что?! Пойдем туда, свечи поставим во здравие… ручку ему поцелуем… ну, подмигнем… Сам поп его боится! Может, скажет, жив твой папаня, нет? А если жив, скажет, где он.

Валя затрясла гневно головой.

— Это всё жулики, проходимцы!.. — Она рывком подняла кошечку, принялась ее баюкать.

— Ты и в Гришку Распутина не веришь?! Пикуля не читала? А этот такой же! Ну не хочешь — как хочешь! Эх, что же придумать?! Может, самим возле двух зеркал погадать? А чтобы верняк, наширяться!.. у меня маленько есть…

В эту минуту болтовню девочек прервал щелчок ключа в дверях — пришла мать Вали.

— Ой!.. — Лена, встав спиной к двери, быстро убрала в сумку рюмки. — Здрасьте, Татьяна Сергеевна.

Валя ногой выключила магнитофон.

— Здравствуй, Лена. Духи… или вино? Кто — то приходил?

— Никто. Звонили: нет ли вестей от папы.

— С того света не бывает вестей. — И кивнула Лене. — Измучили нас.

— Говорят, дядю Миню в Москве видели.

— У него лицо простое… круглое, в очках. Лавриков он и есть Лавриков. Я и сама иной раз на улице ошибалась. А уж если кому хочется кинуть на нас тень…

— Я так всем и говорю, тетя Таня.

— Вот, — Татьяна взяла листочек с полки. — Если верить всем звонкам… у половины города назанимал. Семь миллионов насчитала. И в гараже брал, и у всяких неизвестных мне приятелей… Давайте, давайте, кто больше!..

Валя значительно подмигнула подруге.

— Лен, мне с мамой надо потрёкать. Я догоню.

— До свидания, тетя Таня. — Стараясь не звякать посудой в сумке, Лена направилась к выходу. — Мы не пойдем по тусовкам… фильм про животных посмотрим…

— А накрасила ногти — тигров пугать? Ну, хорошо, хорошо. Только не допоздна. — И вдруг, мизинцами тронув виски (опять голова болит?), покосилась на дочь: — Да ты можешь прямо сейчас идти. Мне… подруга должна звонить.

В наступившей паузе Лена значительно сверкнула Вале совиными глазками, окрашенными вокруг век синей краской, и закрыла за собой дверь.

— Я бегу, бегу! — Валя опустила ноющую кошечку на диван. — Но, мам… не знаю, как спросить…

— А ты прямо спроси: может ли быть правдой, что папа нас бросил? Отвечу: нет. Еще что? Не сообщил ли о себе? Может, мы это всё разыграли? И здесь ответ один: нет. Еще есть вопросы?

Валя обняла мать.

— Прости… эта тетка из головы не выходит… не знаю, что и думать…

— А я?! Знаю, что думать?!. А тут еще меня на второй работе сократили. Считают — вполне обеспечена, хожу для отвода глаз. Как теперь жить? Извини… умоюсь… Вся мокрая после автобуса. Беги! — И мать скрылась в спальне.

Валя обулась у двери, схватила куртку и ушла.

Зазвонил телефон. Шум воды в ванной смолк. Когда телефон уже замолчал, выскочила полуголая Лаврикова, с накинутым на плечи халатом.

— Кто — то звонил?.. — Хотела вернуться в ванную, но телефон затрезвонил снова.

Лаврикова схватила трубку.

— Слушаю вас!.. Это ты звонил минуту назад?.. Да, я хотела по телефону. Могут люди увидеть. Ну, хорошо, приходи. Теперь уже все равно. — Положила трубку и снова ушла в ванную.

7

Совхоз имени ХХ партсъезда располагался на холмах, над узкой речкой и двумя старицами по бокам, заросшими камышом и купавками. На самом высоком взгорье стояла, как обломанный зуб, белая, без колокольни церковь. Видимо, ее пытались ныне возродить к жизни — с одной стороны прилепились строительные железные леса. Вокруг церкви на трех улочках села можно насчитать около сорока вполне добротных изб — семистенников. Штакетники покрашены известкой, наличники — кремовой и сизой краской, крыши крыты шифером и жестью, а где дощатый кров, там все же трава не растет, как в колхозе Ёжкина…

Навстречу кашляющему Лаврикову брел, шатаясь, петух, растопырив черно — золотые крылья и дергая оклеванной в драке головой, весь в крови, как Щорс из революционной песни. Миня соболезнуя кивнул ему.

Он прошел до середины села по жухлой траве — спорышу, стараясь обходить раскисшие глиняные колеи и тропы, склизкие, как мыло, и, не зная, куда сунуться, встал возле низенького каменного строения, над крыльцом которого красовалась видавшая виды жестяная вывеска «Сельпо». Здесь расхаживала взад — вперед сердитая сутулая женщина в плаще, с папироской во рту, а наверху, у двери, под навесом, сидел на складном стульчике одноглазый мужичок Минькиных лет, возможно, чуть постарше, с лицом желтым и глумливым.

— Ты мотай отсюда, не смущай народ, — ругалась женщина. — Или работать иди. Хоть и с одним глазом, а руки на месте, алкаш несчастный! Твои песни нам уже вот где сидят! — и она провела ладонью по горлу.

Не ответив ни словом, нахально скривившись, мужичок тут же загорланил дребезжащим, как пила, голосом под рявканье гармошки:

— Вот умру йя, умру йя…. похоронют меня-я…

И никто да не узна — айет — т игде могилка моя-я…

— А тебе кого? — обратилась к Миньке сердитая женщина. И вдруг радостно заулыбалась металлическими зубами. — Про тебя, что ли, Серега Ёжкин звонил? Не выдадим. Шофера и нам нужны. Я директор совхоза Галина Ивановна. Пошли! — Она цепко ухватила Миню за локоть, как учительница школьника, и повела по улице Сакко и Ванцетти — дощечки с надписями черной краской висели справа и слева. Правда, кое — где повыше мелом было начертано: Воскресенская. — У тебя что, и пиджака нету? Пропил? Вроде не алкаш.

Пиджак остался на сеновале у старика, а новый Миня не успел купить. Миня молча кивал, его колотил озноб.

— Э, паря, тебе надо в баню. У кого же сегодня баня? — задумчиво осклабилась женщина. — У химички — чумички.

И они свернули в переулок, мимо церкви.

— Только ты не бойся ее, у ней вид суровый, а баба добрая.

Вот так распорядился случай: Лавриков с местной начальницей вошли в большой двор с крытой дальней половиной, тут и березовые поленницы стояли на месте, и свой колодец с воротом красовался, и клеть, и хлев, все тут было, да не слышалось только мычания коровьего или курьего копошения. Но со стороны огорода доносился теплый дух топящейся бани. В самой избе горел свет во всех пяти окнах.

— Ангелина Николаевна! — позвала трубным голосом директор. — К тебе!

Из сеней вышла рослая, худая женщина в очках, в вязаном жилете до колен, вопросительно глянула на пришедших.

— Вот, командирую к тебе. Будет шоферить.

— Пьет? — спросила хозяйка дома.

— Не пахнет.

— Будет пить — тут же метлой. В комнате дочери поселю.

Директриса объяснила ей, что «хлопцу» надо в баню, тут же Мине выдали новую мочалку с еще не оторванной бумажкой, полотенце и показали мимо деревянной уборной с вырезанным сердечком в дверке в сторону огорода, где из сумерек выглядывали, чуть освещенные электрическим светом избы, подсолнухи.

В предбаннике и в бане также горели лампочки, лавка и ступени полка были горячи и сухи. Опять баня?! И пусть, пусть! Соскребай с себя срам и грязь! Миня торопливо простирнул штаны, трусы, майку (рубашка еще сойдет), повесил на вешала. Стеснительно оглядываясь на окошко, помылся, окатился с головой, и только хотел надеть подсохшие одежды, как из — за двери ему протянули комок чистой и сухой одежды в газете:

— Бывшего моего мужа, бери.

Бывший ее муж был, видимо, повыше Лаврикова, Миня закатал суконные штанины и рукава фланелевой рубахи, причесался женской гребенкой и вышел в ночь.

— Иди в дом, — строго сказала из темноты очкастая хозяйка. — Там все и поговорим. Я скоро.

В избе за столом, накрытым скатертью с ромашками, восседала директор, она была уже без плаща, в цветастой кофте и белой блузке, на пальцах ни одного кольца, строгала колбасу. Галина Ивановна оказалась очень симпатичной, со смешливыми губами, скуластой крепкой женщиной лет сорока пяти. Она пристально смотрела на Миню, и он снова смутился. «А что у них тут, одни женщины?» — вертелся вопрос в голове. Но если так спросить, покажется, что он прежде всего этим интересуется.

— Я о себе расскажу, — тихо буркнул Миня и поведал, где учился, где работал, про магнитную воду рассказал, как шабашил на старой машине, но далее свернул на то, что жизнь не удалась, с женой поссорился на почве ревности… вот он и здесь.

— Но если она в милицию подала и тебя по телевизору ищут, наверно, любит?

Миня не мог лукавить, смиренно согласился.

— Может быть. Но я хочу начать новую жизнь, — и, стыдясь самого себя, добавил: — У нее друг, еще с университета. Богатый, высокий.

— «Богатый, высокий?..» — председатель нахмурилась, разглядывая Лаврикова. — Что ж, бывает. Только не завидуй шибко высоким. Они вроде перочинных ножиков, складываются при первом ветре.

Вернулась, как на крыльях, из бани розовая высоченная Ангелина Николаевна, стала потчевать полусонного гостя и подругу чаем с малиной. И попутно лекцию читать по химии — она прежде работала учительницей химии, но три года назад школу расформировали.

— Вот, например, марганец, — говорила она, настойчиво глядя из — за самовара в глаза Мини. — Вы помните? Нужен для синтеза гормонов, для половых желез и щитовидки… помогает накапливать глюкозу в печени, а главное — нейтрализует через цепочку свободные радикалы…

— Да не мучь ты его раньше времени, — коротко смеялась директор, открывая и тут же смущенно закрывая блеск металлических желтых зубов. — Лучше давай объясним парню, куда он попал.

И Миня, опершись скулой на ладонь, узнал, что в этом селе и в самом деле мужчин почти нету, алкоголиков постановили выгнать на дальние работы, в город, четверым вшили торпеды, а из города, где осели сыновья и дочери, забрали к их великой радости внучек и внучат и воспитывают здесь.

— Мы через внуков возродим Россию, — пробасила директор. — У нас тут вроде младшей школы, в правлении, в большой комнате. Ты побрейся к завтраму получше, волосы остриги. У тебя глаза хорошие, ты им понравишься. Расскажи про демократию, про экологию.

— Да, да! А содержится марганец, — не унималась химичка, — в бобах… вот поешь бобов… Но главнее всего — феррум… это для получения энергии нужно, — она размахивала над позвякивающей посудой длинными руками, как дирижер. — Входит в состав гемоглобина, без него бета — каротин не превратится в витамин А…

— А если будут спрашивать, — продолжала свое директор, — мы тебя будем величать… какая фамилия тебе нравится? У матери твой какая была?

— У мамы? — Миня чуть не заплакал. Он сложил руки на скатерть, ладошку на ладошку, вспомнил. — У мамы была фамилия Тихонова.

— Вот и будешь Тихонов, — заключила директор и поднялась. — Завтра в половине восьмого в правление, Ангелина покажет, повезешь меня по делам.

Хозяйка избы провела Миню в комнатку, которая вся была увешана картинками неприехавших внуков, кивнула на койку, к счастью, узкую, да и хозяйка на вид казалась очень строгой, здесь не до баловства. Миня выключил свет, разделся, стыдливо помолился и быстро лег, накрывшись одеялом…

Он возил директора три дня, и очень ей понравился скромностью и исполнительностью: стекла «уазика» всегда чистые, сиденья вытерты, фары горят. И с детьми один раз в местной «самостийной» школе виделся — показал им фокус с веревочкой, которую вот же, на глазах у всех разрезал, ан нет — целая веревочка! И рассказал, как земля вокруг оси крутится, да еще вокруг солнца летит…

И жизнь у Мини в этой деревне наладилась бы, но вечером, когда он покупал на аванс в сельпо пакет крупы и сетку привозных зеленых, голландских, что ли, яблок, к нему с двух сторон подступили тот самый гармонист и еще один, с бритой наголо башкой, как сизый шар.

— Я в Афгане воевал, — хрипел сизоголовый, — а Тима в Чечне, на первой войне. Ты как, в принципе, уважаешь воинов — интернационалистов? Али нет?

Пришлось сказать, что уважает.

— Только я не пью, — сразу заявил Лавриков.

— А кто пьет?! — воскликнул Тима, мучительно глядя на нового знакомого. — Вот у нас полковник был в Грозном, Варавва, тот пил. Он погиб, защищая рубежи Родины.

А гармонист оказался грубым, собрал ладонь лодочкой и больно ткнул Лаврикова в живот.

— А до тебя у нас тут мужичок был, тоже зеворотый, десны показывал… не пил, а помер. Так что особенно не залупайся, будь проще.

Эта странная речь почему — то крайне обидела Лаврикова. При чем тут десны?! Да, Миня смешливый, добрый… Особенно неприятно поразило, что был человек, похожий на него, и он умер. Может быть, не очень уж и похожий?

— Позвольте, — возразил Лавриков, держа возле колена сетку с яблоками. — Зачем вы так? Так же нельзя… — Конечно, он виноват перед ними, что не воевал, а они лезли под пули, испытали страшные лишения…

Разговор кончился тем, что Миня напился с ними в каком — то длинном сарае, среди ветхих тележных колес и оглобель. Оказывается, у новых друзей имелись клички — Чук и Гек. Потому что у одного фамилия была Чугунов, а у другого — имя Генка. Вот и получается Чук и Гек.

— А тебя мы будем звать Тихушник, — предложил «Тихонову» Чук. — Согласен?

Миня согласился.

— Ночью пойдем по огородам — дворам? На троих никто не нападет. Можно вёдер, вил набрать, а в соседней деревне торгануть… Вина купим «Изабелла», дешевое.

— Нет — нет, — усовестился Миня. — Как можно? Чужое? Нехорошо…

— А ты разве не чужое сёдня пил? Вот этот «гитлер» был мой, — Чук указал на большую черную бутыль. — А этот «гусь» — Гека…

«Но я же тоже давал деньги…» — хотел было начать оправдываться Лавриков, но воля покинула его, и он, закрыв ладонями лицо, свернулся клубком. Когда к ночи очнулся от холода, одинокий, брошенный, на квартиру к химичке идти было уже невозможно, стыдно. А та, видимо, поняла, к кому он попал в плен, но, поскольку парень к ней не возвращается с покаянием, презрительно вычеркнула из жизни. Наверняка вычеркнула со словами: и этот такой же! Ненужный элемент таблицы Менделеева!

Но Лаврикова через сутки разыскала сама директор. Миня сквозь слипшиеся веки видел — она стоит в дверях сарая, руки в боки, и басом, как заправский мужик, материт алкашей.

— В жопу вас шилом и коловоротом, мудаки, ёганые подушками… — Тима и бритоголовый смиренно поникли перед ней, как прежде времени созревшие головки мака. А сквозь щели сарая сверкал спустившийся с небес широкий и плоский луч света, похожий на желто — золотистое знамя с бахромой… или вроде платья Кармен, прихваченного дверью…

Миня в это время лежал в дальнем углу, на черной липкой соломе и, если бы Галина Ивановна, подошла ближе, он бы заплакал. Но она не подходила, и он про себя думал: «Ну и пускай! А я вот пал низко, ниже уже некуда!..» Он до боли в коленках затосковал сейчас по жене Тане и дочери Валеньке, но уж если жить вдали, то пусть так, на дне…

Когда директор наконец брезгливо подступила нему и показала на выход:

— А тебе пора снова в баню, и больше попыток не будет! — он зажмурился и пробормотал:

— Оставьте меня.

— В говне тепло лежать? — Директор подождала, плюнула в его сторону и даже пнула какую — то листвяжную чурку, которая больно наскочила Мине на ногу:

— Эх ты! А еще документы хотела сделать… сегодня же в милицию позвоню, пусть забирают.

— Звоните, — отозвался Миня. — Пусть забирают. — «Может, так и надо, — подумал он. — Пусть. Повезут куда — нибудь. Надо переломить судьбу и все испытать. Раз уж такая невезуха в жизни, так чем ниже, тем лучше. Да, да, чем ниже, тем лучше».

Но легко сказать, да трудно выжить, когда один. И гармонист Тима, и сизоголовый афганец каждый имели и дом, и жену, они к ночи снова ушли, оставив новому другу пряник и полбутылки зацветшего пива. Может быть, от ночной лютой стужи заскулил бы Миня, потащился бы как побитый пес к химичке или в речку навсегда нырнул, да над тихим мужичком возникла вдруг местная почтальонка Люська, о которой не раз Мине говорили Чук и Гек.

— Красотка у нас есть, Людок — слаба на передок. В свободное время на вилсапеде ездит, железного мужика оседлала. Тебе бы к ней!

Может быть, они и навели ее, как пьяную молнию на железный гвоздь. Вот и заинтересовалась, и смилостивилась. Девица лет за тридцать, остролицая, с бесстыжими лисьими глазами, она подняла под локоток и потащила Миню к себе в избенку, это на самой околице, дала попить молока, потом полстакана самогонки, а потом раздела и толкнула в постель. И сама разделась и долго перед ним стояла нагая, с торчащими грудями.

Это ужасно, когда сразу раздеваются. Должна же быть хоть какая — то тайна, товарищи.

Лежанка у нее прямо возле порога, широкая, деревянная, вдоль стены, на которой висит то ли ковер, то ли картонка с нарисованным белыми лебедями. У одного лебедя высунут красный язык. Какая безвкусица! Попса!

— Боишься меня? — проворковала, подходя ближе, Люся. Ой, какая она некрасивая! Пусть! Если уж чужая баба — чем страшнее, тем лучше! Рот у нее кривой, то ли от вонючих сигарет, то ли кто взял ее за эти губки да крутанул, как ключ в дверях.

— Боюсь, — отвечал честный Миня. — Я Таню люблю.

— Это хорошо. — Она, кажется, ничего не слышит, движется, как лунатик. — Ну — ка, давай — ка трубку мира… — и откуда этаких слов поднабралась. Хотя понятно — почтальонка. Мурлычет, как кошка, всего его оглаживает, напрягает, зубами пробует. А вот если откусит, куда такой пойдет Миня? Еще дальше — вниз. Пусть, пусть! Пусть делает, что хочет! Но не рано ли, не рано ли терять частицу своего тела?..

— Ты чё? — простонал Миня. — Давай не бу — удем….

— Созрел касатик… пушка с колесами… Ну, катись, катись… стреляй, стреляй… — шепчет, как безумная, слова сладкие. — Конфетка моя… расти, расти… желанный мой… у меня такого в жизни еще не было… ты мой самый ласковый…

Но рано или поздно все доходит до вершины, лопается и сгорает, как колдовской фейерверк, потом лишь в памяти сполохи… а лисица — рядом, и шепчет, и шепчет, о себе рассказывает:

— Игорь мой в городе лечится от наркоты. А я пробовала — ничего особенного. Если хочешь — давай?

— Хочу! — прохрипел Миня. Теперь уже все равно! Пробовать так до донышка… если уж жизнь кончена, чего ждать?

И она, скаля острые зубы, склонились над ним, и вонзила ему в руку иглу… не очень умело, кровью облились… И ему через секунду показалось — в нем зарождается какой — то свой, завораживающий космос, который растет, как ребенок внутри беременной женщины… зря говорят физики: был Большой Взрыв, и возникла вселенная… нет, именно вот так: Господь Бог, а скорее всего даже не он, а один из его ангелов, самый непослушный, сделал себе укол — и мы живем в его ослепительном новом сознании… когда действие препарата пройдет, погаснет и вселенная… А пока, пока… боже, какое наслаждение! Никакая женщина этого не может дать, никакая водка… Наслаждение растет во все стороны — в темноту, в бездну, и ты сам расползаешься в бездну, но в бездну уже нестрашную, родную, словно был здесь веками и снова вернулся…

И Миня приходил в сознание, и снова они с Люськой сплетались, как две нитки, и снова она колола его и себя, и ничего уже друг от друга не хотелось, а в дверь кто — то колотил ногами и слышались голоса:

— Опять завелась… теперь неделю ждать надо…

В одну из промозглых ночей Миня проснулся от невероятного страха, весь мокрый, как будто в рыбьей слизи, космос быстро съеживался, как резиновый огромный шар, из которого выпустили воздух, руки — ноги болели, словно переломанные, в груди, будто змея горячая вертелась… и не хватало, не хватало живого воздуха — наверное, в такие минуты помирают… Но Люся была рядом, здесь, мокрая и жаркая, она что — то ему говорит — он слышит и не слышит…

И вдруг среди этой ночи ему показалось: он весь, целиком, выскользнул, ушел из собственного тела… его тут нету, а где он?! Ах, вон он где — ему доподлинно стало известно, что он перелился в другой предмет, а именно в пуговку, которая лежит у Люськи на тумбочке — в два цвета пуговица, один кружок золотистый, а внутри черный. И Люська об этом не знает. И тайна эта ошеломила Миню до смертного озноба: если кто случайно заберет пуговку, то заберет и всего Миню, и не то, чтобы только его силу, как у сказочного Кощея Бессмертного, а всего, всего его, Лаврикова… То есть он, Миня, и есть та пуговка, только никто этого не знает. И ее спрятать бы надо немедленно, но куда? В карман штанов — может выпасть… а то и Люська будет рыться, догадается и захватит. И он тогда навеки будет принадлежать ей.

Среди ночи, когда лисица спала, голый поднялся на подгибающихся ногах, поднял с тумбочки пуговку и, подойдя к окну, закопал в цветочный горшок, возле корешка герани. Сантиметра два в глубину. И вмиг ему показалось, будто его самого сейчас похоронили в земле сырой… но ничего, это лучше, чем ничего о себе не знать…

— Ты чего? — сквозь сон пробормотала Люся. — О, мой тополь, мой кипарис! Лишний сучок вырос, спать не дает? Иди сюда…

Как это ужасно! Гибельно. Какая безнравственность! Да что уж теперь?!. Несколько суток он жил, спал с этой Люсей (уже не кололись, кончились заначки), дремал, дергаясь от лютого озноба, а когда неведомая сила начинала его ломать вместе с костями, Люся поила Миню то скисшим молоком, то мутным самогоном…

Наконец директору совхоза, видимо, надоело — из района звонят, почту не забирают, да и новый человек может умереть на территории «ХХ партсъезда» (а уже был случай год назад, солдатик скончался в Люсиной постели, правда, ее спасло то, что у солдатика при вскрытии нашли порок сердца). И вот среди хмурого дня в дверь загремели коваными сапогами милиционеры, вошли большие угрюмые люди, от которых веяло холодом, среди них и кто — то в белом халате.

И очнулся Миня окончательно в «воронке». Его везли в районный центр.

— Фамилия? — кто — то спросил у кого — то.

— Галина Ивановна сказала — Тихонов.

Ах, а пуговка — то, пуговка осталась в горшке! Стало быть, ничего вы мне не можете сделать. Даже захотите убить — не убьете, потому что я хитрый, я не здесь, а вона где…

8

Прошло несколько дней, но Татьяна никак не может забыть ужасного разговора с Каргаполовым. Снова и заново прокручивает в памяти, как кино. И посмеяться бы, да рыдать охота, где — нибудь запершись в одиночестве….

Он явился в темных очках, в сверкающем белом плаще с поднятым воротом и в шляпе. В руках — широкий букет красных роз. Позвонил в дверь и этак зычно, как диктор:

— Здравствуйте, Татьяна Сергеевна. — И снял шляпу.

— Это… ты?..

Гость хохотнул.

— А вот это зря. — Татьяна кивнула на цветы. Сама она к встрече надела темное длинное платье. — Увидят — решат: веселюсь, в миллионах купаюсь. Ну, что ж… проходите.

Вдруг устыдясь самой себя, отвернулась, загремела шторами на железных висюльках. Задернула окно в зале и включила свет.

— Ну и что такого, что к тебе в гости пришли? — усмехнулся Каргаполов. — Что ж теперь, гроб купить и в гробу лежать? Кто осудит? — Поскрипывая белыми, из гладкой кожи ботинками, он прошел и сел, поставив стул посреди комнаты, как на сцене. — Ну, пропал Миня… И хоть дураки в ментовке, нашли бы, если бы был живой. Хотя, поверь, я его тоже очень любил…

— Да? — тихо удивилась Татьяна. И заглянула ему в глаза. — Ты бы хотел, чтобы он сейчас был с нами?

Каргаполов громко рассмеялся, крутя головой с золотистыми волосами.

— Запрещенный прием, Таня! Ха — ха — ха. Но я отвечу. — Голос его сделался проникновенным. — Я бы хотел, чтобы он был жив. — И после паузы, не удержав улыбки: — Где — нибудь в Америке. Но, ей — богу, никак не могу поверить… такой маленький, скромный…

— Ты ненамного выше. И воротник поднял. Впрочем, волосы яркие… до сих пор красишь?

— Воротник я поднял специально, — засмеялся Каргаполов, как бы не заметив слов насчет крашеных волос. — Чтобы люди не запомнили. Или пусть думают — из ФСБ, из милиции. Нет, правда же!.. Я Лаврикова даже зауважал… В голову не придет!.. Видно, неспроста говорят люди: в тихом омуте…

— Ну, хватит, Вячеслав Михайлович! — отрезала Татьяна и отошла в дальний угол. — Для меня он живой. Тут уже приходили… будто бы кто — то видел его в Москве.

— Как фамилия? Кто приходил?

— Какая — то Мала… Маланина, следователь.

— Маланина?.. Да, такая дама кончала наш юрфак. Дура.

— Все у тебя дуры, Вячеслав Михайлович. — Татьяна минуту всматривалась в него. — Зачем позвонил? Что хочешь сказать? Сам что — то узнал? Чего улыбаешься?

— Вижу тебя, вот и улыбаюсь.

— Не надо мне улыбаться, Каргаполов, — разозлилась Татьяна. — Если вы считаете себя его другом, вы тоже должен быть… в каком — то смысле в трауре.

Она понимала, что говорит что — то не то… но гость на этот раз не позволил себе усмехнуться. Адвокат. Лицо тренированное.

— Я в трауре, Татьяна, — ответил он. — Более того, я разговаривал с авторитетами уголовного мира… с Полковником, с Лысым, с Одноухим… Ты, возможно, про них слышала? Пошел ради Мини на такой разговор. Так вот, Мини в нашем городе нет.

— Значит, куда — то вывезли.

— Они говорят: или работа заезжих гастролеров… или молодых волчат, пацанов… Эти вообще могли якорь к ногам — и в Енисей.

— Боже!.. — Татьяна подошла, села на стул.

Зазвонил телефон.

— Опять какой — нибудь «кредитор»?.. Слушаю. Ты, Лена?!. Так она к тебе побежала. Может, с мороженым идет. — Бросив трубку, пояснила. — Девчонка отбивается от рук…

— Таня, — тем временем продолжал Вячеслав Михайлович толстым, хорошо поставленным голосом. — Я знаю, от тебя денег требуют… думают, вы с Минькой сочинили этот сюжет… Если вы действительно не договорились… — И не давая возразить. — Я‑то верю! Таня!.. Я про людей… Если ты действительно не знаешь, где он, хочешь, чтобы люди поверили… выходи за меня!

Татьяна рывком поднялась и прошептала:

— Каргаполов, ты с ума сошел!..

— Я согласен, даже фиктивно!.. — торопливо заговорил гость. — А уж потом когда — нибудь, когда убедишься, как я тебя до сих пор… люблю… Ну, почему? Почему??? Если выйдешь замуж, значит, поверила, что он погиб. Или сбежал, бросив тебя. Это для людей, для людей!

У Татьяны от безнадежности закружилась голова. Татьяна заходила по комнате, застонала.

— Слава, нельзя так! Да что с тобой?! Он не мог бросить! Он верный! А как Вальку любил…

— Выходит, погиб, погиб! — также поднялся и ходил за ней, как тень, Каргаполов. — Я его не лажаю… ну нет его больше! Даже больше того скажу… можешь верить, а можешь нет, но я расписку могу показать…

— Что еще? — Татьяна обернулась.

Каргаполов смутился, но слово сказано, надо продолжать. Он полез в карман пиджака.

— Ну, коли хочешь знать правду до конца. Он занял у меня двадцать тысяч баксов. Под залог своей квартиры, говорит. Да я ему и так бы дал! «Нет, напишу расписку». Ему зачем — то нужны были такие деньги, Таня. Ты не знала об этом?

Татьяна, ошарашенная новостью, молчала.

— Прости. Значит, не знала. И я слышал, еще у многих занял. Может, его кто — то шантажировал? Какая — нибудь дрянь, сбоку бантик?

— Что ты имеешь в виду? — Татьяна наконец расплакалась от бессилия и пристукнула каблучком. — Нет! У него не могло быть неизвестных мне связей. Его товарищ говорит, он хотел купить акции МЗ.

— А-а, тогда понятно! — Каргаполов закивал. — Что ж, Таня… нынче все так… Но не всегда везет! Я вот купил ценных бумаг — прогорел. А купил три бензоколонки — и поправил дела. Конечно, и на «крышу» отстегиваешь, и ментам, и пожарникам, и экологам… это, учти, при моей известности… Посмотри сюда. — Он достал листочек бумаги. — Я сейчас же рву это… на твоих глазах…

— Нет! — крикнула Татьяна. — Нет, Слава! Он вернет!

— Золотко мое!.. Ну, хорошо. — Он убрал смятую бумагу в карман. — Чтобы не сорить здесь… порву в другом месте… Только одного не пойму: зачем тебе в наши темные времена жизнь усложнять?! Тебя скоро начнут бабы ненавидеть… сначала жалели, а сейчас скажут: пережидает, чтобы потом в Америку махнуть или в Крым… Из мэрии еще не гонят? Погонят.

— Уж не ты ли постараешься?..

— Тата! — Вячеслав Михайлович театрально раскинул руки. — Да я тебя, наоборот, защищаю, как могу! В городе есть горячие головы, уже готовы пугать… мол, давайте дочь украдем… Или сразу пускай поделится!..

— Чем?! Каргаполов?! Забирай квартиру и уходи! — Мать приложила мизинцы к вискам. — Боже мой!..

— Танечка! Дослушай. Когда человек занимает рубль, его не уважают. А когда десятки тысяч баксов… О том, что я дал ему двадцать, в городе уже знали… наверное, от него самого… Он после меня мог уже и тридцать занять, и сорок… Великолепный психолог. Я думаю, так и произошло.

Татьяна опустилась на стул, по щекам ее текли слезы.

— Этого не может быть! Зачем, зачем ему такие деньги?!

— Сама же сказала — акции… А теперь, когда он исчез, все кому не лень повалят на него свои долги! Потому тебя и защищаю! Хочу оградить от беды! Выходи за меня! А с ними я разберусь!

Татьяна показала рукой на дверь:

— Каргаполов… там открыто…

Золотоволосый Вячеслав Михайлович (вот, мол, неразумная!) отошел к порогу и вновь остановился.

— Татьяна! В милиции гора заявлений! Поди проверь, что правда, что неправда! В народе говорят: нет дыма без огня… Я уже две банды подмазал… отдал «видик», несколько зеленых бумажек… чтобы только ваш дом обходили… Но если они увидят, что ты меня гонишь… они набросятся. Хоть фиктивно, Танечка!

— Я ваш «видик» отработаю… И все ваши подачки…

— Таня!.. — Каргаполов вдруг приблизился, подтянул брюки — уж не хочет ли встать на колени.

— Нет!.. — воскликнула, вскакивая, Татьяна. — Не мучь меня!

— Танечка!.. С первого курса, ты же помнишь…

— Я все сказала! Мы к моей маме в деревню переедем…

Каргаполов помолчал и пошел на выход. Лаврикова крикнула ему вослед:

— А если при смерти где — нибудь лежит? И чудом вернется? Как ты ему в глаза посмотришь? Славка?!

— Я и говорю… — на секунду задержав шаг, зычно отвечал Каргаполов. — Пока хотя бы на бумаге… Мне страшно за тебя. — И вновь, упрямец, вернулся, размеренными шагами, как командор в фильме, и взял ее за руку. — Не говори «нет». Подумай еще раз. Ничего не говори. Я тебе неделю даю. Если надумаешь — в любое время, хорошо? Милиция по всем больницам и моргам проверила… ну, нету, нету Миньки на свете! Крепко подумай.

И Каргаполов, высоко подняв свою яркую голову, держа на отлете шляпу, наконец удалился. Татьяна Сергеевна прошла в спальню и, упав на постель, зарыдала, теперь уже не удерживая себя…

Как жить? Что сделать?

9

Его привезли в милицию райцентра и, заведя в кабинет с одним окном в решетке, поставили перед молодым сотрудником в новенькой форме. Милиционер долго смотрел то на Лаврикова, то на листок бумаги в руке — там мутное изображение некоей физиономии, видимо, получили по факсу.

Сам он, худенький парнишка, на лбу розовые прыщики, под носом — пошлая ниточка усов, словно мазнул углем. Наконец, подмигнув, с видом прожженного оперативника, спросил у Мини:

— Фамилия?

— Тихонов.

— Допустим, Тихонов. Имя — отчество?

— Михаил Иванович, — слегка обиделся Миня. Он никогда без необходимости не лгал.

— Допустим и такую версию. — Дежурный полистал на столе бумажки с машинописным текстом. И этак лениво, как бы с позиций огромного опыта. — Это ведь ты грабанул павильон на Маркса?

— Я?! Да я никогда!.. — Перед глазами все плыло. Нутро ныло и волнами дергалось. Господи, лечь бы в лесу, на сырую землю и уснуть. А может, согласиться, что вор? Черт со мною! Жизнь все равно погублена. Лавриков закивал.

— Впрочем, алиби, — пробурчал сотрудник. — Директору совхоза мы верим.

— Я шофер, — вдруг вспомнил Миня. — Если надо, могу… мне бы только баню.

— А права?

— Права?!. — Миня потер лоб грязной рукой. — Нету… все пропало… волной унесло…

— Какой волной?

— Волной? — Как же объяснить? Надо проще. — Ну, купался в одном месте… катер прошел… смыло…

— Где прописан?

Тут уж Лаврикову пришлось врать набело.

— Вообще — то я из Омской области… приезжал к женщине…

Зазвонил телефон, молодой милиционер снял трубку.

— Младший лейтенант Бабкин! Слушаюсь, товарищ майор!.. — И, положив трубку, вскочил. — Так! Потом разберемся! Посидишь в изоляторе — признаешься. Только не вякай мне про пятьдесят первую статью Конституции. Увести!

И рослый парень в пятнистой форме десантника, на груди сияет, как море, тельняшка, ткнул резиновой дубинкой Лаврикова — и тот понял, пошел.

— Ножа нет? Ремень снимай!.. — Проведя Миню по коридору, потом вниз и снова по коридору, охранник затолкнул задержанного за огромную железную дверь с засовом и защелкнул за ним замок.

Миня огляделся в сумерках — перед ним в узком бетонном боксе торчали, как во времена армейской службы, восемь двухэтажных коек, на коих расположились полуодетые мужики.

— Здрасьте, — тихо сказал Лавриков.

— Твоя шконка у пар — ряши, — рыкнул один из валявшихся на нижней койке слева. А параша, вернее, унитаз, торчал как огромный сломанный желтый зуб справа от двери. И верно, тут обе койки — и верхняя, и нижняя — были свободны.

— Чего ты дядьку гнобишь? — удивился другой голос. — Мест как гробов на кладбище. Иди сюда.

Благодарно кивнув, Миня сунулся боком мимо шконок поближе к говорившему. Его несильно пнули в спину пяткой, правда, босой пяткой. Миня пожал протянутую горячую руку, скинул ботинки и, сопя, полез наверх. Забрался и залег.

— Тебя за что? — спросил приютивший.

— Так, — нехотя отвечал Миня. — Надоел женщинам.

— Сдали, суки? — обрадовался сосед снизу. И вскинул вверх шарящую руку, и Миня хотел ее вновь пожать, но, оказывается, сосед, вертя пальцами, объяснял свое положение. — А мне хана. Убил поленом.

— Поленом?

— Ну. Застукал с хахалем… сидят у печки, бля, вино сосут… Сосновым шарахнул — волосы прилипли, еле отодрал… кровь… Посадят меня. Тебя как? Я Иван Иванович.

— А я Михаил Иванович.

Наступило молчание. На соседней верхней койке лежал, не моргая глядя в потолок, молодой человек с бело — серым, как бетон, лицом. А может, тут такое освещение — всего одна же лампочка горит над дверью, никакого окна нет в помине.

— А тебя за что? — спросил добросердечный Миня.

— Не тыкайте, я с вами на брудершафт не пил, — процедил сосед.

— Извините…

— Он еще выдрючивается?! Сутенер грёбаный!.. — вскинулся, завозился внизу тезка. — Девок заставлял с кавказскими спать, а деньги отбирал, так рассказывают.

Белолицый не ответил. А толстяк в майке и трико, расположившийся внизу, супротив (кажется, как раз тот, что предлагал Мине выбрать шконку возле унитаза), замычал — заурчал песню:

— Постой, пар — рявоз, не стучите, каллёса… кандухтыр, нажми тырмоза… я к маменьке р-рёдной с последним, брат, приветом надумал показаться на глаза…

— Зачем вы слова калечите? — отозвался внизу, ближе к двери, старый худой человек, который лежал, свернувшись калачиком, только седая башка светилась. — Если уж вы желаете по воровской фене все поломать, так пойте «надумал показаться на шнифты», а если уж по — человечески хотите, то…

— Я тебя, учитель, трогаю? И ты в мою душу не лезь, — зарычал в майке. — Как могу, так пою.

— Весь русский язык испоганили… — простонал старик.

— Молчи, фуфло! — заорал на всю камеру толстяк. И заколотил ногами, затряс соседние койки, чтобы, видимо, пронять старого человека.

Лязгнул замок, открылась дверь, на пороге возник охранник в пятнистой форме.

— Кого вши донимают? Радуйтесь, что с водой перебои. Будете базлать… — и он потряс резиновой дубинкой. — Понятно?

Согласное молчание было ему ответом. Дверь снова захлопнулась, прогремел засов, щелкнул замок. И в камере долго ни о чем не говорили.

— Истинно сказано… — наконец отозвался старый учитель. — От тюрьмы и от сумы… — И зашмыгал носом, заплакал.

«Как его — то угораздило сюда попасть?» — подумал недоуменно Лавриков.

Сосед снизу, Михаил, видимо, решил просветить тезку, снова вскинул шарящую руку, вертя ее и так и этак.

— Иван Егорович разбил в сердцах витрину магазина, где повешены ну все эти бабы резиновые, гандоны. Его, конечно, отпустят, но штраф впаяют. Все по закону. А этот, бегемот, упился на свадьбе, дом поджег. Потушить потушили, а свадьбу испортил. Из ревности, говорит.

— Она со мной дружила! — рявкнул в майке. — Мы со школы! А этот, вишь ли ты, бизнесмен сраный…

Снова загремела дверь, появился милиционер с резиновой палкой.

— Иван Егорович… вас.

— Спасибо, Леня… — засуетился старик, садясь и никак не попадая дрожащими ногами в ботинки. — Насовсем… или опять пришел этот, чтобы я извинился?

— Не знаю, — тихо отвечал охранник. — Но если что, мы тут соберем… расплатитесь. Не дело вам в «Иваси» время проводить.

Старик кивком простился с камерой и вместе с милиционером ушел. Миня хотел спросить соседей, что такое «Иваси», но сам догадался — видимо, ИВС, изолятор временного содержания.

К вечеру дали кашу с чаем, а ночью тезка, постучав кулаком в верхнюю шконку, шепотом обратился к Лаврикову:

— Слышь, Иваныч, мы с тобой как братья, оба Иванычи, у меня просьба… один хрен — терять нечего, сидеть не пересидеть, да вот думаю — она — то в чем виновата, Машка моя? Ну, баба, ну, дура… я его должен был убить. А у него репа крепкая — хоть и стукнул, утанцевал, хряк! Слышь, тебя, верно, завтра выпустят, ты же не по уголовному, а так… давай, вместо тебя выйду, найду этого Константина, решу с ним и вернусь, на себя все приму — мол, ты ни при чем, а я виноват, чтобы уж заодно отсидеть… Как твоя фамилия?

— Тихонов, — отвечал Лавриков.

— А моя Калита. Веришь? Как в учебнике. Утром выкрикнут тебя — я пойду, ладно? Они же не помнят в лицо никого. А к вечеру вернусь, богом клянусь, Миша! А?

Миня, свесившись, внимательно на него посмотрел. Хорошее такое русское лицо у человека, нос картошкой, под глазом родинка, похожая на веселый синячок. На шее цепочка с оловянным крестиком, концы у крестика лепестками, как у сирени. Миня подумал — подумал и кивнул. Тезка с силой пожал ему руку.

— Тогда одежку мне свою скинь, мою держи… Калита Иван Иванович.

«Наверное, обман откроется, — тоскливо завздыхал Миня. — А за обман тоже дают срока. Но, может быть, это судьба? Если и дадут срок… ну, отправят — и в тюрьме люди живут. Из ученых кто только не сидел? Королев сидел… Ландау сидел…»

На рассвете выкрикнули из — за железной двери:

— Тихонов!

Лавриков подскочил, как в детстве на лошадке, но вовремя опомнился, сник, замер. Зато сосед снизу, уже нарядившийся в тесноватую одежду Лаврикова — жаль синюю рубашку! — пошел на выход. Особенно брюки ему коротки, но вдруг не заметят.

Миновал час, два — Калита не вернулся. Значит, затея удалась — человек пошел мстить. «Но зачем же непременно ему убивать этого Константина? А если у них, у тех, была любовь? А вот если моя жена с кем — нибудь мне изменит… А вот пусть. Лишь бы счастлива была. Я же сам — то пал окончательно, с чужими женщинами соприкасался… Я ее не достоин».

— Разинул рот, а другаря больше не увидишь! — хмыкнул толстяк, который все, конечно, понял. — Мне это по барабану, но ты мудак.

Кто — то внизу, в углу, пробормотал:

— Он поступил, как герой. Про таких книги пишут.

— А ты бы молчал, падла! Брата родного ограбить — это ж надо?!

И снова наступила тишина. Лавриков, свесив голову, попытался узреть того, кто его назвал героем. В сумерках лицом вниз лежал подросток, он больше ничего не говорил.

Утром выкрикнули еще три фамилии — и быстро, перекрестясь, вышли на волю толстяк, сутенер и подросток. Миня остался один.

Ни о чем не хотелось думать — он понимал, что Иван Калита уже не вернется и что ему, Мине, выпадает судьба чужого человека. Он забыл спросить у Калиты, осудили уже его или еще нет. Если нет, предстоит суд, где он, Миня, должен будет объяснять с чужих слов, почему убил жену. Да, убил… потому что застал с ее любовником… ударил поленом… каким поленом? Сосновым поленом, на нем смола была, волосы жены приклеились… кровь… Какой это ужас! Убить человека! Был целый мир со своей вселенной, со своими ощущениями, надеждами, воспоминаниями… глаза сияли, губы прикасались к яблоку… и вдруг лежит мертвое тело, мясо, и оно просто — напросто портится… Впрочем, наверное, уже похоронили несчастную женщину.

Суббота и воскресенье прошли в тишине, никто Лаврикова никуда не вызывал, никто к нему не приходил. Правда, охранник заглядывал:

— Хлеба еще хочешь? Чай будешь?

— Нет.

— Что — то тебя все забыли…

— Да. — И Миня вдруг устрашился — не дай бог, явятся знакомые Калиты. И тогда его здесь могут избить до смерти за помощь, оказанную преступнику. Конечно, изобьют.

Это, наверное, случится в понедельник. Начальство выйдет на работу, откроется железная дверь, гаркнут: «Калита, на выход!», и поведут Миню… но куда поведут? В районный суд? А туда могут вызвать и неведомого Константина? Что — то будет.

И наступило наконец утро понедельника. Но почему — то очень рано, еще Лавриков толком не проснулся, по коридорам милиции загрохотали сапоги. Кто — то наверху, над потолком, кричал в телефонную трубку:

— Что? Что? Понял!.. Есть!..

А неподалеку, за стеной, гремели какими — то ящиками, хлопали дверями:

— А где фильтры? Они же пустые!..

— Не твое собачье дело!.. Сказано — надевай!..

Щелкнул замок в двери ИВС, появился уже знакомый охранник, вертит резиновой палкой, звенит наручниками, рот до ушей.

— Иван Грозный? Или как тебя?.. — Он ловко защелкнул наручники на кистях Мини и толкнул. — На выход! Ты нам тут помеха… посидишь на улице, пока за тобой не подъедут.

— А что происходит? — спросил, как всегда любопытствуя, Лавриков.

— Ну, учения, блин… борьба с терроризмом… — Словоохотливый милиционер вывел арестованного из милиции, посадил на бетонную скамейку и приковал правую руку Мини к арматурной петле, торчащей из бетона. — Бежать тут некуда… сиди и смотри спектакль.

Из его веселых торопливых слов Миня понял: из областной столицы прилетел генерал на специальном вертолете и, может быть, сейчас будет наблюдать сверху, как идет операция по задержанию «чеченцев».

Но в небе, кроме серых туч, ничего пока не было. Тем не менее, стреляя выхлопной трубой, к зданию милиции подкатил короткий автобус и из него с криками «Аллах акбар» высыпали, выхватывая пистолеты, человек семь в черных масках. Вот они топают прямо к крыльцу милиции. Один что — то докладывает, оглядываясь, по рации. Вот другой из них швыряет в открытую форточку окна гранату, но промахивается — слышен звон стекла…

— Ты чё, сука!.. — в окне маячит милиционер. И суетливо надевает противогаз.

Из — за угла здания послышался стрекот — вылетели пять или шесть мотоциклистов, резко остановились и принялись лупить из автоматов по «чеченцам». Те, не оглядываясь, вбежали в дверь милиции. В эту минуту за спиной Мини послышался взрыв, но несильный, — видимо, шумовая ракета или иная шашка. Миня сгорбился на своей скамейке и продолжал изумленно глядеть на операцию.

Автоматчики не успели подбежать к крыльцу, как распахнулись двери и уже ведут «чеченцев» в наручниках, у одного «правильного» милиционера вывихнута или потянута рука, он нянчит ее левой и шепотом ругается:

— Гады, так не договаривались… мне вечером картошку копать…

И кто — то осторожно постучал Мине по спине. Миня обернулся — рядом присел, тяжело дыша, осунувшийся, небритый, черный, как землекоп, Иван Калита.

— Меняемся!.. — прошептал он. — Я тут второй день, а попасть не могу… как им объяснишь?

Лавриков кивнул на прикованную наручником правую руку, но тезка уже орудовал кривым гвоздем. Вот и свободна рука Лаврикова, вот и прикован сам Калита к железной петле скамейки.

— Кепку мою надень на меня. А теперь беги, братишка!.. — Калита посмотрел в глаза Лаврикову. — Хороший ты мужик… никогда не забуду… прощай.

— Убил его? — глухо спросил Миня, стоя за кустом акации.

Тезка мотнул головой, ожесточенно сплюнул.

— Пожалел собаку. Ладно. Прощай.

С площади уехали и автобус, и мотоциклисты. К Калите подбежал другой, к счастью, милиционер, жуя колбасу, отцепил руку и повел арестованного куда — то вдоль по улице. Прощай, дружок. Господи, как только не переламываются судьбы…

Миня постоял, глядя вслед, и вдруг ощутил сильнейший голод, до спазм в желудке, побрел искать гастроном. Может быть, грузчики нужны. Надо где — то заработать.

Он увидел длинное здание, слоёное по вертикали — из красного и белого кирпичного «теста», вывеска гласит: «Зебра». И пониже: «Супермаркет». Обошел магазин сзади, на пустых ящиках сидят двое вполне прилично одетых мужичков в синих фартуках.

— Кого ищем?

Узнав, о чем хлопочет Лавриков, сразу сделали скучные лица. Один, постарше, не глядя в глаза, объяснил, что нынче грузчики имеются при каждой торговой точке, в райцентре все разбито по зонам. И выходит, прокормиться негде. Не пойти ли пешком обратно в село к Люське? Тем более что там осталась красная пуговка с черным нутром в горшке с геранью. Зачем она нужна Мине? Он уже не помнит, но помнит — нужна.

Но где это село, в какой стороне? По небу проплыл, крутя лопастями, вертолет. Вот с генеральского вертолета, наверное, видно все вокруг… и домики совхоза имени ХХ партсъезда…

Лавриков долго тащился по бугристому асфальту, услышал во дворе с открытыми воротами визгливую музыку, вздохи медных труб — кого — то хоронят. Подошел посмотреть. Покойник лежал в гробу на двух табуретках возле подъезда, женщины утирали глаза, мужчины, уже пьяные, играли желваками, словно готовясь немедленно кому — то за что — то отомстить. И только маленький мальчик в костюмчике, лет пяти, с круглыми синими глазами, смотрел, растерянно смеясь, как воробей бегает под гробом, клюя черно — белую подсолнечную лузгу и сердито выплевывая — пустая…

Миня побрел дальше и увидел нарисованную змею над рюмочкой и вывеску: «Городская больница № 1». Открыл скрипучую дверь в холл, улыбнулся и приблизил простоватое свое лицо к окошку регистрации.

— Медбла… медбратья не нужны?

— Братья нужны, — ответила смешливая девица, — только не на работе.

Но в это время мимо проходила грузная тетка в белом халате. Остановилась, оглядела, поджав нижнюю губу, небритого голодного Миню в полосатых брюках, в смешной клетчатой рубахе.

— Ты хоть отличаешь руку от ноги? Перевязки делать умеешь?

— Нет, — ответил честный Миня.

— Тогда иди в психушку, — прищурилась она. — Там одного санитара на днях психи задушили. Вакансия.

«Это по мне, — горестно кивнул Миня. — Наконец — то. В психушке я еще не бывал».

— А где она?

— А с другой стороны. У нас тут обычная больница, а с той стороны… это после того, как психи сожгли свою больницу.

И Миня обошел здание горбольницы — здесь ржавая вывеска гласила: «Психиатрическая клиника № 1». Он подумал: «Именно здесь твое место. Здесь люди куда более несчастны, чем ты, — они лишены разума. Вот кому ты должен служить».

10

В маленькой прихожей (приемном покое) за столом сидели две девицы, одна курила, другая писала в журнал.

— Вам кого? Сегодня нет свиданий, — процедила курившая, не вынимая сигарету изо рта.

— Даже с вами? — вымученно сострил Миня. — Я работу ищу. Только у меня водой паспорт унесло. Но насчет меня можете проверить в милиции, они знают — позвоните дежурному Бабкину.

Девицы переглянулись. Курившая была со злым желтым лицом, почти мужицким, а та, что писала, с глазами длинными, как у японки, и очень грустными.

— Есть там такой, — сказала она. — Ну, а жилье имеется?

— Жилья нет. Но я могу жить, где угодно. Найдется же у вас койка.

Девицы еще раз переглянулись.

— Я думаю, Олег Анатольевич не будет возражать, — сказала писавшая. — Главное, вы держитесь с больными просто, не угрожая и не боясь. Как если бы вы сами были из их среды. — И она чуть покраснела.

Миня кивнул. Этот совет ему неожиданно понравился. «В самом деле, — подумал он. — Чем я разумнее их, если бросил красавицу жену и юную беззащитную дочь? Скорее забыться в работе!»

Лаврикову выдали белый халат без пуговиц, железную койку с пружинами, повели и указали место, где он может спать — под лестницей на втором этаже, в комнатке кастелянши. Койка встала там как раз по длине комнаты, входную дверь теперь возможно открыть только на 45 градусов, а далее уже некуда. И хорошо. Если что, Миня койку чуть подвинет влево — и дверь не открыть, никто не ворвется.

На работу он с нетерпением вышел с вечера же. Обязанности его состояли в том, чтобы больные не хулиганили, не обижали друг друга, не винтили из ложек пропеллеры, как Чкалов из первой палаты, не лепили из хлеба чернильницы для секретного письма, как больной Ленин из второй палаты, постоянно просивший вместо чернил молока из груди у той самой, курящей злой медсестры, которую он называл Наденькой. А главное — распределение лекарств, и чтобы пили сколько и когда положено, а не прятали под матрас. Лекарства всем были прописаны сильные — элениум и прочие транквилизаторы, а в случае критическом, когда человек начинал бунтовать, кололи строфантин, хотя, говорят, его давно запретили в цивилизованном мире.

К ночи Миня подружился с двумя больными. Один прыгал с балкона четвертого этажа с криком «Да здравствует свобода!» еще лет двадцать назад — и остался жив. И после этого он порывался каждые пять — шесть лет с тем же воплем полететь с балкона, но его вязали и привозили сюда.

— Свобода уже есть, у нас демократия, — объясняла ему жена и объясняли соседи.

— Свободы никогда нет, — отвечал странный больной, кандидат технических наук Андрей Батагов, по кличке Ботинок (если с балкона сбросить ботинок, то ему ничего не сделается).

Другой больной с седыми растрепанными волосами уверял, что он простой человек из народа, проник сюда, доподлинно зная, что тут скрывается от правосудия бывший сотрудник администрации области, который за взятки раздавал лицензии на добычу золота и нефти, а сейчас, с приходом нового губернатора, спрятался в психушку чужого города и будто бы ничего не помнит.

— Вон он! — показал человек из народа на тихого господина перед телевизором, с челкой, с губастой улыбкой вроде кривой краковской колбасы. — Его фамилия Ефимов. Вот смотрите, я сейчас громко скажу… — И седой надрывно крикнул. — Ефимов — вор и симулянт! Вор и симулянт!

И, несомненно, можно было видеть, как тихий человек у телевизора, дернувшись, словно проглотил колбасу своей улыбки, мучительно весь скривился, заерзал на стуле, что — то забормотал.

— Видели?! Всю область, все недра за бесценок отдали Березовскому и Рабиновичу.

Миня помнил, кто такой Березовский, но не помнил, кто такой или который именно Рабинович скупил у нас все недра.

— Вот вам еще Вася скажет.

К Мине приблизился «Вася», носатый, как грач, важный, как маршал, лысый человечек.

— Я тоже человек из народа, — зашептал он, оглядываясь. — Мы проверили у Ефимова квартиру… там, в областном городе. Нету долларов! А как проверили? Элементарно, Ватсон! Звоним в милицию: третий подъезд заминирован… ну, тут же всех из дома… а мы через чердак с фомкой — к Ефимову. Но, увы, нет ничего! Значит, в другом месте заныкал. Будем дожидаться, когда на волю пойдет. Артемовский рудник, гад, загнал за семнадцать миллионов рублей, а там концентрата на миллиард.

Люди из народа сверкали глазами и утирали щеки. Мимо тихо прошел Ленин, он передумал сегодня писать августовские тезисы. Андрей Батагов стоял у зарешеченного снаружи окна, дышал на стекло и рисовал слово «liberté».

— Ну, освоились? — негромко спросила девушка с японскими глазами. Ее звали Марина. Она внимательно следила, как работает новый санитар, как терпеливо выслушивает всех, как разнимает ссорящихся. У Мини лицо ласковое, слова тихие, но больные слушаются его больше, чем Вадима, огромного санитара, похожего на надутую куклу.

Через дня три Марина предложила:

— А не хотите жить в комнате, где мне сдают жилье? Здесь все же шумно. Вы же не отдыхаете.

Дело в том, что больные, полюбив Миню, стали вызывать его и среди ночи — то в шахматы поиграть, то в карты. И Лавриков не высыпался. А Марина ему понравилась. Лицо нежное, маленькое, волосы до плеч. Наверное, можно с ней стихи почитать или музыку послушать.

Марина провела его через улицу в деревянный дом, где жила: у нее отдельный вход с торца, свой ключ. Комната, предназначенная для Мини, рядом с ее комнатой, окна и у нее, и у него выходят на желтеющие березы, на пустырь.

В ее комнате по стенам везде наклеены портреты красивых женщин — здесь и Мадонна, и Алла Ларионова, и Марлен Дитрих, и Елизабет Тейлор… И ни одного мужского портрета. Почему? Весьма скоро эта странность получила объяснение.

Марина явилась к Мине ночью, когда он уже лежал в койке, а дверь замкнуть невозможно — нет никакого крючка.

— Можно? Простите? — И включив свет, села поодаль — в голубом халатике, — поджав голые красивые ножки, раскрыв на коленках книгу. — Вот послушайте. — И начала вслух читать «Песнь песней Соломона».

Когда — то Лавриков читал эту главу из Ветхого завета, помнил яркий слог, там очень много пышных метафор, иногда немного смешных. Опять же ноги женские, как колонны, и прочее. Но возвышенный язык ему всегда нравился.

Да лобзает он меня лобзанием уст своих!

Ибо ласки твои лучше вина…

Не смотрите на меня, что я смугла,

Ибо солнце опалило меня…

Сыновья матери моей разгневались на меня,

Поставили меня стеречь виноградник, —

Моего собственного виноградника я не стерегла…

Скажи мне, ты, которого любит душа моя:

Где пасешь ты, где отдыхаешь в полдень?..

Причем, не сразу понятно, кто где говорит, Соломон или красавица. Это великий диалог.

— Да, — сказал Миня. — Здорово. Я даже думаю, это говорит единый вселенский разум.

— А теперь, — медсестра его не слушала. Она выложила ему на ладонь три зелененьких шарика. И, немного смутясь, прошептала: — Это чтобы вы спокойно спали, таблетки… — И протянула маленькую бутылочку «Святого источника», которую принесла в кармане халата. — Запейте.

Завороженный ожиданием непонятно чего, Миня выпил, а Марина, выключив электричество, легкими шагами упорхнула…

И он проснулся среди ночи с невыносимым желанием женщины. Все тело пронизывали сладостные судороги. Как это гнусно! Он ложился и так, и этак… да что же это такое? Это действуют таблетки? Но зачем такие? Или она ошиблась?

На следующий вечер после работы Миня, осунувшийся, лежал в кровати, читая какую — то глупую книгу про разведчиков — нашел на полке. Не дай бог, опять придет Марина! И она снова пришла и снова была в голубеньком халатике, небрежно завязанном на поясок, смоляные волосы брошены на плечи, и нет в ее облике чего — либо опасного, от ведьмы или просто распущенной женщины. Она ему читала стихи Фета о любви:

— Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали

Лучи у наших ног. В гостиной без огней

Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,

Как и сердца у нас за песнею твоей.

Ты пела до зари, в слезах изнемогая… —

дочитала и снова насыпала в ладошку Мини таблеток.

— Что это? — спросил он, страшась предстоящей ночи. — Снотворное?

— Успокаивающее, — удивленно ответила она. — Выпейте.

И снова он выпил, и снова среди ночи был готов лезть на стены или отсечь к чертовой матери этот идиотский отросток, которому завидуют крохотные девочки, увидев сие у своих крохотных одногодков… Пошлость! Пошлость! Хватит! Она явная нимфоманка! Надо отвлечься! Он схватил со стола книгу по психиатрии Э. Русакова, давно хотел почитать. Не получается!..

На следующий, третий вечер, как в сказке, где всё до цифры три, она вновь явилась в темноте, как таинственная фея, села вовсе неподалеку и, уже не включая света, стала шепотом рассказывать про знаменитых и прелестных красавиц прошлого — про жену Пушкина Наталью и про Марию Кюри, про Жанну д’Арк и Гала у Сальвадора Дали, про Прекрасную Даму Блока и Лилю Брик… И снова дала таблеток и улетела…

И когда среди ночи он плакал, закусив подушку, дверь тихо отворилась, и Марина предстала перед ним, сбросив халатик, — еле различимая, но тускло светящаяся, нагая, как белая мраморная статуя…

И он бросился к ней, как никогда в жизни не бросался к женщине, метнулся, как некий порабощенный зверь, упал на пол, целовал ей руки и колени, и овладел ею на ветхом, скользящем по полу коврике, и потом они оказались на кровати его, и он терзал ее, и она, запрокинув голову, все время молчала, только смотрела странными узкими глазами ему в глаза…

И только под утро, уже в дверях, обернувшись, произнесла наставительно:

— Теперь ты понимаешь, как важна на свете женщина…

Что за этим стояло, какие перенесенные ею страдания, феминистка она, что ли, Миня, конечно, не знал, да и не желал бы теперь узнавать… Одно было понятно: он пал окончательно. Утонуть бы в пьянстве, да нужно работать… можно и в работе забыться… выносить судки из — под тяжелых больных, мыть коридор, сшивать порванные ремни…

Или бежать немедленно из этой психушки, пока странная красотка не свела и его с ума! Сладострастие и мерзость! Содом и Гоморра! Падать ниже некуда! Ниже — только геенна огненная! Он весь в смраде! Где, в какой реке теперь отмоется?!

Трясясь от пережитого, мокрый, ненавидя себя, на заре, еще в сумраке, чтобы узнать время, он протянул руку и включил старую «Спидолу», стоявшую на полу, и оттуда, из хаоса звуков, вдруг вырвался звонкий женский голос, говоривший на английском. Миня вскочил в постели и посерел лицом. Ему показалось — здесь, рядом, жена Таня! Нашла его…

Бежать!!! Решено!!! Но уйти из райцентра до всеобщего подъема, до завтрака, он не успел. Прошмыгнул в больницу — хотел в сумерках прихватить из кладовки какой — нибудь ватник, потому что простуда не отпускала его, кашель выдирал из легких болезненные и щекочущие клочья, — так можно и свалиться. А если он свалится, ему возле Марины — смерть…

Однако в столь ранний час везде горело электричество, весь персонал был на ногах, включая доселе улыбчивого, а сегодня вдруг насупленного, раздраженного главврача. Что — то случилось?

11

Татьяна не успевала управиться с домашними делами — подолгу задерживалась на работе. Иностранцы, как пчелы на мед, летят в Сибирь. А через день — два уже сентябрь, Валечке идти в школу, до сих пор не куплены новые учебники, фломастеры, ручки, красивые тетради (все же девочке надо красивые!), также были обещаны ей туфли на широких каблуках… всего на тысячи полторы забот. Да и у самой Татьяны забота: обломилась шпилька, попала в щель между плитами тротуара, все же асфальт более щадящ для обуви, а эта горбатая модная мозаика на городской земле с приходом заморозков станет истинным бедствием, покрывшись панцирями льда. В прошлом ноябре, помнится, дочка упала, расшибла колено…

Нету, нету времени! До сих пор не уплачена квартирная плата за июль, а банк «Факел», куда положено платить, работает только до шести вечера, почта же, куда несем деньги за телефон, в семь также закрывается. А тут еще у кошечки Люси нарастает и нарастает любовное недомогание — животное жалуется, кричит. То ли капать ей на нос контрацептивы, то ли везти в ветеринарную лечебницу делать операцию… Господи, а еще имеется, никуда не делся, дачный участок, который издали, из — за дымных труб города, словно вопит во все свои зеленые дудочки и жалобно моргает цветами. К счастью, недавно вновь сыпало дождем, не повянет, наверное, зелень, не согнется до земли. Смородину Татьяна успела собрать в одно из воскресений, почти полное ведро получилось. Но надо бы и стручковую фасоль не упустить, пока не ожестенела…

Автобус, как всегда, не доезжает до ворот дачного кооператива «Наука» с километр, и Татьяна сегодня замарала сапоги до колен, пока добралась по склизким переулочкам, заросшим бурьяном. Вот он, родной деревянный домик, неказистый, размером 2,5х 3,5 метра, с железной трубой и двумя флюгерами, его сложил когда — то из бруса Миня. Дверь не запирается, потому что воры уже не раз отдирали фомкой скобу вместе с замком, и теперь край двери измочален, словно его грыз некий зверь. Внутри крохотная печурка из кирпича, она на месте, топчан и стол целы, а вот стула нет — сожгли, только обугленная ножка осталась… Что же украли на этот раз бомжи? Исчез электросамовар, который, обернув в старые газеты, Татьяна затолкала недели две назад под топчан. Исчезли алюминиевые ложки и вилки, хотя были подвешены на ниточке над дверью и завешаны старым полотенцем. Воры поозирались — увидели. Никаких постелей тут, конечно, Лавриковы давно не держат — уносят в железный гараж.

Отперев гараж, Татьяна окинула взглядом его почти пустое пространство, где пара колес от «хонды» (ах да, машину недавно забрал сосед по участку Тундаков), да в дальнем углу старый трехколесный «ИЖ» — Миня не успел его красиво покрасить, чтобы дочь не стеснялась ездить… канистры, вилы, лопаты… И Татьяна заплакала. Нет, надо работать, работать.

Для начала, чтобы успокоиться, окунула глаза в свои цветы, высаженные справа и слева полукругом возле домика — малиновые астры и белые пионы, которые так любил Миня, похожие на маленькие тугие облака… а рыжие циннии, а синие флоксы, а оранжевые титонии и монарды… А уж бархатцы, бархатцы красно — золотистые, вот они, стоят как солдатики! Миня любил их носом потрогать.

Татьяна специально отпросилась у первого заместителя мэра, сказав, что трава забила весь огород. И в самом деле, сделай два шага — словно камыш над озером, стоит лебеда, лезет пырей, вымахал и уже пушится молочай. Натянув перчатки с красными резиновыми наконечниками, взяла маленькую лопаточку — размером с ладонь — и, согнувшись, вошла в зону травы. Господи! Почему сорняки такие мощные?! Да потому, конечно, что здесь, на холмах за городом, где выделили небогатым людям участки, у них, у сорняков, веками была родина. За две недели свободы прострочили Татьянины грядки так густо, что лука не видно, свекла попряталась… а уж фасоль и вовсе закрыта, как занавесом.

Вот молочай, казалось бы, хлипкий, отрывается легко, а корень остается, а потом на этом месте из земли выскакивает пучок юных молочаев. Миня как — то сказал, что молочко в этих растениях — тот же каучук, если бы научиться перерабатывать…

Татьяна работала в Мининых синих трико, к наступлению сумерек от усталости начала опускаться на колени, потом села, настелив газет на бревешко, которое воры не сумели спалить в костре возле домика.

Отвыкла от физической работы. Подняла взгляд — а вишня — то уже темно — красная, переспела, ее — то надо бы тоже снять. Доковыляла до куста, принялась сдергивать и есть… сладко — то как.

За спиной хмыкнули и зааплодировали. Татьяна резко обернулась. Кто это?!

— Извините, сударыня, шел мимо и восхищенно остановился! — Это еще один сосед по дачному кооперативу, полуспившийся актер из местного театра Соколовский, высокий, узкоплечий, с редкой рыжеватой бородой, в которую он все время усмехается короткими губками и этим раздражает Татьяну.

— Здрасьте, — Татьяна молча ждала, что последует далее. Уж не скажет ли, что и у него Миня деньги занимал?

Но Соколовский, человек все же умный, решил, видимо, сыграть в обратную игру. Выказать некое благородство.

Усмехаясь своей таинственной и все же подловатой улыбкой алкаша — попрошайки, он молча подошел ближе, сунул руку в один карман, в другой, что — то нащупал, поиграл там пальцами (уж не прикидывая ли, сколько дать?) и вынул розовую сотенную бумажку.

— Вот… прошу великодушно простить, — заговорил он, настойчиво заглядывая в глаза своими немигающими серыми, — задержался с отдачей… брал у Михаила… конечно, мог бы подождать… но поскольку занимал на месяц, то и отдаю не позже… — И он протянул деньги, и Татьяна, вспыхнув от недоверия (не обманывает ли актер?!), отступила на шаг. — Ну, чего вы, Татьяна Сергеевна?! Не с процентами же — между своими?!

— Да о чем вы?! — пробормотала Татьяна, и деньги пришлось взять. — Только мне он ничего не говорил…

— А зачем он будет говорить?! — рассмеялся актер, выкатывая темные обкуренные зубы. — Если бы это он занимал… да и в таком случае — зачем туманить столь прелестную головку?..

Татьяна неловко сунула деньги в карман куртки, все больше подозревая, что актер придумал свой долг с единственной целью предстать красиво перед ней. Наверное, теперь он чего — нибудь потребует: пойти в его недостроенный коттедж, поговорить по душам, вина выпить и пр. И Татьяна, торопя события, улыбнулась и как бы легкомысленно бросила:

— Вот и спасибо… как раз на такси… заработалась и подумала, как бы теперь быстрее домой добраться. Хотите вишни? — Кивнула на кусты и пошла складывать лопаты и перчатки в гараж.

Услышала шаги. Наверное, уж не набросится сзади.

— Я почитаю вам, Татьяна, — встав довольно близко, произнес актер, напрягая голос, как Каргаполов, делая его по тембру богаче, — монолог Гамлета. В переводе, естественно, Бориса Леонидыча.

Быть иль не быть, вот в чем вопрос.

Достойно ль

Души терпеть удары и щелчки

Обидчицы судьбы иль лучше встретить

С оружьем море бед и положить

Конец волненьям? Умереть. Забыться…

Татьяна, стараясь не суетиться, заперла гараж, затем повесила купленный еще Миней новый замочек на дверной косяк избушки — пусть издали кажется, что дверь заперта.

— Извините, — буркнула Татьяна.

— Понимаю, понимаю, — снисходительно пробормотал он. — Но каково, да?! Особенно про «униженья века, позор гоненья… надменность власть имущих…»

— Да, да. Спасибо, я поехала.

Покосилась — а он все стоит, корябая пальцем бородку, с понимающей улыбкой глядя в спину одинокой женщины. Наверное, решил, что первая попытка приручить прошла успешно. Ну, давай — давай. Прохладно улыбнувшись ему и тут же картинно погасив улыбку, Татьяна быстро зашагала (так и оставшись в трико) в сторону автобусной остановки.

Уже сгустились синие сумерки, но фонари здесь никогда не горят… Боже мой, дома ли дочь? И что делать с кошкой? И как быть с телефонными звонками? Если вправду Миня назанимал такие огромные суммы, как их вернуть?..

Дочь была дома. И не одна — со своей подружкой Леной. Они сидели рядком, включив магнитофон, но не музыку они слушали — заново и заново обсуждали свидание матери с Каргаполовым. Конечно же, Валя тогда немножко подсмотрела и подслушала.

И с тех пор ходила, как больная, вспоминая разговор взрослых, переживала так остро, как будто у нее, у Вали, вырвали сразу несколько зубов.

Неужто мать изменит папе? И соединит жизнь с этим толстоносым? А как же она, Валя? Она его никогда не назовет папой! Она верит: папа живой. Может быть, он в Чечне, а может, в Америке, но он даст о себе знать. Если бы был мертв, нашли бы труп. За истекшие недели, как доподлинно узнала Валя из газет, в области обнаружили сорок два трупа в земле и в бетоне, и все они идентифицированы, то есть абсолютно точно известно, кто это такие.

Значит, или папа далеко погиб, что почти исключено, или он жив. Но не может пока дать знать о себе. А этот тип с желтыми волосами ведет себя уверенно, как киноартист Харатьян. Считает, видимо, что неотразим. У него, видишь ли, белый плащ и белые ботинки с английскими флажочками, пришитыми сбоку. Явился в темных очках, хотел, видимо, разыграть маму, идиот.

Валентина не сразу рассказала подруге все детали. Но сегодня — с самого начала и до конца. Лена по обыкновению сунула жвачку в рот и принялась думать. И вдруг:

— Валька! — Оглянувшись, прошипела страшным шепотом. — Это был твой отец!!!

— Ну, скажешь тоже! Ха — ха! Что я, папу не узнаю! Он мимо прошел! Я же говорю — высокий!

— В шляпе все кажутся высокими.

— Да папа никогда не носит шляпы. И темные очки.

— Вот! Это специально, чтобы не узнали!

— Да брось ты! — уже сердилась Валя. — Что я, папин голос не узнаю?

— А вот мой узнаешь? — Лена исказила голос. — Только так, господа, только так!

— Ой, прямо наш завуч!.. Но папин — то голос… И вообще, они с мамой говорили, как старые знакомые. Он и папу знал. В женихи набивается. Мама отказала. Резко так.

— Ну, тогда другое дело. Другое дело. — Лена усиленно жевала, выдувая пузыри. — Хотя… Надо подумать. Я еще и не такие дела распутывала! Я на юридический пойду… А ты?

— Не знаю! — Валя, как мать, поднесла мизинцы к вискам. — У этого ботинки сорок четвертый размер… а у моего ножки маленькие…

Лена саркастически улыбнулась в ответ.

— И запах одежды…

— Человек три месяца в бегах… тут дымом будешь пахнуть!

— Как раз наоборот! Дорогими духами пахнет!

— Маскировка!.. А приходил денег взять из тайника… Ты же не видела их руки? Вот спроси у мамы, кто приходил… сразу запутается.

Валя не выдержала муки неведения.

— Мама!.. Мам!..

Из ванной, умываясь после работы на садовом участке, выглянула мать.

— Что, доченька? Звонят?

— Нет. Мам, я смотрю на днях на улице — от нас человек вышел… Кто это?

— Слава Каргаполов. Они с папой когда — то вместе учились. — И поправляя волосы, вдруг уставилась на дочь. — А как ты узнала, что от нас?

Лена с любопытством ждала, как в театре, как же выкрутится Валя.

— А я и не узнавала… Слышу — бормочет: эх, Татьяна Сергеевна, Татьяна Сергеевна… Мам, никаких новостей?

Мать нахмурилась, покачала головой. Лена дитячьим голоском заумоляла:

— Теть Таня, может, отпустите до одиннадцати? Посмотрим у нас киношку про бегемотов.

— Нет. Сидите здесь.

— Но я боюсь, мы вам помешаем.

— Чем это вы мне помешаете?

— Ну, когда человек придет. К вам же сейчас Юлиан придет.

Мать в ужасе посмотрела на нее.

— Какой такой Юлиан?!

— Так вам наша бабуля не звонила?! Она должна была позвонить! Ясновидец Юлиан. Вот глянет на фотокарточку и говорит, где нынче этот человек. Я бабке рассказываю, что дядю Миню никак не найдут, а бабка и говорит: я Юлиана приведу. Они тут рядом, возле церкви. Она же сама на костылях раньше ходила, вы же помните нашу бабку?.. с белыми кудрями… а сейчас спокойно без костылей! И это все Юлиан!

— Погоди тараторить. И вынь жвачку. Я вовсе не просила приводить ко мне всяких сумасшедших.

— Он никакой не сумасшедший. Только внешне. Борода, крест. А так он умный. Глаза, как у… Менделеева!

— Ну, хватит. Нам с Валей пора ложиться.

— Смотрите, тетя Тань… Человек, может, уж по лестнице поднимается… добро хотел сделать… А ведь в Библии как сказано? Как там у Матвея… «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Мать, помолчав, негромко сказала:.

— Не сегодня. Завтра или послезавтра. Он один придет?

— Может, с моей бабкой.

— Лучше с вашей бабкой.

— Я скажу. Пойдем, Валька… предупредим, чтобы завтра.

И девочки убежали. Господи, только ясновидца не хватало!

12

— Выдать всем больным собственную одежду! — распорядился главврач Олег Анатольевич.

— Нас закрывают?!. — ахнул кто — то из опечаленных больных.

— Срочно послать в Кремль коллективную телеграмму! — предложил граждански активный Ленин.

— Да нет же… — ослепительно улыбнулся золотыми зубами главврач. — Нас пригласили…

— На танцы в школу?!. — обрадовался Батагов, прыгавший с крыши и оставшийся невредимым..

— Да нет, господа. Физиотерапия. — И главврач снова померк лицом. Он все же что — то скрывал.

Смущенных и радостных психов повели колонной по двое в город, на горбатую улицу им. Партизана Железняка. Там стоял грузовик, и с него раздавали метлы, ведра. Как выяснилось, сегодня ждут приезда губернатора, необходима срочная и тщательная чистка улиц. Тем более что губернатор прилетает будто бы не просто так, а чтобы снять с работы мэра.

Об этом всех известил Ефимов, бывший сотрудник бывшего губернатора.

— Новая метла, — говорил он, тряся губастой улыбкой, напоминающей краковскую колбасу. — И правильно! Заворовались они тут. Мэр второй себе коттедж строит… три магазина на жену переписал…

Рядом на тротуаре и проезжей части переминались студенты в синих китайских костюмах, зевали, шаркали метлами для виду и слушали.

Кто — то из прохожих остановился, опасливо зашептал:

— Потише. У нас тут как в старое время.

— Как это? — спросил Дмитрий Иванович, больной человек из народа. — До или после?

Местный человек пояснил:

— Я лично, товарищи, куда бы ни вошел, первым делом в любую розетку: «Да здравствует наш любимый мэр!» Он же из тени вышел… ему докладывают…

— Он раньше в областном городе работал, — охотно стал рассказывать далее Ефимов, — я его помню. Жулик! Сюда отъехал, как в ссылку, и, уж конечно, время зря не тратит. Не я, а он жулик! — возвысил голос Ефимов, оглядываясь на соседей по палате, «суровых людей из народа».

Услышав, как псих ругает местную власть, к нему быстро подступил молодцеватого вида парень в рабочей серой одежде и казенных ботинках (явно переодетый милиционер или оперативник из ФСБ) и, шепнув:

— Ты чего вякаешь? — грубо толкнул в грудь.

— А вы?! — завизжал Ефимов. — Свободу слова душить?

В ответ на это парень в рабочей одежде ткнул ему кулаком в шею и попал, видимо, в сонную артерию — Ефимов свалился, как куль, захрипел. Миня бросился к Ефимову, стал его тормошить, гладить горло, и человек пришел в себя.

— За что?.. — сипел он. — Больного…

Но ударивший его парень уже смылся. А стоявшая неподалеку старушка с сизыми глазами (о, эти бессмертные старушки России!) молвила:

— А ты, милый, потише. У нас и убить могут, ежли язык распустишь. Вот на днях Ирка из нашего барака вешает белье, говорит: вот бы сюда и этих на веревку… ворюги нами руководят… И вечером же под машиной оказалась.

— Ну, это, возможно, и случайно, — пытаясь быть объективным, но втянув голову в плечи, буркнул Ефимов. — Хотя… хотя…

— Да, да, — кивнул Ленин. — Я здесь вырос. У мэра такая разведка… все бывшие из органов… Антанте не снилось.

Толпа больных и медбратья — Миня и Вадим — стояли растерянно. Студенты по — прежнему ничего не делали, покуривали и хихикали. И вдруг подкатили на дымящем джипе телевизионщики с камерами, и народ сразу подтянулся: кому охота в эфире выглядеть лентяем? Ленин с метлой широко заулыбался в объектив.

Но что касается Мини Лаврикова (Тихонова), он испуганно отвернулся от камеры. Вдруг пленка в областной центр попадет и Татьяна увидит или знакомые какие! Однако журналисты — ушлый народ. Во — первых, кто — то им уже сказал, что Миня помог упавшему человеку, во — вторых, тот факт, что герой отворачивается от объектива, в то время когда вся страна желает быть запечатленной, все это заинтриговало журналиста с курносой мордой и косичкой на затылке:

— Можно задать вопросик? Как вы относитесь к нашему мэру?

— К мэлу?.. — картавя больше обычного, переспросил Миня, все отворачиваясь и отворачиваясь. К тому же он еще заметил — на него из — за плеча журналиста грозно воззрился тот самый парень, что ударил Ефимова.

— Да, к мэру, к мэру? Вы ведь смелый человек… не боитесь губернатора. К мэру родного города как относитесь?

И Миня, страшась непонятно чего, кивнул:

— Хорошо. — И закашлялся. Страшно закашлялся.

Но тележурналист не уходил, ждал, он приблизил объектив почти к самому лицу Лаврикова.

— Почему прячете лицо? — спросил вкрадчиво журналист. — У вас такое открытое русское лицо. И не кашляйте! Говорите! За что именно вы любите нашего мэра?

— Улицы чистые… — прошептал кто — то сбоку.

— Улицы чистые, — прохрипел Миня.

— Еще.

— Фонтан построил… — шепнули ему.

— Фонтан построил… — повторил Миня. И почему — то добавил (угодливо, угодливо!): — Как в Италии.

— Вот — вот — вот, — удовлетворенно закудахтал тележурналист и пошел снимать на пленку других зевак. Но вскоре, выяснив от молодцеватого парня в рабочей одежде, что тут большинство — психи из больницы, уехал.

Вспотев от гадкого чувства стыда, Миня долго стоял, уставясь в неровный изломанный асфальт, не имея никакого желания мести мусор. Но нужно, нужно, вон на него смотрит как — то странно, тускло Марина из больничного медперсонала, и Миня зашевелил руками. Вновь вспомнилась ужасная ночь. Бежать, бежать! До наступления ночи! Миня третий раз изменил своей Татьяне!

«Трижды петух не прокричит, как ты изменишь мне…» Чьи это слова? Откуда?

Да еще телевизионщику поддакнул… похвалил неведомого мэра, вора и жулика! Жить неохота после этого! Бежать отсюда, бежать!

Но бежать не удалось… Оказалось, что утром один из безумцев угадал — больницу закрывали. И Лавриков не мог вот так взять и бросить своих товарищей, это было бы не по — христиански…

13

Главврач перед ужином пригласил к себе в кабинет всех трех врачей — женщин, в том числе и Марину, и обоих санитаров, в том числе и Миню, и налил по полстакана коньяка.

— Коллеги! — сказал он. — Спасибо. Наши больные хорошо поработали. Но боюсь, это плохо. — Он сверкнул золотыми зубами. — Райотдел здравоохранения убедился, что наши пациенты все выздоровели, завтра с утра явится начальство. Не говорю, чтобы симулировали… как есть, так есть… Но могут случиться истерики… прошу быть рядом. Пейте!

Лавриков не особенно вник в слова врача, понял только одно: придется до утра побыть на месте. После ужина он сбегал в магазин, принес, спрятав за рубашкой, бутылку водки и, юркнув в свою комнату, придвинув к двери стол, чтобы никто не мог войти, стал пить мерзкий напиток…

Тоска по жене и дочери весь день душила Миню, как толстая змея, обвив ему шею… И сейчас он плакал. Как они там без него? Не выгнал ли золотоволосый адвокат из дому? Может быть, телеграмму дать: НЕ СМЕЙ ВЕРНУСЬ ДОЛГ ОТДАМ.

Но вернется ли Миня? И когда? И где деньги такие, наконец, заработает?

А что, если часа на два тайно пробраться в родной город, предварительно отпустив усы и напялив очки со стеклами, чтобы никто не признал? Милая Татьяна, как она там, гордая, замкнутая? А может, и улыбается на людях, хоть и кошки на сердце скребут? Она сильная… Но какой бы сильной ни была, если муж исчез…

Нет, нет, Миня не выдержит смотреть издалека, подбежит к ней, как лунатик по доске лунного света… Нет.

Видимо, долго теперь суждено Мине скитаться по лабиринтам…

Но не предал ли он, не вернувшись домой, а еще точнее — не продал ли он жену Каргаполову? Квартира заложена, золотоволосый Славик своего не упустит… будет торчать днем и ночью на пороге… А где Татьяне взять такие деньги? Может быть, в мэрии дадут кредит, что им стоит? Но и там постараются за оказанную помощь что — нибудь получить… хотя бы поунижать Татьяну… Конечно, она устоит, но если мужа не будет год — два — три…

«Лучше не думать. Я невезучий, я плохой человек. Она достойна более красивой судьбы».

Едва рассвело, Миня выскользнул из больницы и направился к местной церквушке, раскрашенной, как попугай, в синие и зеленые тона. Ее еще не открыли. Хотя с тыльной стороны мелькнул узкоплечий поп, с брюшком и красными, словно накрашенными губами. Но священник почему — то медлил. Миня подождал, махнул рукой, купил у сидевшей возле входа на скамейке бабули тридцать семь крохотных желтых свечек — по числу прожитых лет — и побрел на берег старицы.

Здесь, уйдя за могучие ветлы в камыш, в сырое затишье, он затеплил по очереди свечки и воткнул в илистые кочки, между корнями рогоза, и упал рядом на цветочный жухлый подол угора и заплакал.

«Прости меня, Создатель, Небесный глаз, Великая совесть вселенной, если ты есть… за то, что возжелал легких денег… а потом предал родных мне людей… прости за слабость мою, за блуд мой, за то, что не устоял перед мерзкими соблазнами плоти, за то, что пил ведьмино зелье и марал уста черными словами, за ложь и угодничество, которое допустил на днях… Хотел забыться, забыть себя вчерашнего… и это почти удалось… Но клянусь, Всевидящий и Всеведающий, клянусь на коленях впредь обходиться без тяжких грехов, которые ничто не может оправдать… Прости, Боже, если ты есть…»

Проходила мимо бабка с веслом и сетью на плече, что — то спросила — он не слышал. Пронеслись по небу со свистом гуси, ушли за урёму.

Ветер несся над водой, набегая на ветлы, выворачивая узкую листву, делая их серебряными и вдруг даже зеркальными, и Миня словно впервые замечал их над собой…

Боже, какая красота земная вокруг, а ты чем занимался этот месяц?!

Встал опустошенный, слабый. Но словно и впрямь кто — то грехи ему отпустил.

Медленно поднялся в городок на холмах, он брел к больнице, спотыкаясь на бугристом и лопавшемся асфальте райцентра — видимо, снизу пытались вылезти к свету и, задыхаясь, помирали росшие здесь когда — то прежде деревья…

Пришел в больницу, а там его уже ищут — сам главврач, Олег Анатольевич, спрашивал о нем. Он сегодня в дорогом костюме, с платочком в нагрудном кармашке, в очках с золотой оправой, с золотым же широким кольцом на правой руке, на безымянном (холостой) и черным агатом на левой. Рядом с ним высоченная дама в бифокальных очках, с седыми кудельками, увенчанными жалким полудетским бантиком, с записной книжкой в руке. Оба в белых сверкающих халатах.

Они пошли по палатам и долго ходили, взглядывали на потолок, на стены, потом закрылись в кабинете главврача. И вдруг стали приглашать туда больных в сопровождении санитаров Вадима и Мини.

И Миня, присутствуя при этих разговорах, услышал самые неожиданные вопросы главврача, как будто не он, главврач, еще месяц или полгода назад принимал этих подопечных на лечение, как будто все позабыл. И самое удивительное, он позволял и гостье задавать вопросы.

— Вы сюда попали по своей воле? — спрашивала женщина. Ну разве можно психу задавать такой вопрос? Она, наверное, представитель какой — нибудь очень либеральной партии. Эх, поговорить бы с ней tet — a — tet Лаврикову!

— Меня посадили соседи, — отвечал тихим голосом больной Кирьянов, коренастый, с плешью. Почему и кличка у него в больнице была Аэродром. — Потому что я знаю, они воры, украли три километра. Даже три с половиной.

— Как можно украсть три километра?.. — ласково удивлялась женщина под поощрительным взглядом толстого главврача. — Тем более — три с половиной.

— Да проводов же! — отвечал, гнусавя от раздражения, больной. — Алюминий — это металл, металл сдают в ларьки, куда принимают любой цветной металл. Я восстал против воров в нашем селе, и они объявили меня безумным.

— А, — улыбка у гостьи погасла. — Да вы совершенно нормальный человек. — Она поправилась. — Возможно, прежде вы нечетко объяснили, а сейчас вот мне все понятно. Спасибо. Если желаете, мы можем вас выписать.

— Конечно, желаю! — загорелся Кирьянов. — А то и жену мою с пути истинного свернут… все с подарками, гады… то косынку, то шоколадку несут… Ворье! Всю Россию разворовали!

— Да, да… — кивнул главврач. — Надо возвращаться домой и брать власть в свои руки. Следующий!

Следующим был солдатик Сытин, который в своей армейской форме и в больницу попал, рыжий, худой, как вытеребленный ветром колосок ржи.

— А вы за что были определены ко мне? — спросил с самой доброжелательной улыбкой Олег Анатольевич. — Ну, как бы заново осмыслив… расскажите о себе четко и просто.

— Четко и просто? — играл злыми скулами солдат. — Хотел убить… неверную жену… а они меня в дурдом. Я ее все равно прибью. Хоть просижу тут сто лет.

— Думаете так долго прожить? — еще шире, как кот, улыбнулся Олег Анатольевич.

— Да, — глядя мимо него, невозмутимо отвечал Алеша Сытин по кличке Ненасытин, он много ел, да не в коня корм. — Когда есть цель, человек живет сколько надо. — Он, ответивший так, вряд ли читал мемуары о Гёте, где великий немецкий поэт любил повторять приблизительно эти же слова. Миня помнил их со школы.

— Но вы же не убьете ее прямо с порога… может быть, о чем — то спросите? — задала вопрос, переглянувшись с главврачом, гостья в двойных очках.

— Конечно, — солдатик понял намек. — Что я, Отелло? Пусть расскажет. Пусть. От кого сын. Если сама не разрешала никакие контакты перед отъездом… болела, видите ли, гриппом. Что мне грипп? Я в ледяной воде купаюсь, и мне ничего!

— Что ж, — удовлетворенно вздохнул главврач, ставя крестик в списке. — Речи ваши вполне разумны. Думаю, мы можем вас отпустить домой. Если, конечно, вы туда хотите…

— Остальные и вовсе здоровые, — широко улыбнулся всеми золотыми зубами Олег Анатольевич. — Дело в том, господа, что нашу больницу закрывают в связи с выздоровлением основной части пребывавших у нас. А вот обычную больницу снова расширили. Троих лежачих переводят в отдельную палату в той половине здания, здесь начинают ремонт. Так что всех вас развезут по домам. Санитарам, которые помогут сделать это, мы заплатим. Эти сутки закроем вам, как… неделю работы.

«Щедро!» — подмигнул Лаврикову санитар Вадим, который скучал у порога и перебирал ключи в руке. А Сытин, бывший солдат, вскинулся, затрепетал, схватил Лаврикова за руку:

— Сопроводишь меня, ладно? Миня, я тебя полюбил, не бросай!.

— И меня!.. — заговорили сумасшедшие. — Ты, ты нас повезешь домой! Только тебе доверяем!

Главврач быстро навел порядок.

— Мы вас разделим на две группы — по месту жительства. На запад повезет Вадим Алтынцев, а на восток — Михаил Тихонов. Кто возражает?

Никто не возражал. Миня доверчиво улыбнулся главврачу.

— Спасибо, что доверяете. Вы мне очень понравились.

— Вы мне тоже!.. — замурлыкал и откинулся на спинку стула счастливый от прощального общения главврач. — Жаль, поздно ко мне попали… Не хватает, знаете ли, интеллигентов. Стали хитрее, молчат. О стихах, о музыке поговорить.

— Может, он еще вернется, — послышался негромкий женский голос. Лавриков вздрогнул и обернулся. И густо покраснел — в дверях стояла Марина. — Он хороший.

Олег Анатольевич поплескал ей ресницами, как маленькой, и рассмеялся:

— Ах, Мариночка, ваша рекомендация превыше указов президента. Если вернется, конечно, возьму. Но куда, куда вернется?.. Ах, не будем опережать события.

— Но у меня маленькая просьба, — жалобно сказал синеглазый Миня. — Можно? Мне надо в совхоз заехать — «Памяти двадцатого партсъезда». Это как раз на восток.

— Зачем? — удивился главврач. — Оттуда у нас никого нет.

— Надо.

14

В дверь позвонили.

— Не заперто, — отозвалась Татьяна Сергеевна. Кажется, пришли эти самозваные спасители.

— Доброго здоровьица… — послышался из — за порога сладкий голосок Марфы, Ленкиной бабки, и за ней — топ — топ, ширк — шир — появился огромный, бородатый, в толстовке, с палкой, с крестом на груди, нечесаный, страшный Юлиан.

— За что я люблю простых людей, — заговорил, не здороваясь, рокочущим голосом старец, — у них одна дверь. Стало быть, и душа открыта. Но бояться вам нечего… Вас защитит Господь Бог и его сын на земле — Юлиан! — И старик перекрестил воздух вокруг себя.

— Истинно так, святой старец! — поддакнула старуха.

— В небе над церковью нашей на Рождество знамение было… явился луч оранжевый… и по всем иконам святых прошел… и ударился в стену каменную, и золотые буковки загорелись: Юлиан. Об чем надпись имеется в святцах церковных, и архиерей Георгий собственноручно ея закрепил. Истинно говорю, ведет меня по земле Провидение… сею добро… и страждущим помогаю… Да святится имя Господа нашего!.. Все от него, все от него!.. (И неожиданно, таким жутком воем.) Ты ли, несчастная, та русская женщина, у коей пропал муж?

И указал перстом на хозяйку квартиры. Та от неожиданности попятилась.

— Она, она, старец! Она, Юлиан! — отозвалась старуха Марфа.

— Здравствуйте, — все же сочла нужным поздороваться Татьяна Сергеевна.

— Почему я люблю русских людей?.. — продолжал старик. — За их смирение и свет в очах… за многотерпение, за щедрость… Согласна ли ты, раба Божия, перейти в общину нашу, на путь любви?.. Истинно говорю, у нас люди всех вер и исповеданий…Ибо, как сказано в послании Павла к коринфянам: «Он дал нам способность быть служителями Нового завета, не буквы, но духа! Потому что буква убивает, а дух животворит!»

Наступила тишина. Татьяна Сергеевна пожала плечами. Что ответить?.. Старуха что — то шипит — не разобрать — наверное, советует немедленно согласиться.

— Или ты неверующая, дочь моя? — грозно удивился Юлиан. — И тебе еще только предстоит долгий путь познания? Н-ну, хорошо. — Засопел и, поворотясь, обратился к старухе. — Говори.

И старуха заговорила:

— Татьяна Сергеевна, радость наша… вы должны али взнос какой дать… рублями, золотом, как вам душа подскажет… али в услужение на ночь прийти… при церкви домик есть, где святой Юлиан и живет… штыба свечи возжечь, ноги обмыть Сыну Божьему…

— Золота?.. — Мать еле справилась с голосом. — Да никакого золота у нас нет… и денег… А в услужение… как же это?.. Я в трауре…

— А он простит тебе траур! Он даже может, ежели мертв твой муж, на эту ночь воскресить его… И показать издали, смиренной тебе и ласковой, где он и что с им….

— А если жив?.. — пролепетала Татьяна Сергеевна. Ее пугали эти речи.

— А если и жив, неужто грех побыть возле святого?..

Юлиан тяжелыми шагами подошел ближе. От него несло кислым жаром, как от кадушки с тестом.

— Сейчас вот я в окно смотрел. За что люблю русские наши селения… здесь звезды рядом… Россией, именно Россией искупит земля — планета грехи свои! — И возвысил свой страшный голос. — Но и покар — рает Господь тех, кто не верил нам, его смиренным слугам… кто пребывал во смраде самолюбования… невежества и тьмы….

Татьяна Сергеевна приложила мизинцы к вискам — от громких слов старика заболела голова.

— Извините… Все так неожиданно… Я… я не готова сегодня… Мне…

— Надо подумать, подумать! — подхватил Юлиан. — Чем и отличаемся от бессмысленных козлищ… Господь Бог для чего нам разум дал? Наказал любить, любить друг друга! Наша община, матушка, это община любви и доверия… и об никаком насилии речи быть не может… Подумай, подумай, дочь моя! Идем, Марфа… как твои ножки, не болят? А то опять вылечу!

— Ах, святой старец! — запела старуха. — Даже захотела бы, чтобы маненько болели…

— Еще будут болеть, какие твои годы!.. Многим, многим я помог… И помогу, помогу! Только сердца свои на затвор не запирайте! Истинно говорю, Божественный луч бродит средь вас!.. До завтра, дщерь моя… до завтра… в это же время…

Лаврикова растерянно, уже почти смеясь над собой (не верит же она всем этим прорицателям!), все — таки спросила:

— А сейчас… намекнуть не можете — жив мой Миня?

— Молитесь! — грянуло от порога. — Только смирение и любовь к пастырям откроет вам глаза ваши!.. На сегодняшний час — жив. Но где — не вижу в потемках… нужны свечи… нужно твое собственное желание увидеть… ибо ты сама для себя не решила, что тебе лучше: когда он живой, да в земле заморской, али мертвый, да без креста схороненный в тайге угрюмой… Истинно говорю — готовься!

И зашаркал старец на выход, и дробно застучала ботиночками своими следом Марфа. Татьяна Сергеевна закрыла за ними дверь.

— Какая ерунда!.. — И принялась ходить по комнате. — Но кто знает?!. Кто знает?!.

Машинально сняла с полки книгу, начала листать.

— Ни записки не оставил… видно, не предчувствовал… милый мой!

Вбежала дочь с подругой:

— Мам, ну как?! Мы на улице стояли, мы не подслушивали!

— Теть Тань, что — нибудь сказал?

Лаврикова отбросила книгу, обняла дочь.

— Никуда не уходи.

— Мама, мы послушаем музыку? Включи папин проигрыватель.

— Удивляюсь, как до сих пор не отобрали.

— Какое имеют право?

— Из богатств миллионера Лаврикова. — И мать ушла в спальню, полилась божественная мелодия Вивальди — из «Concerto Grosso».

— Судя по физиономии Иоанна, он обиделся… — прошептала Лена.

— Наверно, заставлял крест целовать. А на нем микробы, хоть и серебро.

— А может, и мельхиор. — Лена достала жвачку и принялась усиленно жевать. — Что же делать? Надо самим искать. А для этого нужны деньги. Может, правда, у вас в книгах?.. — Она сняла томик Есенина. — Он Есенина любил? — Полистала. — Нету. — Сняла еще какую — то. — Фантастику любил? Нету…

— Да перестань!

— Напрасно! Уйдет завтра на работу — проверь. Хочешь, я помогу, полистаю?

— Да нет тут никаких денег! — обиделась Валя. — Я же много читаю.

— Я тоже много читаю. А если нет денег, я тебе скажу: у твой матери два пути. Или замуж ей надо. Или к Юлиану на поклон. В современной России молодой женщине больше никак не выжить. Валя, поверь мне!

Валя отрицательно покачала головой. И приложила, как мать, мизинцы к вискам.

— А если она не может, если такая у нее Сорбонна — выручать нам с тобой… и дорога — в Москву! Ты в гостиницу не хочешь… конечно, можно заразиться, а лекарства сейчас дорогие… если что, все деньги и уйдут… Но надо же достать на билеты! — И она вдруг выпучила глаза. — А ты у этого хахаля и займи!

— У Вячеслава Михайловича?! Никогда!

— Почему? Он твоему папе дал? Дал. А если тебе откажет — значит, не хочет, чтобы мы его нашли. Если уверен, что дяди Мини на свете нет, даст. Вот проверь! У меня логика безошибочная!

— Я боюсь…

— Боишься, что даст? Или что не даст? Но надо же что — то делать! — И Лена зашептала в самое ухо подруге. — Если дядю Миню охомутали московские бабочки, увидит тебя — вернется. Спасай семью, Валька! Семья — это святое…

— А как? Я не знаю, когда он теперь придет.

— Придет, никуда не денется. Может, даже завтра. С тебя «Орбит» с яблоками. Бай!.. — Поцеловала Валю, размашисто пошла к двери, вернулась. — Старею, забыла… — Достала из кармана листок бумаги и подала Вале.

— Что это?! — испуганно спросила Валя.

— Под вашей дверью лежало.

Валя увидела крупные карандашные каракули: «ПОДЕЛИТИСЬ МИЛИОНАМИ, НЕ ТО ХУДО БУДИТ!» Кто написал?!

— Какие несправедливые люди! Ведь не знают ничего!..

Лена деловито достала зажигалку, чикнула и сожгла записку.

— До завтра? — и громко. — Теть Тань, я домой…

Входная дверь захлопнулась. Приглушив музыку, из спальни вышла сумрачная Татьяна Сергеевна, и Валя бросилась на шею матери.

— Ну, что ты, что ты… — обняла ее мать. — Завтра, будем надеяться, дождемся каких — нибудь новостей… Мне сон снился… Так дальше нельзя! Что — то надо решать.

15

Главврач выделил для семи больных во главе с Миней микроавтобус «Соболь», другой группе больных с Вадимом — «уазик». И психбольница перестала существовать — может быть, навсегда.

— В демократической России в третьей фазе ее развития уже не может быть сумасшедших, — так сказал, хохоча, Олег Анатольевич, — потому что все синдромы размазаны строфатином и гормональными препаратами.

Марина, прощаясь, смотрела на Миню в его сиротской одежде, смотрела туманными глазами красавицы из сказки, зажав под мышкой толстенный том Библии, и ни слова не сказала. Только бросила ему на руки свежий белый халат — надень. Конечно, выйдет замуж за главврача… это хорошо… они как раз подойдут друг другу… Забыть, забыть!

Ныряя в лога и выскакивая на холмы, «Соболь» к середине ненастного дня, поплутав в облетающих березняках с оврагами, проскочил в то самое село, где Лавриков жил у Люси. Избу ее Миня нашел сразу, но на дверях сеней висел плоский амбарный замок. Искать женщину с лисьими глазами времени не было, солдат вилкой карманного ножа легко отпер его. Пробежав к окну, Миня вытряхнул все три горшка с цветами на подоконник, руками разобрал землю, но пуговки нигде не нашел. А зачем она ему? Вдруг до него дошло — это болезнь была, не нужна ему пуговка. И радостно стало Мине. И махнул он рукой:

— Поехали.

Но, когда уже поскакали по полям, подумал: «А лучше бы все — таки найти мне ее, красную, забрать с собой. Вдруг кто другой приберет».

Оставалось прислушаться к самому себе — где он сейчас? Вроде бы до сих пор в земле сырой. Лишь бы не попасть в руки плохого человека. Миня улыбнулся подпрыгивавшим в салоне, побледневшим от волнения спутникам.

— Ну, братья, кто где живет? Говорите, как лучше, чтобы по пути.

И начал развозить Миня Лавриков своих нынешних братьев по их семьям. Зябкий осенний ветер гнал тучи в небесах и тучи темной листвы по земле. Близилась зима.

Первым завезли в село Ножницы того самого Кирьянова, который рассказывал, как его односельчане украли три с половиной километра проводов. Повинуясь его торопливым объяснениям и тычущему в стекло пальцу, подкатили к весьма исправному дому, постучали в калитку, и выступила на улицу жена, дородная краснощекая женщина в кожаной куртке. Увидев бедолагу, отступила, замотала головой, не хотела пускать домой, но Миня в белом халате поманил ее пальцем, пододвинулся к ней близко и ласково молвил:

— Библию читала? Господь за сирыми и слабыми смотрит в бинокль. Хочешь окаменеть до колен?

И оторопевшая жена впустила своего мужа в избу.

— И смотри у меня! Приеду в любой час ночи — проверю.

«Ой, не стал ли я слишком строгим? — попытался одернуть себя Миня. — Но я же во имя семьи, во имя любви. Она, может, оступилась, и тут надо помочь авторитетом медицины».

В другом селе другая супруга с топором встретила на крыльце своего муженька. Стояла, выпятив беременный живот, высокая, как Петр Первый, с усиками, глаза как огонь. В хате были слышны мужские пьяные голоса. Миня бесстрашно подошел под топор и сказал так:

— Если не примете Васю, всех шестерых введу к вам и жить будут. Есть такое постановление Президента — сумасшедших от этой жизни приравнять к героям Чечни. А этих… гостей твоих… сейчас же увезу туда, откуда привез здорового твоего мужа. Поняла? Иди, скажи.

И женщина, горестно усмехнувшись, метнула топор в угол сеней и отвернулась. И рукой вперед показала. Мол, черт с вами, проходите.

И снова скакали на колесах, уже в сумерках, через темный бор, через раменье, когда третий больной вдруг расхотел являться домой. Он заплакал:

— Как я без вас буду, милые мои?..

Последним по договоренности, уже среди ночи, сквозь брех собак и пиликание гармоник, Миня доставил в родное село солдатика Сытина. В окне его дома мерцало синее марево — наверное, жена смотрела телевизор. И не поздно ли — половина первого? А как же маленький сыночек?

— А может, и мой сын, — вдруг заробел в темноте, стоя возле калитки и трясясь, как от лихорадки, Алеша Сытин. — После помолвки — то пили… конечно, быть не может, чтобы я ее не заломал… хоть и пишут, пьяному нельзя…

— Ты ее любишь? — спросил Миня.

— Да я удавить ее готов, если… люблю, конечно! Слушай, Миня, ты хороший человек. Проверь ее… ну, пойди, постучись… Мол, Алешка погиб… под поезд попал… как себя поведет? А если только рассмеется, останься у нее, напои и мне крикни… и я появлюсь. Я ее укатаю, как чечен наших баб — до крови!..

Миня обнял парня.

— Не надо так, Алеша. Она, верно, ждет тебя. Иди. Это я тут постою и подожду. За полчаса не выйдешь — поеду… — Куда он сам поедет, Миня еще не решил. Но главное, жизнь рыжего солдатика устроить.

Говорили негромко, но, видимо, разговор их все же был услышан в доме, да и гул микроавтобуса не мог быть незамеченным, хотя остановили его в сотне шагов. Во дворе замелькали тени, калитка отворилась, и перед приехавшими предстал огромного роста мужик в белой майке и трико.

— Кого надо?

— А ты чего тут делаешь? — страшно зазвенел голосишком своим солдатик и метнулся на мужика в майке. Тот лишь подставил кулак и вздернул Алешу Сытина — и отлетел Алеша Сытин шагов на шесть.

Миня не мог не помочь другу, Миня замигал глазами, открыл рот, хотел объяснить, что нельзя так, Алеша — законный муж Насти… Но ничего не успел Миня Лавриков — оглушительный удар низверг его на землю, и в дополнение к этому тяжелые ботинки вонзились в его худое тело.

— Еще чего надо? — рыкнул мужик в майке.

Алеша Сытин возился на земле, хватая воздух ртом, и лишь всхлипывание и скуление были ответом новому хозяину дома. Миня с земли укоризненно сказал:

— Это безнравственно… он воевал за то, чтобы она… — И ботинок влетел ему в губы и зубы. И захрипев, Миня потерял сознание.

Его привел в себя водитель «Соболька», молчаливый Петр. Алешу он уже оттащил на сиденье.

— Куда поедем? — спросил он. — Мне же домой тоже надо.

«Мог бы и помочь… — подумал Миня. — Не может быть, чтобы не разглядел, что у ворот драка». Но ничего не сказал. У каждого свой кодекс чести.

Уже светало, когда они выехали на большак. Справа от дороги чернел завалившийся в канаву комбайн. Слева мерцали огни деревушки, перед которой в поле стояли закрытые ворота.

— Стоп, — прохрипел солдат Сытин. — Здесь дед мой живет. Хочешь — к нему? Отогреемся, отоспимся, а потом пойдем то мурло в майке убивать?

— Нет уж, я в совхоз «Двадцатого партсъезда», — ответил смущенно Миня. И пробормотал: — Мне отработать надо… мне поверили… — Да и пуговку бы найти, молвил он про себя.

Алеша вдруг обнял его.

— А то бы баню спроворили… поспали, как в армии… ну их на хер, баб… Минь!

Миня почувствовал, что краснеет. Совсем с ума сходит пацан.

— Не унижай себя… — сказал Миня. — И меня не унижай. Мы настоящие мужики. Найдешь ты такую красавицу — все тут локти будут кусать!

Алеша Сытин зажмурился, скрипнул зубами.

— Слушай, а если снова наших объехать… вряд ли их домашние долго выдержат… найдем брошенное село в тайге, жить станем… а девки сами к нам прибегут. А?

«Это можно», — вдруг подумал Миня.

— Давай начнем с последнего… как его?.. Который домой — то не хотел?

Алеша рассмеялся.

— Циолковский его кликуха. В свернутую тетрадку любит смотреть и рассказывает, какие где цивилизации чё делают. — И звонко закричал на водителя Петра. — Разворачивайся в Кауровку.

Шофер заныл, лицо у него было, как у ефрейтора, солидное, а голос жидкий.

— Мне ж тоже домой надо…

— Я тебе заплачу, — процедил Алеша Сытин, заталкивая Миню в салон «Соболька», а сам забираясь в кабину, справа от Петра. — Вперед, Чечня!

Они долго плутали по стране оврагов и гатей и наконец вынырнули в знакомом сельце. Вот изба, возле которой они ссадили Циолковского, очкастого тихого паренька.

Алеша выскочил из кабины и завопил:

— Коля!.. Поехали с нами!

Во дворе залаял пес, в темном окне загорелся свет, минуту спустя в белых подштанниках явился Циолковский. Он сверкал очками, на плечи криво был наброшен тулупчик.

— Что — нибудь случилось? — со страхом спросил он.

Из калитки тихо вышла женщина, видимо, его жена. Алеша, повизгивая, торопясь, поведал соседу по палате потрясающую идею насчет того, чтобы всем психам выбрать пустую деревню, организовать колхоз или фирму. Циолковский обернулся к жене.

— А кто будет председателем? — вдруг спросила женщина. — Коля очень нежный… обидеть могут… под монастырь подвести…

— Председателем будет Ленин, — весело отвечал Алеша. — Он умирает без власти.

Циолковский вдруг заволновался, снял и надел очки.

— Нет, под Ленина я не пойду… — сказал он. — А если Кирьянов, который из — за проводов лечился… у него носки пахнут.

«Все — таки больной», — с горечью отметил Миня. И шлепнул Алешу по плечу.

— Ладно, брат! Едем! Идея еще не овладела массами. Может быть, через год — два?..

Уже на рассвете снова подъехали к деревне с воротами, Миня и Алеша обнялись. Когда Алеша скрылся в белом тумане среди белых берез, Миня повернулся к Петру, чтобы попросить довезти теперь и его, в совхоз имени ХХ партсъезда, но Петр, зевая, сердито помотал головой:

— Не, не! Я и так бензину сколько сжег… — и пришлось распрощаться с уютным «Собольком».

Конечно, можно было на нем вернуться в райцентр, получить деньги за работу, но как оттуда сюда доберешься — никакие автобусы не ходят.

И Миня побрел пешком через поля и перелески на юг. Уже рассветало, когда шел он, шел и вдруг увидел в еще не убранном ржаном поле три сосны. Миня словно на острую жердь наткнулся и заплакал. Эти сосны точно такие, какими нарисовал их, кажется, Шишкин на знаменитой своей картине, и эта картина в прежние годы открывала учебник «Родной речи». Миня свернул к ближней сосне, погладил ее влажную многослойную кору — из плиточек, будто трансформаторный сердечник… как сладко, как сильно смолой пахнет! Ах, вот почему — рана с той стороны… проезжал трактор да и двинул гусеницей по колену, рыжее мясо вывернул, и дерево прозрачной пленкой защитилось.

Миня отломил кусочек серы и — за щеку. Прощай, сосна. Ничего, ничего, выстоим!

Побрел далее на юг — и откуда — то издалека донеслись хрустальные звуки танца «Брызги шампанского»… Какая радость! Наверное, здесь где — то живут хорошие люди..

И вот среди рыжего разнотравья он увидел стадо белых овец и трех чернявых парней — они, лежа, ели. Только улыбнулся и хотел спросить дорогу к ближайшему селению, как один из них вскочил и заорал:

— Смотрите, это он вчера тут кантовался, это он украл барашка!.. — и пастухи все втроем окружили Миню и набросились на него.

— Вы что?.. Братцы… за что?..

Когда очнулся среди мятой полыни и чабреца, болело в груди и перед глазами плыли белые облачка или овцы. Кажется, ребро слева как — то странно ходит в боку…

Еще обнаружил, что подаренного больницей белого халата нет, в карманах штанов пусто, кепка исчезла, ботинки, слава богу, не сдернули — это военные высокие ботинки, там все тесемки в узлах, подарок Алеши Сытина. Но хоть и в обуви, на земле в осенней мокрети он продрог. Долго провалялся — уже темнеет.

«Ну за что, за что?! Даже не пригляделись… и уже рады побить чужого человека».

И Миня, вспомнив, что еще совсем недавно его ограбили в городе, и он по воле бандитов, охотников до чужих денег, лишился семьи, жены и дочери, а тут вот и вовсе без вины виноват, обиделся на все человечество. Нет, его не исправить… И Миня тоже теперь станет злым. Да!

И, хромая, он поплелся в сторону вкусных печных дымов и коровьего мычания, овечьего блеяния и вдруг увидел — на обочине дороги валяется мотоцикл, а в метре от него человек с изодранным до крови лицом, в черной кожаной куртке, в кирзовых сапогах. Что — то бормочет. Наверное, пьяный.

«Ну вас всех к черту, гады!» Миня зашагал прочь своей дорогой, к незнакомому селу. Но уже возле крайних изб остановился. Ему стало стыдно и страшно. «А если тот мужичок не пьяный… да и пьяный, а помрет… кровью истечет… А не помрет, еще на меня и покажет, что я его сшиб или как — нибудь иначе поспособствовал аварии?» Нет, не получалось навсегда обидеться на людей. Миня сплюнул и поспешил назад, в темное уже поле, к слетевшему с грунтовой дороги мотоциклу.

Но не было уже возле дороги ни мотоцикла, ни того мужичка. Наверное, сам поднялся и уехал, а может быть, машина какая — нибудь подобрала. Ну и ладно. Лишь бы живого…

Сердясь на себя и гладя рукою под рубашкой стонущее ребро, трясясь от озноба (неужто простудился?), Миня забрел наконец в незнакомую деревушку… В какую же избу ему тут сунуться? Да и кто с ним в таком виде будет говорить?

Проходила мимо бабка с веслом и сетью на плече, Миня обратился к ней:

— Хозяюшка!.. — Но она не расслышала или не захотела расслышать.

На улицу вышла девочка в кофте и в платьишке, в резиновых сапожках.

— Девушка, — хрипло воззвал Миня. — Вы не бойтесь, только скажите: где бы мне плистанище найти?..

Ничего не ответив, как глухая, она быстренько перебежала дорогу и скрылась за калиткой.

Миня подождал, ничего не дождался и стукнулся в соседнюю. Вышла старушка.

— Чего тебе, гражданин?

«Раньше таких, как я, называли касатик».

— Не знаете ли? — Миня старательно улыбался. — Где бы можно поработать… пожить?.. — И добавил, чтобы старуху не пугал его вид. — Знаете ли, я оглаблен, какие — то парни в поле… конечно, вид ужасный… но я отмоюсь… А если нужна рекомендация, можете позвонить дилектору совхоза имени XX партсъезда Галине Ивановне.

Старушка задумалась. Очевидно, про боевую Галину Ивановну и в этом селе знали.

— У меня, паря, ни коровы, ни гусей. А вот у нас тут Муса живет, черный такой… у его целое стадо… попросись. Вдруг возьмет. — И показала за околицу.

В той стороне Миня еще не был. Миновал колодец на улице с воротом и крышей, миновал кривые избенки с заколоченными крест — накрест окнами и оказался перед высоченным кирпичным забором, за которым меж мерцающих в осенней полутьме берез высился коттедж. Миня подошел к воротам — ворота железные, справа на квадратном столбе жестянка, можно различить: «Улица Солнечная, дом1-а», ниже — кнопка звонка и переговорное устройство.

Нажал кнопку — услышал гортанный, явно не русский голос:

— Кого надо?

— Меня рекомендовали к вам, господин Муса, на работу. Я вольнонаемный человек. До вчерашнего дня работал санитаром в психбольнице, в райцентре.

— В психушка? О, наверное, сильный щеловик. Иды, зови, — сказал далекий голос кому — то, и через минуты две ворота открылись, и Миня ступил на территорию с клумбами и двумя фонтанами, замотанными к зиме в пленку.

Муса, в длинном полосатом халате, похожий на президента Ирака Саддама Хусейна, сморщась, долго разглядывал гостя в холле своего дворца.

— Ти, я думал, богатир.

— Я не слабый, — отвечал Миня, еле стоя на ногах.

— Какое образование?

— Высшее, — с гордостью ответил Лавриков.

— Вай, плохо.

— Почему?

— Много думат будишь. Лучше не думат. Работат будишь, кушать будишь, спать будишь, защем думат? Хорош?

И стал Миня пастухом. Толстый, обритый наголо слуга с золотыми зубами, в китайском синем спортивном костюме вяло махнул рукой и повел Миню во двор. Его определили в свободную стайку в конце большой просторной конюшни, где стояли две лошади и жеребенок, сунув морды в холщовые торбы. Миня хотел, как в детстве, погладить ласково жеребеночка, но мать — кобыла двинула его — правда, не больно — копытом по голени.

— Извини, мамочка… — пробормотал Миня и лег в углу на соломе, завернувшись в попону и какие — то иностранные мешки с печатями. Не сразу угрелся, но уснул наконец. Все боялся проспать утро — разодрал глаза. — еще сумерки плыли, туман подступал от болота. Но где — то далеко уже играли по радио гимн.

Выйдя из конюшни к длинному столу с навесом к хлебу и чаю, Миня вдруг понял: а взяли — то его в то же самое хозяйство, пастухи которого избили его вчера. Чернявые молодцы, увидев чужака — конкурента, так и застыли с открытыми ртами. Миня не стал упрекать их, подумал: «Притремся». Но, когда получив кнут и ватную фуфайку, он погнал коров — и буренки остановились перед мостиком попить, поглазеть в речку волшебными большими глазами и сам Миня заглянул в воду — а там два облачка белые справа и слева от его головы, как ангелы… нет — нет, милые, еще рано мне к вам!.. так вот, Миня вдруг услышал сзади негромкий говор и торопливые шаги. Эти трое, оставив своих овец, бежали к нему.

— Это же я, — хотел остановить их Миня. Но они, почему — то оглядываясь, набросились на него, повалили, стали пинать, а потом столкнули в болотистую ледяную воду. Миня лишь одному из них успел расквасить нос… рук не хватило…

Давно Миня так не купался. Вот уж крещение за крещением, вот уж смывание грехов! С трудом доработав день, ушел, не ужиная, в конюшню и лег, накрывшись чем попало.

— Что такое? — в стайку заглянул толстый слуга. — Почему не доишь коров?

Но, приглядевшись, понял: парень доходит. Миню колотило, он был мокрый.

Слуга сходил к хозяину, Муса соизволил сам явиться. Стоя брезгливо в метре, посветил фонариком. Разумеется, если не он, то его слуга заметил и хозяину доложил, что один из пастухов — таджиков ходит с окровавленным носом. Наверное, Муса понял, что между ними и новичком была драка, но Миня по — прежнему не жаловался ни на кого и на что, и богач, видимо, зауважал пришельца.

Он что — то приказал слуге, тот через час пришел к Мине и, поманив пальцем, повел его в подвал коттеджа, где располагалась, как сразу догадался Миня по слоям горячего воздуха, сауна.

— Давай, — сказал слуга, и Миня вымылся почти что в кипятке. Но даже горячая вода ему казалась холодноватой. Он уже плохо что — либо соображал, когда ему дали чужую сухую одежду и постелили спать в угловой комнатке на первом этаже дома, где мешки с сахаром, урюк, веники и прочая хозяйственная мелочь.

— Спасибо… — Миня совсем потерял голос.

Когда он поднялся на следующее утро, его трясло, как плохо привинченную гайку в трансформаторе. Ему подали крепкий сладкий чай, яичницу из трех яиц, много хлеба, но Миня кушать не смог, сидел на скамейке, обняв себя за плечи.

— Вай, — сказал Муса, расхаживая перед ним как Сталин, раскуривая диковинную длинную сигарету. — Ти совсем плохой.

— Я хороший… — не согласился Миня. — Это плойдет. Я отработаю.

— Я тиба дам пятсот рублей, — сказал Муса. — Я добрый. А ты иды, гуляй.

Он мог и не предлагать пятисот рублей. Но, видимо, не хотел, чтобы о нем пошла по селам дурная слава — выгнать больного… Миня кивнул. Но, глянув на мрачные тучи — вот — вот начнется дождь — он вспомнил рассказ психического больного, как тот вывел свою Эвридику из подземного городского царства, сыпля анекдотами. И Лавриков простодушно предложил:

— А хотите, Муса — ага, я вам сказки порассказываю… каких еще не было… я умею… А как начну путаться, вы меня выгоните?

— Сказки? Тисяча одна нощь? — удивился и засмеялся хозяин. — Ну, давай.

Весь этот день Миня просидел, поджав ноги в сухих шерстяных носках, в богатой комнате возле камина и, глядя наивными круглыми глазами на мурлычущего от удовольствия Мусу, излагал сказки, тут же, мигом придуманные. Поначалу — он видел — его фантазии хозяину нравились, но к вечеру, увлекшись, Миня рассказал сказочку (все — таки бывший советский человек!), в которой побеждает справедливость.

— Жил злой султан и была у него добрая дочь, и полюбила она трубочиста… — Сказка заканчивалась тем, что по тайному совету красавицы трубочист, не чистя лица и рук своих, среди ночи невидимый, прошел во дворец и унес ее, запахнув в черные свои одежды. Взбешенный султан пообещал его повесить на самой высокой горе, а дочь свою бросить в колодец… Но все горы вдруг осели и рассыпались, а колодцы высохли… И народ пришел к султану с просьбой, чтобы он простил дочь и ее жениха… Но султан не захотел этого сделать, и неожиданно превратился в камень…

Миню жгла температура, он увлеченно, полушепотом рассказывал, а сам почти сознание уже терял. Но не мог не заметить: последняя сказка очень не понравилась хозяину. Скривясь, как от зубной боли, Муса поднялся и пробормотал:

— Неправилная сказка. — Глянул на часы и зевнул. — Иди гуляй. Я тиба денги дал.

И Миня Лавриков вновь оказался на околице маленького серого села. Хлестал ветродуй с дождем, деревья мотали вершинами, роняя свои желтые уши, где — то визгливо лаяла собака. Куда пойти? Он растерянно брел мимо калиток, заборов и засветившихся к ночи окон.

И наверное, судьба, новая его судьба, распорядилась: увидев мужичка на холодном ветру, к нему выскочила и затащила в избу все та же бабка, что на днях направила его к Мусе. Она посадила Миню возле жаркой печки, дала ему выпить водки, настоянной на полыни, и долго что — то объясняла. И не сразу Миня понял — ему поручено варить самогон. Дело нехитрое — зерна у нее три мешка в чулане (внучек завез попутно, сказала черноротая бабка Вера), сахару два мешка под центнер, вода тут хорошая, мягкая…

17

Валя с Леной прибежали из школы, а входная дверь взломана, на полу валяются книги, подушки взрезаны, постели перевернуты, обшивка некоторых стульев вскрыта… — здесь побывали грабители. Магнитофон исчез. На простенке красной губной помадой начертано: ПОДЕЛИТЕСЬ, МИЛЛИЁНЕРЫ!

В ужасе глядя на весь этот разор, стояла Валя с бесполезным теперь ключом в руке.

— Ни фига себе!.. — пробормотала Лена. — Я ж говорила — сбежим с третьего урока, а ты — с четвертого… А так, глядишь, грабителей бы застукали!

— Надо куда — то звонить?

— Матери звони. И этой, из прокуратуры… В тюрьму сажать умеют, а защищать Христос будет?!

Валя сняла трубку с аппарата, но телефон не работал. Провод перерезали?! Точно…

— Щас, соединим… — деловито сказала Лена и, вынув из портфеля нож с выкидывающимся лезвием, очистила концы проводов, соединила. — Ой!.. Дернуло!.. С тебя банка пива.

Валя лихорадочно набирала номер.

— Алло?.. Можно Лаврикову Татьяну Сергеевну? Домой поехала?.. Квартиру ограбили?.. — Положила трубку. — Уже все знают.

— Значит, кто — то видел, позвонил. Может, сами, которые вынесли, пользуясь случаем. А в книгах — то все — таки рылись!..

Рывком открылась дверь — вошли Лаврикова и Каргаполов.

— Видишь, что творят! — зычно сказал Каргаполов, снимая шляпу и оглядывая разор. — Чего я и боялся.

Мать Вали, не раздеваясь, прошла в спальню. Валя кивнула Лене на мужчину, мол, как он тебе?.. Та сморщилась, как летучая мышь. Мать вернулась.

— Ужас. Ищут миллионы. Миня рассказывал: на Западе кто — то из богатых оставил завещание — все мои деньги Христу. И к его юристу пришел то ли идиот, то ли жулик — с доверенностью от Христа. — Приложила мизинцы к вискам, тихо сказала Вале. — Сбегай в домоуправление, там дядька такой, с бакенбардами… помнишь, налаживал, когда ты захлопнула? Может, починит замок?

Каргаполов нахмурился.

— Да я сделаю, Танечка! Сам все сделаю.

— Зачем утруждаться? Есть специалисты, Вячеслав Михайлович.

— Придет, напьется, натопчет…

— Больше того, что натоптано… Кстати, знакомьтесь, моя дочь Валентина. Ее одноклассница Лена. Каргаполов Вячеслав Михайлович.

— У меня имя, — засмеялся Каргаполов, — как у Молотова.

— У Момонова? У музыканта? — спросила Лена.

Лаврикова нетерпеливо погнала девочек:

— Ну, давайте, давайте… в домоуправление и назад…

И в эту минуту в разоренную квартиру вошла Маланина в расстегнутом шуршащем плаще, в строгом, почти мужском костюме с глажеными брюками, при галстуке.

— Здравствуйте.

Лаврикова недоуменно уставилась на нее.

— Это следователь… Маланина… — объяснила Валя.

А Маланина уставилась на Каргаполова. Тот хмыкнул, вскидывая брови:

— Нина Павловна в следователи пошла?

— А вы, Вячеслав Михайлович, тоже нынче по криминальной линии?

— Меня пригласили… в связи с неприятностями… как старого друга семьи…

— Старый друг, но вечно молодой комсомолец… вместо сердца пламенный мотор?

— Это лучше, чем спать на ходу! — уже раздражаясь, отвечал Каргаполов. — А как вы, еще не поймали грабителей, не заковали в цепи?

Маланина повернулась к Лавриковой.

— Я собственно к вам. Я не стала выписывать повестку… вы человек в городе известный… — Она оглядела комнату. — Да еще, действительно, в такой день… нам тоже сообщили, что произошло вторжение… хотелось бы тет — а — тет… Я надеюсь, согласитесь ответить буквально на два вопроса.

— Минуту, — Лаврикова окончательно осердилась на девочек. — Ну, что, что? Я вам сказала?

Каргаполов щелкнул пальцами, остановил школьниц:

— Держи! — Достал денег, подал Вале. — Дуй в магазин, купишь новый, такого же размера. И клей «Момент». Поставлю так, что даже не видно будет, что ломились…

— Это вы умеете — залакировать… — отозвалась Маланина. — Но лучше, если вы вместе с ними погуляете пока.

— Это вы мне предлагаете?! — уставился на нее ледяными глазами Каргаполов.

— Да, Вячеслав Михайлович. Тем более, что с вами у меня предстоит отдельный разговор. И лучше, если не здесь.

— Таня, это черт знает что!.. Вчерашние двоечницы… Идемте, девочки!

Он вышел, громко хлопнув дверью. За ним выкатились и школьницы, оглядываясь, изнывая от любопытства.

— Позвольте сесть. Профессия такая, что к ночи ноги как деревянные.

— Да, да, конечно… извините, у меня сплошные неприятности.

Гостья и Татьяна Сергеевна сели друг против друга за стол.

— Это неофициальный разговор. Я к тому, что, может быть, вы найдете мужества мне рассказать все, как есть, и мы спустим вопрос на тормозах во всем том, что относится лично к вам.

— Ничего не понимаю! — Татьяна Сергеевна привычно зажала ладонями виски. — Скажите проще. Вы кого — то в чем — то обвиняете? Мне дочь рассказала — вы уже приходили, расспрашивали. Есть какие — то новости? Говорите же!

Маланина вздохнула и, пристально глядя на нее, стала негромко объяснять.

— Как вы понимаете, если исчезает человек, заводится уголовное дело. Да вы сами приходили в центральное управление. Но когда в милицию начинают поступать заявления от граждан, как напрямую, так и через СМИ, к разработке вопроса подключаются более высокие структуры. Речь, как вы знаете, идет о больших деньгах.

— Но я совершенно уверена, — вскричала Татьяна Сергеевна, — он не сбежал, с ним произошла беда!..

— Пока неизвестно. Хотя, гражданка Лаврикова, если хотите знать мое личное мнение, я тоже склонна так полагать. Но кто может быть задействован в этом неблаговидном деле? — Следователь понизила голос. — Простите. Вы… абсолютно доверяете Вячеславу Михайловичу?

— То есть?.. — Татьяна Сергеевна не поняла смысла вопроса. — Я его знаю со студенческой скамьи.

— Очень хорошо, что сами напомнили. Не сердитесь на меня, я училась на три курса ниже, но даже я помню, как вы с ним… дружили. Даже слух был, что вы поженитесь.

Татьяна Сергеевна вскочила из — за стола.

— Что вы себе позволяете?! Мало ли кто с кем дружил? Вы что, намекаете?..

— Сядьте, — спокойным голосом попросила Маланина. — Вы бы на моем месте также рассмотрели все варианты, не так ли? Я, может быть, лично сама ничего плохого о нем не думаю. Его контакты с теневиками, его быстро возникшее богатство — на его совести. Вас это не касается.

Татьяна мучительно смотрела на гостью.

— Я о другом. Насколько известно, он до сих пор любит вас. Да об этом весь город знает. И вот исчезает ваш муж. В последние дни он искал денег, чтобы купить акции. Ему Каргаполов дает большие деньги. Михаил Иваныч исчезает, и на пороге возникает Каргаполов, великодушно готовый простить долг.

— Откуда вы знаете?!

Маланина печально улыбнулась, а Татьяна Сергеевна подумала: «Конечно же, Слава сам везде рассказывает. Хвастунишка. Боже, как все усложнятся!»

— Я не спрашиваю, любите ли вы Вячеслава Михайловича? Если бы любили, вы бы вышли за него замуж. Я задаю другой вопрос: а не он ли, дав деньги в долг, понял: вот подходящий момент, чтобы Михаил Иванович исчез? При связях Каргаполова…

— Этого не может быть… — побледнела Татьяна Сергеевна. — Идти на такой страшный грех. Все равно же со временем все тайное становится явным.

Маланина улыбнулась еще более печальной улыбкой.

— Как следователь, я бы должна была поблагодарить вас за веру в наши правоохранительные органы… но увы, моя дорогая…

— Я не про органы… — прошептала Татьяна Сергеевна. — Есть же… ну, не бог… но кто — то же есть… Нет, я не верю!

Маланина сменила лицо, глаза стали холодными, как градинки летом на огороде.

— Значит, защищаете. Заслоняете своим чистым имиджем. Тогда второй вопрос. Зачем вы это делаете, гражданка Лаврикова? И возникает единственный вывод: налицо ваш с ним сговор.

Татьяна Сергеевна вздрогнула, как от удара. Такие страшные обвинения она слышала только с экрана телевидения. В жизни никто никогда с ней так не разговаривал. Да как она смеет?!

— Уходите, — проговорила она пресекшимся голосом. — Я не желаю с вами больше разговаривать.

— Но вы понимаете, что вы, защищая его, топите сами себя.

— Уходите! Вячеслав Михайлович! — вставая простонала она. — Слава!..

Маланина также поднялась и некоторое время укоризненно смотрела на Лаврикову.

— Успокойтесь. Я ухожу. С Вячеславом Михайловичем мы поговорим в другом месте. Поймите, это моя работа. Вот вы все жалуетесь, что милиция спит, прокуратура дремлет… а когда начинаешь заниматься делом, когда это касается каждого из нас… Но я об одном прошу: если вдруг будут какие — нибудь непонятные телефонные звонки, письма — немедленно сообщите мне. Вот мои телефоны. — Оставив на скатерти визитную карточку, Маланина наконец удалилась, шурша огромным плащом цвета золы и грохоча квадратными черными каблуками.

Девочек и Каргаполова все не было. Татьяна Сергеевна растерянно кружила по квартире. Подняла с пола несколько книг, поставила на место. Всю библиотеку обрушили, потоптали. Что они искали, потайной сейф в стене?

«Милый!.. где же ты?! Жив ли ты?! Даже если ты меня бросил, лишь бы ты был жив. Все равно когда — нибудь вернешься, не ко мне, так к дочери».

Вот и Каргаполов в дверях, и девочки с ним, у Вали в руках замок в картонной коробке и тюбик клея.

— Мы молодцы, мы всё купили! — провозгласил Каргаполов. — У нас есть молоток? Отвертка?

— У нас есть, — с нажимом ответила Валя, увидев блестки слез на лице матери.

— Перестань так разговаривать, — нахмурилась Татьяна Сергеевна. — В темнушке, возьмите, Слава. А я пока кофе сварю. Сил нет. — И она ушла на кухню.

— Про разговор не спрашиваю, — громко сказал Каргаполов. — Следователи — люди бесцеремонные. Подозревают всех, кроме себя. И на этот поставим крест. Вы пейте, Таня, пейте, девочки, я сначала дверь налажу.

Татьяна Сергеевна вышла с подносом, на нем чашки, сахарница, печенье.

— Да какой вор теперь сюда залезет? Два раза в одно место бомба не попадает.

— Кроме воров, есть мародеры, Таня. Но если попадется кто… хоть и адвокат, — застрелю! Не бойся, Таня.

Валя принесла из темнушки ящик из — под посылок с молотком, гвоздями и прочим железом. Мать кивнула дочери:

— Ты бы книги поставила на место.

— Сейчас, мама. — И подружки принялись ставить книги на полки.

Каргаполов вынул из двери старый замок и стал примеривать новый.

— Ах, немножко не такой взяли…

Валя уронила книгу.

— Нет!..

— Что, дочь?! — удивилась Лаврикова.

— Мы купили такой же замок!.. — Яростно заговорила Валя. — Вот папа приедет и запросто его поставит! А пока что мы с Ленкой подежурим… по очереди… обойдемся…

Вячеслав Михалович нахмурился.

— Да поставлю я этот замок! Что я, замки не ставил?!

— Нет! Вы только командовать умеете… в своей фирме… — голос у Вали зазвенел. — Вы сами даже машину не водите, шофер… А вот папа когда хотел, водил. А чаще пешком. Вот вернется — мы через весь город на Красную сопку пойдем…

— Милое дитя!.. — Каргаполов пошел пятнами, но заговорил проникновенным голосом. — Если бы Миша был жив, то, зная, как мучается твоя мама, давно бы вышел на вас… или они бы, всякие мерзавцы, вышли, чтобы шантажировать… Увы!.. Ох, черт!.. — Каргаполов поранил палец, отсасывает кровь.

Лаврикова стоя выпила кофе, разглядывает чашку.

— На кофейной гуще погадать?

Подскочила Валя.

— Погадай, мама!

— Что — то вроде собаки получилось. К чему собака? Выть буду?

— Не собака — обезьяна! Видишь, кудряшки?

— Ну и к чему обезьяна? По крышам буду бегать?

— А хочешь, Танечка, вместе полетим в Париж? — мягко заговорил Каргаполов. — И вы, девочки? Говорят, наши русские в Париже целую улицу купили… может, они что слышали? У меня хватит денег. Я не шучу, Татьяна Сергеевна.

Лаврикова, не отвечая, смотрела на напрягшуюся дочь.

— Не надо никуда ехать. Он в России. И я чую — живой.

— Ну, это уже какая — то сказка!.. — вдруг раздраженно воскликнул Каргаполов. — «К ней принцы сватались… короли…» Ну, где, где он живой?! Почему молчит?! В камень его обратили? Такую сказку ты мне пересказывала? В малую птичку заколдовали?..

— Может быть. — Лаврикова подошла к девочкам, погладила Валю по руке. — Может быть.

— Разришите!.. — проскрипел голос за порогом, на лестничной площадке.

Каргаполов, толкнув дверь, резко обернулся — в квартиру заглядывала сутулая старуха в черном платке. Она кланялась и говорила пугающим шепотом:

— Юлиан молится!.. Готовьтесь, готовьтесь встретить! Завтра в это же время придет сюда!..

18

Как алхимик, сидел теперь Миня день за днем возле змеевика, поглядывая, как горит пламечко под котлом и как из носика крана капает кристальная жгучая жидкость.

К ночи он от запаха спирта пьянел, а порой и пил ложку — вторую, хворь, кажется, отступила, но Миня стал терять память, руки дрожали. Он перестал бриться. Разбил стеклянную банку, за потерю которой старушка не дала ему вечером поесть.

— Ты што же, — шипела она, — по — христиански тебя пожалела, а ты меня по ветру пустишь?!.

Пустишь ее по ветру, как же! Случайно уронив кружку и подбирая ее, закатившуюся под огромную железную кровать старухи, Миня углядел под матрасом прижатый сеткой, уже со ржавыми вогнутыми следами бумажный сверток. Интересно, что может хранить старуха? Отвернув перины и угол матраса, он достал сверток, который тотчас распался на ромбические клочья. О, это опасно! А вдруг хозяйка явится! Хоть и сказала, что пошла молиться к подружкам, вдруг вернется?

Положив сверток на лавку, Миня осторожно размотал его — там были пачки российских денег, охлестнутые разноцветными резинками. Причем, три или четыре пачки банкнот, уже вышедших из употребления: по 500 000. Миня подумал, а не взять ли? Ему же нужно заработать, чтобы выкупить квартиру. Вряд ли старуха помнит, сколько здесь. Вдруг Таня вовсе не любит золотоголового Каргаполова, и тот ей скажет: выметайся или стоимость возмещай! А откуда ей такие деньги собрать? А старуха Мине совсем ничего не платит, он только живет при ней, кормится. Если каждая трехлитровая банка спирта — это семь с половиной литров водки, и каждая пол — литра стоит как минимум червонец… а Миня уже сколько ей сцедил «огненной воды»?

Нет, нельзя. Никак нельзя. Это безнравственно. Нет. Миня быстро смотал пожелтелые листы газет, сунул сверток на место, под матрас, подобрал с полу клочья отлетевшей рыжей бумаги, привел постель в порядок — и вышел на крыльцо. Жарко и стыдно стало. Но почему им не стыдно? Ей, старухе, которой он делает деньги?

— Здрасьте, Мишенька! — пискнул кто — то из — за покосившихся ворот.

— Здрасьте… — В деревне Миню уже знают, сразу стало всем известно — дядька он безобидный. Встречая у колодца, молодые вдовицы жалостливо оглядывают его, в коротковатых штанах и чужом рваном свитере, но не решаются заигрывать — уж больно шаток. Миня случайно услышал: его прозвали блаженным. А почему блаженным? Да потому, наверное, что он только улыбается в русую бороденку и ни слова не говорит…

Лавриков недоедал. Иногда среди ночи метался, горевал, что не нашел пуговку в горшке из — под цветов лисицы Люси — и все ему казалось, что и сам он давно похоронен, как та пуговка, в сырой земле… и почти не слышит ничего, что на земле, наверху, делается… Ах, у нее же на другом окне тоже стояли горшки… может, прибиралась и переставила? Может, пуговка на другом окне и лежит? И если бы ее найти, Миня, возможно, сразу бы придумал, как дальше жить?

Чтобы старуха его голодом не заморила, а то и деньжатами бы откупилась за его труды, Миня сорванным шепотом как — то при случае ей рассказал, что, когда был ученым, магнитил воду. И эта магнитная вода помогала снять боли в печенке, головную боли унимала. А почему бы самогон, которым бабка торгует по ночам из окошка, не пропускать через два магнита? Конечно, это не совсем то, что в лаборатории, но можно приладить. Небось достать две стальные подковки нетрудно?

И бабка показала себя молодцом — схватила старый зонт, засеменила по селу, у безработных учителей — супругов Антипиных за литр самогона обменяла один школьный магнит, с красным и синим кончиками. По идее, сработает, если влага будет течь медленно. Но ведь в змеевике она и так течет медленно! И примотал Миня магнит к концу змеевика северным концом поближе, и сельчане в голос сказали, что новая водка бабки Веры услаждает тело, как никакая другая…

Прославился, прославился Миня в деревне. Бабка в знак особой благодарности подарила ему сто рублей. И Миня купил себе простое, дешевенькое, но красное кашне и выходил к сельчанам теперь, роскошно обмотав горло. С ним отныне здоровались на улице даже вполне серьезные на вид девушки.

Но тихая и сытая жизнь Мини кончилась тем, что в деревню прикатили на «уазике» два милиционера из райцентра, ясно, по наводке соперниц бабы Веры, зашли, подмигнули Лаврикову, забрали бабкин змеевик с магнитом, семь бутылок готовой продукции и Миню с собой прихватили.

— Это ты, Тихонов? — видно, прослышали по него. — Что же ты противозаконным делом занялся? Вот посадим лет на пять! А? Отвечать!

— Простите, — просипел Миня, в котором никто бы из старых знакомых не узнал одного из лучших выпускников политехнического института Михаила Ивановича Лаврикова. Глаза его синие, казалось, выцвели, пухлые губы оделись в броню коросты, два пальца на правой руке были без ногтей, левый мизинец опух — Миня порезал руки, когда торопливо собирал осколки бабкиной банки…

Когда отъехали от деревни, один милиционер сказал другому:

— Давай отпустим.

— Давай отпустим, — согласился другой.

— Заберите, — заволновался Миня. — Мне некуда идти.

Первый милиционер заглянул ему в лицо:

— Не в твоем возрасте, батя, в тюрьму идти. И выебут, и говно заставят есть… Ты, батя, домой катись… Слушай — ка, — обратился он к нему на прощание. — А если пить твою магнитную, часы не намагнитятся?

— Нет. Заберите меня, — попросил еще раз Миня. Он вдруг вспомнил про Ивана Калиту, и ему показалось — нет во всей России сегодня человека более родного, чем тот Иван Калита. Может быть, он снова в ИВС, может быть, его еще не отправили в тюрьму… и они увидят друг друга, обнимутся…

— Заберите! — попросил Лавриков, складывая ладони для пущей убедительности. Но милиционеры, оставив его в чистом поле, ускакали на своем «козлике».

И Миня заплакал. Какие все — таки хорошие люди. Пощадили его. Хотя, конечно, противозаконным делом заниматься нельзя. Это простуда, болезнь сделала Миню уступчивым…

Однако Лавриков же сам, с первого дня побега, хотел изменить судьбу, дойти до дна, коли уж ему не повезло… Не возвращаться же домой, нельзя…

Боже, что это?! Что там вдали???.. На его мятом, небритом лице расцвели глаза… вдали дышал и развеивал звон над рыжими и сизыми лесами невидимый колокол… в каком же это селе? Миня топтался среди бурьяна, среди подавленной машинами и тракторами конопли… Где это, справа, слева? Вспомнилась песня, слышанная в детстве от отца, когда тот выпивал на праздник и тихо, немного смешно, в нос гудел «Вечерний звон»… и утирал глаза… Он мечтал под старость вернуться в Смоленск, город, где родился и откуда с приходом немцев его, трехмесячного, эвакуировали в Сибирь. Но даже съездить не получилось. А в последние годы — тем более, уже здоровье было не то, да и транспорт дорог…

— Вечерный звон-н… вечерний звон-н…

Как много дум-м наводит он-н…

О юных днях в краю родном,

Где я любил, где отчий дом-м…

Отец шмыгал носом и утирал правый, слезящийся глаз желтым от курева указательным пальцем. «Ах, папа! Видишь ли меня с неба синего? Я обязательно, обязательно когда — нибудь побываю в Смоленске и от тебя привет передам…»

— Ты чего?! — снова спросила, виясь над Миней, птичка — горихвостка… нет, синичка.

— Ничего, — буркнул Миня и зашагал наугад. Рвал дозревающую коноплю, растирал в ладонях и нюхал, и ел зернышки. Теперь уже все равно.

И пришел он в сельцо из тридцати изб под названием Кунье, и устроился на ферму. Местные бабы — хозяйки, как оказалось, невесть какими путями прослышанные о нем, с ходу его взяли «оператором» — так по — научному определили его профессию. Выглядел Миня теперь куда свежее, нежели пару недель назад, хоть и с бородой, — пшеничный самогон изгнал простуду из тщедушного тела. Только руки тряслись.

И стал Миня работать здесь, и проработал, как во сне, с неделю. Он кормил скот и убирал за ним, надевая на двойные драные носки рабочие галоши (жалел сытинские ботинки). А спал рядом с телятами и матушками — коровами — не на земле, конечно, а наверху, в навесной кладовке, где мешки и пакеты с комбикормами. Жил, как белка в дупле….

Его полюбил один теленок с белым ухом — завидев издали, радостно мычал, роняя слюнку. Миня чесал ему напрягшееся горло, тихо говорил:

— Если тебе повезет, ты вырастешь, быком станешь… тебя будут подруги любить… А пока ты дитя. — И привычно просил: — Расскажи мне о себе.

В ответ теленок, вздохнув, блестя мокрым носом, начинал жевать рукав Мини.

Как — то Лавриков проснулся еще во тьме, до зари, от пронизывающего холода, глянул — а за плетневой стеной бело, снег выпал… Господи, зима. А вот о зиме он не подумал! Без полушубка, без валенок — куда он?.. Поистине Миня блаженный… Единственная радость, недавно молодая одна женщина принесла ему найденный осенью возле озера ватный спальный мешок, забытый то ли геологами, то ли рыбаками, — ветхий, буро — зеленого цвета, весь словно в мутных пуговках — закапанный свечкой. В нем тепло…

И все же, чтобы не околеть от стужи, он попросился в брошенную баньку на окраине, за сгоревшими избами, небось пустят, и будь что будет. Поживет там. В конце концов это тоже судьба — судьба молчуна — отшельника. Ведь жизнь вокруг все равно прекрасна! Снег белый, как фата невесты, даже если эта невеста — сама Смерть. А еще снег слепит, как самая белая на свете бумага, на которой весна швейными машинками своих дождей настрочит зеленые буквы…

А про свободную баньку ему в случайном разговоре сказала одна очень миловидная женщина лет тридцати. И как со временем выяснилось, сказала не случайно — приглянулся ей мужичок.

Ее звали Таня, как и жену Мини. О чем он, удивившись, сразу ей и поведал.

Чернобровая, казацких корней, она стала приходить к нему вечерами по синим сугробам и черной крапиве с хлебом и термосом, порой с куриной ножкой в пакете. Она приносила и полешки в рюкзаке. Миня топил печку, и они сидели, глядя в огонь, и гостья расспрашивала подробно о его жене.

— Она хорошая, — бормотал еле слышно Миня. — А я… плохой…

— Почему ж ты плохой, если все время о ней помнишь? — протестовала молодая женщина, от которой истекал пряный жар ее чистых волос, ее чистой холщовой и шерстяной одежды. — Если все время о ней говоришь?.. А чем она занимается?

— Переводчик… — отвечал Миня. — С английского и на английский.

— Ой, я тоже английский учила, — обрадовалась Таня Капранова. — Ду ю… спик инглиш? Йес.

Почему — то Миню это известие в полудреме, в мороке усталости обрадовало до невероятности. Он заозирался. Он подумал: может быть, это жена Таня в чужой одежде пришла его спасти? Все правильно поняв, положил русую круглую голову на могучее плечо женщины и продолжал рассказывать.

— К нам иностранцы летят… деньги хотят вложить во всякие проекты… не надо, говорит, их бояться… Да и я понял: они меньше обманывают, чем наши воры в чинах.

— Наверно, — радостно соглашалась деревенская Таня.

— А еще приходят к ней окрестные женщины, советуются насчет одежды. Татьяна насчет моды большой специалист.

— Да? А что сейчас носят в городе? — спрашивала местная Татьяна. — Что она советует им?

Миня зажмурился и вспомнил умный говорок жены, ее прогнозы насчет моды, ныне повторенные многократно.

— Юбки стали более объемные и… многослойные.

— Это как? Как раньше?

— Наверно. — Миня шмыгнул носом. — Асимметричные. Спереди юбка еле колени прикрывает, а сзади — почти до пят. Шифоновые юбки — поверх узких брюк. Оборки и воланы в нижних юбках.

— Ой, как интересно! Я нашим расскажу.

— Брюки — или очень широкие, или очень узкие, чтобы облегали… Широкие — для официальной обстановки. Узкие — с туфлями на шпильках или с сапогами… Да, снова возвращается кожа.

— Можно турецкую?

— Наверно. Отсюда незаметна граница между брюками и сапогами…

— Да — да, поняла! Но сейчас же зима…

— Пальто классическое… маленькое, черное, из твида. Или из бархата. Силуэт прямой. В моду входят капюшоны.

— У меня есть! — кивала Таня. — Еще чё помнишь?..

— Насчет обуви. Квадратный мысок уже не в моде. И расширяющийся каблук.

Головные уборы — Джорджио Армани предлагает шлем летчика из черной кожи…

— Зачем?! — Таня рассмеялась. — Уж лучше скафандр?!

— Я не знаю. А Джон Гальвано рекомендует вязаные шапочки с ушками этнических расцветок. Свитера — кольчуги. Цветные аппликации. — Миня, не открывая глаз, бормотал — сипел, что запомнил, как глухарь, мало осознавая, о чем говорит. Он сидел, положив руки на коленные чашки, подставив лицо жаркому дыханию банной печки и нежному дыханию — сбоку, рядом — завороженной Тани. — Шарфы… широкие, длинные. Вязаные накидки. К осени идет шелковый жилет. Или вязаный. Носить как с шелковой блузой, так и с футболками. Вечерний туалет — кружево, шифон, шелк и атлас. Опять же двухслойные юбки.

— Это понятно, — кивала Таня, очарованно глядя на странного мужичка.

— Стиль «Flower power» — тишетка, юбка, мюли, броши — цветами пропитана каждая вещь. Заколки и украшения в волосах в виде цветов. Основной цвет — голубой. Из цветов делают не только резинки, но и зажимы — невидимки для волос. Камушки — пайетки на голове. А самая топовая вещь — из мелких камушек хрусталя, так говорит Татьяна..

— И как ты все запомнил?!.. Надо же.

— Ну как же! — сказал Миня, боязливо покосившись на нее, молодую и необычайно красивую. — Вы же, милые женщины, — венец природы… вы всё: и солнце, и луна, вы — розы и соловьи… вы носите в себе вечность, все будущие поколения…

— Господи, как я рада, что и меня Таней зовут… — вдруг выдохнула Таня и, не удержавшись, обняла со всей силой Миню. — Вот жалко только, моего не Мишей зовут…

— А как? — доброжелательно спросил Миня.

— Борей. Но он сейчас в тюрьме… ему все равно…

— Он сегодня не вернется? — с тревогой спросил Миня, хотя совершенно был не виновен перед неведомым Борей и не собирался посягать на честь его жены.

— Ну, что ты? Ему еще три года. — Закусив губу, она посмотрела, как и Миня, в огонь. — Если не сбежит… — И простонала. — Миня! — Кивнула на часы. — Время позднее! Меня свекровь обещала убить. Завтра я не приду… Давай на прощание… закроем глаза…

И они спали рядом, на скобленом полу, на старых половиках, и все Мине казалось ночью — сейчас в баньку влетит муж Тани, лохматый зэк с наколках… И хоть провалялся до утра бородатый Миня безгрешно, не шевелясь, сердце его трепетало, а удивленная женщина ласково целовала Миню и гладила…

— Какой ты славный… какой ты славный… У нас таких нет.

А снег валит и валит. Господи, как там в городе? Наверное, забыли о нем и Татьяна, и дочь… у них своя жизнь. И у него своя, ниже которой некуда. Или еще есть куда? Но только бы при этом сохранить остатки нравственности…

19

Лаврикова уже запамятовала про возможный второй визит старца Юлиана, но выжившая из ума старуха Марфа вечером вновь явилась к ней, вся в черном. И принялась, стоя на пороге, кланяться, креститься и шипеть:

— Господи!.. Ишь, чё сотворили, изверги!.. Бедную вдову грабить!..

— Я не вдова, — сквозь зубы сказала Татьяна. — Миня жив. Что вам угодно, бабушка?

— Это я так, Таня. Штыба не сглазить… Это я штыба Господа Бога умилостивить… Вот проклянет их щас Юлиан… ихние руки — ноги — то отсохнут! Идет, идет, движется! Суровый сёдни, как туча. Все ночь, говорит, думал о тебе, Таня, всю ночь. — Старуха увидела внучку, разбирающую на полу книги. — Ты опеть тут?! Ну — ка, беги домой… И ты покеда, Валюха… токо мешать будете! Слышите?! Восходит на этаж!

Каргаполов, безуспешно возившийся с третьим замком (мешало жестяное гнездо, вделанное когда — то Лавриковым в дверь), усмехнулся:

— Что ли, тот самый, с бородой?

— Цыть!.. — оборвала его старуха. — Вот заболеет когда простата — по — другому запоешь.

— Тьфу!.. — только и нашелся что сказать Каргаполов.

Наконец, он появился пороге, этот косматый огромный старик Юлиан с клюкой. Глаза у него посверкивали умно и страшно, руки были красные, ноги в расстегнутых ботинках шагали, как чугунные.

— За что я люблю русских людей, — переменив лицо, вдруг заговорил елейно Юлиан, — что на кладбище, что на пожарище, но не остается человек в несчастии своем одинок. Но люди более способны жалостливо лить слезы, а помочь не хватает сил человеческих. Мы же идем под огненным небом, указуя на источники познания и на источники забвения, и несть для нас непроницаемых покровов на лице земли, и несть для нас непроницаемого мрака по дороге… — И вдруг басовито — Каргаполову. — Что делает здесь сей раб божий с суетливыми руками? Не возжелал ли совратить душу бедной женщины нечестивым словом? — И покосился на Татьяну. — Решила ли ты, дочь моя, каков путь изберешь? Ибо истинно говорю — времени остается мало.

Каргаполов пожал плечами.

— Что за бред? Еще один спаситель человечества?!. И ты это слушаешь?

Юлиан насупил широкие, словно сапожные щетки, брови:

— Не люблю я, когда невежество рядится в одежды белые, когда бессилие прячется в латы медные… Ибо смущают они легковерных и добрых, ибо равны они фарисеям и равны они детоубийцам…

— Интересно, — хмыкнул Каргаполов, — сколько людей этот нечесаный мужик обманул?

— Свят, свят, свят!.. — закрестилась старуха. И цыкнула внучке. — Ну — ка отсюда!

Юлиан грозно повел выпуклыми очами на Каргаполова и поднял длань.

— Нечестивый!.. По причине, что не поверил мне, Юлиану, сыну Божьему, сей же час примешь кару!..

— Старец Юлиан, я прошу вас!.. — сморщилась Лаврикова. — Вы, Вячеслав Михайлович, могли бы и уважать возраст…

Обрывая ее взглядом и гневно крестя дрожащими пальцами Каргаполова, Юлиан прорычал:

— Цыть, сатана!.. Вижу на лице твоем, белом, аки дым, лицо василиска… и вижу в глазах твоих отблеск геенны! Шагу с этой минуты не ступишь, ежели не дам согласия…

Каргаполов хмыкнул:

— Да бросьте чушь городить… — И, подмигнув Татьяне, принялся ходить перед ним. — Вот, хожу, куда хочу…

— А вот сейчас и встанешь, яко мертвый!

— А и не встал!

— Я уйду — рыдать будешь, догнать захочешь — не догонишь! — И старец, пристукнув клюкой, прорычал Лавриковой. — Жив твой муж… а как найти его, отдельный потребен разговор.

— Да? — охнула Лаврикова.

Каргаполов негромко заметил:

— Если бы! Был бы жив, объявился бы.

— Ты сейчас замолчишь! — взъярился старик. — И замолчишь навсегда! Будешь молчать, как пень трухлявый, покуда муравьями тебя не растормошу!

— А вот и не замолчал! — Адвокат уже валял дурака. — А, б, в, г, д, е… И не надо, дедушка, обманывать женщин…

Старуха Марфа, пригнувшись, подлезла под руку старика.

— Дозволь слово молвить, старец Юлиан? Я раниша на костылях ходила… вот моя собственная внучка свидетель. Скажи, Ленка? Ходила я на костылях?

Лена кивнула:

— В натуре.

— А таперь?.. — Старуха повела плечами. — Хоть сплясать могу.

Каргаполов внимательно смотрел на нее.

— Я видел вас где — то… в магазине?.. Память у меня хорошая… И там вы, дорогая, говорили нормальным языком… безо всяких «таперь», «ранеша»… Значит, что — то где — то врете. Да и медицина наша с ревматизмом иногда справляется.

Юлиан засопел, как бык, передернул могучими плечами:

— Вижу, упрям ты и погряз, погряз в пороках… За ради денег мать родную продашь… я ваше племя хорошо знаю… присосались к ранетому боку России — матушки… А вот я сейчас перекрещу тебя, как нечистую силу… — Поднимает руку для знамения.

Старуха в страхе подскочила:

— Ох, не карай его до смерти, старец Юлиан! Пощади, сын Божий!

— Бабушка, не останавливай! — воскликнула Лена. — Интересно же!..

Лаврикова застонала:

— Ну, прекратите! — Она поднесла к вискам мизинцы. — Товарищи… господа… оставьте вы меня. Мне уже все равно. Оставьте с этим старым человеком.

— Это другое дело! — прогремел басом ясновидец. — Вам что сказано?

Каргаполов посмотрел на часы.

— Как хочешь. — Кивнул Лавриковой. — Кажется, закрывается нормально. Я позвоню. — И ушел.

Юлиан обернулся к старухе — та закивала и, крестясь, также попятилась вон, зазывая жестами Лену и Валю. И вот Юлиан и Лаврикова остались одни.

После торжественного молчания, старец величественно произнес:

— Так. Встань теперь, женщина, прямо передо мной… и смотри на меня.

Лаврикова, стесняясь сама себя, встала перед ним.

Юлиан откинул назад бородатую львиную голову, протянул к ней красные руки.

Лаврикова в опустошенности и усталости своей продолжала покорно стоять и смотреть на старика. Но тому, видимо, нужен был какой — то иной эффект.

— Нет, здесь не получается, — буркнул он. — В какой комнате он сегодня не был?

— Кто?

— Ну, этот ваш, пустой человечек. Он скверной покрыл пространство.

— Я не помню. На кухне…

— А в спальне? Не бойся. Стоять будешь далеко от меня. Идем же!..

— Нет, я туда не могу… — зарыдала Лаврикова. — Нет… нет… Туда — нет.

Зазвонил телефон. Лаврикова бросилась к столу и схватила трубку, словно в трубке было ее спасение.

— Алло? Слушаю!.. Не слышу!.. Кто?… — Звонили не ей, ошиблись номером, но из какого — то омерзения перед тяжело сопящим стариком с мокрыми губами она стала разыгрывать разговор с позвонившим человеком. — Что?.. Да, я внимательно слушаю. Говорите громче! Что?.. — И покосившись, бросила старцу Юлиану. — Давайте в следующий раз? Я полы помою…

И старик, насупясь, стукнул клюкой в пол, медленно двинулся на выход.

— Завтра. Иначе не стану помогать, — пробурчал он на прощание, не оглядываясь.

И Татьяна, испугавшись непонятно чего, закивала:

— Да. Да. Но если можно — послезавтра.

20

Молодая деревенская женщина больше не пришла в баньку, но, наверное, все — таки увидела на ладони черный цветок. Миня любил тайно делать маленькие подарки. То нарисует осторожно ночью, когда дочка спит, ей красным фломастером розу на ладошке, и Валя утром удивленно кричит, бывало: «Мама! У меня цветочек родился!», то своей Татьяне всунет в тяжеленный том англо — русского словаря, который она открывает каждый вечер после работы, что — то сверяя и выверяя, сверкающее дивное перо птицы, упавшее с небес… а бывало — и честно заработанную 100-долларовую зеленую бумажку… Да и друзьям — товарищам Миня иной раз дарил, как Дед Мороз, — кому лишнюю свечку в карман, кому — дефицитную лампочку к фаре… Ему самого, правда, не одаривали, но удивленно спасибо говорили…

Так вот местной Татьяне под утро, когда она крепко спала, он углем нарисовал в ладони черный цветок. Молодая женщина, очнувшись, вскинулась, глянула на часы и, чмокнув Миню в шею, убежала домой. Одна надежда — вдруг да не сразу сотрет, приняв за случайную грязь…

Да, красавица больше не появлялась. И это очень хорошо. Миня решил: самое время исчезнуть. К чему тут оставаться посмешищем? Он гордый человек, умный, он еще на ногах. В конце концов, от стужи не помрет — у него имеется подаренный колхозом коротковатый полушубок. Да и Татьяна, явившись в последний раз, приволокла старые собачьи унты, — Миня пойдет в них спокойно, куда глаза глядят…

И рано на заре, когда петухи еще толком не проснулись и люди спят, и никто в сумерках его не увидит, когда мерзлый туман плывет над тающим опять снегом, Миня надел на себя все теплое и, повесив на шею подарок Сытина — солдатские ботинки, направился в сторону юга, к синим борам.

Без остановки, сходя с одной разбитой дороги на другую, он прошагал полдня и неожиданно оказался на гладкой асфальтовой дороге. И, наверное, от усталости ноги сами свернули на нее. Даже если он попадет в какой — нибудь город — не беда, минует насквозь и побредет дальше.

Но асфальтовая дорога завернула в роскошный сосновый лес, таких высоких сосен со сказочными мощными лапами вверху Миня давно не видел. Как бронзовые кариатиды Ленинграда. Изредка попадалось черное раменье, отдавали старым дымком гари, небольшие полянки, но они были уже забиты рябинками с багровой рясной ягодой, по угорам кудрявился бурый малинник с несорванной, но уже иззябшей и водянистой малиной. Миня поклевал, как птица, сладкую ягоду и увидел, что над казенной дорогой висит жестянка с «кирпичом». Воинская часть там, что ли? Ну, не обидят, поди, если мимо пройдет.

И все же замер в нерешительности. И как раз в эту минуту со стороны поля влетел в лес оснеженный сизый джип, с визгом затормозил, заюзил, из кабины, опустив стекло, высунулся веселый человек, помоложе Мини, в черной коже:

— Ко мне в гости?

«Наверное, егерь», — подумал Миня и простодушно сказал:

— Видно, заблудился. Я иду в сторону Саян.

— О! А хотите — в Тибет? Я как раз туда собираюсь, — заразительно смеясь, незнакомец открыл правую дверцу. — Садитесь, обсудим!

Миня топтался возле машины, стесняясь, в драном полушубке и унтах, сняв с шеи и убрав ботинки за спину.

— Ну, чего вы?! Давайте, давайте! Мне тут скучно, поговорим.

Наконец Лавриков, улыбнувшись, забрался на сиденье, захлопнул дверцу. Ботинки сунул под ноги.

— Думаете, пригодятся? Уже зима. Вот — вот скует все реки.

Незнакомец вел машину очень быстро, да и дорога, надо сказать, отличная. Вправо, влево, по полукругу — и вж — ж — ж шипами… резко остановились перед железными воротами. Незнакомец просигналил — ворота отъехали в сторону, и джип вкатился во двор.

Вышли из машины, он подошел к Мине, протягивая руку:

— Андрей. Я тут живу. — Он кивнул на роскошный дом в три этажа, из красного кирпича с башенками и антеннами. — Супруга в город укатила. Вас — то как зовут?

Миня тихо представился.

— Так — так. Тихонов, русская фамилия, хорошо. — Хозяин дома замигал узко поставленными птичьими глазами и снова рассмеялся, смещая нижние белые зубы влево. Жизнерадостный парень. — Сейчас в сауну, и поговорим. Наверное, уже согрелась.

Он показал рукой и пропустил Миню в дверь. В зале вспыхнул свет, замерцали дорогие кресла и диванчики, пуфики и этажерочки с книжками, навстречу явилась довольно пожилая дама в чепце — прямо — таки из английского кинофильма домоправительница или гувернантка, лицо изрезано квадратными морщинами:

— Андрюшенька, я тебе звоню, а твой не отвечает.

— Я его забыл! — как бы легкомысленно бросил Андрей. — Знакомься…

— Нельзя, — наставительно нахмурилась женщина. — Народ всякий.

— Народ хороший, — смеялся Андрей. — Вот, мой новый приятель, Михаил Иванович Тихонов, собрался в Саяны. А я его уговариваю в Тибет.

Женщина довольно неприязненно оглядела мужичка в полушубке.

— Простите, Михаил Иванович, вы где — нибудь учились? Я почему спрашиваю. У нас тут техники много, и если случайно не то нажать…

Миня сердечно улыбнулся ей, как родной маме:

— Я окончил политехнический, с красным дипломом. Правда, в настоящее время свободен. Но думаю, влеменно. — И чтобы еще больше расположить к себе, кивнул на картины, развешанные по стенам. — Это Рерих… ведь так?

В самом деле, он сразу увидел копии знаменитых работ Рериха: «Весть», «Горы»… где грозно горит небо, теснятся синие скалы и высится таинственный всадник на коне…

— Отлично! — воскликнул Андрей. — Вы — наш человек! Эмилия Васильевна, мы в сауну. А где, кстати, парни?

— Почему я и волновалась, Андрей Андреевич, — низким голосом отвечала женщина. — Всю охрану вы вчера отправили на охоту за кордон. Там вроде бы лось кричал.

— Ах, да, да, да… — закивал головой во все стороны, как китайский болванчик, Андрей. — Лось. Кричал. Так идемте, Михайло Иванович Ломоносов.

Сауна оказалась отменная, все обшито гладким красноватым деревом и словно помазано медом, запах такой… Раздевшись догола, хозяин подмигнул Мине — давай — давай, и тот тоже разделся. Бесцеремонно оглядев нового знакомца и хмыкнув:

— Мы еще покажем им, верно? — Андрей полез на полок.

Когда прогрелись и окатились под душем и выплыли, как космонавты в невесомости, в предбанник (уж Миня точно так себя чувствовал!), Андрей бросил гостю махровое белое полотенце, затем махровый же розовый халат, и охлестнувшись поясами, они сели пить пиво. Пиво было немецкое: «Miller». Сто лет не пил Миня такого пива.

— Ну, а теперь расскажи, кто ты и что ты, — попросил хозяин дома. И Лавриков, совершенно счастливый от столь цивильной обстановки и доброго к себе расположения, рассказал о себе почти все, включая неудавшуюся попытку купить акции и ограбление.

Дослушав, Андрей звонко расхохотался. И спохватился:

— Не обижайся. Я сам не раз влетал в ситуации…

— Расскажи о себе тоже, — тихо попросил Миня.

— С удовольствием. Столь диковинному спутнику, очарованному страннику… нет, разочарованному страннику, так? Новому Одиссею — с удовольствием.

И он, не убирая с лица кривой (с нижними зубами влево), легкомысленной улыбки удачливого человека, поведал о том, как окончил биофак Н. — ского университета, как, поработав на кафедре (как и Миня, кстати), защитил кандидатскую и — бросил науку. Потому что она никому не нужна… во всяком случае, в тот год из Академгородка двенадцать молодых ученых переманили в Бразилию…

— В Бразилию! Вот говно! — хохотал Андрей. — Ну хоть бы в Англию. Нет, я решил здесь найти себе место.

Андрей Тарасов поначалу строил пруды и сады для новых русских, это сложная работа, но, к сожалению, господа, для которых он ее делал, люди тупые, плохо платили… им казалось, ничего особенного: здесь посадить синие ели, а там цветы… Андрей принялся выращивать редкие растения, но и это мало кого заинтересовало… И все решил случай: он катался на горных лыжах и сломал ногу, оказался в хирургической больнице, и там, разговаривая с врачами, придумал необычные шарниры. Выйдя из больницы и взяв в аренду угол в мехмастерской университета, начал делать их, а также иные металлические приспособления (все это нынче очень просто вживляют вместо разрушенных костей в человеческое тело), а также изобрел несколько видов инвалидных колясок, в том числе и такую, что, обхватив человека никелированными лапками, ставит его почти стоймя — для приема пищи или работы… человеку нужно иногда и постоять…

— Я много чего придумал, — рассказывал, крутя головой во все стороны и по — прежнему как бы веселясь, Андрей. — Больше половины изобретений у меня те же врачи украли и увезли, кстати, в Англию… но и осталось кое — что. И я на все эти деньги купил… вы будете смеяться и рыдать!.. ценные бумаги нашего государства. И, конечно же, оказался идиотом, то есть полностью банкротом. И тогда решил создать свою лотерею… ну, сколько я пробивал эту идею — можно долго рассказывать… заработал баксы, но у меня почти все отобрали наши доблестные правоохранительные органы, пообещав далее не мешать мне работать… но тут сменили начальника в области — и я снова оказался на мели… Затем… — Он вскочил, открыл бар. — Давай крепкого двинем? Хочешь виски?

Миня почти засыпал, поэтому согласился. Когда выпили виски, Андрей вмиг опьянел и дорассказал уже невнятно, как у кого — то занял денег, а тот — приятель Чубайса или Коха. Ночью позвонили — сбросьте бумаги… Короче, Андрей наконец — то на ровном месте заработал большие «бабки». И сейчас держит их в трех банках, и они, эти деньги, растут там, как дрожжи.

— А вот в душе по — прежнему желание тайны, тайны… — хохотал, радостно брызгая слюнцой, Андрей. — И мы с вами ее постигнем! Вы же верите в Шамбалу? Верите, что там наши учителя, которыми из космоса продиктованы великие истины? Что сказано в книге «Агни — Йога»? — И, уже еле двигая языком, закатывая глаза в подлобье и вскинув указательный палец, процитировал: — «Для одних Шамбала есть Истина, для других Шамбала есть утопия. Для одних Владыка Шамбалы есть украшенный Идол, для других — руководитель всех планетных духов… Но мы скажем… скажем: Владыка Шамбалы — Огненный двигатель Жизни и Огня Матери мира…»

Хозяин дома заиграл пальцами, потеряв мысль.

— Вы устали, — тихо сказал Миня. — Давайте отдохнем.

— Да, да! — молодой человек вскочил, шатаясь. — Да! Идемте! Я так рад вам… единомышленников так мало… Я провожу в вашу комнату… спите. А утром позавтракаем — поговорим о Тибете. Не о тебе, а о Тибете! Это у меня шутка. Хочу лишь сказать: я верю в страну Абсолютного духа. А ты?

— Я тоже, — ответил Миня.

Он провел эту ночь на широченной мягкой кровати, только подушка странная — нечто мягкое и узкое, из пуха, что ли, но весьма удобно. Он давно не спал так сладко… Есть же хорошие, благородные люди на свете! Это тебе не бай Муса… тут наши, родные люди…

21

После очередного брифинга с иностранцами (на сей раз приезжали бизнесмены из ЮАР, и Татьяна блеснула, помимо своего хорошего английского, знанием ситуации в их промышленности), ее вызвал к себе в кабинет первый заместитель главы города Никитенко Алексей Владимирович.

Неужто недоволен ее работой и собирается уволить? Ходил слух, что мэрию будут сокращать на четверть.

Но этот чиновник, из молодых, с обритой до блеска головой (видимо, из — за ранней лысины) и с рыжей бородкой, торчавшей, как на фресках Египта, пригласил ее для иного разговора. Он сам прикрыл дверь, сел напротив Лавриковой, как давеча ректор политехнического института, за маленький приставной столик и тихим, особо доверительным тоном начал:

— Я очень доволен вашей работой. Но, к сожалению, давно не спрашивал, как ваши дела. Не нужна ли в чем — нибудь моя помощь?

Разумеется, он тоже знал, как и многие в городе, что муж Татьяны исчез. Но чем он — то может помочь? И этот с ясновидящей сведет?

— Нет — нет, — спокойно (как всегда, спокойно) отвечала золотоволосая Татьяна, очаровательно улыбаясь, вся красивая и ледяная, как залакированная куколка.

Никитенко уставился карими глазками и помолчал. Но Татьяна умела выдерживать любые взгляды. Алексей Владимирович, смущенно дернув извилистыми розовыми губами над бородкой, негромко продолжил:

— Я мог бы… то есть, мы тут могли бы собрать необходимую сумму… ну, пусть это будет в долг, чтобы вы рассчитались… Я слышал, вас беспокоят. Вячеслав Михайлович хороший адвокат, но его связи с теневым капиталом… Смотрите, я бы мог помочь в самом деле.

И впервые за три года совместной работы в деловых бойких глазах Никитенко Татьяна увидела живой блеск надежды на более близкое знакомство. Она знала: Алексей Владимирович холост, недавно развелся — его бывшая жена, прихватив дочь, уехала жить в Германию, она наполовину немка. Никитенко вел себя на службе очень достойно, со всеми на вы, одевался чисто и строго. И Татьяне, что скрывать, было приятно внимание с его стороны. Но тем больнее стало на душе: если уж этот человек что — то предлагает, значит, в городе никто не верит в возвращение Лаврикова…

— Спасибо, — еле слышно ответила Татьяна и поднялась. — Я думаю, мы подождем. Не хочется обижать человека…

— Вы знаете, — вдруг сказал Никитенко, — мы же были довольно близко знакомы… Когда в политехе над магнитной водой работали, я учился в аспирантуре… Что меня поражало всегда — его сильные пальцы. Нет, он здоровался мягко, но вот когда что — нибудь отвинчивали или завинчивали, даже без ключа…

Татьяна кивнула — это верно… и поехала, но не домой, а на дачный участок. Давно там не была. Она была благодарна Никитенко за его слова, но не ведала, что Алексей Владимирович говорил с ней по настойчивой просьбе Каргаполова. И что Каргаполов, сразу же после того, как она вышла из кабинета начальства, узнав из телефонного разговора с Никитенко про ее заступничество, вновь заспешил с очередным букетом к Татьяне…

Ах, Слава! Каждую ночь перед сном звонит:

— Танечка… Танюша… ты не решила? Нет — нет, я не тороплю… ты знаешь, меня же вызывала эта идиотка… говорит, не в сговоре ли мы?.. И я вспомнил… — Он хохочет так громко, что трубка дрожит в руке у Татьяны. — Я вспомнил… ведь я с ней когда — то танцевал… пару раз… на университетских вечерах…она мне глазки строила… неужто обычная месть? Нам же многие завидовали…

— Ах, я не знаю… — истерзанно отвечала Татьяна. — Я уверена, ты ни в чем не виноват. Давай спать.

— Еще два слова, прости. У нее не сложилась жизнь… она одинока… а такие люди хватаются за любую ситуацию, чтобы помучить других людей…

Ах, не обманывает ли он в чем — то Татьяну? Не хватает головы в эти несчастливые суетные дни все собрать и понять…

— Может быть… может быть… спокойной ночи, Слава.

— Спокойной ночи, золотко мое…

«Золотко». «Золотоволосая моя». Татьяна как — то не удержалась, спросила у него по телефону (в глаза неловко):

— Зачем ты до сих пор волосы красишь? Там же видно — корешки…

Он уязвленно, глухо ответил:

— Потому что люблю тебя. Как увижу свои желтые в зеркале, так тебя вспоминаю…

Наверное, вправду любит. Господи, что делать?! Кроме Мини, Татьяне никто не нужен… Но так стало тяжело!

Автобус не доехал до своей обычной остановки, встал, скрежеща железом, аж за три километра до ворот дачного кооператива «Наука», перед зияющим оврагом, не рискуя форсировать размытую дождями и раздолбанную тракторами и кранами дамбу (за сосняком строятся новые русские), и Татьяна, еле вытаскивая сапоги из глины под пудрой снега, перешла на другую сторону, затем, обходя склизкую дорогу по бурьяну и дикой конопле, нацепила на одежду кучу репьев и черно — зеленых липучек, пока добралась до своей избушки на курьих ножках.

На этот раз возле домика нет кострища, может быть, не было воров. Открыла незапертую дверь и отшатнулась — посреди пола красовалось, как розовый бублик, человечье дерьмо. Господи, вы даже так, да?! От омерзения и обиды Татьяна зарыдала, зажав нос.

Но жить же надо. Негодяев этих она все равно не найдет. Побежала, спотыкаясь, принесла из гаража лопату, подцепила и утащила дерьмо за кусты. Засыпала землей, долго чистила лопату о бурьян на меже, под штакетником. Ничего, ничего, в Японии, например, Татьяна читала, хозяева садов даже советуют с улыбкой гостям мочиться под фруктовые кусты. Пусть будет так.

Но неужто же местные люди, совершившие сию гнусность, знали прекрасно, что Татьяна теперь одинока? Уязвить хотели, унизить? Или всерьез верят, что она миллионер, и мстят? Не актер же Соколовский это сделал и не Тундаков? Наверняка, бродяги, обиженные, что нечем поживиться…

Ах, забыть, забыть. Она протянула ладонь под падающие снежинки. Одна красивая, хрустальная, с дюжиной ножек, упала на рукав куртки, покатилась и замерла, обломив одну или две ножки. Татьяна уставилась на нее, как, бывало, смотрел Миня на все неожиданное. Да, зима начинается, зима. Как ты там, милый? Эти белые колесики небесных часов зря не выпадают… Надо торопиться. Сегодня Татьяна добывает картошку.

Нынче они с Миней посадили ее немного, не больше сотки, и Татьяна, вновь натянув его трико, принялась копать тяжелую глинистую землю. Травы — то, травы! И высоченная лебеда, и откуда — то взявшаяся конопля, и огромные, до сих пор зеленые лопухи хрена, расползшиеся, как крокодилы, и молочай, молочай… Надо было вовремя окучить, да руки не дошли. Все откладывала, откладывала, а тут и Миня…

Картошка мелкая, грязная, с одной лунки не больше двух — трех. А некоторые семенные старые картофелины, как округлые камни, так и пролежали все лето, ни ростка не дали. Да что же это такое?! И боже, едва ли не из каждой новой картошки торчат виляющие хвостики «железных» червячков. Бессмертные прожорливые твари! Миня их изживал и керосином, прыская из лейки на землю, и вылавливал, специально зарывая на время крупные очищенные картофелины. А этого проволочника все больше и больше…

Татьяна отнесла пятое или шестое ведро в гараж и, высыпав на расстеленные газеты картофель, услышала сзади шаги. Вздрогнула, резко обернулась.

— Кто?! Что угодно?..

Важными шагами по прямой к ней подходил третий сосед по даче (его каменный одноэтажный дом через улочку), усатый толстяк Иван Федорович Жмийко, полковник с отставке, назойливый, как осенняя муха. Как только исчез Миня, он начал приставать к Татьяне с просьбой продать ему гараж.

— Зачем он вам? — бормотал Жмийко, щеря желтые зубы и вытирая зубы платком — такая у него привычка. И невнятно продолжал. — Мотоцикл этот уже ни на что не годен… а инструмент вы могли бы держать у меня… Я тут практически живу.

В самом деле, он и дневал, и ночевал у себя, разглядывая через окно с решетками в бинокль всех приезжающих.

— Я подумаю, — коротко ответила Татьяна и на этот раз, чтобы не ввязываться с ним в долгий бесполезный разговор. И, взяв лопату, дала понять, что она занята.

Перекосив вареную свекольную физиономию, пряча платок в карман, отставник побрел на кривых старческих ногах к себе, за железный решетчатый забор, увитый поверху колючей проволокой. А Татьяна осталась, не дойдя до картофельных посадок, вдруг словно впервые увидев на грядках увядшие цветы в белых шапках — их так любил Миня, все эти астры и пионы, георгины и ромашки… Кому сегодня они нужны? Никому. Но Татьяна все равно их оставит на месте, пусть пламенеют, кричат небесам синими и красными устами о ее боли. Бомжам цветы ни к чему, а если даже сорвут и на базар с ними выйдут, то у них никто не купит, сочтя, что собрали на кладбище. А впрочем, тут и есть кладбище… если Мини нету больше на свете…

Татьяна оступилась, поскользнувшись ни подгнившем огурце. Ах, вот же еще забота! До сих пор не повыдергала и не перенесла на травяную кучу в угол участка длинные стебли огуречного царства, мохнатые веревки от кабачков. Какие же они холодные, перчатки намокли, пальцы озябли. Но главное — картошка! Снова метнулась с лопатой копать. Надо было Валю попросить, но девочка уже учится, а когда она не в школе, пусть сидит дома, со страдающей кошкой. Кстати, надо завтра отвезти животное в ветеринарную клинику, пора резать — орет ночами, спать не дает, дочку смущает, наводит на всякие пока не нужные ей мысли…

И напрасно, напрасно Татьяна в свое время попросила Миню избавиться от пса. Это ее грех. Ну жил бы у них Аркашка, с кошечкой бы дружил… красивый был пес, хвост как огромный белый бублик… Если Миня вернется, они обязательно заведут собаку.

Что, что еще Татьяна должна была сегодня сделать? Надо погреб проветрить. Пока картошка обсыхает, пусть и погреб от влаги отойдет. Зашла в гараж, напряглась, или как говорил Миня, сгруппировалась, и откинула тяжелую квадратную крышку из листового железа. Из глубины кирпичного колодца дохнуло теплым и прелым. Полезла вниз, держась руками за мокрые поручни лестницы — гниет лестница… не дай бог обломится… Миня не успел сварить железную… Если как — нибудь однажды Татьяна сверзится туда, кто ей поможет? Ах, не успели они с Миней сына родить… все откладывали… суждено ли теперь?

В погребе сумрачно и душно, хоть и пустой он совершенно. Видимо, набухли деревянные сусеки, надо бы разобрать да на ветер с солнышком… Только где солнышко? Снова сеется снег… хоть и тает в полдень, да валит без конца…

Наверху послышался шелестящий шум. Кто — то зашел? Татьяна испуганно крикнула:

— Кто?

Мелкие шаги быстро улетели прочь. Кошка? Собака? Татьяна торопливо вылезла — в гараже никого.

Взяла лопату и снова принялась копать. Но через два — три ведра опустила руки. Нет, сегодня все, никаких сил не осталось. Да и домой надо, как там дочка? Кто звонил? Кто приходил? Да, да, да, переодеться и бежать. Уже темнеет.

Зашла в избушку, села на топчан, достала сигарету и закурила. С недавней поры тайком от дочери стала курить…

22

Миня проснулся поздно — в окне было светло, снова валил снег. Умывшись в потрясающей теплой ванной (дверь с белой пластмассовой ручкой рядом) и оставаясь в халате, чтобы не омрачать красивый дом своей одеждой, Миня медленно сошел вниз — с первого этажа доносился запах чего — то горячего, вкусного — и увидел за столом двух молодых парней, которые кушали с вилками и ножами. Увидев незнакомца, они разом вскочили:

— Кто такой? Вы как сюда попали?

— Я? С Андреем, — доброжелательно улыбаясь, ответил Миня. — А где он?

— Не важно где. Уехал в город. А вот про вас нам никто ничего не сказал.

— Ну позовите… не помню как ее зовут, женщина здесь была вечером.

— Тоже уехала. — Самый суровый на вид парень (высокий мешок бицепсов) подступил ближе. — А не обманываешь, дядя? Может, подслушал и через окно?

Миня пожал плечами.

— Зачем мне обманывать? Мы с Андреем собилаемся на Тибет.

— Какой Тибет?! — зло буркнул парень пониже. — У него дочка больна. Шибко добрый у нас Андрей Андреевич, как выпьет, так всяких прохожих зазывает… В прошлом месяце, между прочим, телекамера исчезла.

Высокий охранник подошел еще ближе. От него одуряюще пахло одеколоном. Лавриков развел руками.

— Позвоните ему. Да, собственно, если он занят, я пойду дальше. Попью воды… я и есть не хочу.

— Позвонить можно, — согласился высокий. Взял со стола сотовый телефончик, набрал номер. И тоненьким голосом. — Алё?.. Андрей Андреевич, извиняйте, это мы… а что делать с этим… гостем… как каким? Ну, который тут ночевал? Да? Во как?! — Высокий отключил телефон и хмыкнул. — Сказал: гоните его на хрен.

Миня обиделся, заплескал фиалковыми глазами.

— Этого не может быть. Мы вместе умные книги вспоминали.

— Пошел вон! — заорал младший, похожий лицом на мопса. — Халат еще украл… где твоя одежда?

— Наверху. — Миня кивнул наверх. — Хорошо, я оденусь.

Высокий буркнул низенькому:

— Сходи. Присмотри..

Огорченный до глубины души (это недоразумение!), Миня поднялся и под присмотром толстого охранника надел свои серые штаны и клетчатую рубашку, спустился снова на первый этаж, напялил полушубок, шапку, собачьи унты и, взяв в руку связанные вместе солдатские ботинки, пошел на выход. Но на прощание ему захотелось сказать молодым людям, что так христиане не поступают.

Однако не выслушав и двух слов бородатого странника, низенький охранник заорал:

— Иди-и… пока живой!.. Ходят тут!

А высокий вдруг свистнул:

— Рекс! Роза!

Из — за клумбы, покрытой белой шапкой снега, выскочили, как легкие тени, две рыжие овчарки и подлетели к Мине. И зарычали.

— Беги, мудак!.. пока они тебя не разорвали! — крикнул высокий.

Но Миня прекрасно знал, что бегать от собак нельзя. И он медленно двинулся к воротам.

— Отворите, — негромко попросил он, обернувшись. Охранники, ухмыляясь, смотрели на него.

Придется перелезать. Но как это сделать и сделать быстро, чтобы псы не успели схватить за ноги? Придется пожертвовать ботинками. Миня развязал шнурок, соединяющий их, и бросил один ботинок в ноги кобелю, другой — в сторону суки. И кряхтя (тяжело в полушубке) прыгнул на каменный забор и уже почти перевалил его, как одна из собак больно цапнула его за ногу. Миня другой ногой ткнул ее в пасть, и собака отпустила. Хоть ноги и в унтах, но, кажется, достала до кости…

Свалившись на ту сторону, на репьи в снегу, Миня встал и, прихрамывая, побрел прочь. А куда? Куда пойти? Да еще мокро в обуви — кровь сочится….

И засеменил Миня Лавриков, подволакивая правую, обратно по шоссе, потащился, словно во сне, в свою далекую отсюда баньку. Он плакал и проклинал плохих людей. «Наверное, плохих людей больше, чем добрых… — думал он. — Сколько я помню добрых?»

Отец у него добрый был? Добрый. Помогал ремонтировать соседям электроплитки, утюги. Мама доброй была? Давала в сельской библиотеке книги читать, не оставляя никакого залога, как это делают теперь везде, а плохие люди книги те зажиливали, и мать из своей крохотной зарплаты покупала вместо пропавших. Татьяна добрая? Конечно. Она до красных глаз занималась с заочниками, когда в университете работала. И никаких подарков не принимала, отнесите своим близким, говорила…

А вот не Саня ли Берестнёв подсказал бандитам про то, что Миня с деньгами в портфеле (а Миня всегда с портфелем, даже если там отвертки и кусачки) будет стоять против металлургического завода? Или это его приятель из Москвы организовал? Нет, нет, не верится. Но почему все — таки Саня не подождал Миню, почему с ним вместе не поехал?

Но если так думать, можно про каждого плохое надумать. Но если добрым жить становится все хуже, стало быть, простая арифметика: злых людей стало больше. «И если я хоть еще раз, как придурок, раззявлюсь в улыбке, поверю чьим — нибудь красным словам… — бормотал Лавриков, плетясь боком из — за боли в ноге по гладкому, обледенелому шоссе, ограбленный, много раз избитый. — Прокляну себя и весь свой род… Надо жить иначе!»

Он издали увидел — посреди дороги стоит, накренясь на угол, груженая углем телега без правого переднего колеса, колесо валяется на обочине, возчик бьет кнутом сивую от пота и инея лошадь, та упала между оглоблями, бьется на земле.

— Тяни, старая блядь!.. — орет мужик. — Ну?! Скользко же! Давай!

Увидев Лаврикова, он указал кнутом:

— Чё вылупился! Помоги колесо поставить! Ты, тебе говорю!

С трудом доковыляв, Миня тихо спросил:

— А почему не на санях?

— Не твое дело, мудак!.. — взъярился возчик. Он был в военной зеленой фуфайке, в пятнистых штанах. — Давай, подними за края, я колесо надену.

Но Лавриков сразу понял — ему телегу не поднять, угля нагружено с тонну, да и лошадь придавила крупом правую оглоблю.

— Ты зачем ее бьешь? — спросил Миня, оглядываясь в надежде, что, может быть, какой — нибудь грузовик появится.

Мужик оскалился и больно хлестнул Миню по ногам. Миня взвыл:

— За что? Олигофрен, что ли? — И сплюнул, и попятился, и пошел себе дальше, в сторону села Кунье. «Столько злобы в человеке… он и лошадь погубит, идиот…»

Только к вечеру он добрался до своего родного лежбища. Слава Богу, банька никем не занята…

23

Неделя оказалась безумной, в субботу Татьяна уже валилась с ног, даже в магазине, покупая хлеб, обратилась к продавщице по — английски. Это из — за того, что в город понаехало множество иностранцев и четыре дня Татьяна работала с ними на двух параллельных симпозиумах, а затем на четырех пресс — конференциях. Также по просьбе мэра с гостями дважды ездила показать ГЭС, нашу гигантскую плотину. В позднеосеннюю непогоду, вверх по реке, на скоростном суденышке с подводными крыльями… красиво, конечно: в лицо метет пышный снег, а люди летят над лиловой зеркальной водой… А главное — бесконечные вопросы иноземных бизнесменов: есть ли еще в Сибири место, куда они могут воткнуть свой длинный, обернутый долларами нос…

В пятницу после обеда Татьяна отпросилась с работы (гости улетели в Кемерово) — вспомнила, что на огороде под снегом осталась свекла, да и картошка выбрана не вся… После школы подъехала помочь и Валя, работали споро. И на следующий день в субботу много мешков оттартали в погреб, кусты смородины обмотали старыми мешками, обставили дощечками, почти все успели, но к сумеркам дочка раскашлялась. Татьяна потрогала ей лоб — горячий! Господи, неужто простудилась в своей разноцветной, коротенькой, как майка, надутой воздухом курточке?..

— Немедленно домой! Ну, ее, свеклу… ничего ей не сделается… а редьке — тем более!

Ночью девочка металась, стонала, просила пить. Мать поила ее чаем с молоком, давала мед, аскорбиновую кислоту в порошочке.

— Зачем я тебя взяла на огород!. — сокрушалась Татьяна Сергеевна. Девочка смущенно отвечала:

— Мам, да я сама… В школе сквозняки…

Но не сквозняки были виной, что Валя простудилась. Она на днях караулила и подкараулила маминого знакомого возле «сливочника» — так называют в городе огромное здание из красного кирпича, с длинными лоджиями, с выпуклыми стеклянными полусферами — там у богатых людей зимние сады. Как Валя узнала, что именно там живет Вячеслав Михайлович? Случайно услышала в его разговоре с мамой, что даже у них неделю не было горячей воды, почему телевидение и показало злорадно этот дом, загнутый, как школьный магнит, с охраной и шлагбаумом во дворе. И Валя видела эту передачу.

Каргаполов появился уже к вечеру — он вышел из вишневой длинной машины и, поправляя на ветру меховую шапку с козырьком, запахивая длинное кожаное пальто, направился ко второму подъезду. Валя стояла наугад возле третьего подъезда, махнула рукой и быстро подбежала к нему:

— Дядя Слава!..

— Что?.. — он испугался. Он сразу узнал ее. — Что — нибудь случилось?

— Н-нет… Мне надо с вами поговорить. Можно?

— Конечно. Поднимемся ко мне?

— Нет. — Валя оглядывалась, ей было и стыдно, и страшно. Может быть, в самом деле было разумней подняться подальше от чужих глаз в его квартиру. Нет, лучше здесь и быстрее. Она вскинула глаза на высокого настырного дядю. — Дядя Слава. У меня секретная просьба.

— Слушаю, Валечка. — Он уже улыбался, наверное, предполагая услышать некую детскую нелепую просьбу.

На столбах во дворе загорелись серебристые фонари, похожие сквозь летящий снег на ландыши, и, отворачиваясь от света, Валя заторопилась.

— Дядя Слава. Вы не можете дать мне взаймы денег? Только чтобы мама не знала. Я скажу, что мы с классом едем в пансионат на каникулы, а сама в Москву. Я найду папу. Маланина говорила, что ей говорили: его там видели — он там катался на красном «вольво»…

— Маланина говорила. Какие глупости!

Валя усмехнулась.

— Понимаю, вы не заинтересованы…

— Почему ты так говоришь? — лицо у Вячеслава Михайловича потемнело. Он нервно подергал кончики напалечников на вишневых кожаных печатках. — Валентина. Я люблю твою маму, но это не значит… даже не знаю, что сказать!

— Потому и не знаете, что вам лучше, если его не найдут. — Валя задрала рукав, посмотрела на наручные часики, подарок отца, давая понять, что сейчас уйдет.

— Послушайте. Стойте! — Каргаполов уже гневался, сорвал с рук перчатки. — Я могу дать вам деньги… но…

— А, поняла. Если не найду папу, я не смогу вернуть? Я могу отработать. Мы вместе с подругой. Кстати, я на маму похожа…и моложе ее… и подруга согласна. Я же понимаю, вам нужна женщина. — Валентина говорила быстрым шепотом, уже не раздумывая, только пряча глаза. — А нам больше не к кому обратиться. Уж лучше с вами, чем по гостиницам…

Каргаполов театрально (а может быть, искренне испугавшись) отшатнулся. И зычным голосом воскликнул:

— Ты с ума сошла!

— Тихо, дядя Слава!..

— Ты… ты за кого меня принимаешь?!

— За мужчину. Вы же… холостой. Вам все равно!

Каргаполов уже не мог умерить своего голоса. К счастью, более никого поблизости не было.

— Девочка!.. Да я… я с университета люблю твою маму… и к тебе отношусь, как… О, боже, не могу! Язык не поворачивается. Я… я тебе и так денег дам. Хотя поверь, в этом никакого смысла. Я лично задействовал все свои связи в МВД…

Валя быстро пошла прочь.

— Куда ты!.. Я как раз собирался к вам… я подвезу… нет, матери я ничего не скажу…

Но Валя была уже далеко. Она бежала, огибая машины, выползшие на тротуары, бежала на красный свет и на зеленый. Наконец юркнула в стеклянную будку телефона — автомата и, сунув карточку в щель, позвонила Лене.

Однако подруги дома не оказалось.

— Пошла к тебе, — буркнула ее мать, что — то жуя возле трубки.

Валя понеслась к своему дому, чтобы перехватить Лену, но остановилась за детскими грибочками — возле подъезда поблескивала вишневая — она теперь казалась черной — машина Каргаполова. Если он расскажет матери… Он сказал, что не расскажет, а возьмет и расскажет. И мать убьет Валю… или сделает вид, что не знает об ужасной просьбе дочери, но будет знать…

Валя видела с улицы — свет горит в большой комнате, а в ее комнате не горит. Если бы Лена пришла, ее бы туда пропустили, чтобы она подождала. Где же Лена? Мел снежный буран, ноги в вельветовых брюках и кроссовках стали мерзнуть, пора сапожки надевать, не подражать московским девчонкам. У них зима теплая. Зайти куда — нибудь согреться? В чужие подъезды — страшно, в какой — нибудь бар — еще страшнее… схватят и увезут… Только вот так и можно — прятаться за столбами и за какими — то грузовиками с выключенными фарами.

Наконец около десяти вечера, из подъезда вышел Каргаполов, закурил, соря искрами, сел в машину и уехал. Кстати, вечером он ездит сам за рулем…

Замерзшая Валя, стуча зубами, готовая к любым суровым словам матери, поднялась на лифте и нажала на кнопку звонка. У нее еще не было ключа от нового замка.

— Кто?.. — дверь тут же отворилась. На пороге стояла мать с шалью на плечах. — Ты где ходишь?! На улицах черт знает что творится, а ты?.. Тебя Лена искала…

Валя повесила короткую свою куртку, разулась.

— Мам, прости. Я увидела афишу: приехала группа «Премьер — министр». А у меня заначка была, еще давняя… вот и хватило на билет постоять. Классно поют.

Может быть, даже не буран был тому виной, не трехчасовое шляние по ночным улицам, а разговор с Вячеславом Михайловичем — Валя ту ночь спала и не спала. Все казалось: мать подойдет в темноте и влепит пощечину. А после работы в пятницу и субботу, на садовом участке, девочка разболелась всерьез.

Пришлось все же вызвать врача, у Вали оказался катар верхних дыхательных путей.

Врач согласилась с методами лечения Татьяны Сергеевны: да, молоко, да, мед, но все же не помешает «фервекс», а еще хорошо бы и алтейный корень — «капли датского короля»… Несколько дней Валя не ходила в школу. Звонила Лена — Валя не захотела ее видеть, даже расплакалась:

— Нет!.. Я, мама, книжки почитаю. А завтра в школу, ладно?

— Нет. У тебя температура.

— Тридцать семь — это уже нормальная температура. Я так все пропущу.

— Вот папа вернется, нагонишь.

— Мам, он уже не вернется, — вздохнула Валя. — Посмотри, какие снега выпали, мороз трещит… Лежит папочка под белым одеялом… и его не разбудить. — Снова слезы, снова истерика…

И самой Татьяне не удержаться от слез. Смутные надежды на возвращение мужа время от времени вновь возникают… вот по городу прошли слухи, что некие бомжи в заброшенном таежном организовали колхоз (однако Каргаполов через областную милицию выяснил — там нет человека по фамилии Лавриков)… ночами кто — то звонит по телефону и молчит, только дышит в трубку, наверное, все же это мальчики звонят Валентине… А тут еще безумный старик с крестом на груди повадился ходить. Иногда хочется сказать себе: «Да черт с ним! Выслушай до конца! Может быть, хоть он что — то поведает. Может быть, в самом деле, эти мохнатые люди могут узреть в своих сеансах медитации то, чего мы не видим…»

— Дщерь моя, — прогудел он, переступив порог, пронзительным взглядом оглядывая Татьяну Сергеевну. — Вы готовы сегодня ответствовать мне?

— Да, да, — отвечала Лаврикова. — Проходите, садитесь.

Но старик не собирался садиться, он оперся на костыль и открыл красный рот. Но в эту минуту в открытую дверь кто — то постучал.

— Да не заперто же! — нервно крикнула Лаврикова.

В квартиру стремительно вошел, дергая горбатым носом и словно нюхая, как мышка, пространство вокруг себя, смуглый с седоватыми усами человек, каких мы называем людьми кавказской национальности, в красной коже, в спортивных синих шальварах и кедах.

— Хозаен не приехал?

— Еще в отъезде, — процедила Лаврикова. — Все?

— Женщина, зачем так разговариваешь? Он мина должен остался. Сказал — отдаст.

— Много? — зло спросила Лаврикова. — Миллион или больше?

— Немного менше. — Человек с юга, недоуменно поглядывая на бородатого старца с клюкой, быстро заговорил. — Он у мина брал водка три ящика, конъяк два ящика, шампанское семь ящиков. И яблок ящик. И шоколат коробка. И… осталной мелощ.

Лаврикова подошла поближе к незваному гостю. Тот вскинул брови, потряс листочком бумаги, на которой карандашом были записаны цифры.

— Михаил Иванович не пьет. Сладкого не ест, — тихо сказала Татьяна. — Вы, наверное, обманываете. Я сейчас попрошу сойти сюда нашего депутата, он с вами разберется.

— Какой депутат?

Лавриков показала пальцем вверх.

— Там живет депутат… его еще называют в ваших кругах Балалайка.

В карих, с желтоватыми белками глазах гостя с базара сверкнул страх.

— Нет, не надо Балалайка… — он отпрыгнул к двери. — Нет… я пошутил… нет… — И уже было исчез, как молча сопевший старец Юлиан рыкнул:

— Стой, вражье отродье!.. Ты почему гири сверлишь? Ты почему в арбузы стрептомицин колешь?! Господь, он един, и аллах твой из тебя барана сделает, верблюда сделает, чучмек жёваный! Пошел отсюда, гнида золотозубая!!

И уже когда каблуки южного гостя затихли за дверью, старец Юлиан сплюнул в бороду и тихо спросил:

— А что, Балалайка над тобой живет? — Видно было, что и он, гордый старец, побаивается бывшего вора в законе. — И ты мне тоже, стало быть, не подбросишь… на новую церковь… с пол — лимона?.. — Скривив кремового цвета лицо внутри огромного неопрятного волосья, он жалобно смотрел на Татьяну и сипло дышал.

«Неужели все они всерьез надеются, что я богата, что мы с Миней разыграли его исчезновение?» — мучительно думала Татьяна.

— Уйдите!.. — закричала она. — Я больше не могу!..

— Да что с тобой, дочь моя!.. — пробормотал старик, пятясь. — Марфа, возьми меня под руку! — Но Марфы поблизости не оказалось, и он сам двинулся на выход, подволакивая ноги и стуча палкой. — Мы зайдем в другой раз…

Бедный, нахальный старец, видимо, не очень — то здоров… Всех, всех жалко на свете!

— Мама!.. — позвала дочь из своей комнатки.

— Да, — перелетела туда Татьяна Сергеевна. — Что, моя милая?

Девочка лежала, глядя в мутное окно. На постели, поверх одеяла, были раскрыты толстенные тома «Технической энциклопедии» и «Библии», которые иногда читал отец.

— Мам, а папе дядя Слава нравился? Ну, когда вы учились.

Татьяна Сергеевна удивленно посмотрела на дочь.

— Когда учились?.. да, — осторожно ответила она. — Мы все были интересные тогда.

— Это хорошо, — тихо сказала дочь. И долго молчала. И вдруг: — Мам, а помнишь, папа показывал свои патенты с печатями? Ты мне можешь их показать?

— Конечно! — рассмеялась мать и принесла из спальни, из тумбочки, заветную папку с желтоватыми тесемками. Миня при гостях, будучи немного хмельным, пару раз хвастался, какие у него есть свидетельства об изобретениях, а также фотографии, где он запечатлен с известными учеными страны. — Вот! Смотри!

— Ой, сколько их тут! — Валя перебирала красиво оформленные листы: «Почетная грамота» с профилем Ленина, еще одна, еще три, «Свидетельство об изобретении», «Почетная грамота» без Ленина, «Патент» с печатью и синими напечатанными ниточками, как бы прижатыми этой печатью… А это что? «Награда». — Мам, глянь! Какой — то Саваоф.

Татьяна с улыбкой, которая тут же погасла, приняла в руки картонку, на которой были изображены облака с молниями и сверкали напечатанные цветным принтером слова:

«НАГРАДА.

Награждается гражданин России Михаил Иванович Лавриков красивой и умной женой Лавриковой Татьяной Сергеевной в виде аванса в ожидании больших свершений со стороны упомянутого гражданина М. И. Лаврикова во славу нашей Родины и во имя благоденствия семьи Лавриковых, включающей в себя упомянутую красавицу Лаврикову Т. С. и упомянутого паренька скромной внешности Лаврикова М. И.

Подпись: Саваоф».

— А я ведь эту бумагу и не видела! — простонала Татьяна, читая и перечитывая смешной документ.

— А меня тогда еще и не было?!. — жалобно воскликнула дочь. — Видишь, даже не упомянул!

Надо было бы дочери сказать: «Вернется — впишет!..», но нет уже веры. Мать с силой обняла дочь.

— Давай изо всех сил ждать… — пропищала Валя. — И тогда он вернется! Изо всех сил! Чтобы в ушах шумело! Вот у меня уже шумит! Дождемся, как Пенелопы, да?

За окнами рокотал ветер, гнал кубические километры снега по Сибири…

24

Едва добравшись с больной ногой до своего низенького пристанища, провонявшего дымом и березовыми вениками, Миня упал головой вперед на ветхие тряпки и замер. Когда очнулся — уже в поздних сумерках этой мокрой зимы — его колотил озноб, кожа на всем теле болела. Надо бы растопить печку, да как? Дрова березовые еще оставались в наличии, вот они, семь полешков, даже с берестой, но Миня не помнил, куда дел спички. Их не было ни на подоконнике, возле коротенькой, осевшей, как неловкая балерина, свечки, ни над дверью в щели.

Почему — то вспомнились детские книги про путешествия, про того же Робинзона. И Миня подумал: «Неужто не смогу огонь добыть?!» Но ведь нету и ножа, чтобы выстругать палочку, которую покрутил бы в ладонях, как веретено. А попробуй покрути полено. Разве что гвоздь найти… нету и гвоздя…

Дождавшись в полусне — полубреду утра, с надеждой глянул в небо — мрак. Если бы солнце выскочило, можно было куском бутылки сфокусировать свет на клок сухого мха, выдернутого из пазов бани. Что, что делать? Да и губы пересохли, стали, как кора, голод стиснул желудок. Выполз, набрал снега в ладонь, поел.

Боль в желудке резанула сильнее. Надо идти к людям. Но стыдно, стыдно. Что же поесть? Быть не может, чтобы Миня никакой картофелины в земле на соседних огородах не нашел. Пополз за порог, поволокся по мерзлой почве на руках и на левой здоровой коленке, как раненый пес, стал рыть голыми пальцами и нашел — таки три картофелины, не замеченные при копке картошки хозяевами. Вернулся в баню, изгрыз полторы. Когда — то где — то читал, что сырая картошка вполне съедобна, с ней не бывает цинги, в ней много витаминов, но почему же внутри все сразу зябко задергалось?..

Ложись и лежи. Что будет, то и будет. Переможет организм рану в ноге — будешь жить. Нет — нет. Миня лежал на полу, на широченных досках, и смотрел в мутное окошко. Наверное, вот так и умирают иные люди… не в сражении каком, не с белого коня слетев на землю, а в бане. Погибают на ровном месте.

Но вдруг вспомнилось: он не помог мужику на дороге, а лошадь, забитая кнутом, умирала. Может быть, пойти бы сейчас, как — нибудь дотащиться, узнать… там все они или уже кто — то им подсобил? Но как Миня дойдет? Нога отяжелела, в сизых и красных разводах… Прости меня, лошадь.

А где сейчас Татьяна? Жаль ее, и жаль Валечку. Но, верно, им без него, такого убогого, будет легче выжить. «Простите меня, милые мои…»

Может, мать с того света смотрит в эту минуту на сына? Совсем незадолго до смерти читала ему сказки Бажова… синеглазая, ставшая тоненькой, сама казалась сыну Огневушкой — поскакушкой, которая выбегала из костра и убегала в костер… и вот, убежала… И отец… долго не мог простить, что Миня, получив красный диплом, не вернулся в село. Уж нашлось бы там дело… Видит ли он сейчас своего сына? Небось пьет в сердцах небесную сладкую водку… «Простите меня, простите, сироту никчемного».

И еще подумал Миня: «Но даже если так, даже если погибаю, благодарен же я за все светлое, что в жизни видел? Любила же меня самая гордая и самая красивая из женщин на свете? Родилась же у нас умненькая дочь? И видел я голубых рыбин в воде, и облака — дирижабли? И даже на чистой траве, на земляничной полянке спал в детстве… и в технике достаточно сложной разбирался… Нет, не должны меня проклясть.

Боже, как великолепен мир вокруг, даже эти черные, потрескавшиеся от многолетнего жара бревна, эти заметеленные тусклым серебром огороды, эти прясла со свисшими, как соски собаки, примерзшими каплями воды, и репей с желтыми мохнатыми глазами своими, которыми липнет ко всем — хочет весь мир перевидать…»

— Есть тут кто? — раздался неуверенный девичий голос в низких дверях. Миня очнулся.

— Таня?.. — прошептал в полубреду. Вдруг, правда, это Таня, его собственная Таня?!

Ему в ответ засмеялись.

Наверное, жители села все же заметили в сумерках буранной зимы, как вернулся в баньку сутулый Миня. Потому что к нему явилась… нет, не Таня… примчалась на лыжах по сугробам ее младшая сестренка (наверно, сказала матери, что на прогулку пошла с подругами?). Пригибаясь, боясь удариться об косяк, а затем и об потолок головой в вязаной шапочке, приблизилась в темноте, долговязое создание в великоватой куртке и мужских штанах. Видимо, прознала от сестры о человеке, который не пристает, с руками не лезет, а рассказывает всякие интересные вещи.

— Мне велено печь вам истопить, — заявила она, чиркая спичкой и отшвыривая не загоревшуюся. — Мы смотрим — а дыма — то нет. А зовут меня Валя.

И сердце у Лаврикова оборвалось — не во сне ли это?! Зовут, как и его дочь! Только эта дергает уголком рта, говорит громко, пытаясь выглядеть взрослой, и не может понять, почему бородатый дядька так исподлобья на нее уставился. И почему он такой бледный?

Случайно задела обмотанную тряпкой ногу — он отдернул ее и застонал.

— Что там?

— Да так… царапина.

— Ну — ка, ну — ка! — заставила размотать и, увидев разбухшую ранку, закричала от страха. — Это гангрена!

— Ну уж, ганглена, — пытаясь ее успокоить, улыбнулся Миня. — У собак слюна такая, что она сама и заживляет.

— Вас собака укусила?! В нашей деревне?.. — ахнула Валя.

— Да пройдет, пройдет… Если уж хочешь помочь, принеси мази Вишневского… или водки немного… нет, не пить.

— Понимаю, — прошептала девчонка. — Я скоро.

Она притащила чекушку самогона (это еще лучше, чем водка) и баночку со стрептомициновой мазью.

— Вот. Танька сказала — подойдет. — Неумело, но старательно обработала ранку, обмотала марлей, завязала на бантик. — Вот. Должно остановить процесс.

— Спасибо.

Как хорошо.

… — А вот картошка вареная, — говорила на второй или третий день девчушка, — сейчас подогреем на сковородке… вот куриная нога, она маленько с пупырышками, я сама не люблю, но вкусная. А насчет алкоголя Таня сказала, вам нельзя пить, вы плачете. А только на рану.

— Правильно, — согласился Миня. — И мне ничего больше не надо, я заработаю. Если что будет нужно, сам куплю.

— Когда нога заживет. А пока лежите! — командовала девчонка.

Когда он медленно (краснея от неловкости) откушал, Валя вдруг спросила:

— Скажите, Михаил Иваныч, как правильно жить в наше время? По телевидению говорят: гони слабое звено, хватай, что можешь… а мама говорит, надо жалеть, даже тех, кто в тюрьме.

— Мама плавильно говорит, — согласился Миня. — Расскажи мне о себе. А потом я тебе.

— Я заканчиваю девятый класс, хожу в школу в Алексеевку, это за речкой, три километра. Я свободная девушка, я уже все понимаю. Собираюсь поступать на исторический. Вот и все. А теперь вы.

И Миня, измученный своими трудными, хоть и недолгими хождениями по свету, ей первой, кажется, поведал с самого начала, что с ним произошло, как его ограбили и как он решил больше не возвращаться домой, по крайней мере, до той поры, пока он не заработает денег, чтобы расплатиться.

— Как вы мне близки! Вы благородный, честный человек!.. Но ведь, наверное, жена ваша плачет? Ночами со свечками гадает, к бабкам — гадалкам ходит?

— Вряд ли, — ответил Миня. — Она современная зенщина.

— Это не имеет никакого значения, — безапелляционно заявила девчушка. — А дочь может потерять жизненные ориентиры. Как же помочь вам? Мы тут все бедные…

— Я заработаю! — проскрежетал сквозь зубы Миня. — Вот истинный бог, найду такую работу! Сколько бы ни получал, половину буду откладывать… вот я сейчас на ферму пойду, там мне восемьсот платили…

— Чтобы расплатиться, — мигом подсчитала школьница, моргнув черными глазами, — надо будет вам тут провести… две тысячи месяцев… то есть, сто шестьдесят лет!

«Господи! Почему так много?» Лавриков, который когда — то решал в институте сложнейшие задачи по электродинамике, брал без бумажки любые интегралы, теперь сидел ошеломленно перед Валентиной, опустив голову, раскинув колени и поджав ступни в подаренных шерстяных желтых носках.

— Вопрос в другом, святой вы человек, — продолжала девушка, подкладывая в печь полешки. — Ту би о нот ту би. Быть или не быть. Вот мы тут живем, как привыкли, воруем у государства лес… пока его не скупил кто — нибудь… друг на друга злобимся… А как посмотришь кино — иностранцы оставляют свои квартиры незапертыми… даже на ночь не особенно запираются… Вы боитесь смерти?

— Я смерти не боюсь, — тихо ответил Миня. — Мы из небытия пришли — в него уйдем. Но, пока живешь, надо жить в системе. Есть свод нравственных законов, надо и держаться. Иначе тепловая смерть нашей маленькой вселенной… я про Россию… — Он запнулся. — Правда, сам вот не устоял перед соблазнами, но вы, женщины, девушки, должны изо всех сил устаивать.

— Ну уж! — Девчушка улыбнулась, у нее два верхних зубика чуть расходятся, и от этого улыбка такая милая, вжикнула молнией, распахнула куртку — и стало видно ее нежное белое горло, нежные грудки, которым уже тесно в белом в шашечку свитерке. Сунула лучинку в пламя и покрутила в воздухе, какие — то слова огненные начертала. — А если не получается устаивать? Уж лучше с вами, чем с нашими алкашами. — И забросив почти догоревшую лучинку в печь, потянулась к Мине белыми ручонками.

— Перестань! — отсел подальше Миня, и сердце сжалось, заныло. — У меня дочь такая, как ты.

— Да?! А если ее сейчас ухватили в подъезде? Лучше через меня привет ей передать. Ну, поцелуй же! — она моргала, не веря, что ей отказывают в такой малости. — Эх, ты!.. Дядя! Тогда расскажи что — нибудь… только не ля — ля, а то, что мне точно в жизни пригодится.

Миня вздохнул, кивнул, начал говорить.

— Сначала о музыке. Слушай только хорошую музыку, не сто ударов в минуту. Психологи выяснили: этот барабанный ритм ускорил нашу жизнь, наши ощущения сделал поверхностными. Мы утеряли счастье созерцания. Некогда в музей сходить, некогда на солнце красное или на зеленую полынью посмотреть. Вон японцы, уж какая техногенная страна… а толпами собираются, когда сакура цветет, сирень… или когда снег идет.

— Но у них снег — то небось редко валит, — засмеялась Валя, — а у нас девять месяцев зима.

— Тогда нам беречь траву и деревья надо, а мы химией травим, железом корежим… Вот взять и устроить прямо сейчас миг малинового татарника. — Миня вскочил и, хромая, приволок с огорода растопыренный дикий цветок с колючками. — Как красив! Да просто желтый лист… вот, с твоей ноги! — Он аккуратно отклеил с сапога ее нежный, кремовый лист клена. — Смотри, какие жилочки… как ладонь ребенка… или усы тигра…

Он говорил и говорил о красоте земной, о музыке молчания в небесной ночи, он рассказывал Вале о красоте ее узкой руки с голубыми артериями на запястье… Говорил, кривясь от боли и насильно улыбаясь, что, покуда жив, есть радость и от боли… да, да! Болит — живешь, ты не камень еще, не глина…

— Потому что там, там, боюсь, ничего нет… А если и есть, то не всем, это надо еще заслужить…

Валя во все глаза смотрела на странного дяденьку.

— Мы все уйдем, улетим, как эти листья с деревьев, а твое поколение должно сберечь себя… больше не на что молиться! — вдруг вырвалось у него. Морщась от красного жара обмазанной глиною печки, он продолжал. — Можешь смеяться, но это ты должна знать. Например, чтобы быть умненькой… нужен фосфор. Чтобы косточки были крепкие — кальций. Он в молоке…

— Ну, молока у нас хоть зале — ейся… — пропела Валя, трогая вытянутой рукой его русые лохмы.

— Железо — это гемоглобин. Яблоки будешь есть — уже спасешься. Без железа бета — каратин не превратится в витамин А… — Миня отсел подальше. — Не трогай меня, ради Бога. Мне все кажется: это не ты, а моя Валька… Может, тебя не Валентиной зовут, вы с сестрой сговорились?

— Паспорт принести? — засмеялась девчушка, снова показав смешные зубы. Поднялась, захлопнула плотнее дверь бани, защелкнула большим черным крючком. Подсела рядом на полу, вскинула личико, и оно уже было вовсе не веселым, глаза словно смертная дымка покрыла. Так поздней осенью одеваются пыльцой уцелевшие ягоды ежевики. — Дядя Миша… ты здесь долго будешь работать?

Миня задумался. И честно ответил:

— Наверно, нет.

— Куда ты потом пойдешь?

— Не знаю. Мне надо заработать. Может быть, на Север. Золото мыть.

— Дядя Миша, возьми меня с собой… я… я тебе буду помогать… — Она приблизила лицо к его лицу, шепнула. — Я тебе буду верной женой.

— Валя, не говори так. — Миня нахмурился. — Я женат. И куда я тебя возьму, может, я еще в монастырь уйду. Мне говорили, прямо на восток есть мужской монастырь.

— В Енисейске?! Там есть и женский. Возьми! Я тоже уйду в монастырь. — Она обняла его. — Возьми, возьми, возьми!

Она такая сильная, Миня не мог отцепить ее руки.

— Валя, милая, тебе — то какой монастырь?! Тебе надо жить!..

— Где? Как?.. — сквозь слезы лепетала девчонка. — Я молодая, здоровая… А захочешь домой вернуться, я отстану тут же, сердиться не буду. Мишенька! Тебя мне сама судьба послала…

Миня молча, с великим трудом освободился от ее рук. Скалясь от великой тоски, готовый заплакать, заглянул в печку, как бы для того, чтобы показать, что скалится из — за печного жара.

— Перестань. Это нехорошо.

Валя сидела на полу, уставясь в смятый драный коврик.

— Значит, мне оставаться здесь. Ладно. Я все равно не уйду сегодня. Я мамке сказала, что ночую в Алексеевке, у подруги, а телефонов тут нет… Я тоже боли не боюсь. Сделай мне.

— Что? — не глядя на нее, спросил Лавриков, уже догадываясь.

— То. — Она уткнулась лицом ему в грудь, и Миня почувствовал, как девчонка дрожит. — Это же почти медицина. Меня все равно тут наши отловят и придавят. Уж лучше с хорошим человеком.

— Ва — аленька! — Миня вскочил, ударился головой об потолок и, застонав, сел на скамейку. — Валя! Но так же нельзя, надо, чтобы любимый человек…

— Ну нету, нету!.. — плакала она, закрыв лицо ладонями. — Кто в армии, кто в городе, а тут шпана пятнадцати лет, самая страшная… и алкоголики, я их брезгую.

— Но тогда вправду уезжай… — бормотал он ласково, обнимая, чтобы успокоить. — В городе легче потеряться.

— Одной? И куда я без аттестата? — уже в голос рыдала она. — Сделай уж ты меня женщиной, чтобы я над ними смеялась: а вот не вы! А вот не вы! — И она вновь приникла к нему, стоя на коленях.

Миня зажмурил глаза и долго сидел, не шевелясь.

— Я не могу, — наконец, выговорил он. — Я старик. Я сгорел.

— Врете, врете!..

Ах, надо бы сейчас же выгнать сумасбродную юную гостью, но она, словно безумная, вцепилась в него, плачет…

— А если им скажешь, что от меня заразилась?..

— А это им все равно, — шепчет девчушка.

— Скажи — СПИДом…

— Ой, страшно… А как я узнала будто бы? — Она вскинула мокрые глаза. — Это только в городе можно справку получить… — И снова заплакала, раззявив рот, прижавшись всем тельцем своим к нему. — Я знала, что тебя встречу!.. Я тебя у сестры отмолила!.. Я же тебя не первый раз вижу!.. в деревне видела… это ты на меня внимание не обращал!.. Миня, миленький, уже темно, можно.

— Хорошо, — просипел Миня. — Хорошо. — Поцеловал ее в чистое ушко, пахнущее детским мылом. — Только я тебе сначала много чего расскажу… Есть такая старинная книга, называется Ветхий завет, и там Песнь песней Соломона… Это почти стихи, о любви… — И он начал еле различимым, хриплым шепотом читать:

Что лилия между тернами,

То возлюбленная моя между девицами…

Что яблони между лесными деревьями,

То возлюбленный мой между юношами…

В тени ее люблю я сидеть,

И плоды ее сладки для гортани моей…

Он ввел меня в дом пира,

И знамя его надо мною — любовь.

Подкрепите меня вином,

Освежите меня яблоками,

Ибо я изнемогаю от любви…

Заклинаю вас, дщери Иерусалимские,

Сернами или плевыми лилиями:

Не будите и не тревожьте возлюбленной

Доколе ей угодно…

Когда она уснула, он и сам закрыл глаза…

Серое зябкое утро осветило их, лежащими на полу. Лавриков разлепил веки и глянул на милую сумасбродную девчонку, которая носит имя его дочери. Она приткнулась к нему в бок, сняла ночью свитер, скинула сапожки… Но ведь Миня не переступил черту, нет. Почему же она улыбается во сне?

Медленно и тихо поднялся, постоял над ней. Вынул из погасшей печки уголек, осторожно взял в руку легкую ладошку Вали и нарисовал ромашку… посмотрел еще раз на красавицу, укрыл дивные ножки ватным спальным мешком и отошел к двери. Бесшумно напялил свой коротковатый полушубок, надел, морщась, унты (нога ничего, терпит) оглядел на прощание бывшее свое жилище и пошел куда глаза глядят, приблизительно на восток, туда, где, говорят, вправду есть монастырь, и он там будет трудиться, и его простят…

В последние годы Татьяна с Михаилом, где бы кто из них не находился, стали словно бы слышать друг друга, говорить друг с другом.

«Желтый лист. Осенний путь в дорогом краю». —

«Расскажи мне что — нибудь…» — «Я тебя люблю».

«Светит месяц в вышине, смотрит в жизнь мою…» —

«Что ты знаешь обо мне?» — «Я тебя люблю».

«Травы в зябком серебре, конь припал к ручью.» —

«Расскажи мне о себе.» — «Я… тебя люблю.»

«Не люби меня, дружок, позабудь навек.

Я пропащий, видит бог, грешный человек.»

«Я любила, как во сне, сладко и светло.

Отгорело, как в огне, снегом занесло.

Кто обманут был хоть раз, тот уже другой…

Ну, прощай, исчезни с глаз!»

«Я хочу с тобой!»

«Ну, зачем тебе, зачем эта маета?

Позабудь меня совсем, я давно не та.

Прокляни меня, забудь красоту мою…

И — прости! И в добрый путь!»

«Я тебя люблю!»

«Светит церковь на крови, смотрит в жизнь мою…»

«Что ты знаешь о любви?» — «Я тебя люблю».

«Слышно в поле храп коня, ветер по жнивью…»

«Что глядишь так на меня?» — «Я тебя люблю».

«Милый, странный человек, глупый, золотой…

Полюби меня навек. Я уйду с тобой!»

Миня брел сквозь снежный буран, низко склонив голову, как запряженная в тяжелый воз лошадь, и думал. Ах, как бы узнать напоследок, не забыли ли его родные? Простили или нет? Прийти небритым и постоять за дверью, послушать? Нет, нет, он должен сначала заработать честным трудом деньги и вернуться, освободить семью от долгов. А где можно заработать деньги? Только на севере…

И Лавриков, дойдя до первого перекрестка в метельном поле, повернул на север, в сторону Ангары.

Там всегда можно попытаться золото намыть. Санька Берестнёв, бывший геолог, рассказывал: по левому берегу Ангары, во всех ручейках — речках моют песок. Например, на речке Мурожная, говорил он. Где эта Мурожная? Надо найти ее.

Хотя сейчас — то уже поздно — ноябрь, зима берет природу в ледовые с белыми колокольчиками рукавицы. Но почему не попытаться, Миня холода не боится. Вдруг повезет… говорят же, новичкам везет, а уж дуракам…

Как это у Роберта Бёрнса? Татьяна, бывало, цитировала и на английском, и на русском:

Ведь если б не были другие дураками,

То дураками быть пришлось бы нам самим.

Пройдя с полдня по грунтовой дороге, он вновь оказался на шоссе, но не на том, гладком, которое привело его в гости к последователю Рериха с охраной и собаками, а на шоссе старом, с выбоинами, с остатками путевых костров, черными горбами горелых шин. Оно было переметено кое — где снегом, и на снегу остались четкие следы широких протекторов — здесь проходят большие машины… Это не енисейский ли тракт? Хорошо бы немного отдохнуть на колесах. Вдруг подсадят?

Миня брел, оглядываясь, и вот радость — катится грузовик. Поднял руку — Камаз взревел, тормозя, и, едва не слетев на обочину, остановился. За стеклом парень с девкой сидят, хохочут. Чего они смеются? Не над Миней ли? Да нет, просто веселые.

— Тебе куда?

— Туда, — Миня махнул рукой вперед.

— Садись.

— Только у меня денег нету. Могу сказку рассказать.

Парень с девкой переглянулись и снова засмеялись. У девки в руках бутылка пива.

— Ну, давай сказку.

— Жил да был царь — дурак, и сын у него был дурак, и жена была дура. А вот народец вокруг был умный. Да только не знал народец, что он умный, и во всем старался походить на семью дураков…

— Это на первого президента намек?! — Взвизгнув, девчонка от избытка чувств повисла на шее у рыжего дружка — водителя, отчего тот и руль выпустил. Машина вильнула. Что дальше им бормотал Лавриков, он, кажется, сам же и забывал через секунду, на пружинистом сиденье его укачивало и клонило в дрему…

Веселая пара разбудила Миню уже в сумерках:

— Нам налево, а тебе?

Миня хотел было напроситься в гости, да не решился — не дай Бог, окажется в тягость, а то и обидит кто в чужом селе. Он спрыгнул на снег, заскулив от стрельнувшей боли в правой ноге, и поплелся дальше, на север.

Хвойный лес вдали справа казался синей сплошной стеной. Но Лавриков понимал: он редкий, этот лес. Вдоль дороги — то его совсем извели. Если ночевать, то в глубине тайги, конечно. Но вдруг появятся еще грузовики, дальнобойщики? Ослепив фарами, промчался на юг «ланд краузер» с черными стеклами, а вот на север не было попутного транспорта.

Миня похлопал по карманам тулупчика — спички здесь, старый нож — косарь, подаренный ему деревенскими девушками, покоился, обернутый в старую газету, под рукой, в унтах. Если встретится зверь, Миня постоит за себя. А вот если плохой человек… сможет ли Миня защищаться ножом?

«Но почему нет?! — разозлился на себя Лавриков. — Тебя били, пинали, об тебя ноги вытирали…хочешь все таким же остаться?! Недоброе время. И ты будь как они!».

Оскалясь не столько от страха, сколько от напряжение перед неизвестностью, Миня вошел в тайгу и между двумя огромными елями соорудил костерок. А когда огонь разошелся, надвинул на угли рядком два бревешка, найденные неподалеку, — отломанный ветром или временем сухостой — и пламя начало выскакивать между ними, вылизываться, как язык меж губами. Гореть это устройство будет до утра.

Миня сдвинул, соскреб резиновыми подошвами унтов часть углей в сторону и лег на горячую землю. «Небось не загорюсь».

И ему приснился сон, что он сидит в тюрьме среди матерых преступников, и он там, как равный среди равных. У него на ногах цепи и на руках цепи. Только никто не знает, что не он убил молодую женщину, за смерть которой получил восемнадцать (почему — то восемнадцать) лет, и что его зовут вовсе не Михаил Калита. И пусть, пусть! Калита молодой, красивый, сам он своей жене не изменял… пусть живет… А Миня Лавриков будет здесь отмаливать и его, Калиты, грех, и свои грехи…

Сон оказался мучительно долгим, правдоподобным до каждой мелочи тюремного бытия, и вызвал слезы у Мини, но то были слезы радости и покаяния… И только проснувшись, он понял, что ему еще предстоит жить в непредсказуемом мире.

Едва светало, когда он пошел дальше. И вскоре наткнулся на длинный лог, заваленный буреломом. Тракт, вильнув, резко уходил влево, на запад. Нет, Лаврикову надо не туда. Он двинулся вдоль урочища. Наверное, внизу, под снежным покровом, речка, весной она вздувается и тащит весь этот сор, коряги к большой воде.

Но что там? Над ровной белой полосой с зелеными промоинами, в которых блестит вода, как будто крутятся — сверкают подшипники, натянуты полусгнившие бечевки… с кустов там и сям свисают концы рваных сетей, как паучьи гнезда… А вон и избушка, дверь распахнута, на снегу следы то ли волка, то ли дикой собаки.

Миня зашел в избу — в морозном и вонючем сумраке его глазам предстали печь, широкий топчан, столик из двух дощечек возле окна, под потолком жерди от стены до стены — вешала для сушки одежды. На полу старые, изжеванные зверьем ботинки, жестяные бело — синие банки из — под сгущенного молока, дерьмо, то ли собачье, то ли человечье. И ни куска хлеба, ни спичек — миновали те времена, когда человек в тайге заботился о другом человеке. А если кто тут прежде и заботился, то другой все себе забрал…

Лавриков подумал: «Не остаться ли жить? Но чем тут займешься? Ружья у меня нет. Продуктов, денег нет. А золото, как мне говорили, моют за Ангарой, по левому, северному берегу, а туда еще добираться и добираться…»

Он постоял, постоял, и вдруг вспыхнуло в нем злое, острое чувство. А не подпалить ли к черту эту избушку… чтобы браконьеры, что перегораживают реки сетями, отсюда ушли? Но им, пожалуй, и не нужна никакая избушка — видишь, под осиной следы протектора? Видишь, под сосной чернильное пятно мазута? Видишь — выгоревший патрон от дымовой шашки? Веселились тут. И будут веселиться — город рядом. Нет, избушка ни при чем…

И пока день светел, с мутным солнцем в тучах, Миня должен идти своей дорогой. И он побрел дальше по тайге, приблизительно определяя направление, по дороге ел из — под снега темно — красную мерзлую бруснику, насыпал ее в карманы полушубка… они на ходу мотались, холодили тело и тянули тяжестью своей вниз…

И вдруг оказался прямо перед колючей проволокой, едва лицом на ржавую паутину не лег. В три, а где и в четыре ряда она тянулась, убегала вправо и влево, прикрученная к полусгнившим столбикам, черная, с бессмертными звездочками МВД и НКВД, а может быть, и Министерства обороны. Только вряд ли… уж слишком ветхие столбики… Если бы здесь стояла ракетная часть, ограда была бы бетонной. Наверное, все же лагерь, старый, брошенный.

Но даже если так, Миня не решился идти по его территории. Свернул влево и вышел снова на тракт, возвышавшийся среди поля, как бесконечная дамба. Но тот ли это тракт? Тянется на северо — восток… это куда же? В сторону Мотыгина? Там, на Ангаре, должен быть паром, быстрая «колчакова дочь» вряд ли еще замерзла.

Лавриков прошагал с полчаса по шоссе и, к своей радости, услышал звук машин, обернулся — со стороны юга подходили три грузовика. Но, увидев одинокого человека с поднятой рукой, ни один из них не остановился — промчались мимо, воняя недогоревшей соляркой.

Через час или два появилась белая «Волга», она, было, затормозила, но тоже вдруг, прибавив скорость, унеслась на север. Что за человек в местах, где рядом нет жилья, а только тайга?

Люди боятся.

Миня всяко старался показать, что он хороший: и старательно улыбался, и махал руками, и кричал вослед: «Длузья!..», но, видимо, его небритая харя и вправду пугала.

К вечеру он пришел наконец в небольшое село, где решил попроситься ночевать. Сняв шапку, смиренно постоял на ледяном ветру возле первых попавшихся ворот, не самых новых (богатые люди чаще всего недобрые люди) и не самых покосившихся (к алкашам ему не с чем войти). Но, кажется, своим смирением этим еще более насторожил людей. Не пустили его. И Миня вновь ночевал в чужой бане, пройдя по огородам и определив по теплому запаху, где недавно мылись.

А перед самым рассветом, еще в полной тьме, пошел прочь, пока его тут не убили или собаками снова не затравили.

Шагал и шагал Лавриков… и вдруг в небесах потемнело, будто снова ночь наступила — повалил мокрый душный снег. А Миня, как оказалось, уже потерял ту высокую дорогу, но возвращаться в село не стал. Он шел через сугробы, по едва проступавшей среди белых полян в лесу узкой щебенчатой дороге, на обочине которой изредка торчали покосившиеся столбы без проводов. И здесь же, в редкой тайге, ему попался на пути ржавый комбайн. Зачем его завели в лес? Катили на работу, да он сломался? Или хотели украсть? Но кому в таежных селах нужен полевой комбайн?

Дорога почти исчезла. Снег валил и валил, и Миня, порой нащупывая унтами грунт, по ошибке выходил на некие холмики. Куда он выйдет вслепую? Может быть, вернуться? Совсем вернуться? Нет, нет. Только вперед. Миня помнил по рассказам Саши Берестнёва, как моют золото. Лоток он соорудит, отшлифует ножом, руки у него крепкие, ни огня, ни стужи не боятся. Ему повезет. На худой конец — устроится до весны в каком — нибудь поселке, где народу больше, кочегаром или пильщиком дров.

В белом буране, впереди, на дороге, затерянной в пространстве, показалось качающееся пятно. Это брел тоже некий странник, двигался, как темное облако, видимо, бездомный, как и Лавриков, без шапки, руки в карманах драной шубы.

— Привет! Пошли на север! — крикнул сипло Миня.

— Я на восток, — откликнулся незнакомец.

— Посмотри, как тучи сегодня играют… будто японские веера, — сказал, чтобы подбодрить человека, Миня. Но незнакомец не ответил. — Тебя как зовут?

— Михаил, — останавливаясь, нехотя буркнул тот.

— Серьезно? И меня Михаил.

Всё. Круг замкнулся. Иди, иди, не морозь его остановкой на ветру. Стоит ли все на свете запоминать? Себя бы не упустить… Но Миня не мог взять да и расстаться просто так с одиноким, как и сам, человеком, да еще носящим такое же имя.

— Расскажи мне о себе. Потом я.

— Да? — путник подошел ближе к Мине и наотмашь ударил.

Миня упал и поднялся.

— За что?! — удивился Лавриков. Но человек уходил в буран.

— Я тебя догоню и убью?! — перехватило дыхание у Лаврикова. И он побежал, топая разъезжающимися унтами, за незнакомцем, но того уже нигде не было в снежном мраке… да и шутишь ты, Миня! Никого ты не убьешь, даже если тебе ногу отпилят и в руку пистолет дадут.

И он заплакал. Он стоял в дикой тайге, утирая слезы кисло пахнущим рукавом чужого полушубка, и ревел, как ребенок.

«Я вернусь. Я непременно вернусь домой. Я вернусь на белом коне…» — повторял Миня, утирая разбитую губу. Но в душе его росло пугающее темное чувство, что он обманывает себя. Что он уже никогда не будет иметь больших денег. И никогда не вернется домой. И никогда не увидит жену и дочь…

Он брел, спотыкаясь, все дальше, он брел на север вдоль закоченевших речек со сломанными мостами, сквозь брошенные села, по обломкам лодок и заснеженным скользким кострищам. В небесах неслись белые и черные кони…

«Простите меня, милые мои…»

2002–2004, Красноярск

― ПОПЕРЕКА ―

1

Здесь всегда ветер. Даже если проливной дождь. Люди, сутулясь, бегут из-под укрытия к близко стоящему самолету. У кого-то полетел билет — догнали, притопнули ботинком, поймали. Зонты, выворачиваясь, хлопают. Из-за железной ограды на разные голоса кричат вослед пассажирам чартерного рейса:

— Сразу звони!

— Вот словарик подвезли! Надо?

— Постарайся спать!..

— Сразу сделай роуминг!

— Ребята, пейте красное вино!

Скорей бы! До последней минуты было тревожно — вдруг таможенники ее проверят. Но нет, полудетский, желто-зеленый рюкзачок Инночки Сатаровой просветить просветили, но шарить в нем не стали — она умеет беззащитно улыбаться. Вот юная женщина вскарабкалась с этим рюкзачком за спиной на верхнюю ступеньку трапа, обернулась и неуверенно помахала ладошкой, не нацепив очков, не видя своего наставника — но он точно где-то там, в толпе провожающих. Наверняка по своей привычке дергает шеей, как если бы ему мешал тесный ворот или тугой галстук, скалится и подпрыгивает от нетерпения.

Да, да, конечно, он смотрит на нее. Он умеет внушить уверенность.

Наконец, опустевшие трапы приподнялись и втянулись в брюхо самолета, но Поперека всё не уходил. На всякий случай надо побыть до взлета. Вдруг просочилась информация в службы аэровокзала (о, женщины, ваш язык! Инна могла пооткровенничать перед подругами…), или сами девицы, оформлявшие регистрацию, неожиданно вспомнят про смешной рюкзачок, небольшой, но очень тяжелый. В самом деле, что может везти такого в Барселону молодая женщина, если у нее, к тому же, сдан еще и чемодан в багаж?

Но нет, самолет, пыжась, проверяет двигатели, бурчит, и вот — побежал, побежал, разгоняется и уходит в тучи…

И нет его больше, не видно. Уж обратно-то не повернут, не посадят.

Из Барселоны, куда летят сибиряки этим чартерным рейсом на отдых, Инна должна переправить почтовой посылкой образцы грунта в Женеву, в радиационную лабораторию, профессору Гарцу. А если груз не примут на почте, Инна слетает в Швейцарию — у нее же шенгенская виза, а денег на непредвиденный случай Петр Платонович ей собрал. И конечно, ходатайство с печатью Президиума Сибирского отделения Академии наук к образцам приложил.

Хотя было бы лучше провезти груз поездом, не «засвечивая». Кто знает, может быть, и в тех краях непросто официально протащить девять килограмм земли в другое государство, особенно если речь идет о земле с явной радиоактивностью. Правда, наиболее грозные образцы предусмотрительно завернуты в тонкие свинцовые лепестки. Да и во все пробы воткнуты цветы, как будто именно цветы (герань) везет Инна Сатарова. И конечно, на эти цветы также есть разрешающие бумаги.

Но имеется еще дополнительный вариант. Через знакомых Поперека выведал, что чартерный самолет иногда делает промежуточную посадку в Праге. Если такое случится, Инна сойдет в пражском аэропорту — из Праги до Женевы совсем близко. Если же с шенгенской визой не пустят на чешский самолет или на поезд, она отправит из Праги посылку и, дождавшись любого другого рейса в Барселону, улетит, наконец, отдыхать. А если посылку не примут…

Но у Инны такая беззащитная улыбка. Волосы белые, как сметана, до плеч (и зачем татарочка их высветлила?!), а вот глаза зеленые, как у ведьмы. Должно получиться!

«Главное — здешних обманули!.. — бормоча про себя, вертелся на месте желтолицый нервный Петр Платонович. — Обманули дурака на четыре кулака». В городе, который еще недавно был закрытым, эта операция потребовала фейерверка анекдотов возле стойки таможенников — анекдотов от Попереки.

Куривший рядом низенький толстяк в вишневом кожаном пальто бросил тлеющий окурок через решетку на поле, и окурок понесло.

— Вы что делаете?! — раздраженно воскликнул Поперека.

— Не загорится… — хмыкнул толстяк и ушел, улыбкой шевеля уши.

— Я не том!.. Вон же урна. Ну, люди! — Петр Платонович всю жизнь сердится на бестолковщину и непорядок. Впрочем, пора на работу.

— Поперека! — окликнул внезапно его некто полузнакомый. Господин с лунным рябым лицом, в плаще, хлястик пояса болтается, — кажется, из университета. — Слышу голос. Тоже, провожали?

— Да, И-и… и… — «Инну» хотел было ответить Петр Платонович, да на всякий случай проглотил имя. Что тут срочно можно на «и»? — И-и кто их знает, испанцев, опять какие-нибудь взрывы… лучше бы в Анталию полетели наши… А? — И чтобы человек в плаще не вздумал расспрашивать, кого именно провожал Поперека, Петр Платонович по привычке начал забалтывать незнакомца. — Хотя в Анталии жарко… а Крым мы потеряли. Эх, Никита. Помните, была частушка?

Прижимал меня на танцах,

Говорил: любовь моя!

Кукурузою в кармане

Растревожил, блин, меня.

— Это верно, — нахмурился человек в плаще, не отходя и каким-то особенным взглядом оглядывая Попереку. Или это всегда так кажется (что кто-то смотрит особенным взглядом), когда есть что скрывать. — Много было ошибок у руководства.

Надо было бы уже уезжать в город (самолет в Испанию улетел, улетел!), но малознакомый господин не отходил от Петра Платоновича:

— Извините… у меня жена… болеет… не могли бы вы своей супруге сказать, чтобы приглядела.

«Сказать, что у меня не жена летит? И вообще, мол, не женщина летит… Но он явно видел, как я перешептывался с Инкой Сатаровой.»

— Как ее фамилия? — спросил, опережая и оглядываясь, как бы торопясь, Поперека.

— Говорова. Лилия Николаевна.

— Хорошо, скажу моей сестре. Она двоюродная. — И Поперека засмеялся, резко показывая, как фотографирующийся американец, едва ли не все 32 зуба. — Двоюродная, но слушается меня. — И чтобы господин в плаще не вздумал поспрашивать, какая у сестры фамилия, как ее зовут, Петр Платонович отрезал. — Бегу! Найдет и проследит! Не беспокойтесь!..

И уже в «жигуленке», за рулем которого, откатив кресло на полметра, восседал коллега, грузный Антон по кличке АНТ в черной пахучей куртке и черных перчатках, Поперека подумал: «А если начнет звонить мне? Узнавать, как там его жена? Вот прилип, как банный лист… Но главное — образцы грунта уехали. Милая Инночка увезла. Как я ее люблю. Такая умница».

Конечно, она боялась, но Поперека умел убеждать, таинственно понизив голос, дергая шеей и сдвинув комически-сурово брови.

— О, твой стальной взгляд… — краснея, хихикала Инна. — И зачем ты женат?

— Увы, в третий, кажется, раз. Но в новой, другой жизни, мы непременно встретимся.

— Не хочу, как стрекозы!.. и даже как крокодилы!.. — ныла Инна и сама поцеловала его на мокром ветру. Она, конечно, довезет. Кстати, она сказала: аэро — по-татарски разлука. Получается, что аэропорт — порт разлук. Счастливой дороги тебе, девчонка!

Месяц назад Поперека пытался отправить образцы для зарубежной лаборатории официально, как положено, почтой — ничего не получилось. Строгости нынче опять ужасные. Какая-то шпиономания.

— Сейчас куда? — спросил, пыхтя, Антон. Жарко ему, даже в дождливую осеннюю погоду, утирает рукавом лоб, виски.

— В институт. — И пропел из-за непрекращающейся нервной дрожи кусочек песенки из деревенского детства.

На деревне расставание поют…

провожают

гармониста в институт

хороводом…

В прошлом году было, пожалуй, попроще. Хотя нет, аберрация памяти… треволнений хватило и в прошлом году. Впервые получив приглашение посетить знаменитую радиационную лабораторию в Швейцарии, где есть приборы для тончайших исследований, Петр Платонович собрался в дорогу сам, кстати, тоже на чартерном — до Пулы (Хорватия, оттуда до Швейцарии вовсе недалеко). В кейсе — дискеты и письмо, отпечатанное на бланке НИИ Физики Сибирского отделения РАН, где перечислены эти дискеты, а также указан груз, который везет Поперека: 24 образца грунта. И вот их-то, скромные мешочки с номерами, таможня отказалась пропустить в самолет. Хотя, разумеется, металлоискатель не выявил металла и собака не унюхала наркотика.

Офицер сказал, что необходимо специальное разрешение из Министерства природопользования.

— Вы что, мужики?!. — запрыгал, как петушок, Поперека. — Самолет же вот-вот улетит! Смеетесь!

— Нам смеяться некогда. Следующий!

— Да как я сейчас в Москву попаду?! Парни! Позовите старшего!

Появился старший, угрюмый служака-хакас с желтыми от усталости глазами. Выслушав крики Петра Платоновича и разъяснение своего младшего коллеги, он подумал и дернул щекой:

— Возьми в администрации области.

— Запросто! — обрадовался Поперека. — Что должно быть в этой бумаге? То же самое, что в письме Академии? Мол, везу то-то и то-то туда-то?

— Нет. Там должно быть следующее. Что там, где вы брали образцы, рядом нет ценных месторождений.

Ни фига себе! Да в Сибири, куда ни ступи, везде на что-нибудь наткнешься — то на золото, то на графит, то каменный уголь лезет из земли, то нефть… Ну да ничего, Поперека уговорит геологов.

— Сколько еще стоит самолет? Час простоит???

К счастью, рейс из-за неисправности шасси задержали до вечера. Поперека, помнится, радуясь этому обстоятельству (судьба!), полетел на такси в город, пробежал в Геолком областной администрации, но председатель комитета Вараввин в отпуске (в Тайланде старый хрен!), а заместитель Мендель вдруг струсил. Петр Платонович бегал перед ним, как тигр в клетке, и хрипло кричал:

— Ну, давайте на вертолет, это рядом… покажу, где брали образцы… там глина, ил… мертвые сорожки…

— А в стороне? — бормотал старый геолог. — Быть не может, чтобы ничего не было.

— Ну вы что, этот квадрат не знаете? Где карта?! — бесился, опасно покраснев и дергая шеей, Поперека.

— Всё я знаю, — отвечал старик, — и справки не дам. Тем более, образцы радиоактивные. Может, там наводка на атомный завод.

— А на что же еще!.. — выпалил и осекся Поперека. И уже спокойнее, как бы небрежно. — Да там фон как везде.

— А если как везде, зачем везете? Нет, не дам справку.

Но Поперека есть Поперека. Узнав в агентстве «Дюла-тур», где, в каком тайландском отеле остановились туристы из области, он дозвонился (на часах уже было 16.30) до председателя комитета, наговорил на тысячу рублей:

— Мы же входим в Европейское сообщество! Мы же цивилизованная страна, а не бяка с крышкой! Да всё уже со спутников сфотографировано на всех частотах!.. — пока не убедил Вараввина немедленно позвонить своему заместителю с приказом подписать необходимую справку для таможни.

Хотя и нынче не так всё плохо. Пусть и обманом, но добился результата, образцы грунта с берегов великой реки скоро будут в женевской лаборатории. И мы еще поборемся с Минатомом, с этим засекреченным от своего народа монстром, для которого Сибирь — безлюдная пустыня, куда москвичи-начальники, дружащие с американцами, надумали эшелонами везти отработавшее ядерное топливо из дальних стран и валить под первый попавшийся забор! Мало вам плутониевого завода за «колючкой» в горе и всего того, что он тайком натворил здесь за минувшие десятилетия?! И если вы не ставите ни в грош результаты наших химических и радиационных анализов, то посмотрим, как запоете, когда наши данные будут подтверждены и опубликованы в «Journal of Enviromental Radioactivity».

— Фиг вам в ухо!.. — бормотал Поперека, почти не видя скачущую перед глазами дорогу. — Фиг в нос! В пятку!.. Думаете, дам отравить Сибирь, самые чистые в мире воды?! Встану, как столб железный!

— Ты о чем? — сопя, спросил Антон.

— Анекдот слышал?.. — завелся привычно Поперека. — Если вы чувствуете, что у вас всё есть, но чего-то не хватает, значит, вы пьете безалкогольное пиво. Или вот. Кроха сын к отцу пришел: «Папа, я на химии опыт проводил. Только всё взорвалось». — «Учителка тебе двойку влепила?» — «Не успела». — И до самого города Петр Платонович хрипло рассказывал смешные байки, зажмурив от усталости глаза с белыми кристалликами соли у переносья.

2

Ночь он провел на старой квартире, у жены, по случаю дня рождения сына, а поскольку сын в 23.00 уехал на дежурство в свою колонию, то и заночевал у него в комнате, рядом с мотоциклом…

А утром случилось то, что случилось. Кажется, он даже потерял на секунду сознание, когда разглядел эту газету — Наталья, вернувшись с прогулки с собакой, принесла ее снизу, из почтового ящика, а он всегда читал первым, даже, бывало, бранчливо пошучивал, что, если жена его опередит, ему кажется, будто она выела все буквы, как воробей семечки из подсолнуха, — вот и выхватил, выйдя из комнаты сына, шуршащие новости у нее, бегло осмотрел первую полосу, глянул внутрь, мельком остановился на последней, где бывают забавные объявления… и вот там, внизу, справа, где печатают некрологи, перед ним предстала в черной рамке его собственная фотография.

Что это?! Померещилось?.. Нет, это его, его фотопортрет!!! И подпись:

«Патриоты Красносибирской области с прискорбием извещают, что известный физик Поппер П.П. скончался от разлития желчи. Прощание возле ворот АЭС, панихида в синагоге, похороны на мусульманском кладбище… Скорби, Америка! Группа опечаленных товарищей».

Негодяи! Подонки!!! Его качнуло… в голове словно река зашумела… Грубо, как слепой, сложил, почти смял газету и, выдохнув: «Сплошная чушь!» — бросил на стол — как бы небрежно, но, быстро передумав, отнес подальше от жены в комнату сына (она в эту минуту мыла в тазике ноги Руслану), сунул, не зная куда лучше припрятать, под кровать и, набросив куртку, выскочил вон из подъезда, побежал мимо Института Физики в лес.

Он всегда так делал, когда нужно было пережечь раздражение, когда бесили обстоятельства. А тут такое творит пресса! Сволочи в кубе! Кстати, они напечатали «Поппер», суки!.. соорудив на американский манер фамилию из его фамилии Поперека, видимо, на тот случай, если подаст в суд на газету?! Пошли вон!..

Сейчас бы головой в сугроб или сигануть, зажмурив глаза, на лыжах по холмам, но в лесу сопит осень, на трижды выпадавший снег трижды осыпался лиловый мрачный дождь… А вчера еще выпил водки, да лишнего… сын дерзил… спалось плохо… И Петр Платонович, сжав кулаки, бежал, огибая деревья и хлюпая по раскисшему, в рыжих и черных пятнах снежному покрову, сквозь который проглядывали листья берез и рябин… а над его головой проносились, подпрыгивая, красные, грузные гроздья рябин…

Он несся, дергая шеей, оскалясь от бессильной ярости, не в кроссовках — в летних ботинках, вмиг намокших и уже вихляющихся под пятками… Ах, жаль, не сообразил рассказать жене перед выходом из дома по неисправимой своей привычке хоть что-нибудь, хоть анекдот — она привыкла к нему такому, она и «выжила» его за то, что неостановимо говорит, голова от него болит. Теперь же заподозрит — с ним что-то случилось.

К счастью, никто навстречу не попался, физики и биофизики Академгородка отбегали своё часа полтора назад, в сумеречную пору рассвета. А сейчас, поди, уже шли, позавтракав, на работу. Стремительно сделав в березняке большой круг, под сопкой с передающими антеннами городских телевизионных станций, он повернул подкашивающиеся ноги к дому, где жил сам, в однокомнатной квартире умершей четыре года назад матери. Не дожидаясь лифта, взбежал на этаж и, вдруг подумав: не заглянула ли случайно жена под кровать сына, не вытащила ли почитать гнусную газетенку?.. (огорчится, сыну расскажет, дочери напишет…), скатился вниз и, перескакнув улицу, вознесся в старую квартиру.

Жена, к счастью, была на кухне, варила кашу, а когда удивленно выглянула — буркнул:

— Забыл записную книжку… Да, такая история! Останавливает гаишник шестисотый мерс, а у того стекла зеркальные. Ну, заглядывает в одно окошко, в другое — честь отдает: «Проезжайте, со своих не берем!» — Поперека быстро оскалил все зубы (о, эта его улыбка! «Лучше бы ты не улыбался!», как говаривала Наталья в прежние годы), прочмокал во влажных носках в спальню, выхватил из-под кровати газету и затолкал во внутренний карман куртки.

И бессильно прилег на постель, задернутую покрывалом с красными звездами. Скоты!.. И напечатано-то где?! В «Красносибирской звезде», в единственной, казалось бы до сих пор, приличной газете, сторонившейся скабрезных материалов, бывшем официальном органе печати, с традиционно большим тиражом. Впрочем, если бы сегодня ночевал не здесь, не прочел бы — Петр Платонович с недавней поры не выписывает газет, обходится краткими новостями по телевидению.

Но, не полежав и минуты, вскочил — мелькнула мысль, что жена может встревожиться (мол, что это с ним?) или обрадуется (уж не надумал ли совсем вернуться в семью?), выглянул в прихожую и погладил дремавшего пса:

— Ну, как ты? — И Руслан, пушистый серебряный шар, взлетев на ноги, радостно залаял: думал, снова гулять поведут. Давно хозяин его не ласкал. И к себе в жилье не ведет, поскольку часто в командировках.

— Нет, нет, ты уже… пора и честь знать… — пробормотал Поперека, немедленно вслух сердясь на себя. — Ни к селу ни к городу эта поговорка… какая к чертовой матери честь в наше время?! — Присел возле напрягшейся в ожидании белой лайки, выдернул репей из паха. Пес, дернув животом — щекотно мужскому инструменту — жарко задышал, но, поняв, что хозяину не до него, отошел в угол прихожей и ворча, с дробным перестуком рухнул на пол — «бросил кости». А Петр Платонович, поймав на себе вопросительный взгляд жены (А вдруг прочитала, еще когда поднималась с газетой? Или коллеги позвонили, соболезнуют? Надо перевести ее мысли на что-то другое), снова улыбнулся:

— Кстати, любимый анекдот Будкера. Я не рассказывал? — Ах, скорее всего рассказывал, и не раз, про своего учителя, академика. Но уже не остановиться. — Андрей Михайлович, кстати, сам любил его докладывать. Итак, Будкер помер, архангел Гавриил встречает: милости просим, Андрей Михайлович, заждались. А надо сказать, старик был раз пять или шесть женат. Архангел говорит: мы вам, конечно, рай не предлагаем, это пошло, но в аду какое-нибудь славное местечко подберем. Вот идут, а вокруг костры… грешников жарят на сковородках, в бочках с кипятком топят… И вдруг — зеленая поляна, цветы, скамейка, на скамейке сидит академик Мальцев, в натуре, так сказать… а у него на коленках Мерлин Монро. Будкер кричит: вот, мне сюда, я готов на такие страдания. Архангел тихо говорит: этот ад не для академика Мальцева, этот ад для Мерлин Монро. — И поскольку жена молчала, Петр Платонович отрывисто спросил:

— Ну, как? У тебя обычный день?.. дежурство?

Наталья удивилась: муж не помнит?! У него же острейшая память.

— Среда. Дежурство. А что?

— Так. — И вдруг, не удержав ярости в себе, дергая шеей, прошел в ванную и холодной водой стал ополаскивать лицо, бормоча. — Черт возьми, скоро новый год… ничего не сделано… ничего… — Обычное его состояние — недовольство всем и вся. На кухне стоя допил холодный чай и направился к двери. — Пош-шел!.. — словно не о себе, а ком-то ином, с неприязнью.

— У тебя, наверное, давление! — только и успела сказать вослед жена. — Свой телефончик-то включи…

3

«Давление».

Раньше были времена,

А теперь явления.

Раньше поднимался лифт,

А теперь давление.

Решил к себе на квартиру не заходить. Сойдет и эта сорочка, вчера специально достал из прозрачного хрусткого пакета (ярко-синяя, подарок сына ко дню рождения «бати»). Провел ладонью по щеке… щетина? Черт с ней. Светлая, не так заметна, не то что у сына — дикобраз и дикобраз. И в кого он такой? В отца Натальи? А может, он вовсе и не мой сын?.. Ха-ха!

Раздраженно постоял перед входом в Институт Физики, не обращая внимания на щелчки дождя, искоса кивая здоровающимся коллегам и не находя сил войти вовнутрь.

Наверное, все уже прочитали. И кто знает, может быть, про себя, молча, радуются. Этот выскочка Поперека, вечно лезет во все щели, гений нашелся, спаситель Отечества!

Ну и буду лезть, вы, вялые медузы на раскаленном песке! Но что же делать?! Не обращать внимания? Ну, была бы пусть хлесткая, но дельная статейка, где пытались бы поспорить с ним. Или даже фельетон, как в советские времена, — «Куда попёр Поперека?» — когда он, еще аспирант, похвалил на конференции ученых из Америки, специалистов по плазме… Но напечатать такую гнусность?

Дело даже не во мне!.. пугать народ чужою смертью… это безнравственно, ужасно! Конечно, надо подавать в суд. Но на кого?! Там же нет подписи. «Группа опечаленных товарищей» — поди, докажи, кто сочинил. И в редакции не скажут. Ответят что-нибудь в таком роде: к Вам, Петр Платонович, это никакого отношения не имеет, фамилия-то другая. А фотография, закричу я. А фотография, ответят мне, просто похожего человека. Как просто похожего?! Это же я, моя фотография!

Отойдя за кривые березы, которые скоро, видимо, рухнут из-за пламенного дыхания заводов, он вновь достал газету и, скрипнув зубами, принялся изучать напечатанный снимок. Несомненно, это его фотография. Правда, смутно отпечатанная, но это он, Поперека! Его нос, его усмешка, его ни черта не боящиеся глаза. И весь город, естественно, узнает его.

Кто же это написал? Конечно, у него всегда хватало завистников и недоброжелателей… но чтобы этакие шутки сочинять?! С чего вдруг? Через кого узнать? С кем посоветоваться?

И Поперека вынул из внутреннего кармана куртки сотовый. Он позвонит Фурману, доктору юридических наук. Лет десять назад они вместе пытались подать в суд на Минатом за взорванные на территории области в двенадцати скважинах (тайно от населения) атомные бомбы малого заряда. Бомбы взрывались москвичами по просьбе геофизиков, чтобы «прокачать недра». А в итоге стала в реках рыба светиться, по деревням молодые люди облысели…

Только включил — раздался звонок. Звонила его бывшая вторая жена Люся, бывшая одноклассница, нежная веснущатая дурочка:

— Алло? Алло? Это правда?!. Правда?.. — она рыдала. — Это он или кто?.. Кто у телефона?

— Да я, я… — быстро же она нашла номер сотового. Наверное, Наталья сообщила. — Успокойся, Людмила, это… хохма. У нас, у физиков, так принято. — Именно такими словами он, бывало, успокаивал ее в недолгие времена их совместной жизни, если происходило некое пугающее ее действо, которое могло обидеть Петра Платоновича. — Ну, к примеру… в двадцатые годы… Один академик посадил в тумбочку своего маленького сына, а сверху трубочку вставил. И объяснил своему коллеге: это детектор лжи. Если правду говорить — белый мыльный пузырь вылетает. А если соврешь — красный. Кстати, тут и жена того ученого рядом стояла. Скажи, спрашивает академик, где ты был вчера. Ученый отвечает: в лаборатории. И вот из трубочки вылетел большой красный мыльный пузырь. Жена закатила истерику. Академик выпустил сына из тумбочки, тот оправдывается, что в темноте спутал мыло. Но не помогло, все кончилось тем, что ученый с женой развелся. Я тебе как-нибудь перезвоню. Успокойся… — Поперека набрал номер Фурмана.

— Александр Соломонович, это я, Пе-Пе-Пе. — Мудрый дед, он посоветует, как быть.

— Привет, Петр… понял… — отвечал с задавленной хрипотцей, словно хотел засмеяться, да передумал, это у него такая манера, старый профессор. — Приезжай. Я в универсе. Где место актеров? Место актеров…

«Место актеров в буфете, как гласит старая поговорка. Старик никогда прямо не говорит, со времен ссылки привык к иносказаниям».

И судя по интонации, он уже прочел статью.

Петр Платонович вновь побежал по лесу — вверх, вверх, в гору, за шоссе, к белым корпусам университета. «Мы их обуем», неслись в голове какие-то страшные чужие слова. «Мы заставим их землю есть! Я вас, гады, выверну, как перчатку…»

Не раздеваясь, лишь сунув кепку кожаную в карман куртки, прошагал через холл в буфет, привычно покосившись на мраморный бюст академика Лаврентьева. Могли бы живой цветочек положить, господа из хозчасти! Плакаты бессмысленные и дорогие развешиваете: «Слава российской науке!» Кого это греет?

Профессор уже сидел в углу буфетного помещения, перед ним на столике в подстаканниках дымились два чая, в тарелке лежали сочни, высунув белые языки творога. Александр Соломонович, как всегда, изящно и молодо одет, на нем клетчатый пиджак, под пиджаком рубашка с украинской красной и синей вышивкой крестиком, на увесистом носу сверкают небольшие круглые очки.

— Здрасьте, мэтр.

— От километра слышу. Садись, — старик кивнул, мышцы лица пришли в странное хаотическое движение, какое бывает на воде между качающейся лодкой и берегом, — это он улыбался. — Очень расстроен?

Поперека не ответил, только дернул шеей и огляделся — нет ли врагов вокруг. Здесь вполне могли оказаться «патриоты» с кафедры журналистики, откормленные парни и девицы с постными лицами, с крестиками поверх одежды. Они подвизаются на сочинении всего самого гнусного в местных газетенках, вроде «Дупы» — так в городе прозвали газету коммунистов «Дочь правды». Ах, если бы некролог напечатала она, Петр Платонович и бровью бы не шевельнул! Плевать! С ее жалким контингентом подписчиков в две или три тысячи среди миллионного города! Это несмотря на демпинговую цену в 30 копеек… Но ведь напечатала большая газета. С огромным тиражом.

— Я подам в суд на газету, а они пусть разбираются, — быстро проговорил Петр Платонович.

Фурман успокоил мышцы лица, лысый, стал хмур, как выключенный торшер.

— Да? Во-первых, оппоненты этого и ждут. Вам не кажется? — Перейдя на «вы», он давал понять, что говорит уже обдуманные вещи. — Оппоненты поднимут восторженный вой. Мол, на воре шапка горит… мол, фамилия-то не ваша… там Поппер…

— А фотография?..

— Фотография? Вы разве забыли: в наше время появилось много похожих людей? Мы с вами имели видеофильмы, на которых сняты двойники — генерального прокурора, министра юстиции… и ничего!

— Но есть же статья!..

— Есть. Сто двадцать девятая — о клевете. Распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь и достоинство другого лица… или подрывающего его репутацию… Какие здесь заведомо ложные сведения?

Поперека сопел, нервно крутя стакан в подстаканнике.

— Пункт второй. Клевета, содержащаяся в публичном выступлении… в средствах массовой информации… это уже ближе. Но опять-таки в чем клевета? Что «умер»?.. Люди скажут: значит, будет жить.

— Я тогда вот что сделаю! — Страшно побледнев, Поперека вскочил. И яростно зашептал, глядя сверху в умные внимательные глаза старика. — Я… я поставлю на площади возле их истукана на двух табуретках гр-роб… приглашу телевидение… и — поднимусь из гроба под гимн Советского союза! Я им устрою! Не похоронят! Сколько стоит гроб, Александр Соломонович?!

Фурман шевельнул попеременно левой и правой щекой — улыбнулся.

— Остроумно. Но не советую, Петр, — игры в смерть и воскрешение вползают, так сказать, в подсознание… да и сын ваш испугается…

— Ничего он не испугается — менты у нас из гранита. А жена врач. А дочь далеко.

— Продолжаю, — старик отхлебнул чаю и кивнул Попереке, чтобы тот сел. На них уже поглядывали некие университетские дамы с ярко накрашенными ртами. — Клевета, соединенная с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления… Там таких обвинений нет. «Плачь, Америка»? «Панихида у ворот АЭС»? Ну, бодались мы с ними одно время. А уж упоминание про синагогу и мусульманское кладбище — просто хамство.

— Но всё вместе… это же не просто хамство!

— Статья сто тридцатая. Поближе к нам. Оскорбление, то есть унижение чести и достоинства другого лица, выразившееся в неприличной форме… Особенно пункт два: оскорбление в средствах массовой информации…

— Вот видите!..

— Конечно, можно узнать, кто автор публикации, и подать иск. Но повторяю, оппоненты только этого и ждут.

— Хорошо! — прошипел, косясь по сторонам, Петр Платонович. — Я хочу узнать. Поймите — я просто хочу узнать! Я ничего не буду делать. Но мне нужно знать: КТО?

Старик внимательно оглядел его.

— Узнать, наверное, можно. Хотя лучше, если не ты сам этим будешь заниматься. Такого рода тексты, я думаю, идут через отдел рекламы.

— Некрологи?!

— Конечно, если дело касается какого-нибудь известного в области деятеля, если там подписи губернатора, мэра, — это напрямую в секретариат, в печать. А от простых смертных в эпоху рынка — всё через деньги.

«Но если кто-то принес некролог, в редакции должны же были посмотреть на фотографию? Хотя бы для того, чтобы оценить годность ее для публикации. Неужели не могли узнать меня? Не последний же в этих краях человек! А почему ты думаешь, что тебя они знают в лицо? Но я же у них печатал пару статей по экологии! Может быть, решили — просто похожий человек… и вправду некий Поппер помер? А язвительные строчки насчет Америки, синагоги и мусульманского кладбища? Если там сидел выпускающим идиот, то почему бы и всерьез ему не воспринять подобный текст? В наше время чего только не печатают!»

Фурман тихо продолжал говорить, Петр Платонович, тряся головой, мучительно вслушивался.

— И все-таки ничего не нужно предпринимать. Петя, ты меня слышишь?! Да сядь же! Сделай вид, что не обратил внимания. — Он обращался уже на «ты», видимо, счел, что убедил Попереку. — А спросят — улыбнись. Мол, слухи о моей смерти несколько преувеличены. А вот другой вопрос… что эту компанию ура-патриотов подвигло на столь глупую публикацию? Чем ты их на сей раз зацепил?

Петр Платонович растерянно крутанул взглядом. Вряд ли кто-то из них уже прознал про вчерашнюю незаконную отправку образцов за рубеж.

— Не знаю. Представления не имею! — Всю весну и начало лета он прокорпел над монографией — подгоняло издательство из ФРГ. А в августе — да, он и не скрывал — за счет своих отложенных отпусков обследовал с молодыми энтузиастами радиоактивный фон вокруг Красносибирска-99. Но это не могло вызвать раздражения даже у самых упертых коммунистов — они тоже за экологию. Как раз недавно в передаче «Час кислорода» по ТВ Поперека поведал о своем выводе, что за последние два десятилетия в засекреченном городке на военном реакторе случились как минимум два больших выброса, и эти его слова были с сочувствием процитированы во всех местных газетах, включая «Дочь правды». В самом деле, по правому берегу реки и на островах к северу от зоны километров на двести ил заражен. На отдельных участках гамма-фон доходит до 220 микрорентген в час, это при нормальном-то уровне 10–20. А если покопаться в самом прямом смысле, с лопаточкой, что и делали Поперека с молодыми экологами, — сплошь и рядом попадаются «горячие точки».

— Кстати, Александр Соломонович, «горячая точка» — это не Чечня, не пивларек. Вполне научный такой термин. Песчинка, частица грунта… проверишь на «Канберре»… или москвичам в Биохим пошлешь… волосы на всем теле встают! — И уже забыв на мгновение о своих обидах, вскочил и заговорил, накаляя голос, привычно обращая внимание всех юных дам в буфете. — Вот мы всё про плутоний двести тридцать девять, восемь… двести сорок… так сказать, оружейный. А про двести сорок первый не подумали. А его как грязи! А период полураспада — двенадцать лет! И он превращается в америций. Теперь весь Чернобыль оказался в этом америции… два полураспада… Только об этом молчат! Он — «бетта»-излучатель! Его просто так, обычным радиометром, не поймаешь. Ну и так далее! — оборвал себя Поперека излюбленной фразой.

Он мог бы добавить, что его группа обнаружила (только не стоит пока пугать людей!) «точки» с плутонием-241, которые дают фон в две-три тысячи беккерелей. А еще наткнулись на нептуний-237! У него период полураспада несколько миллионов лет. А еще нашли кюрий! Абсолютно ясно, что на военном заводе лет двадцать назад был опасный выброс…

Телевизионное выступление Попереки сводилось к тому, что, если к нам начнут завозить еще и чужое отработанное ядерное топливо, мы рискуем оказаться в зоне опасней Чернобыля. Нет, авторы ужасной шутки — не «красные». В чем в чем, но в пристрастии к завозу ядерной грязи компатриотов трудно заподозрить. Кто же, кто?!

Даже если они вдруг прознали о вчерашней «контрабанде»? И кто-то сказал: видите, тайны Родины продает? Все равно так быстро, за одни сутки, подобные материалы не готовятся. Слишком ужасный, бесчеловечный удар…

Старик Фурман молча смотрел маленькими зоркими глазами в рыжих ресничках на Попереку. Тот, кусая губы, сел, наконец.

Александр Соломонович старше своего друга-физика лет на пятнадцать. Но, если Петр всю жизнь кипятится, живет в агонии, вечно торопясь, то Александр Соломонович со слабой улыбкой посматривает по сторонам и помалкивает. Однако, когда возникает необходимость, это он, старик, защищая честной народ, пишет во все суды, включая Конституционный суд, грамотные блестящие иски. И конечно, пишет бесплатно. За двадцать последних революционных лет России что бы делала без него Сибирь?

Впрочем, Минатом — случай особый. Судиться с Минатомом — все равно что разговаривать в темноте с черной кошкой. Она тебя видит, а ты ее нет. Секретность, товарищи и господа. До сих пор. А кому охота? Никому.

4

Простившись с Александром Соломоновичем, Поперека побрел, как пьяный, прочь от университета через лесок вниз, к месту своей работы. И подойдя к корпусу Института Физики с горельефами Королева и Ландау на торце, никак не мог заставить себя зайти в лабораторию. Вернулся в рощу за кривые березы, встал, прислонясь плечом к черному, с белыми выгнутыми ложками бересты, стволу.

Какой страшный розыгрыш! «Группа опечаленных товарищей». Может быть, кто-то из Института, отсюда? Вон прошла медленно в серебристом плаще Анна Муравьева, вдова гениального Григория Бузукина… она не заметила Петра Платоновича за деревьями, а если бы заметила, улыбнулась бы, поздоровалась, протянув руку ладошкой вверх. Замечательная, великолепная женщина. Как гласят легенды, во времена их счастливой молодой жизни с Бузукиным часто случались розыгрыши, но не такие же!

Почему-то лицо у нее сегодня печально, глаза опущены вниз. Может быть, Анне Константиновне уже известно, кто автор этого некролога в газете? Нет, Поперека не выйдет к ней, у женщин нельзя о таких вещах спрашивать. Если она и знает, то, будучи вынужденной рассказать, еще раз огорчится. А если не знает, тем более разволнуется. Нет.

Идет на работу Карсавин, профессор, член-корреспондент РАН, в длинном черном пальто, в шляпе, красивый, с седыми острыми висками, со стеснительной улыбкой, старик, чем-то похожий на знаменитого артиста начала прошлого века Вертинского. Приостановился, глаза у него цепкие, рукою в черной перчатке тронул шляпу, поклонился Попереке. От неожиданности Петр Платонович смутился, показал пальцем на наручные часы: мол, жду кое-кого… тоже сейчас иду…

Хотя кто ему Карсавин? Просто прелестный сосед по коридору. Занимается ядерным резонансом, правда, заканчивал не Новосибирский университет, а Ленинградский. Он из тех — первых. И уж конечно, никогда не опустится до пошлых хохм, которые позволила себе некая группа «опечаленных товарищей».

Подъехал на синем джипе директор НФ Юрий Юрьевич, низкорослый, меднолицый, движется словно на шарнирах, мастер спорта по самбо, академик. Поперека качнулся за березу — лицо горит, нет же, сегодня никакого желания с кем-либо говорить. «А чего же я тогда тут стою? Иди в лабораторию. Если ребятам всё уже известно, высокомерно пошути, как ты умеешь, обсмей идиотов».

Зазвонил телефончик в куртке.

— Алло?..

— Петя!.. Петя!.. Это ты?

— Ну, я, я. Все нормально.

— Не нормально! Не нормально! — уже плачет и визжит Люся. Она волнуется, она запаленно дышит в трубку, она, наверное, прыгает возле телефона, как птичка. — Мы отомстим! Я все узнала!

— Да перестань!.. Что ты узнала?

— Кто сочинил. Я сейчас была в редакции, у меня там подруга Ленка в отделе писем… она сходила и узнала. Всё обошлось в коробку конфет.

— Молодец! — словно очнулся Поперека. И мстительным шепотом: — Кто?

— Я не могу по телефону. Зайди ко мне, все расскажу. Я сейчас дома.

— Почему нельзя по телефону?

— Ну, зайди… я тебя не буду тревожить… ну, посидишь, чаю попьешь.

Поперека застонал от нетерпения.

— Ну какой чай! О чем ты?! Говори кто!

Но бывшая жена стоит на своем.

— Ты у меня сто лет не был. Ну, побудешь шесть минут и уйдешь.

Подыгрывая физику, любящему во всем точность, она называет странное число — шесть минут. «Но что можно за шесть минут и почему шесть минут? Опять на грудь падёт, будет плакать, трястись, стихи свои читать… мол, я напрасно ее бросил… что мы явно созданы друг для друга…»

— Я в другой раз. А сейчас расскажи по телефону…

— Нет! — голосок ее зазвенел. Не зря в школе ее прозвали Копейкой — смех у нее всегда был звонкий и прерывистый, как у брошенный на камни копейки. А уж если рассердится эта малявка… — Или ты приходишь ко мне, к одинокой, бедной… у меня ни красного вина, ни шоколада… у меня картошка и хлеб… ну, рюмку водки я найду..

— Хорошо, — сквозь зубы вымолвил Поперека и, пряча телефон в карман, поспешил к остановке автобуса.

Через минут двадцать он уже входил в вонючий подъезд дома № 21, из подвала чем-то знойно несло, лифт не работал. Петр Платонович поднялся на восьмой этаж и, не отдышавшись, позвонил. Дверь тут же отворилась вовнутрь и перед ним предстала, зябко поводя плечиками, Люся с крашеными в желтый цвет волосами, в маечке и кожаной миниюбке, руки протянуты к нему:

— Входи, мой милый.

О, этот театр! Всегда была такой.

— Оденься же!

— А раньше ты говорил наоборот… — хихикнула, прижимаясь к нему, Люся.

Неугомонная.

— Ну говори, кто. Я побегу.

— Я сказала? — Отпрянув, обиженно заплескала жирно намазанным ресницами. — Сначала посидишь у меня… шесть минут. — Схватила за руку, повела по квартирке, захламленной черт знает чем — тут и невысокая гипсовая копия Венеры Милосской (ах, ее же Поперека сам и купил когда-то), и маска Есенина на стене, и старый, но, видимо, когда-то дорогой диван с облупленными золочеными львиными мордами на подлокотниках… И книги лицом к гостям — Библия и Булгаков, Солженицын и Мандельштам. — Снимай, у меня тепло.

— У тебя холодно! — воскликнул Поперека, никак не желая раздеваться и надолго здесь оседать. И как ребенку пояснил. — Градусов пятнадцать у тебя.

— А вот и нет! — забегала по комнате Люся. — Вот градусник! Видишь — девятнадцать! — И в самом деле, на градуснике было почти девятнадцать.

Она помогла ему снять куртку, потянулась за пиджаком, он рассердился.

— Ну ты чего?! Говори. — Он сел, нетерпеливо потер левой ладонью правый кулак. — Кто?

Бывшая жена укоризненно взглянула на него. И он посмотрел. Давно не видел ее. Вокруг глаз словно птички лапки ходили, губы бледные, на щеках малиновые точки.

— На тебя вареньем брызнули? — не удержался он.

Она обиженно сомкнула губки. И тут же передумала сердиться.

— Ты всегда был жестоким. Истинный мачо. За что тебя и люблю. У меня есть стихи… — Но, увидев, как он скривился, замотала головой. — Не буду, не буду! — И деловитым тоном. — Говорят, ты окончательно ушел от этой своей врачихи. И правильно.

Поперека всхлипнул от нетерпения.

— Люся!.. Ну, прекрати. Говори кто. Как узнала и кто это?

Люся поднялась, молча прошла к серванту, вернулась с бутылкой красного вина (Молдавия) и двумя высокими стаканами. Налила, молча же протянула один гостю.

— Ты ко мне уже не вернешься! — трагически напряженным голосом произнесла она. — А я все равно тебя обожаю. Пей.

Поперека торопливо выпил вино, как воду, вскинул серые свои волчьи глаза.

— Ну?

Она кокетливо улыбнулась. Отпила глоток и сама, булькнув горлом.

— А со мной не хочешь побыть? — Подалась к нему. — Я тебе до сих пор не изменяю, Петя, — уже как безумная, забормотала она, обвивая его шею руками. — да, да, да, да!.. Никому… то есть, ни с кем… Да, да, да!.. Ну, полчаса потеряй — ты дашь мне кислорода на год! Петя?

Наверное, лицо у него было страдающим. И она опустилась перед ним на колени.

— Ну, хорошо, мой повелитель… не раздевайся… я так тебя люблю….ты мне весь всегда был сладок…

— Прекрати!.. Люся!.. — Это ужасно. Так же нельзя! Мы же русские!..

………………………………………………………………………………

— Ну, говори же, Люся! Мне это важно! Это как в шахматах! Ну, не мучь!..

— Ты же… видишь — я занята… — Юмор. Рот до ушей.

………………………………………………………………………………

— Я пошла в редакцию, Ленку свою нашла… Я им вообще хотела устроить хай! Сказать, что бомба у них… но решила сначала тебя найти. Некролог приносил некий молодой юноша, фамилия Карсавин. Из газеты «Дочь правды».

— Карсавин?! Ты не путаешь???

— Я никогда ничего не путаю. — Это верно, память у нее тоже всегда была отменная на цифры и фамилии, хотя Люся вечно прикидывалась этакой рассеянной нимфеткой из богемы.

— Карсавин… — Петр Платонович знал этого юношу. Сын Виталия Витальевича Карсавина, с которым у Попереки славные отношения. Мальчик пару раз приходил к отцу в лабораторию. Кажется, зовут Олег… под два метра, с голубыми сонными глазами… значит, вон он где теперь подвизается… Но почему написал такой ужасный текст? Кто его подтолкнул на это? Не отец же! И если написал, почему не в своей «Дупе» напечатал? Понятно, из-за малого тиража…

Но как же сотрудники большой уважаемой газеты могли принять к публикации этот ужасный некролог?

— Поцелуй меня. Я же помогла тебе? — Она приблизила порозовевшие губки свои, которые только что были черт знает где. Он отшатнулся, но превозмог негодное чувство, чмокнул их. — Вернись ко мне… Мы созданы друг для друга… — вновь шептала она.

— Я хочу быть один, — вставая, уже твердо ответил он.

— Ну хоть сегодня… у меня еще есть идея…

— Насчет еще одной идеи, — он улыбнулся во все зубы, ослепительно, как янки. — Любимый анекдот Будкера. Это когда нужно было остановить какую-нибудь программу… Умерла у Мойши курица… что делать? Сара говорит: сходи к раввину, посоветуйся, что делать. Приходит к раввину, говорит: ребе, у меня умерла курица… для меня это существенная потеря… ты можешь мне что-нибудь посоветовать… Я кормил как надо, почему?.. Хорошо, Мойша, говорит ребе, есть великолепная идея. Очерти вокруг курятника квадрат, сходи в синагогу помолись, и больше тебя беда не тронет. Мойша все делает, как ему сказал ребе, но умирает еще одна курица. Мойша снова идет к ребе, вот умерла еще одна… как быть? Ребе советует нарисовать вокруг курятника звезду Соломона… и еще поверх ее круг… Мойша не приходит день, не приходит два… Раввин сам идет к нему. Мойша, что, как, помогло? Нет, говорит Мойша, умерла последняя курица. Да, говорит, раввин, жаль, а еще было столько идей!.. Я пошел!

— Хорошо, хорошо… не сердись… — она бежала за ним к двери, набрасывая на плечи старенькую дубленку с вышитыми на спине цветами. Уж не собирается ли в таком виде с ним на улицу? — Нет-нет… просто холодно… без тебя… — Уже пытается красиво говорить. Надо будет цветы ей в дверную ручку затолкать, какие-нибудь хорошие розы, она из этого сочинит себе новый грандиозный роман, стихи напишет. Работает она техником на Химзаводе, сейчас предприятие стоит, времени у нее много…

Выскочив на улицу, пряча лицо от прохожих, он быстро зашагал к автобусной остановке. В автобусе, к счастью, знакомых снова не оказалось.

5

И вот он вновь маячит, раздраженно дергая шеей, перед застекленными алюминиевыми дверями своего института.

— Сучонок! Наверное, отцу-то не рассказал?

А отец его, Карсавин, — здесь, вон, на втором этаже… лаборатория напротив лаборатории Попереки… Высокий, симпатичный старикан. И фамилия какая красивая. Наверное, осердится, если узнает про проделки своего Олега. Ведь никогда между Карсавиным-старшим и Поперекой не случалось никаких ссор и недоразумений. При каждой встрече здоровается первым, опережает молодого коллегу, такая у него привычка.

Правда, лет десять назад Виталий Олегович немного обиделся на Попереку, это когда они вместе полетели (Петр впервые) в США на конференцию. Чтобы не таскаться с чемоданом, да и слегка рисуясь (в фильмах американских видел: многие экстравагантные профессора на свете так делают), Петр взял у дочери рюкзак. Но он не ведал тогда о том, что Карсавин невероятно мнителен и боязлив. Когда садились в самолет, Петр в шутку спросил у него: «А почему вы не с парашютом? Это первый рейс аэрофлота… мне, например, свои люди посоветовали…» Академики из Новосибирска, слышавшую эту фразу, прыснули от смеха. Но, как позже выяснилось, Карсавин всю дорогу над океаном, все четырнадцать часов, сосал валидол…

Когда уже позже, в отеле, Поперека признался, что пошутил, Карсавин рассмеялся звонко, как мальчишка. Нет же, не может он до сих пор сердиться на этакую мелочь, да еще одобрить бесчеловечные действия сына. Когда Поперека защищал докторскую диссертацию, Карсавин, тогда еще не член-корреспондент, одним из первых на ученом совете поднялся и поддержал ее.

И недавно, на семинаре, когда Виталий Олегович не без гордости показал свою публикацию в «Sience», после того, как Поперека, не удержавшись в силу своего характера, упрекнул ученого, что статья написана туго, уныло, без блеска, а ныне все ученые мира сообщают о своих работах в раскованной манере, это и читается, и воспринимается легче, в ответ на это Карсавин мило улыбнулся и сказал, что согласен с критикой, что цепи академизма и вправду пора срывать.

А вот поди ж ты, каков сын!.. в мерзейшей газете работает, и губы извилистые, как «М», символ «Макдональда»…

Но если говорить о неприязни, может быть, и твой сын кому-то неприятен своими пухлыми розовыми щеками и щеткой усов, как у Саддама Хусейна. Да шибко ли он умен? Пошел работать воспитателем в тюрьму… А дочь? Заявила: провинция воняет, поехала в Москву, мигом нашла жениха с квартирой и там осталась… И в кого она такая?! Ах, у них у всех, нынешних молодых, странное представление о достойной жизни. Или расчетливость, или полная глупость.

Может быть, и не стоит ввязываться в войну с молодыми? Минуют годы — этот пучеглазый Олег Карсавин устыдится, подойдет, попросит прощения? Но как мне сегодня с людьми здороваться, как вести себя, как жить, черт возьми, если меня хоронят — пусть даже в шутку?

И почему, почему они снова пошли на меня? Уж экология-то всех касается.

Ведь когда с Фурманом мы собирали подписи под иском в Верховный суд, они даже помогали, эти коммунисты. У них везде ячейки, агитаторы. Мои товарищи-неформалы вряд ли собрали больше подписей, чем члены КПСС. Впрочем, тогда в руководстве был Горбачев, и партия уже расслаивалась, надвигались перемены, и, возможно, партийцы, особенно молодые, в самом деле хотели помочь людям своей земли. А сегодня? С чего вдруг я вызвал у них такую ненависть?

Да, я против черносотенцев. Когда черные рубашки повалили на еврейском кладбище несколько памятников, выступил с осуждением… да, я подержал строительство мечети… вас что, ничему не научила Чечня? В конце концов, мы — многоконфессиональное государство, каким, кстати, была и царская Россия, по могуществу которой вдруг стали слезы лить коммунисты, чьи учителя и порушили ее могущество…

Да, я и сам, наверное, не чисто русский. Во мне и украинская кровь (одна фамилия чего стоит!), и татарская или хакасская, скулы вон какие… И жена у меня полуеврейка, Наталья Зиновьевна, в девичестве Майкина. Рыжая красавица с длинным носиком, с божественными ножками, один из лучших кардиологов. По этой причине вы так на меня?

Почему, ну почему-у, как орет блатная певица Земфира с утра до ночи по всем каналам телевидения?

— Петя, привет! — окликнул его коллега, один из ближайших приятелей Анатолий Рабин, узкоплечий, с тонким вытянутым лицом — такими предстают кино-герои из старых широкоэкранных фильмов, когда их пытаются вместить в телевизионный экран. — Куришь?

Как и старик Красавин, тоже замечательный человек. А вот газету, наверное, не прочел. Сказать: мол, тут закуришь!.. пожаловаться хоть ему? Нет. Рассмеялся, как мог… получилось вроде блеяние овцы….

— Прочел одну глупость в журнале «Радиохимия»… А еще академик.

— Сейчас академиков, сам знаешь.

— А давай создадим Академию рыжих. Готов покраситься, — неосторожно бросил Поперека, забыв, что Анатолий Павлович красноволосый и может воспринять это предложение, как скрытое издевательство.

— Давай, — незлобливо откликнулся приятель, хотя по лицу его прошла тень, как от близко пронесшейся птицы. Рабин очень уважал Попереку, если не сказать — обожал, и во всем с ним соглашался, что, в свою очередь, часто вызывало раздражение у Петра Платоновича.

Помолчали. К радости своей, Петр Платонович увидел — к Институту спешит другой его коллега, Вася Братушкин. Наконец, поднялся медведь — болел с неделю, простудился на огороде на сыром ветру, когда копал картошку. В длинном пуховике, в мохнатой кепке, молчаливый, грузный, носками стоптанными ботинок вовнутрь, тащится, озабоченно хмурясь. Увидев коллег, остановился, кивнул, улыбнулся темными зубами. Подумав, достал сигарету, закурил.

Этот, наверное, тоже еще не видел поганой газеты. Хотя и с великой мукой, но все же не пропускает прессу. Бывает, неторопливо рассказывает новости, выбирая и прессуя весьма неожиданно факты. Например: Буш зовет к войне, Венесуэла танцует, у Киркорова отключили во время концерта электричество, Чубайсу так и не обломили рога, его покровитель Касьянов непотопляем… «Титаник» и Зюганов близнецы-братья, паразитируют на страхе. И во время этих ленивых сообщений он обычно продолжал своими золотыми пальцами паять или клеить… Высококлассный инженер.

Но сегодня он молчал, выпуская дым в сторону.

— Пошли? — кивнул Рабин. И они миновали вертушку из никеля, бессмысленную — низкую, ее перешагнуть можно, но по настоянию начальства здесь водруженную с того дня, как одному из сотрудников ИФ было предъявлено обвинение «Шпионаж в пользу другого государства» (кажется, статья № 175). Правда, дело до суда не дошло, но вертушку поставили. И тетеньки, дежурящие за столом с телефоном, строгими глазами оглядывали только незнакомых.

В лаборатории было зябко — тепло еще не дали, у Института нет денег. К счастью, электричество не отключили — парни продолжат работу на лазерной установке, расположившейся как козлы для распиливания дров посреди помещения. В кабинете Попереки — на полу электрообогреватель, но завлаб, экономя энергию, не стал включать. Разве что если заглянут дамы из соседних лабораторий. Да и лучше бы никто не приходил!

Петр Платонович сел за стол, уставясь в стену. Статья в газете словно что-то надорвала в нем. Хотя, если холодно подумать, — экая мелочь! Ну, резвятся подонки! Не обращай внимания! Будь выше, как говорит спасатель на водах, вытаскивая за волосы тонущего! Кстати, неплохая острота родилась, надо подарить Братушкину.

Зазвонил телефончик в кармане куртки. Наверное, Наталья.

— Слушаю.

Сквозь шум и треск снова — жалкий, звенящий голосок Люси:

— На гениального человека!.. Я придумала, какую месть мы можем соорудить! Сказать?

— Прекрати… ну, Люся… — Поперека отключил аппарат и попытался собрать мысли — он должен был сегодня завершить статью для того самого швейцарского экологического журнала, не успел отправить с Инной. Да по электронной связи все равно ее опередит. Получат в «Journal of Enviromental Radioactivity» сей «донос» мировому научному сообществу…

И как хорошо, что свой человек повез образцы. Почтой такое нельзя посылать — вполне может не дойти, а то и могущественные люди Минатома подменят: насыплют в пакеты нейтральной глины… государство в государстве, этот Минатом.

Нет, не работается. Не выходит из головы дурацкий некролог.

Он решил найти юного негодяя и с ним поговорить. Спросить: почему? За что?

6

Мальчик вряд ли успел жениться, еще не ушел, наверное, от отца, живет с ним здесь, в Академгородке, в том же доме, что и академик Марьясов, в так называемом «сливочнике».

Дрожа от возбуждения, кривя лицо, чтобы не быть узнанным случайными прохожими, Петр Платонович побродил возле обоих подъездов этого дома из красного и белого кирпича, с башенками по четырем углам, с телевизионной тарелкой на островерхой крыше, — но увы, юноша, видимо, домой обедать не приезжает.

На часах уже половина третьего. Его надо ловить в редакции.

«Дочь правды» располагается там же, где большинство других редакций газет, — в Доме Печати, на 11 этаже. Большая областная газета «Красносибирская звезда», напечатавшая некролог, занимает шестой и седьмой этажи, — хулиганы из «Дупы» просто спустились вниз и передали свой материал.

Но ведь многие в этом здании встречаются, и если не близко знакомы, то в лицо друг друга помнят, — неужто в солидной газете не возникло подозрение: с чего вдруг шкет из «желтой» газетенки пришел к ним с материалом?

Наверное, всё просто: сунул деньги и подмигнул. Теперь это так.

Как же выловить начинающего негодяя?

Зашел в лифт, еще не решив, куда поднимется — на седьмой или одиннадцатый, как вдруг на втором этаже в остановившийся лифт вошла румяная толстуха с глазами-щелочками и воскликнула:

— Поперека!..

От этого картавого «попереки», как от «курареку», все прочие стоявшие рядом вздрогнули и, естественно, обратили внимание на Петра Платоновича. А толстуха в белой блузке и белой юбке с дырочками (с первого взгляда можно подумать, что в пеньюаре), нажав кнопку девятого, продолжала, почти мурлыча от удовольствия:

— Статью несешь? Наслышана о твоих успехах. — И пояснила окружающим. — Он, товарищи, очень хороший ученый.

— Ну, как же… знаем… — пробормотал кто-то. Другие молчали.

А от нее пахло буфетом, она только что откушала, и настроена была благостно. Но быть не может, чтобы не ознакомилась с ужасной публикацией. Стало быть, можно лишь поразиться ее партийной выдержке, — горестно не заахала, а если считает, что правильно укололи Попереку, на людях не развеселилась. Ведет себя простецки, словно только что вчера виделись. А ведь эта дама — может быть, читателю здесь станет смешно — но именно эта толстуха в белом с дырочками, с просвечивающими розовыми пятнашками кожи, была первой женой Петра… когда же это было? В ХХ веке, господа, в ХХ веке… лет 25 назад…

Если не попал в аспирантуру… сдуру…

Собери свой тощий чемодан…

Поцелуй мамашу, обними папашу

И бери билет на Магадан…

А Поперека попал в аспирантуру, впрочем, ему пророчили ее аж с третьего курса. Но жил он по-прежнему в общежитии, в длинном желтом доме возле глубокого оврага, по дну которого, содрогая землю, проходили круглыми сутками поезда. И вот свела же их тогда судьба.

Друзья Петра в те времена прозвали ее ТСВ — Тумбочкой cо Сластями Внутри — кареглазая, ему под подбородок, с нежным украинским говорком, все время сосала карамельки и угощала желающих. Соня оказалась его первой любовью…

Не дневной, нет — ночной, заполночной. Каждый раз когда в общежитии была пьянка-гулянка, она в темном без горящей лампочки коридоре встречалась ему. Петр обнимал будущую юристку, а она начинала мурлыкать, как кошка. Он не знал, что девушки могут мурлыкать, как кошки.

И каким-то образом она увлекла Петра, хотя была не очень умна, более всего занималась спортом и комсомольскими поручениями. Им выделили комнату, они вместе прожили год, он уже сочинил диссертацию, а она заканчивала пятый курс. Слава богу, ребенка не успели родить — во время долгого отсутствия Петра (Поперека уехал в Москву, в лабораторию Прохорова), она успела изменить ему с секретарем комитета комсомола университета Васей Кошкиным, о чем ему честно доложил сам Кошкин.

Безо всяких скандалов Петр сказал Соне:

— Дело житейское. Брысь.

И она, обиженно задрав носик, ушла, и немедленно вышла замуж за того секретаря. А через год или два Вася Кошкин помер от туберкулеза, чахлый был, как Феликс Эдмундович, хотя и горячий малый, и Соня снова оказалась свободна. Но к этому времени, говорят, переменилась — стала суровой, в партию вступила, стала судьей в одном из районов и более не попадалась на глаза Попереке. Но зачем-то перебралась тоже из Новосибирска в Красносибирск. Не за Петром же Платоновичем следом?!

Ныне Софья Пантелеевна расцвела — или это макияж? Как будто с дальнего юга, смуглая и пышная, вся сверкает серебряными капельками жемчугов и серебра в ушах и на шее. Раньше облик Сони был скромнее, тусклее. Но говорит она вновь, как в юности, мурлыча в нос.

— Нет, в самом деле, что тут делаешь? — спросила она, когда они вместе вышли из лифта на девятом этаже. — Если идешь качать права, напрасно. Они этого только и ждут.

«Так это твои друзья!» — хотел он крикнуть! Он знал: теперь она замужем за известным финансовым воротилой, членом обкома КПРФ Копаловым. И конечно же, не может быть — по определению — на стороне Попереки. Или все же остатки прежней нежности поспособствуют тому, что Петр Платонович кое-что у нее выведает?

Нервно дернув шеей, он ничего ей не ответил. И она долго смотрела на него. Она всегда медленно соображала, эта сладостная Тумбочка со Сластями Внутри, но в здравом смысле ей не откажешь. Хотя странная у Сони судьба: нынешний муж — коммунист, первый муж — вольный забияка. Душа плывет между Сциллой и Харибдой? Так любила она говорить, объясняя Петру некие политические новости прежнего времени. Между свинством и харизмой, ха-ха. В самом деле, пусть не думает, что растерялся и жить уже не хочет!

— Анекдот слышала про новых русских? — Поперека, склонясь и скалясь, как прежде неугомонный, забормотал ей на ушко. — Слышь, Вован, это ты мне на пейджер сообщение кинул? — Ну-ка покажь… Не, не я, почерк не мой.

— Кстати, моего мужа зовут Владимир… но он не такой… — И Соня снова замолчала. И наконец, мигнув глубоко сидящими маслянистыми глазками (это она приняла решение), она заявила. — Сочувствую, но помогать тебе не буду.

Ох, какая принципиальная. Или мстительная. Поскольку в расставании всегда мужчина виноват…

— А я и не нуждаюсь в помощи! — рассмеялся Поперека. — Разве я когда-нибудь был похож на человека, который нуждается в помощи?! — И повернулся, и пошел-позапрыгал по гулкой лестнице вниз. И на шестом этаже вынырнул в коридор и сходу набрел на приемную редакции «большой газеты».

Здесь сидела за компьютером и телефонами томная девица в платье, подпиравшем грудь и с декольте, над которым роскошно белело нечто, напоминающее развернутый на два полушария атлас Земли. Увидев Попереку, она побледнела.

— Вы… к Игорю Александровичу?.. — пролепетала она. Она, конечно, узнала профессора. Да в редакции наверняка уже состоялся разговор о сомнительной публикации. — Его н-нет…

Петр Платонович дружелюбно улыбнулся.

— Деточка, я не за тем. Позовите сюда автора… я ему пару слов — и пойду. Бить не буду.

Ни словом не возразив, не валяя ваньку (мол, о ком это вы говорите?), она розовыми ноготками набрала номер и тихо бросила в трубку:

— Олег Витальевич… сойдите к нам еще раз… на минуту…

Положила трубу и, слегка покраснев, потупилась.

Через пару минут за спиной Попереки кто-то появился, тяжело дыша.

— Это вы Карсавин? — спросил Петр Платонович не оглядываясь.

— Д-да, — отвечал вошедший.

— Станислав Ежи Лец сказал: знаешь ли ты пароль, чтобы войти в себя?

— Вы… вы из прокуратуры?

— Йес, — вдруг веселея буркнул Поперека. — Что будем делать?

Юноша молчал. И Петр Платонович медленно обернулся к нему. Мгновенно признав его, Карсавин качнулся, словно его ударили. Но Поперека уже не улыбался, не мог улыбаться. Уставясь невидящим закаменевшим лицом на юношу, он пробормотал:

— Я вас, сударь, хотел бы вызвать на дуэль… но вы обосретесь в первую минуту, так как понимаете — я не промахиваюсь. Выйдите на улице и ждите меня — я вам скажу всего лишь пару фраз, и мы расстанемся. Пошел вон! — зарычал Попрека.

Молодой журналист, жалобно сморщив плоское лицо, вышел из приемной. Поперека постарался как можно более ласково посмотреть на девицу:

— Вашему главному редактору привет.

— Вы… будете в суд подавать? — спросила девица. — Я думаю, Игорь Александрович поймет… произошла ужасная накладка…

«Кстати, неплохо бы содрать с них… именно через суд… но стоит ли?!»

— Вот мой сотовый… — Поперека записал номер на белом краешке одной из газет на столе девицы. — Пусть позвонит.

Олег Карсавин стоял на улице — даже не на крыльце редакции, а за воротами, возле замерших машин.

«Что же мне ему сказать?..» — мелькнуло в голове у Попереки.

— Ну, докладывайте, — только и смог пробормотать он, не глядя на юношу.

— Мой папа ни при чем… — сразу ответил Олег.

— А кто при чем?

Юноша моргал, как от ветра. Он был рослый парень, в джинсах, но шея тонкая, мясистые губы — истинно символ Макдональда — надкушенные… на тонких пальцах два перстня… А мой сын добровольцем, дурачок, воевал в Чечне. Вытаскивал трупы товарищей. Ночами орет: пригнись!.. снайпер!.. Сейчас с заключенными лепит из бетона памятник Петру Первому, сочиняет им письма в стихах домой.

— Я ничего не знаю, — наконец, отвечал Олег. — Мне сказали — я отнес. Я только знаю, наши руководители на вас сердятся.

— За что?! — кажется, наивно воскликнул Поперека. — Я занимаюсь экологией… За что??? — Ох, не унижается ли он сейчас перед этим мальчиком, а в его лице перед вождями местной организации КПРФ? И тут же сменил тональность. — Пошли они, я делом занимаюсь… спасаю Сибирь… Они что, охерели?! Политики-паралитики! Зачем хоронить-то? Ну, обозвали бы.

— Родители прочтут? — выдохнул-догадался юноша.

— Нету у меня родителей! — вдруг багровея, завопил Поперека. — Пшел вон, коза безрогая! Я тогда, блин, и сам займусь политикой! Так и передай!

И кипя от слепого гнева (кому он говорил только что свои слова? В пустоту!), подняв воротник куртки до ушей, Поперека поехал в Академгородок.

7

В лаборатории все были на месте, мирно тикали электронные часы в простенке над стационарным измерителем гамма-излучения, цвел мелкими розовыми цветочками кактус на столе возле компьютера, у герани в горшке на подоконнике ее красные, словно тряпичные лепестки скукожились, некоторые потемнели и уже отвалились.

Ни с кем не разговаривая, Петр Платонович включил компьютер, попытался продолжить работу над статьей. Но в дверь, там, в лаборатории, постучали — Рабин негромко спросил «кто?» и, подойдя к фанерке ближней двери, прошелестел:

— Карсавин…

«Наверное, сын позвонил», — подумал Поперека, и оказался прав.

Только Карсавин не сразу начал разговор. Он хмуро прошелся по крохотному кабинету коллеги, постоял, глядя в окно на пасмурное небо. Наконец, повернулся к Петру Платоновичу.

— Стыдно. Я приношу вам извинения. Не думал, что мой отпрыск может быть замешан в такую историю. Хотя я ему еще летом говорил — газета экстремистского толка… лучше бы пошел он в «Бирюльки», бульварная, но все же там интеллигенция. Я, собственно, зашел к вам объяснить, почему предпринята такая акция. Сугубо с моей точки рения. Но не думаю, чтобы я ошибался. Позвольте? — он кивнул на стул.

— Конечно, — встрепенулся Поперека. — Виталий Олегович, пожалуйста. — И как бы даже пожаловался. — Я недоумеваю.

— Итак, вы человек, с моей точки зрения, безукоризненной честности и порядочности. И ни о ком в последнее время гласно плохо не говорили, хотя в прежние годы ваш остренький язык… М-да. Так почему они решили ударить по вам? — Он достал трубку из кармана и медленно, прямо как Сталин в кинофильмах, раскурил ее. Умеет держать паузу. Помолчав, продолжил. — Вы занимаетесь святым делом. Отодвинули работы по плазме, решили спасать город, область. Кто-то говорит: популизм, но я-то прекрасно понимаю, на какой пороховой бочке мы оказались. Так почему?.. Не из зависти же!

Он пыхнул сладковатым дымом в сторону.

— Я полагаю, вот почему. Говорю, как патриот патриоту… вы же не уехали, хотя вас приглашали, я знаю… Итак, не кажется ли вам, Петр Платонович, что наша страна оказалась перед лицом новой революции… и боюсь, довольно страшной?

— Революции? — усмехнулся Поперека.

— Не улыбайтесь, не улыбайтесь. Да, революции. Да. Всему виной грабительская приватизация. Все наши недра, богатства разворованы десятью ловкими людьми, которые в обмен на это поддержали Ельцина… а страна все более нищает… а наши олигархи уже в мировых списках занимают первые места…

— Позвольте, — не мог не прервать гостя Петр Платонович. — Но там все больше бывшие комсомольские и партийные лидеры…

— Не только. Но даже если. Тем более. Пришло время размежеваться. Пришло время срочно строить ряды, ибо запахло кровью и порохом. Поверьте мне, Петя, я мирный человек, я, кстати, партбилет не сжигал, но и не был никогда в первых рядах. Мне что — не мешали бы науке. Но сейчас, когда зашаталось всё государство, нужно куда-то примыкать.

— Я в КПРФ никогда не вступлю!.. — замычал Поперека, чувствуя, как снова каменеет от злости его лицо. Чтобы не дергалась жилка на шее, подтянул правое плечо.

Красавин поднялся и отошел, поскрипывая коленками, на два-три шага, словно для того, чтобы более внимательно оглядеть молодого еще коллегу.

— А кто вам сказал, что непременно надо в КПРФ? Хотя, разумеется, там бы от вас не отказались. Идите к левым патриотам… да хоть к либеральным демократам! Но тогда будет понятно, как относиться к вам. Как объяснять любые ваши действия. — Он медленно улыбнулся, перемещая чубук трубки из одного угла рта в другой. — То есть, даже хорошее ваше дело будет объяснено происками той или иной партии, опять же популизмом той или иной партии. Но нельзя оставаться сегодня свободным и независимым.

— Я свободный волк, — процедил Поперека. — Что же в этом дурного?

— Я не считаю, что это дурно, но, учитывая то, что я сказал, вступайте, куда угодно. Это как на войне. Если вы солдат той или иной страны, вас берут в плен и обменивают на своих. Но если вы непонятно кто…

«Какое-то безумие. Неужели старик всерьез?!»

— Могут просто пристрелить?.. — закончил фразу гостя Петр Платонович.

— В известном смысле, — кивнул Виталий Олегович, выпуская в потолок струю сладковатого дыма, от которого уже мутило Попереку. — А насчет публикации… я думаю, не нужно вам подавать в суд на газету… договоритесь интеллигентно. Я звонил, они готовы заплатить за моральный ущерб. Просите тысяч десять, они дадут.

— Мне не нужны их деньги, — ответил Поперека.

— Я говорю о долларах, — уточнил без улыбки Карсавин. — Почему не взять? За все надо платить. А мой сын при мне извинится. Хотя писал эту гнусность, конечно, не он. Мальчика просто подставили. — Карсавин покрутил в воздухе трубкой. — Понимаете… библейская ситуация… кто не с нами, тот против нас… Купить вас не могут, это я доподлинно знаю. Остается ошеломить, чтобы толкнуть вас на какие-то действия в смысле выбора своего берега. Повторяю, я не сторонник таких методов. Но если уж случилось, вы должны знать мотивы.

Величественно кивнув, академик, наконец, ушел. Поперека открыл раму окна.

Надо же, Виталий Олегович уже в редакцию позвонил. И откуда у газеты такие деньги? Но если и требовать, надо требовать с заказчиков? А как докажешь? Ладно, черт с ними. А вот то, что поведал академик, любопытно. Неужто грядет новый 17-ый год?! С ума сходят политики. Но я ни в какую партию не пойду.

Только задумался Поперека над научной статьей, как зазвонил на столе телефон.

— Это Сойкина Елена, движение «Единая Россия», — представился звонкий голос. — Мы с возмущением узнали, что…

— Не нужно… — буркнул Поперека и бросил трубку. «Самозванцы! Тоже! Понавешали по городу плакаты… будто бы берут под свой контроль выплату зарплат и пенсий трудящимся… Вы бы хоть узнали, сколько получают профессора, и когда получали последнюю зарплату?»

Телефон зазвенел снова, и Поперека снова бросил трубку. И пошел домой.

Выбрав путь через березовую рощу, чтобы меньше встречать людей, он подумал: хорошо, что мать никогда уже не прочтет этой публикации, а отец далеко, в соседней области, и ему не до сына… с молодой женой живет. И не стыдно?

А тебе? Третий или, вернее, четвертый раз женат (на Наталье — после Люси — второй раз) — не стыдно? Тумбочка была твоей женой — не стыдно? И еще, бог свидетель, сегодня секунды растерянно стоял перед ней. Уж не ожидал ли, что она возьмется помочь тебе? Тебе что, еще и твои бабы должны помогать? Тебе, железному кобелю-волку, как ласково тебя называла в год нелепой совместной жизни бывшая одноклассница Люся….

А разговор со стариком Карсавиным весьма интересен. Если я буду в какой-нибудь другой партии, что все мои претензии в адрес КПРФ будут восприниматься логично и спокойно. А если я независим — непонятно, зачем я веду ту или иную работу. Стало быть, надо определяться?

Я — определился навсегда. Я — свободный человек.

8

Эту ночь он провел в бывшей квартире матери. Петр Платонович с Натальей лет двенадцать назад, когда сами вновь сошлись, помогли ей продать родной домик на станции Беглецы, где она осталась одна, и купить однокомнатную квартиру в Академгородке, в доме на самом краю застроек, над рекой. Мать радовалась новому месту, не могла надышаться воздухом живой тайги и большой воды, но болезнь уже забирала ее…

После ее смерти Поперека как-то обыденно и бегло собрал свою одежку и перешел жить сюда. Сказал Наталье, что хочет в одиночестве поработать, будет писать монографию, иной раз навещая жену и детей. Но оба понимали — это вновь распад семьи, или полураспад. Впрочем, Наталья не удерживала. Он, кажется, ей окончательно надоел своими воспаленными рассуждениями обо всем на свете.

Когда он уходил на квартиру матери, сын словно бы пошутил вослед:

— Ты уже развалина. Думал, мне предложишь.

— Зачем?

— А я женюсь.

— Так ты сначала жену найди, — усмехнулся Поперека, слегка обидевшись за «развалину». — Деньги — что, они по улицам лежат, а невесту так вот сразу не найдешь, — процитировал он где-то прочитанные строки.

Речь в рифму Кирилла всегда убеждает. Склонил голову, ничего не сказал.

А жена есть жена, как говаривал Чехов, мы только добавим: врач есть врач. Наталья раз в месяц, предварительно позвонив, приходила сюда, чтобы основательно прибраться в квартире. Нет, Поперека не терпел грязи, пыль протирал, где видел ее, но, рассеянный и нетерпеливый, все же запускал жилье. И Наталья, притащив старый визжащий пылесос «Ракета», молча пылесосила ее, мыла и, забрав грязное белье, уходила.

Ни разу он ее здесь не оставил ночевать. Правда, несколько раз поначалу все-таки являлся с ночевкой на старую квартиру — в связи с ее днем рождения, а также по случаю ее болезни. Но спали врозь. Странные у них сложились отношения с того дня, как он перешел сюда жить.

Вот уж скоро четыре года…

Надо сказать, и потаскушек сюда Петр Платонович не водил. Пару раз залетал в гостях в чужие, сладко пахнущие духами кровати моложавых дам (в основном преподавательниц университета, для которых он был все еще, кажется, культовой фигурой…), но не более. Силы оставались, да скучно сделалось это занятие — бессмысленная трата сил, вроде демонстрационного перпетуум мобиле… Он жил всегда на перезаводе — носился, как вихрь, кратко спорил, ссорился со всеми подряд. Таким его воспитали, как это он теперь сам понимал, в Новосибирске, в Институте ядерной физики.

Там, на семинарах Будкера, прямое и резкое суждение любого участника, даже аспиранта, не считалось оскорблением для человека, который отстаивает сомнительную идею, пусть он хоть академик. Здесь же, если скажешь «ерунда» или даже мягче: «этого никак не может быть», коллега воспринимает твои слова как личный выпад. Этим людям посидеть бы хоть полгода в ИЯФе…

Хотя, говорят, ИЯФ нынче стал другой… одних уж нет, а тех долечат, как шутит по телефону бывший руководитель Попереки Игорь Евдокимов…

Но все равно тянет в ПЕРВЫЙ Академгородок. Петр Платонович не раз уже думал о том, что, может быть, зря переехал в Красносибирск, в этот длинный город с черными трубами, до недавней поры закрытый для иностранцев, окруженный еще более засекреченными городочками. Но если честно — провинция с цветочными горшками в окнах. Да и всё бы ничего, если бы государство успело помочь оборудовать здесь лабораторию по плазме, такую же, как в Новосибирске. Но переезд Попереки совпал по времени со сломом всей нашей «системы», и он оказался как в ловушке — во власти своего собственного обещания поднимать здесь науку. А он всегда держал слово…

Сегодня ночью, валяясь одетым на нераскрытой тахте, он пытался думать об организации новых экспериментов в лаборатории, но поминутно возвращался мыслями к гнусной публикации в газете, зло скрипел зубами и бросался читать вперемешку Монтеня и Книгу Иова из Ветхого завета. В трубах, в батарее журчала вода — проверяют наполнение? Или это снова в голове шумит?

Оскалился, достал из шкафчика бутылку коньяка, налил стакан, выпил…

Зазвонил городской телефон — Петр Платонович, помедлив, поднял трубку.

— Это я, Говоров… Александр Иванович… мы в аэропорту виделись… Вам не звонила ваша сестра?

— Какая сестра?.. А. Еще нет, — ответил Поперека. — Но я помню.

— Вы знаете, что она сошла в Праге?

— Да?!

— Сказала: хочет посмотреть город и сама доберется. А я так надеялся, что навестит мою жену… у нее сильные головные боли… они по списку в одном пансионате.

— Да? Как позвонит, я попрошу. Я помню.

— Спасибо. Я перезвоню?

Телефон среди ночи трезвонил еще раза три, но Петр Платонович больше не откликался. Наверное, по поводу «некролога». Ближе к полуночи из интереса (все-таки тщеславный ты, собака!) включил сотовый — тот сию секунду замурлыкал. На линии (в эфире, ха-ха!.. как ангел с крылышками висела…) жена Наталья.

— Ну как ты? Не бери в голову.

— Согласен. Только в антиместо. Извини. Вознесенский.

— Ничего. Если что, я в больнице.

— О’кей.

Он уже намеревался выключить свет, как в дверь тихо постучали.

Кто бы это мог быть? Ужасно, если Люся. Не отцепишься. Может быть, стихи притащила, посвященные врагам Попереки? Однажды она сочинила, когда пошел слух, что некие враги собираются завалить его докторскую диссертацию.

Не смейте трогать Попереку!

В вас дух познания потух!

А то вам будет кукареку

И ночью огненный петух!

Постучали снова. Он затаился, но снова стук. Может быть, из-за двери успели расслышать, как он говорил по телефону.

— Кто? — глухо спросил Петр Платонович. — Я уже сплю.

— Извини, тогда я завтра… — это был Рабин.

Завтра, кстати, суббота.

— Ну заходи.

Пьяный еврей — это всегда смешно. Рабин напивается очень редко, но почему-то сегодня перестарался, еле на ногах держится. Стоя в дверях, похож то ли музыкальный ключ, то ли на доллар.

— Ну, проходи, проходи.

Рабин с красными волосами (все уверены, что это парик!) прошелестел мимо в пространстве, легко опустился на стул, поднял соловые иудейские глаза.

— Что-нибудь случилось?

У Рабина жена украинка, вот уже года три донимает его, чтобы они уехали в Израиль. А он не хочет. Его возражения Попереке известны давно. Во-первых, Толя не знает языка. Во-вторых, там опять идет война. В третьих, у него тут интересная работа в лаборатории Петра. А она ему в ответ кричит, уткнув руки в боки: во-первы’х, там бохато живуть. Во-вторых, диты станут людями. В-третьих, не понравится — вернемся… Он в ответ: уезжая, мы продадим квартиру… ты уверена, что, вернувшись, сможем купить новую? Там-то ведь дадут жилье в долг. А она смеется над ним: трус. Ты не еврей, ты москаль!

— Ну, чего ты хотел сказать? — спросил Поперека полуночного гостя. — Я пить не буду.

— Это из-за меня… — промямлил Анатолий, мигнув трагическими глазами, напомнившими Попереке проворачивающиеся нули на табло аэропорта.

— Что?

— В твоем некрологе насчет синагоги. Это из-за того, что я у тебя работаю.

Поперека расхохотался.

— А как насчет мусульманского кладбища? Где у нас татары? Впрочем, все русские в прошлом татары. Ну, кроме тех, кто в скитах отсиделся. Хочешь анекдот? Еврей приехал в Израиль, пожил год и говорит священнику. «В России я жидовская могда, здесь я русская сволочь. Где я, ребе, мог бы быть просто человеком?» — И поскольку Рабин был пьян, твердо, по слогам ему отчеканил. — Ты тут ни при чем. Кстати, у многих коммунистов жены еврейки. Мода началась с Брежнева.

— А за что же они тебя?! Надо подумать.

— Иди спи, дорогой.

— Не надо мне говорить «дорогой». Я не в ресторане. Думаешь, если я выпил, не соображаю ничего? — Рабин помотал перед лицом Попереки пальцем. — Когда я выпью, я смелый. Смело мыслю.

Петр Платонович грустно улыбнулся. Он любил этого «чахлика». А что касается хмельной смелости, у него, у Попереки, всё было наоборот — если он напивался пьян, он начинал ощущать себя полной бездарностью, жизнь казалась бессмысленной, и он мог даже заплакать, поразив тех, кто привык к Попереке самоуверенному и сильному. Но переоценивать эту его слабость не следовало, особенно врагам…

— А знаешь… — Рабин всё морщил и морщил лоб. — А ведь они тебя уже кусали.

— Кто?

— «Дуповцы». Ты, конечно, не обратил внимание… но когда ты год назад вез образцы в Женеву и тебя тормознули на таможне…

— Ну, пропустили же!

— Ты улетел, а тут без тебя… заметку тиснули: «К буржуям с доносом!» Дескать, за своими тридцатью сребренниками. Мы тебе потом и не показывали…

Лицо Попереки вмиг посерело.

— Да что же они, суки?! Если у нас нет пока хороших приборов… так и жить, блядь, среди светящейся земли, пока их дети мутантами не вырастут?! Тогда и спохватятся?!

— Секретность, — значительно кивнул Рабин. — Могли и арестовать.

— Да? Это как в анекдоте о Ленине. Дедушка, а ты Ленина правда знал? А как же, внучек. И какой он был? Он был гуманный. Вот иду я утром, а он на крылечке сидит, броется. Здравствуйте, говорю, Владимир Ильич. Здравствуй, говорит, Витёк. А ведь мог бы и зарезать. Они что, думают, я и в самом деле продался Америке? Все их секреты отдал… Да в их атомный город спокойно можно пройти… — он мстительно задумался. — Знаешь, что?

— Что?.. — Рабин слегка испугался. — Не надо.

Петр Платонович, удивленно глядя на него, откинулся на спинку дивана.

— А сам говорил — всегда готов помочь.

— Помочь — помогу, — туманно ответил приятель.

— Завтра мы с тобой поедем в тайгу. Походим вокруг зоны, ты — с «Беллой», а я с «другом». — Имелся в виду более точный, чем «Белла», широкодиапазонный дозиметр «ДРГ-01М1». — Сейчас бардак, да еще суббота… никто не обратит внимание. Вроде бы за брусникой пойдем. Согласен? Ну, согласен, нет? Ну, решайся!

Рабин подумал и кивнул огненной головой, едва не ударивши лбом о настольную лампу. Так и договорились.

9

На высоком крыльце железнодорожного вокзала из каменной урны валил желтый дым — кто-то подпалил сор, и народ бежал, кашляя, сквозь это облако. Поперека не мог, конечно, пройти мимо — ругаясь сквозь зубы, он пометался по вокзалу, нашел под лестницей за дверью худенькую пьяноватую уборщицу с фиолетовыми волосами (она сидела и курила), схватил у нее ведро, с грохотом налил воды из крана и, выбежав, вылил на пламя. И заорал уборщице:

— Будешь еще спать — вылетишь с работы!

Затем на площади Поперека и Рабин купили билеты и сели в старый «Икарус», идущий до районного центра Батьковщина. Оттуда на попутных можно добраться до заброшенного села Батьки, а далее — тайга и колючая проволока, во многих местах подмятая тракторами или порезанная умельцами, которые ходили даже в самые строгие годы за белыми грибами в Красный бор.

По дороге Поперека, никогда не терявший попусту время, читал московскую газету «Коммерсантъ», а Рабин, страдая похмельем, разминал по очереди пальцы и тер, оттягивая, мочки ушей. Ему объяснила вторая и последняя жена Попереки Наталья, что это верный способ разогнать кровь.

Возле ног Попереки лежал полупустой широкий рюкзак, а на коленях Рабина — взятая им по просьбе друга портативная телекамера «Панасоник».

Некая бабуля лет шестидесяти, еще крепкая, с волевым взглядом, с белесыми усиками, изумленно разглядывала худого Анатолия.

— Тебя жена не кормит? Хочешь, пирога дам, доченьку не застала, обратно везу.

— Спасибо, — Рабин помотал как гусь узкой головой. — А почему не застали?

— Ключ под половик не кладет, а куда умотала?.. и записки нет. А я-то и писала ей, и звонила из райцентра, что приеду. Ветер в голове.

— Может, замуж вышла, а от тебя скрывает… — откликнулся дед с калининской бородкой. Но дородная бабка, покосившись на него, даже не удостоила ответом… А вот Рабина продолжала уговаривать. — Бледный такой. Могу и чашку налить.

— Чашку? — переспросил Рабин, но очень тихо, чтобы не расслышал Поперека.

Бабка, поняв по его взгляду, чего остерегается Анатолий, молча отвернула крышечку с бутылки и, плеснув какой-то желтоватой жидкости в фарфоровую треснутую чашку, подала физику.

Рабин быстро выпил, отдал чашку и полузакрыл глаза. Вспомнил, что надо поблагодарить:

— Спасибо. — И как многие люди, которые совершили неблаговидный поступок или преступление, но остерегающиеся, не заметил ли этого проницательный милиционер, почему-то непременно обращаются именно к этому милиционеру с небрежной просьбой прикурить или даже просто так, с необязательными словами, так и Рабин вдруг изобразив живейший интерес на лице, спросил у Попереки. — Петя, а как ты познакомился со своей Натальей?

Оторвавшись от газеты, тот блеснул взглядом. Уж конечно же, он рассказывал Толе, как он познакомился с Натальей. Но, может быть, послушав еще раз, он сам хочет что-то рассказать.

— На танцах. Я же очень любил танцевать, особенно латиноамериканскую классику… рок-н-ролл, конечно. В Новосибе, на Красном проспекте, в огромном холле театра проводили с помпой конкурс. Я отрабатывал медленное танго с нашей аспиранткой, ну, представляешь — головка дамы до полу… а Наталья — с каким-то белокурым, с розовыми ушами. Мы раз переглянулись, два… а когда объявили, что я занял третье место, а она седьмое, под прощальную музычку подошел к ней.

— Красивая она тогда была?

— Она и сейчас… — чуть нахмурился Петр Платонович. — Что меня поразило, особенно после моей первой подруги Сони. Ножки литые, стан тонкий и гибкий, глаза умные… ну, будущий врач! Мгновенно подлаживается под малейшее твое движение… ну, как шелк вокруг кулака… Конечно, носик длинноват, но, когда высоко вскинет голову, это даже очень красиво.

— Намекаешь, что мы евреи.

— Опять! — И сердито зашипел. — Я обожаю евреев! Они трудяги! А если кто не трудяга, то очаровательный остроумный алкаш. Как ты!

— Значит, заметил… — заныл Рабин. — Но я немного. Спасибо вам, тетенька!

Но бабка уже дремала, обняв свою сумку на коленях.

По приезде на конечную остановку охмелевший и оживший Анатолий словно впервые увидел на спине друга рюкзак и не смог скрыть недоумения: зачем и куда такой большой?

Поперека сквозь зубы, уже злясь на что-то, негромко отвечал:

— С этой минуты включи камеру и снимай все мои движения. — И подмигнул.

Рабин растерянно вытащил из кожуха аппарат и, включив, нажал на «REC».

В сторону тайги шел грязный грузовик с разболтанными бортами. Поперека поднял руку с зажатой синей денежкой — 50 рублей.

Зоркий шофер кивнул, затормозил — в кабине у него уже сидели два стальнозубых парня, в кузове спал на тулупе пьяный дед. Сели на железный пол рядом, и ГАЗ-51 поскакал дальше.

Через полчаса ученые соскочили с грузовика — машина шла вправо, не по пути.

Поперека быстро зашагал по дугообразной улочке, оглядывая сгнившую заброшенную деревеньку.

— За мной, — командовал он. — Толя, где-нибудь кирпич видишь?

— Кирпич?

— Лучше даже два.

— Два? Зачем?

На месте пожарища они нашли кучу черных старых кирпичей с горбиками перекаленного раствора.

— Снимай, снимай… — бормотал Поперека, складывая два кирпича в темный пакет, затем в тряпичную сумку. Вынул из рюкзака провода, сунул концы также в сумку и обмотал крепко крест-накрест толстой рыболовной леской. Затем вытащил из рюкзака тикающий будильник, присоединил провода к его ножкам, и прижав его к серой сумке, обвязал той же рыболовной леской.

Рабин хмыкнул. Получилось нечто похожее на мину с часовым механизмом.

— Зачем? — спросил он, хотя уже и догадался.

— У тебя записывает? — зло спросил Поперека, кивая на видеокамеру.

— Всё о’кей, — развеселился Рабин, хотя от страха руки у него задрожали. — Что, прямо так и пойдем на территорию?..

— Так и пойдем, — сказал Петр Платонович, глядя в объектив, — посмотрим, как работает их хваленая секретность. — Буржуев они испугались, суки! Да тут летом по ягоды все соседние села ходят, а осенью за шишками и за брусникой…

Они вошли в березовый лес, а вскоре оказались и в тайге, где преобладали сосны, ели, малинник. Поперека уверенно шагал по тропе, которая виляла, вела поверх обнаженных сосновых корней, похожих на мертвых осьминогов, спускалась в лощины, в кустарник, и возносилась наверх.

— А ты снимай, снимай, — повторял Поперека, оглядываясь и ухмыляясь, как бес. — Чтобы все было задокументировано.

Они через часа два вышли к мелкой речке, пробежали по галечнику до старого дерева, рухнувшего как раз поперек течения. А далее перед ними предстала черная колючая проволока в два ряда, протянутая через тальник и волчью ягоду от столба к столбу. Столбы уже сгнили, кое-где покосились, а то и держались на весу лишь из-за того, что были обвязаны заградительной проволокой. Пройти через эту преграду не составляло труда, и вскоре ученые НИИ Физики РАН оказались на бетонном пологом берегу огромного искусственного озера — собственно, уже на территории закрытого города.

Разумеется, в гору, туда, где расположен реактор, у них и мысли не было пройти, но вот к хранилищу ядерных отходов почему бы нет?

Сели на рейсовый автобус, причем, Рабин, по требованию Попереки, продолжал снимать на видеокамеру Попереку, рюкзак, автобус, улицы. Если бы это происходило лет семь назад, нашлась бы милиция и немедленно проверила их документы. Но времена были новые, в город без названия уже не раз приезжали американцы, их водили даже в подземные галереи, к реактору (конечно, не в цеха горно-химического комбината, где еще недавно производили — или еще производят? — плутоний). Поэтому на аппарат Рабина обратил внимание только карапуз лет пяти, сидевший у мамы на коленях, он прочел по слогам иноземное слово:

— PA-NA-SO-NIC… — и остался доволен.

Поперека и Рабин сошли с автобуса, Рабин нес включенную камеру небрежно, поматывая возле колена, как если бы она не работала, — на всякий случай, чтобы на конечной дистанции не нашелся все-таки чрезмерно бдительный человек и не остановил их.

Коллеги через пустырь вышли, наконец, к высокому бетонному забору и, оглянувшись — нет никого — остановились. Сделали вид, что вздумали закурить. Поперека еще раз огляделся и, быстро скинув рюкзак, вынул тяжелый муляж взрывчатки с часовым механизмом.

— Снимай же, ты!.. — прорычал Петр Платонович. — Чтобы вон те фонари было видно! Чтоб не сказали потом — мол, в другом городе разыграли операцию! Да, еще… — Он достал из кармана рюкзака дозиметр, включил. — Сюда!.. Видишь? Ничего себе фон!..

Бледный от волнения, Рабин торопливо водил объективом, чтобы всё попало на пленку: и принесенный груз, и данные дозиметра, и лицо друга-ученого, и бетонный забор, и фонари над ним. И стал пятиться, продолжая снимать, следуя яростному шепоту Попереки:

— Это документ! Давай-давай!.. фиксируй!..

Но как раз в этот момент в поисковом «глазке» видеокамеры кадр замигал и потух — сел аккумулятор.

— Ах черт!..

Но главное успели снять.

Обратный путь занял немного времени, да и страх все же подгонял — два друга успели до наступления темноты к автобусу. Им даже пришлось в селе Батьковщина подождать с полчаса, покуда наберется народ с белыми мешками из-под сахара (везут в город картошку и морковь) и рюкзаками, в которых возятся поросята и куры.

Вечером Петр Платонович позвонил знакомой журналистке с ТВО, Галке Харцевич, та приехала, усатая, веселая, и, быстро накурив в квартире, отсмотрев видеокассету, заорала во все свое воронье горло, что завтра же вечером, блин, в самое золотое время, блин, покажет ошеломленному городу сенсацию — эту попытку взорвать хранилище ОЯТ при полном отсутствии бдительности со стороны хвастливого и могучего Минатома…

10

Он еще спал, когда зазвонил телефон — не слишком ли рано, в половине восьмого? Да и воскресенье, черт побери. Воскресать, подниматься с каменного дна сизого океана еще нет сил — за вчерашний день устал, и опять-таки все эти мерзости ожидают…

Ни свет, ни заря — наверное, неугомонная Люся…

Телефон умолк и снова зазвонил. Это уже серьезнее. Не Наталья ли? А может быть, пресса? Если Галка Харцевич уже успела растрепаться по городу о великой провокации Попереки…

— Слушаю.

— Я из телефон-автомата, — послышалось из трубки. — Ты у себя?

Голос женский, приглушенный. Кто же это?!

— Да я, я… — наконец, узнаваемо замурлыкала Соня. Софья Пантелеевна Кумкина-Поперека-Кошкина… и как ее теперь… Копалова. Странно, что ей надо. — Ты один?

Надо было ответить «нет». Но что-то остановило. Может быть, у Тумбочки со Сластями есть любопытная информация.

— Я сейчас подъеду…

Прибраться в квартире? Нет. Она из мира чиновников, долго тут не задержится. Коммунисты клинья бьют? Велели передать, что публикация не по их вине? И теперь предложат свою крышу?

Но одеться-то надо. Не в трусах же встречать женщину, если даже она твоя первая жена.

Натянув брюки и накинув рубашку, еще босой, он отпер дверь — так быстро явилась Соня. Видимо, звонила из телефон-автоматной будки внизу, возле гастронома.

— Пливет… — слегка шаловливо прошептала Соня, все еще играя в маленькую девочку. — Не ждал?

Ах, Тумбочка со Сластями Внутри. Всему свое время. Наше с тобой времечко ушло, улетело через форточки и коридоры общаги, где царствовали запахи жареной картошки и дешевых одеколонов. Ах, ты и сейчас пахнешь сладкими духами… но не чрезмерно ли?

Она подставила губки дудочкой — все как бы играя, как бы сюда забежала просто так, пару слов сказать по старой дружбе. Но столь рано просто так в гости дамы к одинокому мужчине не приходят. Да и под плащиком с меховым подкладом у нее белая блузка, через которую всякие прелести просвечивают.

Оглянулась, потом очень серьезно, исподлобья посмотрела на Попереку:

— Ты, конечно, удивлен. Да, я многим рискую, придя к тебе… но мой муж сейчас, несмотря на воскресный день, на планерке… а я как бы поехала в юротдел завода… я же консультант на алюминиевом… Но я не побоялась, пришла сказать тебе, чтобы ты поостерегся, не делал в эти дни резких движений. Как бы презрительно восприми удар. Люди уважают силу.

— Резкие движения я только с тобой иногда в постели себе позволял… — хмыкнул Поперека, наливаясь веселой злостью и желанием выпнуть ее под жопку. — Что еще, мадам Коллонтай? Вы с этим явились?

Она обиделась. Она, видимо, прежде чем прийти, серьезно подумала. У нее и любимое выражение было всегда: мне надо подумать… Так вот, подумав и придя, она, кажется, недоумевала, почему же Поперека не радуется ее приходу, не благодарит, на коленях не стоит?

— Странно, — только и пробормотала Соня. — Очень даже странно с твоей стороны. Я для тебя теперь совсем чужая?

«А кто же ты», — хотел резануть Петр Платонович, и вдруг ему стало неловко. Он никогда женщинам не мстил, с женщинами не позволял себе быть хамом.

Только раз ее обидел при людях, когда в университете на вечере бальных танцев (ах, эти танцы! Не уходят из памяти, почти как первый лазер!) он, Поперека, стройный, верткий, как юла, отплясывал под аплодисменты с одной девицей с физмата и получил специальный приз — магнитофон, по тем временам гигантский приз, который он тут же отдал партнерше… а они с Соней были уже муж-жена. И вот она, низенькая, косолапая, подрулила к своему любимому:

— Станцуй и со мной… — он смутился. Это было бы ужасно смешно. Impossible. И он, оскалясь, буркнул. — Дома, дома, в темноте… чтобы никто не видел…

А ей так хотелось пройтись с ним перед всеми по паркету актового зала. Смертельно обиделась, насупилась, как карась.

Точно, как сегодня. И Поперека, пожалев ее, что ли, не долго думая, обхватил пышную, жаркую, и понес к постели — она же для этого пришла? Впрочем, она не сопротивлялась… только когда уже были нагие, вместе, замурлыкала, как в девичестве.

— Зачем ты меня бросил? Я бы тебе помогала… я этих людей хорошо знаю, я бы советы давала…

Как ей объяснить, что ЭТИХ ЛЮДЕЙ она узнала уже позже. И кажется, сообразив это, принялась шептать ему в волосатую грудь:

— Но я тебе буду, буду помогать… ты такой горячий… неосторожный… Мы ведь оба с тобой патриоты? Ведь ты патриот? Ты как Гарибальди…

— Гори-балда?

— Перестань паясничать!

— Это вы паясничаете над паюсной икрой… ладно, прости…

…Когда она ушла, Петр Платонович, морщась, открыл окно нараспашку — чтобы выветрился запах ее дурманных духов.

Телефон долго молчал. Но вечером, когда по телевизору показали документальные кадры, снятые вчера на секретной территории Рабиным, грянули звонки. И Поперека с мстительной усмешкой, почти равнодушно поднимал трубку.

— Да-с?

Были люди, которые его упрекали за эту детскую опасную шалость. Были те, кто хохоча, кричали: молодец! Люся восторженно визжала в трубку, декламируя сочиненные ею стишки:

— В вашу атомную ГЭС Поперека наш залез!

Сын позвонил:

— Ты, папа, глупый. Ты никогда и депутатом не будешь. — Но не верит Петр Платонович, что сын говорит это всерьез — насчет глупости. Сложный мальчик. Может быть, даже восхищается.

И уже поздно вечером в трубке задышала Соня. По мере того, как она говорила, ее голос менялся — становился то жестким, комсомольским, звеняще-стальным, то дрожал и слабел.

— Как ты мог?.. Запомни… я к тебе не приходила… Ты — чужой, ты всю жизнь поперек… Ты враг! Ты хуже врага, потому что ты наш… Ты никого не любишь… ты над всеми смеешься… Я к тебе не приходила… прощай.

11

В понедельник, судя по всему, в городе среди начальства началась паника. Рабин слышал по радио, что администрация области собрала совет безопасности.

Утром во вторник вышел номер «Дочери правды», где огромными буквами по первой полосе шли строки: ПОПЕРЕКА ХУЖЕ ШПИОНА!

Напечатали и фотографию, сделанную, видимо, с экрана телевизора: у бетонной стены — некий груз с проводами и часовым механизмом.

А в большой областной газете «Красносибирская звезда» об инциденте в Атомном городе появились всего семь строчек: «Как сообщает наш корреспондент, известный физик-эколог Поперека П.П., в прошлую субботу с целью проверить уровень охраны Красносибирска-99, прошел в секретную зону через лес возле с. Батьки и оставил возле „мокрого хранилища“ ОЯТ муляж бомбы».

Петр Платонович ожидал чего угодно: что его вызовут куда-нибудь, в ФСБ или прокуратуру, или прямо в лаборатории арестуют, но его не трогали. Телефон разрывался от звонков, и сотовый, если включить, тут же начинал мурлыкать, как Соня в юные годы, но звонили в основном доброжелательно расположенные к нему люди — врачи из группы «Зеленый крест», молодежь из независимого экологического движения. Но кто-то проорал в трубку и такие слова:

— Тебя ЦРУ за сколько купило, падла?! Ты, курва, может, нарочно отвлекаешь, пока твои кореша настоящую бомбу подложат?..

По городу пронесся слух, что помимо муляжа Поперека оставил, но не заснял, конечно, на видеопленку настоящую мину — она была брошена через забор на территорию хранилища. И будто бы не взорвалась лишь потому, что ударилась о кирпич и детонатор отлетел…

Наталья позвонила:

— Петя. Я что хотела сказать. Ложись ко мне… я имею в виду — палату ВИП. Пусть думают: у тебя горячка… не тронут…

— Что?! Думаешь, я их боюсь?!.

— А если и решат, что испугался, — спокойно продолжала врач, — тем более перестанут ожидать от тебя очередных шалостей. Хватит же, Петя! Квиты. Они тебя — ты их.

Своим звонком она застала его в лаборатории. Был четверг. Нужно было работать, работать. Удовлетворенный тем, что он доказал городу, что не помер, и хоронить его рано, Поперека дописывал статью для женевского журнала. Мы вас, гады, на чистую воду выведем. Вы думаете, нас можно втихаря добивать сбросами в реку… Война Минатому!

Решил сделать краткий перерыв, попил кофе с Анатолием Рабиным и Васей Братушкиным и подключился к сети Интернета. Надо посмотреть почту.

Итак, скопилось три письма. Качаем! Откуда же они? Ого! GUR@yahoo.com… От Жоры Гурьянова из Штатов! Да целых два от него! Давно он не писал… аж с весны. Но первым по порядку поступления засвечивается письмо из Института им. Вернадского: последние пробы лаборатории проф. Попреки П.П. показали большой процент урановых, подробности письмом. Надо полагать, нептунием и кюрием дело не ограничилось?! Что же за ЧП произошло некогда на реакторе и когда именно?

Разберемся. Спасибо, Москва. Хорошо, что ты есть. Несмотря на.

Но скорее прочтем послание Жорика, этого очкастого крокодила:

«НЕДОУМЕВАЮ, старина. Ты продался нашим, то есть НЕНАШИМ? Они спят и видят, как вытеснить с атомного рынка Россию. На худой конец по демпинговым ценам ОЯТ перехватит Казахстан. А мы (вы) останемся с носом. Я тут и то не боюсь идти против ЭТИХ, сру я на их ЦРУ… Гурьянов».

Что такое?! Очень резкий для интеллигентного Жорика текст. С чего это он?! Кому я продался? Что во втором?

«Ты оказался куда меньшим патриотом Сибири, чем даже я. Может быть, тебе наши (НЕНАШИ) крепко заплатили? Но ты же знаешь — в конце концов всё всплывает, как цветок. Я огорчен и при встрече тебе не то что руку — ботинок не подам, мадам. Гур».

Невероятно! Что за бред?!! Петр Платонович читал и перечитывал послания своего ближайшего на свете друга, умнейшего физика, уехавшего к великому огорчению Попереки лет семь назад в США и там получившего лабораторию. Его что, дурно информировали? Он что, забыл: Петр человек не продажный? Сам говорил о нем: волк — человек честный. Почему вдруг переменил мнение? Если ему хоть кто-то из Сибири мог что-нибудь написать, то мог написать лишь одну правду: Поперека обнаружил огромную радиоактивную зону за городом и вдоль самой чистой реки Сибири. Разве то, что он категорически против завоза чужих ОЯТ, работает на США? Отчего же тогда американцы поощряют переработку светящейся грязи на чужих территориях? Отчего же американское агентство по атомной энергии тайком от народа России (даже от Госдумы!) заключило позорный сговор с бывшим министром атомной промышленности России Адамовым, чтобы именно к нам везли с территории США ОЯТ? И прознав об этом, Поперека немедленно предложил организовать референдум, за который выступили местные отделения всех партий России, включая КПРФ. Правда, через месяц-полтора проправительственные отказали в поддержке. Но вопрос еще не снят с повестки, как труп с подвески (слова угрюмого Васи Братушкина).

Поперека читал и перечитывал электронные письма от Жоры, и глаза ему жгли стыдные слезы. Неужто старый друг всерьез подозревает в чем-то гнусном? Может быть, неуклюже шутит? Ну, пьян. Ну, настроение дурное. Но в этом случае, как пунктуальный американец, вышедший в Интернет, он должен был поставить после своих текстов игрушечную мордочку с улыбкой:

: —)

Так это делают автоматически ныне все постоянные пользователи всемирной сети. Сущие дети. Сукины дети. Заигравшиеся в свои игры. Ты же и сам недавно, в самые серые дождливые дни, от скуки участвовал в шутливом семинаре и что-то такое брякнул по Интернету по поводу пустой идеи одного коллеги, сравнив ее с открытием нобелевского лауреата Жореса Алферова, а другой твой коллега всерьез воспринял твою похвалу и страшно обиделся: как ты мог?! А все потому, что ты сам забыл тогда пристрочить в конце своего текста смайлик с улыбкой…

Но Жора пунктуальный человек, он ничего не забывает.

— Что нового? — заглянул в кабинет Рабин, изогнувшись вроде интеграла в проеме двери из-за того, что не умещается по высоте.

Петр Платонович, нервно дернув шеей, выключил компьютер. Кажется, некорректно вышел из Мировой сети. Да черт с ней, с аппаратурой! Боже, еще один мерзкий день!

— Все в норме, — улыбнулся Поперека, вертясь на стуле. — Давай опять кофию заварим! Где там Анюта?

Анюты, лаборантки, до сих пор не было (уж не сманили ли ее карсавинцы?). Зазвонил телефон на столе. Рывком протянув руку, опережая готового помочь коллегу, Поперека снял трубку.

— Кто? Всё отлично. Кто?..

— Это я, — ответил тихий голос. Звонила опять жена Наталья. — Мне показалось, у тебя неприятность. Нет?

— Нет, — ответил Поперека. Хотя не в первый раз удивился — у милого врача чутье, как у цыганки. Вот и говорите после этого: люди — не божественные создания, а просто мясо на каблуках.

— Если что, ночевать приходи к нам. С тобой сын хотел поговорить. И дочь звонила… мама взяла трубку, беспокоится… говорит, утром по НТВ показали кусочек фильма, как вы там с Толей… Говорит, с ними опасно шутить.

— Посмотрим, — вызывающим тоном ответил муж и бросил трубку. Нет, он в тот дом не пойдет. Тем более теперь. Ему не нужна жалость. А Наталья запросто уловит по глазам, что Петю кто-то очень близкий обидел…

Только сели пить кофе в левой части лаборатории, возле лазерной установки, вновь заявился в синем халате профессор Карсавин. Из дверей кивнул.

Чувствуя, как чернеет, грубеет лицом, Поперека поднялся. Что, теперь этот господин будет извиняться за Минатом? Или будет упрекать за мальчишество? Надо бы провести его за отгородку, в кабинет, но Карсавин уже открыл рот и помедлил, дожидаясь абсолютного внимания.

— Считываю, вы поступили правильно. — И лишь после эти слов надменным взглядом поздоровался с сотрудниками Попереки. — На то и щука, чтобы карась не дремал. Или наоборот. Короче, я лично в вашем поступке не вижу ничего антипатриотического. Как вы думаете?

Это он уже обращался к сотрудникам Попереки.

Рабин пожал плечами, на лице его была кислая мина, означавшая: зачем вам мнение бедного еврея? Для проформы? Вася же Братушкин странно ухмылялся, глядя на академика. Лишь бы грубость какую не сказал. Вася никого не боится и может иной раз ляпнуть двусмысленную шутку. Но ему всё прощается, он великий изобретатель. Когда не хватает приборов и нет денег — смастерит из ерунды, и работает прибор. Его Карсавин уже не раз приглашал перейти в свою лабораторию с обещанием платить в полтора раза больше, чем Поперека.

— Слушаю, — пропел академик, продолжая глядеть на Братушкина.

— Вы от меня ничего не услышите, — пробормотал Вася. — Нам главное — чтобы картошка была и водки стакан.

Академик поморщился. Можно подумать, что Вася алкоголик. Братушкин пьет, конечно, но не настолько, чтобы мозги потерять.

Красавин, пожав руку Петру Платоновичу, медленно и величаво удалился. Сотрудники некоторое время молчали. Потом Рабин вдруг вскочил, он вспомнил: утром ему домой позвонил некий мужчина и пообещал за телефильм тридцать сребренников, вымазанных говном.

— Я записал голос, — усмехнулся Толя. — Передадим в УВД, там выпускники нашего факультета, найдут.

Поперека отмахнулся, скривившись как от зубной боли.

— Ерунда. — Да и в самом деле, уже не эта телевизионная передача на памяти и не гнусная публикация прошлой недели угнетала душу, а вот эти два письма от старого друга. Как он мог?! И это случайное совпадение — удар за ударом, или не случайное? Сотрудникам показать? Нет.

Работа опять не шла. От великой тоски включил сотовый, тот мгновенно замурлыкал, как Соня, но Петр Платонович не стал слушать — отключил. И все же почувствовал себя немного удовлетворенным: о нем помнят. Ведь номер сотового знают лишь самые близкие люди.

К вечеру малодушно нажал кнопочку. И немедленно телефон ожил, Поперека услышал гнусавый, нараспев голос:

— Ну, как, Петя?! Народ всё знает! Еще не то будет! — и короткие гудки.

Что народ знает? Про письма Гурьянова?! Или про что?.. Снова в голове будто река зашумела. Кровь бросилась в лицо.

Поперека склонился над столом, сильно сжав ладонями виски. Вдруг ему стало мучительно тяжело дышать. Стол накренился, как плот. Включенная в сумеречной лаборатории лампа под потолком полетела, как желтая оса в угол…

Когда Петр Платонович очнулся, он лежал на продавленном диване с торчащими пружинами. Над завлабом тряслась явившаяся к концу дня на работу Анюта, брызгая водой из стакана.

— Перестань… — пробормотал Поперека. — Ты же не поп. Ты меня уже освящаешь? Или соборуешь? Как правильно, Вася?

Стоявший в стороне Братушкин угрюмо покрутил лысоватой головой и ушел. Наклонился Толя Рабин, спросил, произнося слова четко, как иностранец:

— Те-ебе не дат-ть конь-яка? Расширяет.

— Какой коньяк? — возмутилась Анюта. — Надо врача… там занято, но я сейчас…

Поперека хотел брови сдвинуть, а вышло — от боли глаза заблестели.

— Только Наташе не звоните. Встаю. — Шевельнулся. Тело под кожей будто пузырьками наполнено, как бутылка минеральной. Всё болит. Но Петр Платонович все же спустил ноги с дивана. — Все о’кей. Зер гут.

А про себя подумал: кстати, вот так умирают, наверное. Давление? Как это в частушке? «Раньше поднимался хрен, а теперь…» Бум-с — и привет.

Но, кажется, еще жив. Давненько такого не было. Давненько я не играл в шашки. Поднялся на ноги, прошел медленно к плывущему столу, сел.

— Вы что, работать?! — ахнула Анюта.

Он отмахнулся от нее, снова включил компьютер, вышел в сеть. Взглядом подозвал Рабина.

— Посмотри…

— Да-да, — тут же подсел рядом Рабин. — Что?

— От Жорки два письма. Как думаешь, не подделка?

Анатолий долго читал тексты. И долго молчал. Обернувшись к Анюте, Петр Платонович смешно и высоко оскалил зубы, как пес Руслан, когда у него отнимают кость. Анюта поняла: все нормально, ей надо покинуть начальство.

— Не верю, — пробормотал Рабин.

— Тоже мне Константин Сергеевич.

— Нет, правда же, плешь какая-то. Чтобы Гур — такое — тебе?!. Хотя — адрес его?

— Конечно.

— Давай переспроси. Может, хохмит? А смайлик забыл поставить.

Поперека засопел, мотнул головой: нет.

— Почему?

— Потому. — «Жорик пунктуальный человек. Тут другое. Просить объяснений после столь оскорбительных упреков? Унижаться? Нет».

Рабин его понял. Он очень понятливый и добрый, этот Анатолий Рабин.

— Ну, давай я. Напишу: тебя нет в городе, прошу мотивации.

— Он тебе не ответит.

Рабин опустил черные глазища. Наверное, обиделся. Хотя всем известно: Гурьянов высокомерен. Как, впрочем, и Поперека.

— Давай я сам, — резко сказал Петр Платонович. — В таком же духе. — И настрочил текст: «Ты грибов чернобыльских наелся? Или это у тебя возрастное? Ты кому пишешь? Может быть, ошибся адресом? Быстро ответь. Петр».

Электронное письмо ушло. Теперь нужно было ждать. В Америке сейчас три часа ночи. Утром, в девять-десять Гурьянов прочтет и ответит. У нас к тому времени будет десять ночи. Можно поваляться здесь и подождать письма.

В смятении, разбитый, с трудом ворочая руками и ногами, Поперека за Рабиным побрел в буфет — здесь уже уборщица мыла пол. Но Петра Платоновича буфетчица знала, улыбнулась, только в глаза старалась не смотреть: сложный человек Поперека, посочувствуешь — на фиг пошлет.

До поздней ночи Поперека в своем кабинетике писал статью.

— Ты не скоро? — спросил из-за порога Рабин. Всё еще не ушел?! — Я удаляюсь. Всю серию заново перемерил. Всё точно.

— Хорошо.

— Но если я буду нужен…

— Нет.

— В самом деле? — Анатолий все еще не уходит, топчется за спиной. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Беги, беги. Если хочешь, утром встретимся на дорожке.

Странно — в дальнем конце лаборатории еще Вася Братушкин остался. И что он там делает? Тянется запах канифоли. Поскольку время позднее, наверное, мастерит что-нибудь уже для души, для друзей. Может быть, очередную смешную игрушку: поющего Жириновского или собаку, которая отвечает на вопрос «который час» лаем.

В двадцать два часа десять минут Поперека с неприятным холодком в животе снова вышел в Интернет, запросил письма из своего почтового ящика. И ответ уже был. Ответ засветился такой:

«Подтверждаю свои письма. Ты красиво треплешься, что блюдешь интересы России, а на деле именно ты работаешь на Штаты. Сибиряки могли бы получить работу, а в итоге не получат. Получат казахи. Или еще кто. Область могла бы иметь два миллиарда баксов — мало? Или тебе заплатили больше? Стыжусь, что когда-то знал тебя. Гур».

Поперека, плохо видя перед собой, отключил аппарат и пошел вон из лаборатории. Братушкин, кажется, что-то спросил — Петр Платонович ничего не ответил.

Он не мог понять: Жора с ума сошел? Что за бред пишет?! Он, что не понимает, что завоз со всего мира ядерной грязи, да еще строительство завода по его переработке обречет Сибирь на грандиозную опасность? И эти два миллиарда, которые обещает Америка, окажутся не более чем банный лист на обожженном теле Сибири? Да и попадут ли в область эти деньги? Минатом отдаст их в правительство, а там распределят. Москва есть Москва.

Был в мире у Попереки лучший друг, человек с блестящим умом, которому Петр доверял как никому, — и тот вдруг так неприязненно отписал ему.

А на прошлой неделе еще и похоронная публикация.

Или я чего-то не понимаю? Что происходит? Что?..

Он вошел в подъезд бывшей маминой квартиры, сил дожидаться лифта не было — гудит где-то вверху и не идет («Что с этими лифтами?! Надо бы разобраться! Заглянуть в ЖЭК…»), — и быстро потопал по ступеням… сейчас водки выпить… или валокордина… и успокоиться…

Но добраться до пятого этажа не получилось — в гулком подъезде словно все двери грохнули, и Петр Платонович упал лицом в выщербленные бетонные ступени.

12

…Жизнь гениально изобретательна — у чайки в клюве инструмент для опреснения морской воды…

…Опорные плоскости для самолетов даже сейчас, в ХХI веке, срисовывают у птиц, используя до конца еще не понятые специалистами по аэродинамике вторые и третьи ряды кисточек на их крыльях…

…На Амазонке каждые десять километров — схожие по цвету бабочки под одним названием, но разного размера — стремительно меняются виды…

…Он был без сознания, когда в темном без лампочки подъезде старуха-соседка споткнулась об его тело и закричала, испугавшись… из ближайших квартир выглянули другие люди… наконец, вызвали «скорую»…

И Попереку отвезли в областную больницу № 1. В невнятном состоянии он там пришел в себя под капельницей.

Утром его нашла жена — уже не в реанимационной, а в палате на шесть человек — перевалила его на коляску и к себе, в академгородскую больницу.

Окончательно он понял, что живой, что видит что-то и соображает, в палате на наклонной кровати, в одноместной. И рядом сидела в белом халате Наталья.

— У меня что? Инфаркт? — хотел он спросить, но только промычал невнятно. Однако она поняла.

— Нет. Все будет хорошо.

— А ш-ш мееея?.. (А что у меня?)

— Майкрософт. — Это она пытается острить, как вечно острит сам Поперека и все его коллеги-физики. А у самой носик покраснел.

«Микроинсульт», — понял Петр Платонович. А как же мозг? Мозг как??? Моз-з-зг???

— Микро, микро, — успокоила жена. — Шевельни правой рукой.

Он шевельнул. Хотел было поднять…

— Тихо-тихо. Теперь левой.

Он шевельнул и левой, но ему показалось: она словно чугунная.

— Ничего, ничего. Ногами пока не двигай. Лежи. Все пройдет. Да уже и прошло. Бывает хуже.

— Н-не-е… — замычал вдруг Поперека, пытаясь приподняться в постели. Некогда болеть. Что за чушь собачья?! Если в общем всё неплохо… Но вдруг в глазах потемнело, и словно опять в голове река хлынула.

— …Я тебе что сказала? Лежи.

— О-око шшо-обо… (Только с тобой? Пытается шутить, неуёмный.)

Она сидела рядом, глядя на мужа. Лицо у Попереки серое, как бетон, губы желтые, кадык ходит — пить хочет? Или опять что-то сказать желает? Допрыгался, добегался. Всю жизнь в нетерпении, в замоте. Наталья помнит, как испугалась еще в молодости — поговорив однажды с кем-то по телефону, в ярости швырнул об стену трубку, и та разлетелась на железочки да голубые пластмассовые ниточки. Поперека никогда не мог дослушать человека, если тот тянет резину, перемежает слова, несущие информацию, всякими «так сказать», «э-э», «ну». Он и к себе жесток, как чужой себе самому человек, — ощущает каждый бездарно прожитый день на уровне трагедии.

Его, помнится, еще в молодые годы ошеломила повесть Даниила Гранина про ученого Целищева — тот записывал каждый час своей жизни, планировал дела по месяцам на год вперед и проверял их выполнение! Учась в НГУ, Петр никогда не ходил ни на какие общественные собрания — комсомольские, профсоюзные. Если староста группы поймал на выходе, улыбался-скалился, как фотографирующийся американец, блефовал: ему поручили в горкоме ВЛКСМ выступить где-то на заводе… или: приезжает знакомый академик… или: отец вызвал на телефонные переговоры…

Любимое начало любой его фразы — среди любого разговора — слово «нет»:

— Нет. Я считаю…

— Конечно, ты прав, но я…

— Нет, да! Эта формула…

— Контра! — изумлялся ласково его первый наставник, профессор Евдокимов, ныне академик. — И откуда такой взялся? Ты же родился в СССР, при советской власти?! Не досмотрели, не досмотрели органы… не половые, конечно, а те, те…

— Ну и что? — ухмылялся молодой ученый.

Люди, к Попереке не дружелюбные, шипели:

— Невнимателен к товарищам. Бежит — как будто в заднице скипидар.

— А у вас его почему-то нет! — сверкал узкими зубами Поперека. — Ах, вы собираетесь жить триста лет? Да и насчет невнимания… напр-расно. Я вот заметил: у вас сегодня поцарапана мочка уха, неаккуратно брились? На штанине волосы. Выгуливали собаку? — Это всё — уже уходя.

— Шерлок Холмс! Вам бы в милицию пойти.

— Нет, поработаем в науке.

Он мог из кинотеатра выбежать через пару минут, если затащили на примитивный, как амеба, прогнозируемый насквозь фильм. Бывало, уходил из театра со спектакля по ногам, как Евгений Онегин, сердитым шепотом бубня «бездарности». Мог заглянуть на выставку художника и тут же исчезнуть. Ему казалось: вокруг сплошь малоодаренные люди и нечего жечь время на вникание в их серость. Он тосковал по Новосибирску.

«Я и сам серость, так зачем ее множить?!» — бормотал он Наталье.

ТВ он больше не смотрит (если бы там состязались умы, ну, хотя бы как в ранних передачах «Что? Где? Когда?»…), его унижает пошлость, угнетают навязанные стране все эти гнусные шоу с южными мальчиками, хорошо знающими лишь русский мат, и истасканными женщинами с сигаретой в пасти, вся эта грандиозная имитация искренних исповедей о сексе с подставными людьми, готовыми за деньги на что угодно…

Человек достоин только гениального!

Да, но какие бывали и срывы!.. Как раз в год их второй с Натальей женитьбы (ему 34 года, ей 30) Поперека решил, что интересная жизнь кончена… пил неделю и надумал в ванной наложить на себя руки… порезал вены бритвочкой «Нева»… Раньше, в ИЯФе, талантливые работы делал, а здесь, в новом нищем красносибирском Академгородке, ничего невероятного не получается. Не хватает аппаратуры. Общения, зубастого окружения. Ждать, когда подъедет новая молодежь? Обещали Москва и Питер? Ничего, ничего уже не будет — в стране обвал… начало девяностых… каждый предоставлен сам себе…

Но, к счастью, его огромный темперамент не мог смириться с прозябанием. И он нашел занятие себе — и на пользу людям, конечно…

И понятно, любая больница для него — потерянное время. Бездарно потерянное. На четвертый день лежания в палате Поперека уговорил жену, с трудом бубня одно и то же и показывая пальцами нечто вроде квадрата:

— Пиеси фоки… нао… (Принеси фотки. Надо.)

— Уж не прощаться ли надумал? — усмехнулась она, все же понимая, что Поперека задумал что-то другое.

— Как Ленину… — хмыкает. При чем тут Ленин?

Притащила семейный альбом, поставила ему на колени и стала листать, взглядывая на него — он мигал: узнаю… бурчал:

— Ну, коечя… (Ну, конечно). Кия… (Киря.) Ма-а… (Мама.)

Всех помнит.

— Гает пиеси…

— Газет? Не принесу! Тебе мало той публикации?! Нет!!!

Он молча смотрел на нее, взгляд сумрачный и непонятный, как у зимней вороны.

— Приведи сына.

— Сына? Пожалуйста.

Кирилл явился пухлый, все с теми же пошлыми усиками. На левой кисти вытравлено «Чечня», на правой — звезда. А на груди у него, как помнит Поперека, — выколота группа крови — так у всех спецназовцев — B(III)Rh+, под плюсом капелька синяя. Сын рассказывал, что просил нарисовать на руке — врачи не согласились, руку же оторвать может.

— Пиет, — произнес отец.

— Здорово, — откликнулся огромный в сравнении с Петром Платоновичем сын. И мягко пожал руку.

— Можешь идти в мою квартиру, — сказал Петр Платонович.

Кирилл ничего не ответил, сел рядом и смотрел на отца. Может быть, раскаивается, что дерзил ему? Недавно, утром на кухне, как бы между прочим, брякнул:

— Вот придем к власти, мы вас всех, интеллигенцию, повесим.

— Кто мы? — не доверяя показной глупости, пробормотал отец, глотая чай и яростно шурша многослойной газетой.

— Мы, нацболы. — И румяный, с усиками под казачка сын покрутил ложечкой в чашке и с важным видом добавил, как бы даже процитировал напевно. — Не замараны черные наши рубахи.

— Что?! — Поперека вскочил, ухватил двумя пальцами сына за кончик уха. — Что ты плетешь, Киря?! — Даже задохнулся. И едва не вывернул мальчику с хрустом хрящик. — Ты понимаешь, что плетешь?!

Сын застонал, как в детстве, в нос:

— Отпусти! Чё, юмора не понимаешь?..

Жена вошла на кухню, строгая, серьезная:

— Дети… — Удивленно поплескала ресницами. — Укольчики сделать? Немножко сбавить давление?

Отец и сын, склонясь над столом, пыхтели и медленно краснели. Петр Платонович вновь сграбастал отброшенную газету. «Юмор». Ничего себе юмор. Если шутишь, говори сразу, что шутишь, — и без того душа разорвана…

Сын принес в больницу отцу яблок. Он сегодня не надушился одеколоном — знает, что старший Поперека не любит конфетные запахи.

— Выглядишь ты, батя, нормально. А все-таки плохо, что ты ни с кем.

«В каком смысле?» — вскинул брови отец.

— Одинок, как волчара. Пора определяться.

— Да что вы все, спелись? Что, революция скоро?

— Скоро, — убежденно кивнул сын. — Ты можешь смеяться, но она будет.

— И что, в коммунисты идти?

— Да хоть в коммунисты. — И трудно было понять Попереке, шутит сын или серьезно говорит. У него, у Кирилла, характер еще круче, нежели у отца. От матери перенял лукавство, сохранив зычный голос и таранную уверенность отца. — Обрати внимание, ты один из самых знаменитых у нас ученых, а к тебе только родные тащатся. Потому что не знают, как к тебе относиться. А придут — ты еще и обидеть можешь.

Вмешалась, войдя в палату, Наталья.

— Ладно, сын, беги. Ему сейчас уколы будем ставить.

Явилась и медсестра, пышная и румяная, как большой снегирь.

Кирилл, чем-то похожий на нее, подмигнул ей и, немного кривляясь, выпятив живот, парадным шагом зашагал прочь. А подмигнул, конечно, чтобы родителей задеть — у него уже, как сам признавался, имеется зазноба. Узнать бы, кто. Он в городе почти не бывает. Неужто из милиции тоже человек? Не дай бог. Ему нужна нежная, нежная жена… он же контуженный, в него столько ампул церебролизина вогнали военные врачи, да и сама Наталья… у него в голове гематома… до сих пор случаются припадки эпилепсии…

Приход сына невероятно взволновал Попереку. Ему даже показалось, что в глазах слезы. Этого еще не хватало! Ты что, боялся, что он не навестит?!

Нет, тут что-то другое…

— Дай мне сотовый… — трудно проговорил Петр Платонович. И заметив удивление на лице жены, добавил твердо. — Надо!

13

Он прежде всего позвонил старому знакомому, которого лет семь не видел, но который, прощаясь с Поперекой, обещал ему по первой же просьбе любую помощь. Старый знакомый был обязан ему всем своим состоянием, но, увы, ныне оказался недосягаем. Секретарша отвечала, что он «на выезде». Номер сотового отказалась дать. Потом трубку сняла другая секретарша, буркнула, что он улетел в Москву. А вечером мужской голос сообщил, что Выев только что вернулся из Сингапура и поехал в баню.

— А что передать?

Назвав свою фамилию и более ничего не добавив, Петр Платонович бросил трубку.

Однако, ни через час, ни через два господин Выев не откликнулся. Зато неожиданно, к ночи, в больницу пришел Вася Братушкин. Хоть и просил Поперека сотрудников не беспокоиться — он у жены под боком, дело интимное, мешать не надо — приход Василия Матвеевича был все же приятен. Попереке нравился этот прокуренный увалень в пятьдесят лет, со своеобразным юмором (под деревенского дурачка), несомненно талантливый человек, хотя и местной, красносибирской выплавки. Разумеется, тень соперничества все эти годы совместной работы не могла не витать над ними, но что же в этом худого? Разве что никогда они особо не откровенничали один на один. И друг у друга в гостях бывали только в связи с круглыми датами, делящимися на пять.

И в этом смысле визит Василия Матвеевича несколько удивил Попереку. Особенно первая его фраза, когда Братушкин постоял-постоял посреди палаты и как бы только что узрел коллегу, лежащего на больничной койке под капельницей:

— Ты что, так серьезно? — Странно спросил. — Вот гады.

Сел рядом и долго молчал. Лицо у его темное — такое бывает у шоферов в гараже, от мазута и сажи, вены вздулись на висках. Да и в самом деле, человек с работы. Он в свитере, в черных мятых штанах, в тапочках (переобулся на пороге).

— Но ты сам… ничего? — спросил Поперека. — Купаешься?

Братушкин — морж, плавает даже зимой в реке, незамерзающей из-за плотины ГЭС. Несколько раз и вся лаборатория присоединялась к нему, но после того, как Рабин схватил воспаление легких, коллеги больше не рисковали. Поперека, впрочем, никогда ничем не болел — ему некогда. Только вот нынче ни с того, ни с сего. А вернее, набралось — и того, и сего…

Василий Матвеевич угрюмо уставился в угол, но, когда он вдруг тяжело вздохнул, перевел дыхание, Петр Платонович уловил: водкой пахнет, человек выпил, перед тем как прийти в больницу. И это почему-то Попереку тоже тронуло. Может быть, Братушкина мучит то, что вот они, ближайшие сотрудники, не защитили своего завлаба…

Да нет, Братушкин забубнил о другом, играя яблоками желваков:

— Жизнь впустую катит. С-суки, все разворовали. Если бы мне сейчас сорок, Петя, я бы фирму организовал… что-нибудь тонкое ремонтировал… Жил бы нос в табаке. А в те годы, сам помнишь… куда энергию девать. Только на баб. А сейчас… и поговорить не с кем. Правда же, Петя, ты высоко летаешь… — Поперека замычал было в ответ, пытаясь возразить, что неправда, что он здесь, со всеми, просто гонит-торопит время метлой. — А Митька с крыши прыгнул, помнишь? Остоепенило. Мы были как братья.

В прошлом году талантливейший Дмитрий Осипов покончил с собой, среди зимы, в лунную ночь, полетел в небо. Никто так и не понял причин… жена оказалась в отъезде, в доме отдыха «Загорье»… Правда, детей у них не было…

— Абр-рам на западе, или как сказать?.. на юге, живет возле Хеврона, спит с автоматом. На хер ему эта родина? А мне моя?.. А?..

Поперека, приподнявшись на локоть, пораженно слушал — большего патриота, даже ура-патриота, чем Братушкина, среди знакомых здесь ученых и технарей не было. Может быть, его томит обида, что так и не защитил кандидатскую диссертацию? Конечно, он не очень глубоко знает атомную физику, да и в «элементарной» высшей математике путается, но, точно, как пес у таможенников, чувствует, где лежит наркотик, так этот курносый мгновенно определяет в любом, даже малознакомом приборе, где что пробито, как наладить. Мистика!

В молодости, в степях Забайкалья, он служил в армии танкистом. Перед дембелем ему предложили поехать в Афган, пообещали большие деньги, но Вася не согласился. Перед самым уходом на гражданку накуролесил, попал в анекдоты и в газеты — на танке из Борзи пьяный среди ночи покатил в Читу к любимой женщине. Подняли по тревоге едва ли не весь корпус, перехватили, съехавшего в овраг, — недолет, перелет, пауза… Мог угодить в тюрьму, но психиатры сказали, что находился в состоянии аффекта из-за слухов о неверности подруги. А тут еще непонятно каким образом об этой истории узнали и заворковали радиостанции врага. Оказывается, в амурном деле был замешан командир одной части, имевший квартиру как в Чите, так и в Борзе, а поскольку подруга Братушкина снимала комнату в общежитии, то командир молодую тоскующую дурочку легко совратил. В итоге полковника перевели в Баку, а Васю амнистировали.

— А ты-то сюда зачем? Тут болото… — продолжал бормотать Братушкин, глядя мертвым лицом во тьму. — Ты птица важная… летел бы подальше… и уж точно не воспринимал бы всерьез эту фуетень в интернете…

«Ему плохо… — догадался Поперека. — Наверное, у самого что-то случилось. Но как я отсюда могу помочь?»

В последний раз Петр Платонович был у него в гостях весной, на праздновании дня рождения, вместе с сотрудниками. Запомнилось, как бедно в малогабаритной квартире Васи. Хоть и тесно, он почему-то не открыл дверей ни в спальню, ни в комнату сына. По слухам, жена ушла от него в пору очередного братушкинского запоя, а сын, женившись, снял в городе угол и тоже не навещал отца — видимо, не мог простить за мать. В зальчике, где Братушкин, собственно, и жил, в одном углу стоял старый телевизор, в другом тихо осыпалась елка с погасшими лампочками. Спал он на узкой тахте, над изголовьем висела старая ленинградская гитара. Ветхий разноцветный коврик прыжками бегал под ногами людей по скользкому линолеуму.

Братушкин особо переживал разлад с сыном. Он ему на четырнадцатилетие купил мотоцикл (кстати, и Поперека в тот же год купил мотоцикл — марку подсказал Вася), помог мальчику поступить в институт (устраивал за деньги на курсы подготовки). И вот, празднуя свой «полтинник», Вася вдруг заморгал, заплакал, сорвал со стены шестиструнку и запел песни «Боже какими мы были наивными»…

Братушкин играет на любом музыкальном инструменте. Вместе были в гостях у академика Алексеева — Поперека удивился, увидев, как Вася аккуратно исполнил на белом рояле «Фюр Элиз» Бетховена. Такой вот самоучка, пальцы корявые, а точные…

Кстати, с академиком Алексеевым он куда раньше Петра Платоновича познакомился, работал с ним по договору на «оборонку». Алексеев однажды и рассказал Попереке: сразу после армии, наслышанный (наверное, опять-таки по вражескому радио) про гибель наших подводных атомных лодок, Вася написал письмо в Министерство обороны — предложил делать подводные лодки с двумя пусковыми установками — на носу и корме. А не клепать «гробы» на 120 человек — их же легче засечь. И как будто предвидел — ныне матросы боятся на них выходить в море, из лодок сделали береговые АЭС. А ведь можно было бы в самом деле конструировать маневренные, небольшие, с экипажем в три человека в съемной кабине — отстрелялись и отцепились. А пустой небольшой корпус нехай идет на дно…

Академик Алексеев, сверкая очками, помнится, сказал:

— Не ценим своих. Если бы Васька в Америке жил…

На стенах в квартире Братушкина ни одной фотографии. Ни одной картины или эстампа. Плохо живет Вася, одиноко. Стрёмно, как говорит он сам (вместо слова стыдно). А ведь достоин хорошего счастья, одаренный человек. Немногословный. Это сегодня он что-то разворчался. И всё сворачивает на письмо Жоры из Америки.

— Наверно, по пьянке Жора травит… тоскует — вот и обижает… Ты ж сильнее его. Ты бы, конечно, куда выше взлетел… — Далась ему эта высота. — Нет, правда… я же вижу, все время здесь сам по себе… никогда не расскажешь… в Новосибирске-то хорошо было, да? Мне не повезло.

Может быть, не стоило бы Попереке рассказывать о первых своих годах в науке, но Братушкин странным образом засиделся, не уходил, и Петр Платонович, тронутый его визитом в больницу, заговорил неповоротливым языком, пожалуй, таким же трудноразборчивым, как у Васи. Хотя редко он рассказывает о себе, а уж жаловаться на что-нибудь — никогда, Поперека гордый.

— Да, Василий, конечно, повезло. Все зависит, куда в какое время на парашюте приземлишься. Третий курс — специализация. Я оказался на раскаленной сковородке — в Институте ядерной физики! В лаборатории у Игоря Евдокимова, которая лазерами занималась. Естественно, начинаю с нуля. Дуб дубом. Но мы сделали лазер, у него рекордные параметры… ну, сколько мощности с метра длины… сто ватт с метра мы получали… это по договору с институтом атомной физики, еще Александр Николаевич Прохоров был живой… Измерили вероятности переходов… раньше был разнобой в литературе… а наши данные вошли в энциклопедию по лазерам… П-двадцать-ноль один… основной переход для СО-два… и так далее… Потом бац — новая программа, придумали новый тип ловушки… магнитная для будущего термоядерного реактора…

— Бутылочная? — глухо спросил Братушкин, не оборачиваясь. Он слушал!

— Нет! — дергая шеей, оживленнее заговорил Поперека. — Да! Но многопробочная… И как раз в аспирантуру поступил… Ловушка уже была рассчитана… Смирнов, Будкер… а мы должны были сварганить эксперимент… Работа как раз диссертабельная… я два года отдал… Мы начали на полгода позже американцев и на месяц раньше опубликовали результаты, то есть обогнали их… Она для меня, как лучший тест для молодого ученого по физике плазмы. Конечно, Юра, конечно, конечно, конечно!.. повезло, что оказался там… Иногда что-то случайно получается, но сам знаешь — когда много работаешь, желания материализуются… Нас трое вкалывало — я, Евдокимов… и один парень — инженер. Когда народу много, это Чикаго, говорил Евдокимов. А когда группа маленькая, каждый виден, как суслик на лугу. Три — оптимальный вариант. Наш инженер Женя, кстати, недавно приезжал, песни пел в Доме ученых, бард, ты не слушал?.. он сейчас в Америке…

Братушкин угрюмо молчал.

— Вспоминаю те времена, Вася… аппаратуры мало… помню первый цифровой вольтметр, который жужжал, как «феликс» с электроприводом… Веришь — я пальцами вычислял корень квадратный, интеграционные формулы брал на обычном калькуляторе…

— Иди ты!.. — наконец, вскинулся Братушкин, не поворачиваясь к коллеге.

— Честно! Ламповые калькуляторы… да и «феликсы» еще были на первых курсах… строил кривые по точкам… И вот получаем вполне хорошие результаты, с этой маломощной установки на щелочной плазме… потом на водороде, нагрев производится электронным пучком… А жизненная ситуация такая: я в целевой аспирантуре… а распределения нет…. как раз время спада во время распада…Можно было попроситься остаться в ИЯФе. Евдокимов говорит: будет скандал, аспирант не поехал. А куда ехать-то?! На одной вечеринке разговорился с Дерипасом… не путать с Дерипаской… этот из тех, кто в пятьдесят восьмом основывал новосибирский Академгородок. Он и говорит: молодежь должна ехать на новые места, строить новые Академгородки. — Поперека вдруг яростно воскликнул. — Но это была ошибочная идея!

— Почему? — промычал Братушкин и, наконец, покосился на Попереку. То ли протрезвел и вник в его рассказ, то ли с самого начала всё прекрасно слышал, но вот именно последняя фраза его задела: уж казалось бы, чего еще не хватает везунчику Попереке?!

— Почему?! — Петр Платонович уже подустал от долгого говорения, голова кружилась, но он не мог не ответить. Хрипло, шепотом, но столь же страстно объяснил то, что давно понял. — Новосибирский Академ был создан благодаря Хрущеву. Ему сказали: все мозги у тебя в Москве и Ленинграде, одной бомбой бац — и у тебя никого не останется. Надо ученых отселять. Сначала хотели в Красносибирск, но город закрытый… а ученым надо общаться с зарубежными коллегами… Вот и создали центр. А плутониевый-то реактор здесь, а ракетный здесь, радиохим, электрохим… А надо бы вместе, чтобы получился мощный кулак, как силиконовая долина в США, и работать над одной задачей. А в нашем городе фундаментальную науку некуда воткнуть. Можно было вокруг Новосиба новые заводы поставить, но для этого надо много людей и денег. А главное — не хватило воли. Косыгин постарел… а замены нет. Эпоха застоя, так сказать…

Поперека замолк, не хватало дыхания. Он хотел бы еще добавить, он не мог не уточнить, что считает: те годы лучше назвать эпохой отдыха. В самом деле, в 14-ом году началась мировая война… потом в России переворот… гражданская… красный террор… Великая отечественная… и до конца века — непрерывные катавасии. Народу просто нужно было отдохнуть. Устали. Эта сжигающая эпоха привела к тому, что ярких людей не осталось или осталось очень мало…

Впрочем, можно было и с немногими много сделать. Не хватило понимания наверху. Есть технологии, в которых годами нарабатываются победы, в химии например, в точном машиностроении, а есть высокие технологии, те же компьютерные, где каждые пять лет всё обновляется, никаких традиций… сейчас вы никто, а через пять лет — первый. Так что горевать нечего, в самом деле поезд никуда не ушел, мы в любое время в России можем в высоких технологиях оказаться впереди всех.

— Это как хромая овца… идет позади стада… а как поняли, что уткнулись в тупик, повернули назад — она первая… Надо только не бояться оказаться первым…

Поперека что-то еще пошептал и внезапно уснул. Братушкин молча посидел рядом с больным коллегой и, словно очнувшись, быстро заковылял в тапках по гладкому полу прочь.

14

— Та-та-ТА-а та-та-та-ТА-та

Та-та-та-та-та-та-ТА-та…

Слилось танго, юность, первые восторги?.. Молнии первых гроз на Оби, интегралы, стихи?..

Ночью Петр Платонович проснулся, весь мокрый. Ему стало дурно. Видимо, подскочило верхнее давление, сердце захлебывалось… в голове шумело и стучало… Дежурный врач вызвал из дому Наталью, та прибежала и вогнала мужу сосудорасширяющее с демидролом.

Потом, поставив капельницу, долго стояла возле его койки, ругая себя последними словами, что не досмотрела. Дежурная медсестра доложила, что у Петра Платоновича был гость, некий физик, и ушел поздно.

— И всё время трепались?! Как базарные бабы!.. — не могла успокоиться Наталья. — Я тебе плеер принесла, слушал бы лучше медитативную музыку.

Поперека отрывисто дышал, уставясь в сторону, в темное окно. Наталья, не дождавшись ответа, кивнув самой себе (такая у нее привычка), в который раз прочитала мужу лекцию, как он должен теперь вести себя. Меньше ИМЕННО разговоров. Меньше раздражения. Гнева.

— Анекдот рассказать? — улыбнулся Петр Платонович. — Прокурор спрашивает подсудимого: «Почему вы пытались бежать из тюрьмы?» — «Я хотел жениться». — «Странные, однако, у вас представления о свободе».

— Да ну тебя! Я сказала — лежать!

— Только с тобой!

Жена укоризненно покачала головой. Он, улыбаясь, зажмурился, но, понимая, что она смотрит на него, освободил мышцы лица и притворился спящим. Однако в девять, когда она тихо ушла (у главврача в это время планерка), Поперека вытянул сотовый телефон из-под подушки и, потыкав в кнопки, дозвонился, наконец, до своего старого знакомого, господина Выева, бывшего физика, ныне бизнесмена. Причем, дозвонился лишь после того, как все же вынудил себя сказать секретарше Александра Игнатьевича (так зовут старого знакомого), что лежит в больнице. И Выев немедленно снял трубку, и прорычал, этот шкаф с широким розовым лицом, с вечно кривой, плохо приклеенной улыбкой: приедет в обед, с часу до двух.

И Поперека принялся ждать Выева. Когда-то с Сашей они вместе искали выход из кризиса. Да, в девяностых пришлось тяжело. Если в прежние времена что-то не ладилось, Поперека знал: надо больше работать — и прорвемся. Хоть двенадцать часов, хоть двадцать часов в сутки! Это в крови, это все та же новосибирская школа. Любая идея должна быть любой ценой доведена до результата. Но случилось то, о чем никто и помыслить не мог: государство развалилось, наука просто-напросто оказалась брошена, как ненужная шляпа или очки. Это коснулось и Петра Платоновича с его лабораторией под крышей Минсредмаша (военной, военной крышей!), с первоклассным оборудованием, частью привезенным из ИЯФ. В Красносибирске только недавно всё отладили, принялись решать архиважные прикладные задачи для космической промышленности.

Группа Попереки составляла всего 13 сотрудников. Немного, но по результативности она могла сравниться с крупнейшими — до 100–150 человек — лабораториями Москвы. Причем, иной раз яростный Поперека подумывал, а не ужать ли коллектив: двое парней слабовато тянули лямку… но, поразмыслив, пришел к выводу: они нужны, чтобы не отвлекать на подсобные роли более талантливых…

Так вот, стало ослепительно понятно: отныне денег нет и не будет. Поперека отстучал телеграмму в Минсредмаш, смысл которой сводился к восклицанию: НЕ ПОНЯЛ! В самом деле, разве жизнь остановилась? Новые спутники стране нужны? Нужны! А коли новые нужны, будут и проблемы с ними возникать в космической плазме! Что теперь делать? С кем посоветоваться? Может, с какими-нибудь зарубежными фирмами разрешат наладить контакт?

Имелись небольшие личные деньги (да и доллар тогда был подешевле), Поперека впервые полетел в Америку, на конференцию. Спрашивал у англоговорящих коллег: как у вас с конверсией? Ему отвечали: нормально, процентов на 5 конверсия. А у нас — на 95!

И как же теперь быть Петру Платоновичу? У него коллектив. Ему народ смотрит в глаза. Чем занять мозги и руки?

То, что случилось с Поперекой, врачи называют кратким словом стресс. А то, что последовало затем, — депрессией. Нет, он не запил — сидел, уставясь в никому не нужные приборы, курил, как бешеный, сплетал и расплетал жилистые ноги. Иногда сдирал друг о дружку ботинки и отшвыривал их в угол. Сбрасывал пиджак, свитер — ему было жарко, тоскливо. Трое парней уехали на Запад, один из не самых умных сбежал на завод, а один — очень, кстати, талантливый — заделался таксистом. Среди тех, кто остался возле Попереки, был Сашка Выев.

Он-то как раз крепко запил — еще недавно собирался сотворить диссертацию, но из-за того, что работы в лаборатории прекратились, разумно счел, что материала недостаточно. А Поперека горестно размышлял: «Это что же получается? Что бы я ни придумал — ничего не нужно. Как быть? Если у Маркса товар-деньги-товар, империализм — деньги-товар-деньги, то в России — деньги-деньги-деньги? Ни науки тебе, ни производства. На дворе первоначальное накопление капитала, царство спекуляции… кто у кого больше украдет, у кого больше денег окажется, тот и выживет…»

Но, прекрасно все это понимая, Петр Платонович объявил друзьям, что коммерцией они заниматься не будут. Сказано у Христа: гони торговцев из храма. То есть, не надо, господа, путать жанры, нужна хоть какая, но именно научная деятельность. Новые технологии и их внедрение. С чего начать?

И решение пришло смешное, почти анекдотичное. За здоровьем Попереки испуганно следила его жена Наталья, она уговорила его, наконец: «Ты мне не веришь, потому что я жена. А у тебя губы синеют, сердечная недостаточность. Иди к любому другому кардиологу». Он пойти пошел, да перепутал кабинеты, попал к психотерапевту, к Ариадне Васильевне, она еще и экстрасенс, проработала лет двадцать в реанимации. Глянула на него: «Что такой желтый? Печень?» — «Я не пью». — «Может, жареное любишь?» — «О, да». — «Тебе нельзя. Тебе надо есть кедровое масло». — «Что за масло? Я не пробовал». — «А его нет нигде».

Поперека вернулся в лабораторию и завопил: «Эврика! Нет ничего полезнее кедрового ореха! Включаем фосфор! Ищем решение! Проблема номер один: как доставать ядрышки из орешков?» В итоге родилась машина, которая напоминает автомат Калашникова. Итак, имеется трубка, в нее подается под углом сжатый воздух, он всасывает орешек, тот, как в воздушном ружье, в трубке ускоряется, а в конце бьется о поверхность и раскалывается точно на две половинки. Практически без отходов аппарат щелкает орешки, колошматит со страшной скоростью — воистину автомат Калашникова.

Но возникла попутно следующая задача: как эти зернышки пастеризовать. Чтобы расширить производство, нужны деньги. Поперека пошел в областную администрацию, знакомый заместитель губернатора, кстати, бывший физик, сказал ему проникновенно: «Петя, вот у меня есть сотня баксов, к концу года будет двести. И ничего не надо делать, никаких производств. Не дам». Поперека обошел весь город, но денег не собрал. А нашел их Сашка Выев, он еще со школы дружил с одним парнем по кличке Удав, который со временем стал известным бандитом. Поперека помнит его — парень под два метра ростом, с остановившимися, словно удивленными синими глазами. Тот дал пять тысяч долларов, и колесо закрутилось.

Через год группа Попереки рассчиталась с Удавом, а еще через год хозяин орехового дела Выев, пообещав коллегам дивиденды, ушел со своим заводиком из лаборатории. Да и Петру Платоновичу стало скучно заниматься одной этой проблемой, хотя осталась нерешенной интереснейшая задача: что делать со скорлупой. Например, взять Шотландию… чем живут тамошние люди? Выращивают ячмень и овец. От овец имеют шерсть, которую не сносить. А из ячменя гонят самогонку, заливают в дубовые бочки из-под хереса и получают высококлассное виски. А мы? Кедровые ядрышки съедаем, а скорлупу, самое ценное, выбрасываем тоннами. Неспроста сибирские охотники настаивают на кедровой скорлупе водку — напиток тонизирует не хуже жень-шеня. Можно было бы организовать производство сибирского бренди. Но Выев, помнится, заявил, что спиртного в магазинах и так хватает, а он лично к тому времени зашился, боится развязать… да ведь и то правда — алкоголики, даже только вдыхая алкоголь, пьянеют… Короче, Выев стал богатым в городе человеком, ездит, говорят, на черном «линкольне», никаких дивидендов от Александра Игнатьевича лаборатория Попереки, конечно, не дождалась…

Да и черт с ним! Попереке просто захотелось увидеть его, смышленого, хитрого, набитого жизненной энергией под завязку. Саша, помнится, запросто двухпудовой гирей в воздухе УРА МАНДЕ писал. А может быть, и больнице чем-нибудь поможет. Здесь не хватает кислородных подушек, шприцов, недавно рентгеновский аппарат сломался…

Но Петр Платонович зря ожидал прихода своего старого знакомого — Выев обманул его, не приехал ни в час обеденного перерыва, ни вечером. В другие времена Поперека усмехнулся бы и плюнул мысленно на новоявленного капиталиста, но на больничной койке он вдруг стал обидчивым.

— Сволочь!.. ты же парням нашим даже рубля не занес!.. — бормотал он, набирая все следующее утро телефон Выева. Ему вновь отвечали, что Александр Игнатьевич на выезде… что он в цехах (каких еще цехах? У него цеха?!)…

И случайно Поперека дозвонился — Выев сам снял трубку. Скоре всего, он ожидал чьего-то конфиденциального звонка именно на городском телефоне (сотовому сейчас умные люди не доверяют).

— Саша… — промычал Петр Платонович. — Ты что же, мурло?! Это Поперека… я в больнице, мне от тебя ничего не надо… но ты же вчера…

— Извини, брат, — запыхтел, заюлил на другом конце провода бизнесмен. — Тут у меня налоговая крутилась… со временем туго… если нужны деньги, я сейчас через помощника…

— Да не нужны мне твои сраные деньги!.. — зарычал Поперека, краснея от напряжения, и вдруг почувствовал, что снова в голове начинает шуметь река. — Ты украл у нас идею… мог бы хоть… — И бросил свою сотовую трубку в угол, под батарею. — С-сука!..

И странно — Выев неожиданно прикатил. Видимо, все-таки совестно ему было перед своим бывшим научным руководителем. Явился в палату, воняя французскими духами и черной мягкой кожей, в которую был облачен. Морда его, большая, как голая грудь борца, только с глазами, сияла все той же кривой, мокрой улыбкой.

— Петя!.. Не изменился!.. — залопотал он, протягивая коротковатые руки к Попереке. — Верно, суки мы! Так с нами, новыми русскими, и надо.

Он сел рядом с враждебно молчащим Петром Платоновичем, участливо спросил:

— Что-нибудь нужно? Может, капусты на лекарство?

У Попереки от злости зубы ныли.

— Ну, если можешь, — наконец, процедил он, прижимая плечом дергающийся нерв в шее. — Купи прибор для больницы. Узи.

— Автомат? — ухмыльнулся Выев. — Сделаю.

— Не валяй дурака Ты же понял. Или не болел никогда? Лечишься в швейцариях?

— Да какие швейцарии, — сменив лицо, сделавшись как бы даже скорбным, пробормотал Выев. — Знаю. Знаю. Сделаю. Это — сделаю.

— А мне не надо ничего, я тут временно… я счастливый человек, — дергая шеей, с вызовом продолжал Поперека. — Мне плевать на тебя, на твои деньги! Только иногда не хватает… живой музыки. Читал — в США?.. когда появилось звуковое кино, много людей оказалось выброшенными на улицу. Раньше перед кино тапер играл на пианино. И каждый раз по разному. Был кайф! Как Америка вышла из этого? В местах, где собирается народ, стали играть оркестры. В каком-нибудь холле сидит человек, тренькает на рояле. Создает ауру. Вот динамик — та же музыка. Но когда человек… Они из кинозала вышли в фойе, понимаешь?

Напрягшись, ничего не понимая, Александр Игнатьевич слушал странные речи давнего приятеля. Ему было одно ясно: болен человек.

— Кстати, помнишь, я занимался бальными танцами… но я танцевал под живой оркестр. А сейчас — пусть хоть стереосистема, квадро — это не живой оркестр, Саша! Когда играет оркестр, мурашки по спине. Кстати, слышал стихи Эрдмана? Того самого, который написал пьесу «Самоубийца».

На чьем-то теле под рубашкой

Муравка встретилась с мурашкой…

— Заметь, тридцатый год! — Поперека хрипло захохотал. — Что ж удивляться, что посадили… А у электроники, Саша, не хватает обертонов, что ли… гамма бедная… Возникает проблема одиночества.

Он изливал тоску свою толстому Выеву, тело которого, казалось, свисает с обеих сторон стула. Нет, Выев слушал, кивал, время от времени утирая платочком мокрый лоб.

— Понимаешь, Саша?.. Прессинг века. Выдавливает у человека способность воспринимать слово. Слово стало голой информацией. Это нужно, это не нужно. Принцип полезности. Переполнение ячеек. Поэтому нужно что-то делать: клубы, семейные филармонии… если играют живые инструменты, там уже будут стихи читать. Слушать друг друга. Хотя!.. Смешно! Многие, даже поэты мечтали о технической цивилизации! — Поперека резко замолчал. Кажется, потерял мысль. И глянув на принесенные медсестрой газеты, заговорил о другом. — Вот ты богатый. Я рад за тебя. Но что такое сегодня наша страна? Пять процентов, ну десять — богачи. Пять — их охрана. Пять — работники развлекательных услуг, пять — чиновники. Остальные — нищие. Тут все мы — учителя, ученые, крестьяне, бомжи.

— Да, ты прав, прав, — ворковал Выев, мучительно прикидывая, под каким же предлогом уйти. Но неудобно уходить — больной говорит.

— А ведь могли страну повести по другому руслу. Например, убрать деньги, перевести страну на безналичный расчет, это сильно подкосило бы преступность. Ведь сам знаешь: чем больше наличных, тем больше преступность… это пища для преступности… ведь не пометишь все дензнаки… А вот если расчеты производить перечислением, то легко доказать, куда ушли какие денежные потоки…Эту идею не приняли, потому что, я думаю, партийные боссы давно уже начали приворовывать… на фига им контроль… они начали вывозить бриллианты, недвижимость… золото прикупать… — Поперека оперся на локоть. — Я тебе рассказывал про своего деда? Он хохотал, когда читал, как наши стахановцы ночью на комбайнах шуруют в полях. А мы, говорит, в субботу с пашни приезжали, в бане помоемся, за стол сядем, еще и заря не догорела… потом по девкам успевали… а в понедельник снова на пашню. Крестьянин работает медленно, устойчиво. А тут давыдовский пролетарский способ: давай-давай! И половина зерна в поле остается!..

— Хорошо, что пришел капитализм, — поддержал бывшего своего завлаба Выев.

— Да не тот, не тот капитализм!.. — сердился в постели Поперека, закатывая глаза и снова падая на спину. В голове гул стоит, но хотелось говорить и говорить.

Однако на его беду (или на его счастье) появилась на пороге палаты жена Наталья.

— Это еще что такое?! Вы кто?.. Почему в обуви?!

Выев тяжело, но с великой радостью, раскорячась от долгого сидения, поднялся.

— Извините, я к другу… — И присмотревшись. — Разве вы меня не помните, Наталья Зиновьевна?

— Помню, — холодно кивнула женщина в белой халате. — У него снова будет криз. Приходите, когда я разрешу.

Кивая, пятясь, Выев выкатился из палаты. Поперека лежал, закрыв глаза, и кусал белые губы. Нет, не тот капитализм пришел в Россию. Нас обдурили элементарные воры. Надо вмешаться. Но как? Когда?

15

Самочувствие немного улучшилось, давление слетело до 120\95, но головная боль не проходила — это, как говорит Наталья, самое опасное. Видимо, крохотные гематомы где-то все же блокируют свободную работу мозга. Бедный сынок, а каково ему?!

Наталья не разрешает много читать, но разве удержишь? Тем более, что, наконец, в местных газетах развернулась война между сторонниками завоза иностранных ОЯТ и противниками. В Красносибирск прилетели новый министр атомной промышленности и чиновник из Госатомнадзора, в брифинге перед журналистами ими поминалась и провокация Попереки. Причем, министр к удивлению многих сказал, что лично он признателен ученому за такой, пусть некрасивый, но побуждающий к действиям метод. Госатомнадзор же заявил, что вокруг города № 22 всё чисто, охрана бдительна, как никогда, и напрасно местные физики будоражат общественность.

— «Напрасно»… — обозлился Поперека. Он попытался рассказать жене, какие на его памяти чудовищные примеры равнодушного отношения со стороны атомного спрута к людям, а она не слышала. — В семидесятых взрывали вдоль Енисея в скважинах атомные бомбы… потом многие скважины текли… люди лысели… — Он продолжал говорить, когда приходила медсестра ставить уколы. — Верите, нет, Таня? На Мангышлаке построили реактор на быстрых нейтронах. Опытный реактор. Он должен был месяц работать, а месяц стоять. А его как врубили в сеть вместо ТЭЦ… ресурс рассчитан на пятнадцать лет, а он уже тридцать пашет… Я был там, в городе Шевченко, ходил-ходил, ничего понять не могу, какая-то дверь, охраны нет. Потом по проводам смотрю, куда кабели идут, пришел — у них круглые глаза, они в белых халатах, шапочках… ты как сюда попал? Бардак. И там не знак радиационной опасности в коридоре, а написано просто, по-русски: «Пробегай!» Представляешь? «Пробегай!»

— Ужас, — ответила медсестра и, нежно улыбнувшись, вышла из палаты.

А поздним вечером в дверь палаты робко постучали. Это уже когда Наталья, убедившись, что муж сегодня чувствует себя неплохо, ушла домой. Почему-то Петр Платонович решил, что вновь явилась медсестра… может, еще послушать его захотела.

— Конечно, — весело отозвался Поперека.

Однако в палату юркнула не румяная медсестра, а маленькая женщина — Люся. Она была также в белом халате, наброшенном на узкие плечи, на мальчишеский синий джинсовый костюм, и в тапочках, в руке держала прозрачный кулек с яблоками.

Увидев удивленное, а затем и негодующее острое лицо бывшего мужа, Люся залепетала:

— Я только навестить… посижу и уйду. — Присела рядом на стул и уставилась на него обожающими, обведенными синей краской глазами.

«Господи, какой страшненькой стала… как летучая мышь… — смиряясь, продолжал думать Поперека. — Интересно, когда после меня замуж вышла, точно так же смотрела на своего нового покровителя-строителя? И чего развелась? Говорила, от аллергии… от него будто бы все время пахло нитрокраской… Ей бы жениха подыскать. Вон, Сашка Выев богат, силен…»

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросила Люся, сжавшись от мысли, что он ее сейчас выгонит.

— Дурацкое слово! — снова осердился Петр Платонович. — Если я в руку возьму морковь, я ее чувствую. Но я же себя не лапаю за всякие места… — «Впрочем, я, кажется, сполз на сомнительный ответ. Зачем грублю?! Она же хороший человек». — А у тебя как дела, Люсенька?

И она расцвела, и тут же нашлась.

— А я себя чувствую плохо… мне без тебя…

— Только не надо! — пробурчал Поперека. — За яблоки спасибо… ела бы сама… вон, бледная стала… как бумага.

— На которой ничего не написано, — отвечала неугомонная Люся. — Я как Марина Цветаева… нет, нет, не как поэтесса… а я — как одинокая женщина… — И вдруг вспомнив, засуетилась, достала из-под белого халата, из кармана джинсов, свернутую газету. — Вот.

— Что? Что там? — И поскольку она, робея, ничего не смогла сказать, выхватил у нее «Дочь правды» и быстро нашел на первой же странице в недельном обзоре некоего А. Иванова подчеркнутые красным карандашом строчки про себя.

«В преддверии зимы медведи залезают в берлоги, все-все твари лесные и полевые готовятся к спячке. И наш храбрый физик, который вечно поперек течения (ладно бы против!), нагадив в душу истинным патриотам области, срочно спрятался в больнице! Ах, ах, он болен, он под капельницей! Никого не пускать!»

— Будь проклят этот мир — и тот, что над нами… кукловоды миров!

— Хочешь, ночью по киоскам… я сожгу тираж газеты…

— «Спрятался в больнице». Скоты!.. И правда, пора выходить из нее! — И сделав знак Люсе, чтобы она не визжала, не мешалась тут, он выскочил из постели, с кружащейся головой пробежал к шкафчику, быстро оделся. Люся помогла ему зашнуровать ботинки. — Подонки!.. Уходим!..

Внизу, за стеклом регистратуры, сидели дамочки в халатах, но Попереку, одетого, да еще он голову в кепке отвернул в сторону, они не узнали.

Ключ от квартиры был с собой, он отпер дверь бывшей материнской квартиры, и они с Люсей зашли. И в темноте замерли — на раскинувшемся диване кто-то спал. И не один человек. Обритый наголо мужчина и девица с длинными белесыми волосами.

Поперека забыл, что предлагал сыну свою квартирку. И здесь, разумеется, устроился Кирилл.

— Батя… — хрипло спросил он. — Ты чё, тоже с девкой?

— Не твое дело, — заскрипел зубами Поперека.

— А, тетя Люся… здрасьте. Ну, если бывшая жена, это не разврат. А у меня тут невеста, батя. Покажись, Татьяна! Наша, православная… — Кирилл толкнул в плечо стыдливо накрывшуюся углом одеяла подругу. — Ну, чё стесняешься? У нас с батей демократия. — И все тем же насмешливым тоном — отцу. — Мне одеваться?! Тем более, что пора на службу. — И снова подружке. — Вахтенный метод, Татьяна…

Поперека прошипел что-то невнятное, отвернулся. Люся стояла рядом, прижавшись к нему и съежившись. Она помнила, конечно, как это нахальный Кирька прибегал к ней в гости, когда Петр женился на ней и они сняли квартиру не в этом ли тоже доме — Петру нужно было, чтобы жилье располагалось ближе к месту работы. Кирька, помнится, задирал Люсю:

— А я уже выше тебя…

Кирилл, замолчав, наконец, быстро, по-военному оделся, постоял у дивана, подняв за концы, как высокий занавес, одеяло, и вот уже привела себя в порядок скуластая, широкоплечая девица.

— Всех благ!.. — буркнул Кирилл, обнимая ее за плечи и уходя с ней. И откуда нахватался черт знает каких слов этот парень!

Надо было ключи-то отобрать. Сын их в той, большой квартире, в прихожей, из ящика вынул, — если потеряет, запасных более не будет. Но и отбирать неловко… поди, сам положит на место, поймет отца…

Поперека зло шастал по квартирке, не зная, что ему сейчас сделать — выгнать и Люсю, или напиться с ней. Обидно было, прочитав оскорбительные строки о себе, оставаться одному. Он открыл холодильник — стояла початая бутылка водки «Гжель». Гнусна водка, страшна водка, но что делать?..

Расплескивая, наливая в крохотные рюмочки, уронив одну вместе с водкою и налив по новой, Петр Платонович продолжал говорить:

— С другой стороны, всё мура — законы физики, законы математики. Не было никого — ни Ньютона, ни Эйнштейна, есть гениальный мозг, который время от времени с улыбкой забрасывает к нам сверху в наши головы идеи. Кто-то их понял и записал, а кто-то, увы, не поверил, трепещет от непонятного страха и спивается. Но, как сказал Ганди: там, где нет воли, там нет любви. Значит, дозволяется любить лишь небесную одну красотку, а все остальное грех, так?..

Не зная, что ответить, возразить или согласиться, Люся молчала, прикасаясь холодным краешком рюмочки к губам…

— Но, как заметил он же, этот мудрый индус, «вынужденное сотрудничество — как разбавленный цемент, ничего не скрепляет». — Поперека налил себе еще раз. — Спасибо, что вспомнила обо мне.

— Я о тебе помню всегда.

— Леонардо да Винчи говорил: есть три группы людей. Первые: это те, кто видят. Вторые: те, кто видят, если им показывают. И третьи: те, что не видят.

— Ты первый, — польстила Люся и вновь съежилась, готовая к его насмешкам. Но Поперека милостиво воспринял ее слова. Худо ему было сейчас, тоскливо, да и Люська — в самом деле, добрый, добрый человек. И малосчастливый. Наверное, давно бы повесилась, если бы не было своего угла — спасибо ее бывшему мужу, строителю, оставил ей, уходя квартиру. А выдержать ее дольше одного вечера трудно — своим тоненьким голоском говорит-говорит, да еще стишки читает. Правда, сегодня помалкивает, но глаза за нее говорят.

А Поперека от некоего смущения за свою физическую слабость (да еще сын узрел отца не со своей мамой!) распалялся все больше, сыпал цитатами и анекдотами, не забывая впрочем основную, болезненную тему:

— Понимаю, ты можешь сказать словами Тургенева: кто пожил, да не сделался снисходительным к другим, тот сам не заслуживает снисхождения. Я снисходителен, снисходителен, но сколько же можно?! Помнишь анекдот? Актриса режиссеру: «Почему мне в сцене выпивки вчера подали обыкновенную воду? Я требую, чтобы подавали настоящую водку!» — «Согласен. Но с условием, что в последнем акте вам подадут настоящий яд». Апломб бездарей! Ты же помнишь?.. Я приехал сюда и тебя встретил…

— Через столько лет!.. — пропела Люся. — Я специально тоже…

— Дело не в этом! Не могу сказать плохого об этом городе… но Будкер в ИЯФе создал новый механизм общения, где свободные отношения между людьми, критика не имеет личностного характера, она по существу. Идет интенсивный обмен мнениями! Но здесь, ха-ха, если использовать этот стиль, получаешь в физиономию, так как здесь воспринимают критику идей как личностную… К тому же у меня к дерзости, увы, предрасположенность. Ну, ты знаешь, наследственное, казачье… да плюс вольное воспитание…

— Да уж! — хихикнула Люся. — В таком поселке выросли — воры да бандиты!

— Это создает определенные сложности. Я понимаю, мог бы добиться всего легко и просто, будь более коммуникабельным, следуя идеям Карнеги. «Умей слушать… если хочешь что-то с человеком обсудить, то прежде спроси: что ему нужно… ля-ля…» А я на это не обращал внимания. Я считал: форма общения не столь важна. А оказывается, другой мир живет по другим законам, для него форма важнее смысла.

— Да, да, — радостно кивала Люся, разглядывая любимого. Она выпила свою рюмочку.

— А во-вторых, личностное восприятие для меня — нонсенс! Если критикуют мои идеи, так это не меня. Я всегда могу ошибиться. Да, я этого, например, не понял. Ну и что? Но я зато сделал то-то и то-то. Почти каждый человек в жизни что-то доброе сделал, это как бы опора, на которой он стоит. И после этого вы говорите: я дурак?.. Но я же это уже сделал!

— Ты очень, очень великий, — уже заплетающимся языком поддакивала вторая, нет, третья жена Попереки.

— И дальше — больше. Я со всеми ссорюсь, потому что все привыкли ехать на кривой козе. Социализм! Я ненавижу социализм! От всех по возможности, всем по потребности… Ха-ха-ха!..

— Ха-ха-ха!..

— Отсюда — если ты не с нами, ты против нас! Заповедь Моисея!

— А я чисто русская…

— Дело не в этом! Дело в убожестве посредственностей!.. Дело в том, что… — Она тенью скользнула возле столе и, ловко опустившись ему на колени, прилипла горячими тонкими губами к его губам, но он еще долго мычал, что-то объясняя ей и всему миру…

16

Люся, конечно, не дала ему толком отдохнуть. На рассвете, когда Петр Платонович выпроводил ее и с ноющим сердцем, с посверкивающими пятнами в глазах лег, чтобы все же выспаться по-настоящему, — к его досаде зазвонил звонок двери.

— Кто?.. — простонал из постели Поперека.

На лестничной площадке что-то пробубнили. Кажется, не женщина. Пришлось встать и открыть.

— Здравствуй, родной наш… — это явился Рабин в сопровождении какого-то грузного, неповоротливого человека в белесом пуховике, с детским лицом, с белыми ресницами и белой челкой, будто весь в муке. — Знакомься, Леша Заовражный, спец по интернету.

— Что? Опять? — тоскливо взвился Поперека, бегая перед ними босиком и еще не расслышав, с какими новостями пришли.

Рабин складывал ладонями в воздухе некий шар — это он так умолял выслушать.

— Мы с твоего компьютера полезли… Нет, Леша, рассказывайте сами.

Толстый белесый гость сел на стул, словно очень устал от ходьбы, помолчал, тяжело дыша..

— Позвольте сначала маленькую лекцию. У вас есть время?

— Есть, есть, — за Попереку ответил Рабин. — Мы в этом не особенно шурупим. Мы же только пользователи.

И странный гость, отдуваясь, страдальчески глядя перед собой, начал рассказывать, какие нравы в мире Интернета. И еще не ничего не поняв, Петр Платонович с жгучей злой радостью в сердце стал готовиться к новости, которая что-то наконец объяснит в истории с ужасными электронными письмами Жоры Гурьянова из США. Если этого не произойдет, зачем они здесь, да так рано?

— Если нужно схулиганить, опорочить кого-нибудь, есть много вариантов. А поскольку пишущий рискует, что его адрес элементарно вычисляется, то для таких дел проще простого завести себе ящик на каком-нибудь бомжатнике, вот тебе бесплатная почтовая система. Лучше на западном бомжатнике, например — йаху-ком… заходишь на него, есть кнопочка мейл… заводишь там ящик и отправляешь письмо с этого адреса.

— Понимаю! — зарычал, натягивая носки и бегая перед гостями Поперека. — Кто?!

— Погодите, не так всё просто. И лучше сделать это не с домашней машины, а откуда-нибудь… из интернет-кафе, например… Господину Гурьянову написать с того ящика: что ты мелешь? Он отвечает на этот новый ящик. Дальше дело техники. Это при условии, что корреспонденция из Штатов не перехватывается. А вот если еще туда к нему загнать «троянца»… Хотя хакер может и это сотворить…

— Ничего не понимаю! — остановил его Поперека. — Четче!

— Хорошо. Четче. Неизвестный нам негодяй может воспользоваться услугами умного хакера один раз.

— Но этот-то еще раз ответил! — вмешался Рабин. — Неужели нельзя вычислить?!

Гость страдальчески помолчал, давая понять: ну, выслушайте же.

— Итак, один человек решил опорочить другого человека. Он начинает в сетевом сообществе компанию: под одним ником кинет сплетню, потом под разными другими никами…

— Ник — это кличка, — пояснил Рабин Попереке, но тому это-то было понятно.

— Дальше!..

— Под разными другими никами добавит… будто какие-то еще люди участвуют… А сам, кстати, может стоять как бы стороне. Даже если он ходит с одного и того же места, найти его местоположение можно, только если заведено уголовное дело. Можно установить провайдера, через которого он выходит. А вот дальше, кто был к нему присоединен в этот момент — для этого надо открыть базу данных Электросвязи, где записывается, с какого телефона в какие периоды звонили. А для этого нужна соответствующая санкция прокурора.

— Я подозревал! — проскрипел Поперека. — Значит, не Жорка… но кто? Я бы ему, гаду, по морде раскаленным кирпичом! Обмотал бы газетой и…

— Кстати, недавно аналогичное уголовное дело заводили… об оскорблении и клевете… Хакеров вот так и поймали. Есть группа «К» в МВД, очень грамотные парни. Найти провайдера я найду, но до человека не доберусь.

— А как… в этот отдел «К»?..

— Нужно подать заявление в прокуратуру.

— Нет! Этим я заниматься не буду!.. — отмахнулся Поперека. — Опять всякие подонки начнут писать в газетах…

— Но другого пути нет. Возбуждается уголовное дело. Оперативники плотно садятся, отслеживают все потоки, которые к вам поступают… и откуда… Они имеют право открыть телефонную базу… до компьютера дойдут, а это как правило и человек… Начинают следственное действие.

Рабин умоляюще махал руками перед Поперекой, строя загадочные фигуры: мол, соглашайся. А гость монотонно продолжал:

— Записываются пути прохождения письма. При письме же идет внутренняя здоровенная вещь, в которой написано, как и откуда пересылалось письмо. Сопроводительный текст можно посмотреть. Хотя умеют подделывать и исходящие данные. Лучший результат — выяснить пи-адрес компьютера. Пи-адреса поделены по зонам, у каждого провайдера — краслайн, челенж — есть перечень пи-адресов, которые ему выделены. Ага, этот товарищ с краслайна заходил! И это уже ограничивает зону поиска. Далее — через «К»… — Заовражный, кажется, впервые заглянул в глаза Попереке. — Или если лично знаешь администратора, он может посмотреть логи, истории соединений… но он не может определить номер телефона… И тут приходится нам самим изобретать «троянского коня».

«Боже!» Петр Платонович напрягся и сел на стул, как школьник, перед гостем. Кажется, парень все-таки что-то знает.

— Ну, это такая программа, типа вируса. «Троянец» может беспорядочно расходиться, а если указать конкретное место — и засадить туда… Например, я могу вам прислать «троянца» в письме. Прицеплю к фотке — посмотри. Вы смотрите фотку, открываете, может, она даже и покажется вам, но в этот момент «троянец» и сядет у вас. А где? Внедряется в операционную систему. И ты его не видишь!

— А как же антивирусная программа, Касперский? — влез в разговор Рабин.

— Касперский?.. — Гость моргнул белесыми ресницами. — Он отслеживает известных «троянцев» и вирусов. И подозрительные проявления. Вируса, мол, нет, но что-то работает система не так… Но можно так написать «троянца», так замести следы… «Троянец» подсаживается, ловит на ходу все ваши пароли, которые вы вводите, и пересылает их мне. И я, зная ваши пароли, могу от вашего имени послать письмо.

— Да?! — ахнул Поперека.

— Вот вы получили письма от Георгия — а он не писал. Это мы доподлинно выяснили.

— Правда?! А кто, кто писал? — У Петра Платоновича от радости и гнева закружилась голова.

Гость с важным видом безмолвствовал минуту, видимо, давая понять, как непросто было разгадать загадку, и что все-таки он разгадал и сейчас сообщит ошеломительную весть.

— Операция была проделана… неким человеком… из вашей лаборатории, с вашего компьютера.

— С моего?! — Поперека наотмашь глянул на Рабина, тот раскинул руки. — Этого не может быть!

— Операция проделана так, что практически концов не найти. Но я применил, помимо своего «троянца» в компьютере Гурьянова, один ход… обманку, как если бы посылавший письмо по кругу через бомжатник ошибся и неточно прописал одну сущую мелочь… то есть, он был вынужден повторить последнее свое послание, снова после себя заметя следы, разумеется… но мой «троянец» уже вцепился в ниточку… Последнее его, вынужденное письмо, вы можете также прочесть. — И он протянул Попереке распечатку. — Короче, писали с вашего компьютера.

Поперека схватил листок бумаги: «Повторяю, ты скурвился и продался за мнимую славу, как за ножки Буша-старшего».

— Кто же эта сволочь?!.. — мучительно скривился Петр Платонович, съедая глазами строчки неизвестного недоброжелателя. — Кто?!

Тем временем Заовражный медленно встал и вопросительно глянул на Рабина.

— А, да-да!.. Петр Платонович… — Анатолий потер большим и указательным пальцами. — Надо сотенку. — И уже шепотом. — Баксов.

— Конечно, конечно! Извините… — Пошарив по карманам и в бумажнике, Поперека набрал три тысячи рублей и протянул гостю.

Тот столь же неторопливо сунул их в карман пуховика, протянул Попереке визитную карточку:

— Если возникнут вопросы по пользованию машиной… — и, кивнув Рабину, удалился.

Поперека, дергая шеей, рухнул на стул, Рабин присел на краешек дивана с неубранной постелью. Наступило молчание. Кто же из сотрудников лаборатории писал эти послания? И главное, зачем?

— Лаборантка наша — нет. Антон? Бред. Вася Братушкин? Еще бредее!.. Кто?!

— Я тоже нет, — печально усмехнулся Рабин. — Но, знаешь, к нам проще простого зайти. Вилкой можно отпереть.

— Но если так, мы никогда не вычислим… в институте сотни народу. Ну и хрен с ним!.. Главное — я знаю, что Жорик не писал. Но как мне теперь к нему пробиться?! Если мои письма попадают к этому типу — через его «троянца»? Так это называется?

— Элементарно, — ответил Рабин. — Ты гений, а такого не сообразил. С любого другого компьютера.

— Бездарь! — хлопнул себя по лбу Петр Платонович. — Я уже развалина. Но я выздоровею, клянусь!

17

Через день на работе у Попереки зазвонил телефон — это была жена.

— Петр, — холодно сказала она. Как тонкая тугая струна, звенел ее голос. — Ты бы зашел к нам, есть разговор.

Почувствовав неприятное (узнала про Люську?), Поперека растерянно начал бормотать, что у него сегодня сеансы связи по Интернету и вдруг, обозлившись на самого себя за то, что вынужден изворачиваться, как мальчишка, крикнул:

— Ну, хорошо!

Пошел на старую квартиру часов в девять, сеялся дождь со снегом, теперь рано темнеет. Надо будет, кстати, забрать из дому длинное кожаное пальто.

Дома на кухне сидели за пустым столом жена и сын. То есть, чайник был заварен, накрыт полотенчиком, но Наталья и Кирилл словно бы ждали Петра Платоновича.

Можно было бы, конечно, с улыбкой, небрежно, спросить, как, мол, тут дела, поругать сына за дурацкие усы (в этом Наталья была на стороне мужа), но Наталья не дала и слова сказать. Она в лоб громко начала:

— Это что же получается? Дожили. Разврат.

И замолчала, моргая глазами. Сын молчал, но пунцовый вид его доказывал, что он чувствует себя неловко — наверное, донес матери, а теперь кается.

— Ну, взрослые же люди… — забубнил Петр Платонович. Он терпеть не мог слез. — Ну, ты тоже зря… ну, было…

— Если бы было?! — взъярилась жена. — Он же на ней хочет жениться!

— На ком?.. — Поперека удивленно воззрился на сына. Тот заметался глазами. — Это вот на той… что я в автобусе видел? — добавил он совершенно лживую фразу, но имея в вижу, конечно, ту, что была с сыном на его квартире.

Жена ахнула, всплеснула руками.

— В автобусе? Как же может зэчка покидать колонию? — И накинулась на сына. — Ты использовал служебное положение?! Тебя, сынок, просто посадят! Вместе с ней на десять лет!

Постепенно до Попереки дошло, что сын женится на молодой женщине, отбывающей срок в колонии, где он служит воспитателем.

Поперека не знал, как к этому отнестись. Он ее в глаза не видел, не слышал ее голоса, только помнит оставшийся после нее в постели горьковатый запах истомившегося без любви женского тела. Наверное, по этой причине он и не выгнал сразу Люсю домой — его возбудил, как зверя, этот чужой запах.

Сын сидел, надув губы, и упрямо молчал.

Чтобы помочь ему, отец спросил:

— Как хоть зовут? Сколько ей лет?

— Таня… — шмыгнул носом сын. — Аникеева. Ей двадцать два, она хорошо поет.

— И за что она туда…залетела?

— Статья сто двенадцатая, часть вторая… «д»…

Мать вскочила, отошла к окну, оттуда посмотрела на сына.

— Ты может по человечески? Убила кого? Или ограбила?

— Ну… из ревности… побила подругу… Вообще, должны были ей дать сто тринадцатую… в состоянии аффекта… но она пришла к ней домой через два часа… врачи говорят… — Кирилл махнул рукой и замолчал.

— Представляешь?! — Наталья уже обращалась к Петру Платоновичу. — Ты где-то бегаешь, ну, ладно тебе плевать на свое здоровье… тебе плевать на семью, а эта халда через неделю выходит на волю и будет тут жить. Я так понимаю, не выгонять же!.. — И Наталья навзрыд заплакала.

Поперека сел рядом с сыном и положил руку ему на могучее плечо.

— Ну, я же тебе сказал — иди на мамину квартиру… а я в твоей комнате поживу.

— Поживу! — взвилась Наталья. — Тут не проходной двор! Он поживет! У меня могут и свои планы!

— Пожалуйста! — улыбнулся Поперека. Уже свободой запахло. Хотя жаль, конечно, Наталью, если и сын уйдет, и муж. И дочь далеко в Москве. Замуж Наталья вряд ли соберется…

Петр Платонович помнит, как обычно сдержанная Наталья рыдала, когда они вновь сошлись: «Я эту твою Люську, идиотку, никогда не прощу… она же блядь… она же тут, в Академе, со всеми спала…»

Да, стоило ехать из Новосибирска в другой город, чтобы встретиться со школьной любовью. С постаревшей, конечно, блеклой, смешной… но любовью! Было!

— Наташенька… — мягко молвил Петр Платонович, переходя в наступление — только так можно успокоить женщину. — Ну что ты такое говоришь? Ловишь на каждом слове, как мент. Я просто ему предлагаю пойти жить на ту квартиру. Если у тебя планы, я поживу в другом месте.

— В каком? — напряглась Наталья. — Где ты собираешься жить?

— Ну я же ночевал, и не раз, в лаборатории? Там диван. Там все удобства. — И он вновь обернулся к сыну. — Я тебе дал ключ? Флаг в руки и вперед.

Кирилл хмуро молчал, толстый, жаркий, с облупленным до сих пор с лета носом.

— Не надо нам ничё, — ответил он, наконец. — Мы к ее матери поедем жить. Это на Байкале. А тут жить мне западло. Про тебя все говорят — крутишься волчком… ни нашим, ни вашим… Я человек определенный во всем — вот решился. И я ей буду верен.

Стиснув зубы, Поперека смолчал.

— Ладно, сын… — молвила, смягчившись жена. — Иди спать. Мне еще с ним поговорить надо.

«Интересно, о чем еще она собирается со мной говорить? — подумал Поперека и вновь ощутил тоскливый холодок на сердце. — Неужто Киря все-таки наябедничал?»

Насупленно склонив бритую усатую голову (тоже казак нашелся!) и не глядя на родителей, сын прошастал в свою комнату. А Наталья тихо, но резко прошептала:

— Посмотри мне в глаза? Ты опять с ней встречаешься?

— С кем?

— Соседка видели. Ты забыл, мы у Анны Михайловны мед покупали, когда еще мама твоя была жива… Позор! Стыд! — снова заплакала Наталья. — К нему женщины ходят!

«Ходят? Женщины ходят?» К Попереке только одна «приходила» на рассвете — Соня. Но и уходила одна на рассвете — Люся. Какая мерзость. Ведь и вправду, Петр Платонович вполне мог без них обойтись. Рассказать про Соню… что она приходила его предупредить об опасности? Но ведь она осталась у Петра Платоновича… ну и что? Дело-то было днем.

Жена что-то продолжала бормотать, подбородок ее покраснел, на нем сверкали слезки:

— Ты или разводись, или веди себя достойно…

Дело было днем. Но оправдываться все равно стыдно. Да еще гадать, кого из этих женщин видела милейшая тишайшая метр с седой косичкой бабушка.

— Да ладно, — дернув шеей, скривился Поперека. — Приходила одна и уходила. Им нужен не я, им нужна моя слава… что вот со мной встречаются, а на меня гонения…

— Правда? — доверчиво спросила остроносая гусыня Наталья. Милая моя, гениальная моя танцорка.

— Конечно. — Поперека вскочил, быстро завел ладонь за ее некогда осиную, а ныне пчелиную, как он шутит, талию и, напевая вальсовый ритм, закружил. — Пам-па-па… пам-па-па… Особенно после того, как мы с Толей Рабиным эту «бомбу» подложили под забор хранилища.

— Но ведь тебя могут посадить! — вспомнила жена. — Ты зачем, дурень, все на пленку снял и на телевидение отдал?

— А без этого наш поход в зону не имел смысла…

Наталья отстранилась и утерла глаза ладонью. Кивнула в сторону комнаты сына.

— И он по твоим путям. Они сожгли портрет президента. Так говорят. Его со службы погонят. Собственно поэтому он про Байкал… Ой, какие вы оба неосторожные!.. — И вдруг прильнув к Петру Платоновичу, обвила его за шею. И родной медицинский запах словно опьянил Попереку, он сам заволновался, поцеловал жену в ушко…

И в эту минуту сын из комнаты громовым своим баском произнес:

— Не погонят со службы… наши недовольны президентом… боится олигархов… разворовали Россию… — И помедлив. — Мы ему срок даем… год… Если не возьмет их за ухо, не быть ему паханом новой России.

Вмиг покраснев до удушья, Поперека отстранился от жены и заорал:

— Прекрати этим языком говорить! Ты сын интеллигентов!

— Он нарочно, нарочно… — пыталась успокоить его жена. — Он же всю жизнь играет.

— И доиграется!

«Он как ты…» — хотела сказать Наталья, но ничего не сказала.

— Черные рубахи, понимаешь ли, — сердился Поперека, наливая себе остывший чай. — Сабли… клятвы… Пошел бы лучше на физмат, я сколько раз говорил… был бы ученый. С твоей-то головой.

Но сын молчал. Да и что такое сегодня в России ученый? Достаточно образованный нищий человечек. Если, конечно, у него не такой сильный характер, как у Попереки. «Ни нашим, ни вашим, говорите? А именно так! Я сам по себе!»

— В ванную пойду… — заторопилась Наталья. — В двенадцать горячую отключают. У тебя там на третьем этаже ничего? А тут… То Лазо, то Карбышев… — Она говорила свои привычные слова, имея в виду, что вода идет то горячая, то ледяная.

И слушая эти слова, словно после долгой разлуки, Поперека остался на старой квартире и жил долго — четыре дня. На пятый из лаборатории домой не вернулся — пошел на день рождения к Васе Братушкину и после застолья не смог вернуться к Наталье. Нет, не по причине опьянения.

Раскрылись истины яркие…

18

Впрочем, он не собирался идти к Василию Матвеевичу — недавно виделись, о чем еще говорить? Но случились два события, омрачившие жизнь, после чего захотелось посидеть в шумной компании, чтобы ни о чем не думать.

Во-первых, наконец пришел ответ из США от Жоры Гурьянова, которому Поперека написал письмо с почтамта, с официального компьютера — уж тут-то не может быть «троянцев».

Ответ на лабораторный компьютер прилетел к утру и был вновь невообразимым: «Да, Петр, это я, я! И я с тобой не хочу больше иметь дел. Ты работаешь против интересов России. Гур».

«Может быть, мне это снится?» — скрипел зубами Петр Платонович, читая на экране слова надменного Гурьянова. После чего вновь проехал в город и запросил Жору ответить на компьютер почтамта — и на компьютер почтамта грохнулся точно такой же ответ. И еще добавлено три слова: «Ты всем надоел». На раздраженный вопрос Попереки, нет ли в сети почтамта вирусов, «троянских коней» и прочей нечисти, оператор-девушка за стеклом обиделась и молвила:

— У нас всё чисто. А вот у вас… — И показала лакированным ногтем мизинца на висок. — Поищите.

Беззвучно матерясь, Поперека бросился в Академгородок. И только вбежал в лабораторию, случилась новая неприятность: снова позвонил Говоров, тот самый, что просил присмотреть за его женой в Испании. Он с тревогой кричал в трубку:

— Я не мог найти вас ни вчера, ни позавчера! Ваша сестра пропала! Мне позвонила жена — ее до сих пор нет в пансионате!

— Не может быть! — пробормотал Поперека. «Почему же Инна так долго добирается? Задержала таможня? В Праге или в Цюрихе? Или в швейцарской лаборатории ее попросили что-то объяснить? Немецкий язык она знает хорошо».

— И я вынужден был сообщить в Дюла-тур… — продолжал Угаров. — Видимо, вашу сестру объявят в розыск.

— Да кто просил!.. — вспылил Петр Платонович. — Какое их дело?.. — И смиряя себя, уже спокойней добавил. — Благодарю. Наверное, она у наших знакомых… есть там, в Праге. Спасибо.

Настроение испортилось вдрызг. В самом деле, что происходит? Конечно, Инна Сатарова не пропадёт — деньги у нее есть, в паспорте шенгенская виза. А если понадобилась виза чешская… наверное, ей не отказали. В конце концов, заплатит, в маленьких государствах визы продают. Но почему до сих пор Инна не в Барселоне? Ах, надо было спросить у беспокойного мужчины номер телефона отеля, где остановилась его больная жена. А если и позвонишь, что в «reception» скажут? Нет человека. Пора бы, кстати, черт побери, ей самой аукнуться. Неужто образцы не дошли по назначению? Не приведи Бог, случился скандал? Голова кругом…

И Петр Платонович побрел к Братушкину.

У Василия Матвеевича собралось много разного народа, из своих — толстый АНТ и Анюта, она весело режет хлеб, колбасу, Антон откупоривает шампанское, целясь с ухмылкой в Анюту, та визжит и отпрыгивает в сторону. Остальные парни стоят, ждут. Среди них полузнакомый (где-то виделись) мужичок лет пятидесяти, в тесной темной тройке, в очках, и совершенно неизвестный Попереке высокий старик, с седым завитком над лбом, благодушный, с клубничками на щеках и на носу.

Дверь в спальню сына приоткрыта (кажется, впервые) — там на заправленной кровати лежит одетый, но без ботинок, и, кажется, пьяный человек — руку подвернул под себя и не вытащил. На васиного сына не похож — возраста такого, пожалуй, как у Попереки.

— Рабина нет? — спросил Петр Платонович и тут же пожалел об этом.

— Ко мне евреи не ходят, — процедил Василий Матвеевич и рассмеялся, как бы давая знать, что пошутил. А лицо у него сегодня совершенно черное, пил, что ли, всю ночь.

Поперека подобных шуток не признает. Мгновенно озлившись, зыркнул глазами по собравшимся:

— Тогда и мне тут нечего делать. Моя жена еврейка.

— Наполовину, — пискнула с улыбкой Анюта. — А вообще она хорошая.

— Любая жена — не более, чем подстилка, — пробубнил Братушкин. — И нечего о них. Давай, садись.

— Жена — второе тело мужчины! — не соглашаясь, уже завелся Поперека.

— У тебя, вижу, много было тел, — видимо, пытаясь смягчить ненужный разговор, сказал Василий Матвеевич. — И это хорошо. Садимся же, мужики.

Поперека помолчал, опустился на самый дальний, у торца стола, расшатанный стул и, кивнув Братушкину, выпил полстакана водки. И уже собрался встать и пойти прочь, как новорожденный взял гитару:

— Ну, чё, не уважишь, не споешь с нами?

— Споет, — торопливо закивал Антон, утирая платочком пухлые губы.

Оскалившись, словно пьяный, Братушкин запел «Степь да степь кругом». Все молчали. Собственно, никто Братушкину сейчас и не был нужен — он пел очень хорошо, пронзительным, высоким голосом, каким никогда не говорил.

— А л-любовь твою-ю

я с собой унес… —

И сверкнув синими злыми глазами, буркнул: — Наливай!

Когда выпили по второй, хозяин квартиры увидел, что Поперека тоскливо поглядывает на часы, и намеренно захохотал:

— Анекдот хотите? — Знает, что Петр Платонович любит травить анекдоты. — В самолете «Аэрофлота». «Кушать будете?» — «А каков выбор?» — «Да или нет».

Или еще. Пельменная в Одессе. Клиент: «Мне пожалуйста, еще одну порцию пельменей». Официант: «Вам что, мало? Или понравилось?»

— Кстати, анекдот еврейский, — не удержался Поперека. Но сам не стал ничего рассказывать. Из головы не выходила Инна с рюкзаком, а также непостижимые ответы из Нью-Йорка.

Когда выпили по третьей, за память о родителях, Василий Матвеевич вдруг отбросил гитару и, словно ожесточившись, стал быстро говорить-шипеть, как он рос на окраине города, как возвращались из лагерей бывшие пленные, в том числе и родные Братушкина.

— И все равно свою р-родину не проклинали! — В кого же метит Братушкин этими словами? Уж не в Попереку ли?.. Да нет, наверно. Все ж таки старые коллеги, почти друзья. — Всем тяжело, надо терпеть… друг друга не предавать!

Из его сбивчивого рассказа-вопля можно было понять, как предвоенный террор прокатился по семье Братушкиных. Отец Василия, Матвей Иванович, работал председателем райисполкома, когда к нему приехали чекисты из области и попросили подписать для «тройки» список односельчан Братушкина, которых следовало раскулачить и сослать в Игарку. Матвей Иванович отказался — вокруг беднота, за что ссылать? И с того дня он ждал, когда приедут за ним. Но его всё не трогали. Через год внезапно взяли брата Ивана (а их было трое братьев, Михаил, Иван и Сергей). Через два года началась война, Михаил ушел добровольцем на войну, вернулся в 45-ом, а в 47-ом вернулся из лагерей Иван. Михаил спросил у него: «Когда тебя арестовывали, почему не сказал, что ты не Михаил?» — «Я подумал, меня все равно теперь уже не отпустят, а тебя тоже посадят».

— Вот какие были наши отцы?! Своих не предавали, семей не бросали, с молодыми блядями под венец не шли…

«Постой-постой, он все же в меня метит, — наливаясь раздражением, поднялся из-за стола Поперека. Ишь, уставился, и Анюта испуганно глядит в эту сторону. Да, отец мой женился на молодой, уехал в Томск… но вам-то какое дело?! И кого он предавал? Тоже служил в армии, Венгрию прошел…»

А Братушкин вдруг завопил, уже брызгая слюной, с ненавистью сверкая сизыми глазищами:

— Да, да, это я тебе вместо Жорика ответил! Я!.. Я это всё умею, а ты — фуиньки! Губы развесил, поверил, ага? Выскочка, самозванец, хера ли ты можешь? Без меня бы твоя лаборатория сто лет в говне задом сидела!..

— Василий Матвеевич, — шепотом пытался одернуть Братушкина седой старик. — Ну, зачем на своем-то дне рождения?

— Какой день рождения? День поминок! Я всё умел, а эти демократы разорили мою Россию!.. Слышишь, ты?!

Поперека молчал, лицо его презрительно искривилось. Вот, значит, как! Рука судорожно воткнула вилку в огурец, потом в хлеб. Но Петр Платонович сильный, он, поймав взгляд Братушкина, кивнул.

— Помнишь? Небось не забыл?.. — Василий Матвеевич подскочил вплотную к Попереке. — Как я с генералами в Москве общался? Я ногой их двери открывал! Я их как тряпки на член мотал! А ты только потом разевал пасть!

В самом деле, когда прилетали в Москву с выполненным военным заказом, сибирская делегация и минуты не торчала в приемной Министерства обороны — Братушкина тут любили и побаивались. В пиджаке и тельняшке, как рыбак с моря, в грузных ботинках с железными набойками, он входил, рыча девицам-секретаршам:

— Соскучились по сибирякам, красоточки?

Из-за вас, красоточки,

Из-за вас, любезные,

Попал я за решеточки,

Решеточки железные…

Где генерал-полковник, с носом как половник? Где генерал-майор, бестолковый ухажер? — И т. д.

Конечно, трудно забыть времена, когда талантливые инженеры были в чести, когда военный начальник мог распустить совещание, разогнать полковников, чтобы мигом принять рабочую группу из Сибири. Ведь и то верно: над заказами, над которыми трудились Поперека и Братушкин, в Москве работало ученого народа раз в сто больше! Сравнить хотя бы КБ Лавочкина и КБ Решетнева! При всем том, что Решетнев начинал на голом месте, в тайге. Зато его спутники лучшие на свете, по десятку лет летали…

А группа Попереки занималась тогда просвечиванием воды («поиском вражеских подводных лодок») и весьма преуспела в создании прибора. Петр Платонович помнит, как начальство потчевало сибиряков коньяком и чаем с иностранными конфетами, как сидели они среди генералов за прозрачными, из стекла, столиками, на прозрачных, тоже, видимо, из некоего стекла стульях (чтобы ничего нельзя бы спрятать, подложить — магнитофончик, микрофон). И главный генерал, поддакивая Василию, тоже цитировал по окончании беседы какую-нибудь фривольную частушку. Он даже их, говорили, записывает.

Кстати, и академик Евдокимов в Новосибирске собирал частушки, даже переплетал в виде книжечек. Но с той поры, как в стране победила свобода слова и частушки стали издавать вполне легально, толстыми томиками, стало неинтересно их собирать. Как и анекдоты.

Наверное, из-за этого также злобится Братушкин на новые времена — уж он-то докладывал анекдоты лучше всех в лаборатории — с мрачным скучающим лицом.

— А ты, сука, самовыдвиженец!.. «Я, я, я»!.. При любой ситуации…

Этому человеку надо все-таки ответить. Сдерживаясь, с усмешкой Поперека спросил:

— А что, всю жизнь сидеть, как баба в сельском клубе на скамейке, ждать, пока кто-то на танец потянет?

Все вокруг ожидали, конечно, что он вспылит, — характер Петра Платоновича известен. Но будет лучше, если вот так, спокойно, как с больным.

— Да! Да! — не унимался Братушкин. — Если ты р-русский, да! А ты — шурупом во все дырки! Звону много, а денег нет.

— Сейчас — да… но идеи-то были мои? — очень тихо отвечал Петр Платонович беснующемуся Василию Матвеевичу. — Идеи-то были мои или нет?

— Фуй ли идеи?! — чуть остывая, но все же с серыми губами, сжав кулаки, рычал именинник. — Идеи — сопли… ты их в жизни претвори! Я — вот этими руками…

— Красиво говоришь, начальник, — еще тише возразил Поперека, стоя над столом, бледный, но с неистребимой кривой усмешкой. — Это в Италии, во времена Россини, певцам платили в десять раз больше, чем композитору. Считалось: хер ли музыку сочинить, а вот ты спой!

— Пошел твой Россини в манду! Я Глинку люблю, все русское!

— А я все хорошее!

— Конечно, как за границу — так ты! А я валенок, да?

— Опять двадцать пять! Ты был засекречен, засекречен! А я предлагал идеи… идеи не секретны… но под эти идеи нам давали заказы. Давали или нет?!

Не объяснять же человеку, который всё это прекрасно знает, что приглашали авторов идей, а не тех, кто делал приборы. У инженеров была вторая, а то и первая степень допуска к закрытым материалам, с них брали подписку о неразглашении…

И тут в разговор, сопя, влез, как медведь, Антон:

— Василий Матвеевич… побойтесь бога… он за эти годы основал семь лабораторий: в университете, в Институте Физики, в КаБе «Геофизика», где и вы работали, где хорошо платили…

— Да я где угодно мог работать! У меня грамота от самого Славского… вот, сейчас!.. — Почти рыдая, расшвыривая какие-то тяжелые красные папки, он выдернул лист с бронзовым профилем Ленина. — Смотрите! «Удостоверяю, что у товарища Братушкина В.М. золотые руки. Министр Средмаша Славский». Мне сказали, он больше никому таких справок никогда не давал!

— И замечательно, — кивнул Поперека.

— Что киваешь, как попугай?! Разрушили страну! Никогда народ так хорошо не жил, как при советской власти!

— Да? А теперь вспомни, вспомни, кого вместо тебя членами делегации отправляли в эту заграницу. На одного Попереку троих своих — одного стукача, одного «ученого» из парткома, ну и, конечно, жену секретаря райкома или обкома (пусть походит по магазинам). Было так? Было! А мясные очереди забыл? А эти отоваривались в своих подвалах. — Он вспомнил, где видел человечка в «тройке» — бывший работник обкома, ныне — ведает промышленностью в областной администрации.

— Зато я мог в Сочи поехать с женой и сыном… а теперь на один билет не набрать! И это ты сделал! Такие как ты! — Братушкин уже не орал, а сипел, но от этого его ненависть казалась еще страшнее.

Поначалу его запальчивость можно было отнести за счет выпитой водки. А сейчас Василий Матвеевич почти трезв, этот умный злобный человек. Что, что с ним произошло?

Ведь еще месяц-два назад Поперека и Братушкин, как два единоверца, плечом к плечу и работали, и на семинарах научных сиживали. Что-то случилось совсем недавно, и Поперека этого не заметил. Да, Вася живет один, без жены, и с сыном у него отношения до сих пор неладные. Причиной раскола в прошлом, конечно, стала водка. Но Вася, хоть и пил всегда легко и много, никогда не терял голову. Что же случилось? И что сегодня рвет ему сердце? Возраст? Вот ведь, уже «полтинник» с лишним, а стоит у разбитого корыта? Наверное, и то мучает, что за работу платят мало… Но ведь и Поперека получает пока что копейки. Может быть, еще прорвемся?! Или дело все же не в деньгах?

Но почему он не пришел, не рассказал о себе что-то такое, чего Поперека не знает? Нет, он приходил в больницу… и Петр Платонович его внимательно слушал… да, еще запомнилась странная фраза Братушкина, брошенная им удивленно в палате: «Ты что, так серьезно?» Может быть, для него эта ужасная мистификация в сети Интернета была игрой? Пусть пьяной, мрачной, но игрой? И лишь увидев, как болезнь обрушила Попереку, он понял, что игра зашла слишком далеко и раскаялся. А сейчас признается в том, что сотворил, потому что носить в себе это тяжело. Но почему столько злобы? Как будто не удовлетворен тем, что натворил, а прямо-таки убил бы сейчас ненавидимого Попереку.

Может быть, поэтому старичок и человек в «тройке» сейчас предупредительно схватили Братушкина за локотки и придерживают. А лаборантка Анюта в ужасе смотрит на любимого всеми остряка и гитариста дядю Васю — таким она его никогда не видела.

— Я выпил за твое здоровье, — четко сказал Поперека и заторопился вон.

И за ним выбежала Анюта. Уж не потому ли только выбежала, что Поперека — заведующий лаборатории, и негоже оставаться с людьми, которые поносят его.

Следом за Анютой, пыхтя, вышел на лестничную площадку Антон.

— Ну, прямо взбеленился… — бурчал Антон, кулаком утирая лоб. — Бесы в него вселились. Ему надо уходить. Наши бывшие партийцы, думаю, областную пенсию ему, как самородку, выделят.

— Ты бы оставалась, — попросил Петр Платонович лаборантку. — Без женского присутствия он как в пещере очутится.

— Правда, что ли?.. — удивилась старая дева Анюта. Поблекшее ее лицо, лишнего подмазанные вишневым тоном губки были жалки. Может, она даже любит Васю. Да ради Бога!

Поперека пожал руку Антону и быстро пошел к себе, в маленькую квартиру.

Но, взявшись за дверь подъезда, остановился, вдруг вспомнив, что отдал жилье сыну. А к Наталье идти не хотелось. Сам не понимал, почему. После ссоры с Братушкиным весь огромный груз прожитых лет давил, теснил душу. Остается к Люсе забрести. А почему бы и нет?..

19

— Я так рада за тебя!.. — встретила Люся своего бывшего мужа. А сама шмыгает носом, обливает слезами свой старенький синий джинсовый костюм.

— Ты чего плачешь?

— Нет-нет… это мои мелкие, мелкие, мещанские проблемы! А тебя поздравляю! — Она чмокает его мокрыми губами.

— Да подожди! С чем?

— Ты еще не слышал? Ой, как я рада! — И она крикнула, озираясь, как если бы вокруг них стояла толпа. — Он не слышал!.. По телику объявили, по НТВ — ты среди пяти лучших русских ученых награжден европейской какой-то премией!

— Какой еще премией?..

— По экологии. То ли Брема… то ли… на Б…

— Ну, не Березовского, надеюсь? — хмыкнул Поперека.

— Да брось такие шутки! — Сморщилась, вспоминая, засияла. — Да! Пятьдесят тысяч евро! Получишь… сегодня которое? Успеешь паспорт оформить. Двенадцатого ноября получишь.

Поперека стоял в ослеплении и смятении, не зная, что теперь делать. Если услышанное — правда. С одной стороны — такой удар по врагам! С другой стороны… на душе невероятный раздрай.

— Почему ты не радуешься??? Эй, Попрека!

Может быть, неведомые меценаты пришлют деньги переводом на лабораторию? У лаборатории имеется валютный счет… правда, на нем ноль целых ноль десятых… открыли специально — собирались работать с ФРГ по экологической программе…

Нет, надо лететь и в смокинге предстать перед телекамерами, чтобы здесь, на родине, вся бездарь и шелупонь сдохла от зависти и злобы!

— Петя, пятьдесят тысяч… это сколько же рублями? — Люся шевелила ртом, словно сосала леденец. — Множить на тридцать четыре… Тысяча семьсот рублей? Что-то мало.

— Ты забыла добавить три нуля, — блеснул зубами Петр Платонович. Лицо его все еще, казалось, было каменным после свары у Братушкина.

— Ой, да! — ахнула бывшая жена. — Это полтора миллиона с лишним!.. Я так за тебя рада! Безумные деньги!.. Свози меня куда-нибудь! — Она припала к его груди, к тому месту, где сердце, своим круглым розовым ушком. — Нет, я слышу… ты, конечно, Наташку повезешь.

И Люся снова зарыдала.

— Ну, чего ты плачешь? Никого я никуда не повезу. Я машину куплю. Надоело в автобусах на заводы мотаться.

— Это правильно!.. Я так рада!..

— Так чего же ты плачешь?!

— Нет-нет, это недостойно твоего внимания!.. — Люся оттолкнулась от Попереки и, пробежав по комнате, упала лицом вниз на диванчик. Упала картинно, конечно, красиво, чуть заведя ножку за ножку. Но плакала все же не нарочно!

«О, женщины! — подумал Петр Платонович, садясь рядом и положив руку ей на голову. — Кто-нибудь обозвал старой грымзой… как было однажды… или на базаре обсчитали… или потеряла бумажник… или сгорел утюг… или пломба выпала из зуба… Ну, конечно же, я помогу!»

— Говори же… что случилось?

— Меня выселяют.

— Кто? Это же твоя квартира.

— Бандиты. Сказали, тут будет казино. И первые два этажа выселяют.

— Как это можно выселить?

— Дают жилье, но это далеко, в Машиностроительном районе. А тут я к тебе ближе… и вообще центр.

— Я тебе квартиру поближе куплю. Эту они выкупят, добавим…

— Правда? — Люся вскинулась, повисла на нем, как девочка. — Я так счастлива, что в этой жизни встретила тебя. Я счастлива была три раза в жизни: когда в пионеры вступала, когда тебя встретила… и когда… позже… ну, ты понимаешь.

Поперека нахмурился.

— Перестань.

— Ты о чем думаешь? — встревожилась Люся, заглядывая ему в глаза.

«Меня за границу могут и не пустить сейчас, — раздумывал Поперека. — Паспорт просрочен. В ОВИРе сидят все вчерашние партийные и комсомольские кадры».

— Нет, а казино можно пустить по ветру, — зло усмехнулся Поперека.

— Как?!

— Элементарно. Закопать, пока они не переехали, в подвале хороший генератор СВЧ… или даже просто трансформатор… Когда начнут работать, вся их техника полетит к черту. — Он отстранился от Люси. — Я приму душ. Только не надо… я злой и я пуст, как коробка из-под спичек.

— Да, да, да!.. — смешно закудахтала бывшая жена, достала из шкафа свежее махровое полотенце, которое Петр Платонович помнил — с красными и синими рыбками — и побежала в ванную, включила воду. — Только осторожнее… у меня смеситель плохой, то кипяток, то холодная…

— А ключи есть?

— Вторые?.. Конечно, я тебе их отдам.

«Сумасшедшая».

— Я говорю, гаечный ключ… разводной… или хотя бы плоскозубцы?

— А!.. — заливисто засмеялась Люся над своей несообразительностью. — Нету. Я могу сбегать купить. Только у меня…

Поперека, не слушая, протянул ей несколько сотенных купюр:

— Сыру… вина… ржаного хлеба…

И счастливая Люся, схватив хозяйственную сумку, унеслась в магазин. Щеки так и не вытерла — на них остались белесые слезы от слез. Она счастлива. Что еще нужно женщине?..

Он выкупался и задремал на диванчике. Она его разбудила осторожным поцелуем. Она уже накрасилась, прихорошилась. На ней полупрозрачное платье, на ножках туфли с бантиками.

— Ужин готов. — И когда сели за стол, подняла бокал. — За твой гений, за твою славу. Пока ты спал, я стихи сочинила…

Зря в академии прения.

Ваши все кукареки.

Нобелевскя премия

Будет у Попереки.

А? Здорово я?!

— Да. — Поперека немного оттаял душой и снисходительно выслушивал ее искренние и глупые славословия. И вдруг, против желания, вспомнилось ужасное признание Братушкина, что это он оскорблял Петра Платоновича через Интернет, вспомнились его несправедливые упреки и вопли.

— Нет, я им столько сделал всем… Сашке Выеву отдал установку с орехами, помнишь? Для завода РТИ — как усаживать пластмассу. Берешь в радиационное поле, теплом обдуваешь — она усаживается, запоминает форму. Недавно предложил им — говорю, хотите в кредит? Я устрою… можно, например, паркет пропитывать пластмассой, обработал пучком электронов — не горит, влагоустойчив, паркет идеальный. Ускоритель около пяти лимонов долларов. Но всё окупится! Можно стерилизовать ящики с шприцами. Вообще можно черт знает что делать, если иметь ЭУ. Не хотят!

— Не хотят, — кивала Люся, ничего не понимая в его словах, но восторженно глядя на него.

— Для больницы я нашей академовской сделал рентгенустановку.

— Я слышала! — встрепенулась Люся. — Очень чувствительный, не вредный.

— Еще бы! Там такой детектор — считает отдельные фотоны! Меньше уже нельзя. Газонаполненная камера, газовый счетчик. Когда фотон пролетает, засвечивается. И вся информация — на компьютер. Запоминающее устройство набирает информацию. Сейчас продали производство такой же установки в Орел и лицензию в Китай. А я придумал дальше — стереоизображение. Когда две экспозиции, под углом. Надеваешь очки и прямо с экрана видишь, что у тебя внутри.

— Да? Я так мечтала о ребенке!.. — залилась слезами Люся.

……………………………………………………………………………….

Он прожил у Люси три дня. На работу, естественно, ходил. Братушкина не было — сказали, болен. В буфете все поздравляли Попереку с европейской премией, но везде он чувствовал — или ему мнилось — отчуждение. И он еще резче, чем прежде, дергал шеей, как если бы ему мешал тесный ворот.

От Инны до сих пор из-за границы не было вестей.

Наталья не звонила. Сын не звонил.

Утром четвертого дня Поперека вернулся с пробежки по парку вдоль реки — Люся встретила его круглыми глазами.

— Скорей, скорей!.. Снова о тебе.

На экране (2-й местный канал) ведущая говорила:

— Как выяснилось, наш новоиспеченный лауреат Поперека передал засекреченные образцы почвы возле атомной электростанции в иностранные лаборатории. И сейчас к России могут быть применены жесткие санкции по линии ЕЭС за геноцид местного населения. Так говорят коммунисты. За свои действия наш известный физик и получил премию имени Брема.

— Скоты… — пробормотал Поперека. Ему стало душно.

— Бараны… — поддакнула Люся. — Крокодилы…

— Так же стало известно, — продолжала диктор, — что за хулиганское проникновение Попереки на территорию Атомграда прокуратура возбудила уголовное дело по статье сто шестьдесят четыре, пункт два — хищение предметов, составляющих особую ценность, совершенное группой лиц по предварительному сговору… такое преступление наказывается лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати с конфискацией имущества.

Поперека с вызовом расхохотался.

— Вот тебе и премия! Вот тебе и слава!

— Нет-нет, они не посмеют… — заверещала бывая жена, бегая вокруг. То выключая телевизор, то включая — вдруг еще что-то расскажут.

Петр Платонович выдернул штепсель из розетки и сел на стул посреди комнаты.

— Меня посадят, — сказал он уже тихо, кусая губы. — Ну и пусть..

— Как ну и пусть!.. — ахнула Люся. — Тебе надо бежать. Или поднимать народ!

— Я и говорю. Только это и может качнуть толпу трусов. Если они хотят выжить, им надо проснуться. Никаких радиоактивной грязи на наши берега. Никаких заводов по переработке. Если не хотим, чтобы Сибирь превратилась в родину мутантов с двумя головами.

Зазвонил телефон — наверное, коллеги, которые знают, где в последние дни обитает Поперека. Но Петр Платонович сделал знак, чтобы Люся трубку не снимала.

— Нет, все нормально. В России истинный ученый должен посидеть в тюрьме. Скажи, кто не сидел? Королев, Туполев, Вавилов, Термен… назови не сидевшего — и я откажусь от свои слов… Ландау — сидел. Мало, но сидел. Наш Левушкин-Александров… полгода ему душу мотали…

Но почему, почему вся эта орава вцепилась в него? В самом деле, только по той причине, что он ни в какую партию не входит? Неужели нынче непременно нужно быть в том или ином стаде? Тем более, что через полтора месяца ожидаются выборы в Государственную думу… а лидеры всех этих стад давно потеряли уважение народа из-за своего лицемерия и казнокрадства… им нужны свежие лица…

«Или еще хуже — грядет революция, как прочит мой сын? И тут уж точно в нынешней России, как века назад в древней Иудее: кто не с нами — тот против нас!»

20

Свадьбу сына играли в кафе «Звездочка». То ли потому выбрали этот подвальчик, что название чем-то близко к военной службе ГУИН, то ли потому, что он на задворках и цены здесь не такие высокие, как в центре. Хотя хозяева и здесь — темноликие парни с Кавказа.

Во главе стола сидели Кирилл в форме десантника (вот упрямец! Явился весь в пятнистом, грудь нараспашку, на груди — синие полосы тельняшки) и его невеста Татьяна, одетая в голубенькую блузку и красный кожаный пиджак, с этого дня официально освобожденная из колонии, — подгадало начальство. Она сидела, выпрямясь, как школьница, с постным лицом, только изредка жгучие взгляды, которые она бросала на говоривших, выдавали ее характер. Непрост, видимо, характер, если едва убила свою соперницу.

Слева от нее — Мария Ильинична, мать, приехала с Байкала. Крепкая женщина лет сорока пяти, на лицо — бурятка. Справа от невесты — Петр Платонович в костюме, с малиновой бабочкой вместо галстука, и Наталья Зиновьевна в невзрачном на вид, но дорогом французском вечернем платье в синюю искорку, купленном Поперекой лет десять назад в Страсбурге.

За противоположным торцом стола восседал в гражданской одежде, при трех медалях, начальник колонии, высоченный, с рыжими руками полковник Палкин Иван Артемьевич. Рядом притулилась его супруга Инна Аверьяновна, маленькая, смешливая, в чем-то пышном и белорозовом. Как выяснилось в разговоре, она парикмахер в зоне.

Вдоль стола со стороны стены, разрисованной разноцветными звездами, сидели другие гости: священник Владимир со смешной, полупрозрачной бородкой (он часто навещает колонию), рядом с ним попадья с опущенными глазками, приятель Кирилла по детству молчаливый Олег, любимая школьная учительница Кирилла Алла Николаевна, полная, восторженная женщина лет 50.

Оркестра в подвальчике не имелось — тихо играла музыка в колонках. Свет над головой в стеклянных сосульках горел тускло, но иногда игриво мигал, интригуя и настраивая на легкомысленный лад. Но поскольку на свадьбе присутствовал начальник колонии, то и настрой получился поначалу весьма официальный.

Говорили о патриотизме, о России. Поперека, поглядывая на сына, от волнения дергал шеей, словно ему мешала артистическая бабочка, хотя она никак не задевала кадыка, и даже отвисла на сантиметр.

— У вас парень, что надо, — говорил гулко, как в колодец, полковник. И простирал руки над столом с растопыренными пальцами, как некий птеродактиль крылья. — Ведь что в мире делается, а?! А он войну пошел — все равно добрый.

— Это я до времени, — возражал румяный сильный Кирилл. — Вот победят наши, посмотрим.

— Киря, а кто ваши? — осторожно спрашивала Алла Николаевна. — В этом кругу ты можешь сказать?

— Еще не могу. — Сын, конечно, ёрничал, но это очень не нравилось Наталье. — Когда победим, узнаете.

— Помолчи!.. — прошептала мать. — Он глупости говорит от волнения.

— Я?! — Кирилл деланно расхохотался. — Вот скажите, товарищ полковник, глупости я говорю или нет?

Начальник колонии хмыкал и закусывал, подмигивая своей жене.

Невеста по прежнему молчала. Ее, кажется, била дрожь. Она прижималась к Кириллу, когда он недвижно сидел, а когда вскакивал, призывая выпить, жалась к матери.

Мать ее, Мария Ильинична, безмолвствовала долго. Про нее Петр Платонович знал одно: муж ее, рыбак, утонул в великом озере, когда дула сарма. Сама она работает бухгалтером в совхозе. Когда, наконец, она заговорила за столом, разговор и вовсе обострился.

— В газетах почитаешь — заводы в упадке. Транспорт дорог. В армии друг друга расстреливают. Это, конечно, долго не продержится, да, Кирилл?

— Ну, — соглашался, улыбаясь, Кирилл. — Пожалуйста, кушайте, кушайте. Вот грибы, вот хариус. Я поймал.

— Надо всех судить, все начальство, — продолжала женщина. — Начиная с президента и кончая местными начальниками.

— А кто будет судить? Нынешние судьи? — спросил полковник Палкин, подмаргивая через стол Кириллу.

— Нет!.. — взвилась мощная женщина и уронила на пол вилку. — Этих тоже судить! Эти все купленные!

— А кто же будет тогда судить? Надо же законы знать. Может, попросим господ адвокатов?

Невеста усмехнулась. А ее мать только рукой махнула и полезла доставать вилку.

— Значит, некому судить. Не американцев же звать? — все допытывался начальник колонии, когда Мария Ильинична снова оказалась на месте. — Вот если бы нам дали волю… не дадут. — И умный человек, сам же улыбнулся. — Нам волю лучше не давать. Мы сами волю даем.

Священник Владимир откашлялся и тихо молвил:

— Всё поставит на место Страшный суд. А сегодня церковь может помочь людям разобраться, где добро, где зло.

За столом помолчали.

— А вот портреты властей жечь грех… любые изображения лика человеческого… Я на эти митинги смотреть не могу.

— А я вот жег и жечь буду! — возразил смеясь Кирилл. — Во всем мире жгут! Чучело зимы палят… всяких ведьм… почему не палить и президентов?

Полковник с улыбкой погрозил Кириллу пальцем.

— Наши тебя не тронут, но Владимир правильно говорит: это отдает сатанизмом. Да, отец Владимир?

— Истинно, — кивнул священник. — Недаром сказано: не пожелай другому того, чего не пожелал бы себе сам… А по поводу судов в Евангелии от Луки написано: «Не судите, и не будете судимы. Не осуждайте, и не будете осуждены. Прощайте, и прощены будете».

— Не-ет, всё прощать нельзя-я!.. — вдруг замотал головой Кирилл и поднял-таки рюмку водки, хотя ему пить нельзя из-за контузии, которую он заработал на Кавказе. — Это что же будет, если и Пашке Мерседесу простить, что он кинул наших? Борису Абрамычу, который Басаеву деньги давал? — Кирилл выпил и еще себе налил. — Не-е, так не будет!

— Почему? — тихо возразил отец Владимир, теребя жидкую бородку. — В Библии сказано: «Какою мерою мерите, такою же отмерится и вам».

— Что он мне сделает из своего Лондона?! — крикнул Кирилл. — Вот приедь он сюда… я и без суда бы с ним разобрался.

— Тихо, тихо… — заворковал по отчески начальник колонии, вновь простирая длинные руки над столом. И на минуту разговор стал спокойнее.

Но лучше бы Кириллу не пить. После того, как все хором гаркнули «горько!» и Кирилл поцеловал свою молчаливую невесту, он выпил еще и вдруг начал кричать, что только казаки спасут Россию. Но при этом, раскрасневшись, как большое пухлое дитя, смеялся во все горло, и трудно было понять, всерьез он это заявляет или нет.

— Саблями, саблями помашем!.. Нагайками, нагайками порядок наведем!

А заключил и вовсе несуразным тостом:

— Выпьемте за то, чтобы скорее мы пришли с Зюганкиным к власти! Вот тогда всю интеллигенцию и повесим на заборах сушиться, как штаны после дождя!

Полковник укатывался от смеха, а Наталья, побледнев от страха, шептала сыну:

— Ну как ты можешь? — И людям за столом. — Да он шутит, шутит! Всю жизнь такой!

Поперека, дергая шеей, встал и начал рассказывать анекдот, чтобы как-то развеять неприятное впечатление от слов сына:

— Двоечник Вася пришел из школы и говорит маме… Мама!

В эту минуту Кирилл сжал кулаки и неожиданно повалился на пол, и, мяча непонятное, стал дергать ногами. Это был припадок. Такого с ним давно не происходило.

— Врача!.. — опрокидывая стул, воззвала Наталья.

— Где телефон? Тут есть телефон?!

Полковник, достав сотовый, тыкал в кнопки.

Сухопарый Поперека опустил возле сына на колени:

— Киря… милый… — ловко обнял его, зажав руки и ноги… сын двинул ему коленом в живот… глаза у него были распахнуты и бессмысленны…

Вокруг бегали, кто-то сказал:

— Пока в эту тьмутаракань доберутся… его надо на воздух.

Петр Платонович, собравшись с силами, поднял сына на руки и почувствовал, как в спине или в груди что-то щелкнуло. «Ничего. Как-нибудь».

Полковник подскочил и помог, ухватил Кирилла за плечи. Они вытащили больного в раздевалку, где по каменной склизкой лестнице с ночной улицы лился холодный воздух.

— Сыночек, — плакала Наталья.

— Киря… — стонала невеста, оглаживая жениху лицо. Впервые она сегодня заговорила. — Очнись, пожалуйста.

— Довели русских парней, — цедила мать невесты, неприязненно оглядывая чернявых хозяев кафе, стоявших в стороне. — Чё уставились?! Дайте мокрое полотенце!.. Или вы не умываетесь?!

Когда приехала «скорая помощь», Кирилл уже очнулся. Увидев людей в белых халатах, медленно, опираясь кулаками о стену, поднялся на ноги.

— Всё, всё… прошло… никуда не поеду… спасибо…

— Значит, по пьянке вызвали? — сурово спросил один из врачей.

Поперека-старший и полковник шепотом объяснились с медработниками, извинились, всучили им бутылку водки со стола, и машина с красным крестом укатила.

Постояв с полчаса на улице, Кирилл спустился в подвальчик все с той же, как бы легкомысленной улыбкой могучего краснощекого человека.

— Это так… это у нас бывает… — небрежно пробормотал он. — Это мы выходим на связь со вселенной…

И за столом облегченно заговорили о йоге, о космосе, о том, что мы дети великого Духа.

И мать невесты Мария Ильинична изумила всех знанием этого предмета, хоть по специальности — простой бухгалтер.

— У каждого из нас семь тел. Физическое… эфирное… астральное… ну и так далее… если проще: тело простое, тело жизни, тело желаний, тело мыслей, тело Высшего разума… И всё что мы тут делаем, записывается над нами, в мире Абсолюта. Ну, как на граммофонной пластинке. Так что, отец Владимир, судить мы можем и здесь. А уж там нас поправят. Но никак, я думаю, не обидят тех, кто трудился в поте лица и не позволял себя ложью и насилием оскорблять.

И она закончила свою речь словами:

— Очень я рада, что у меня такая хорошая родня теперь. Спасибо, что Танютку уберегли. Пишите нам письма, мы вас будем вспоминать.

Полковник Палкин, отодвигаясь с грохотом от стола, уже багроволицый от выпитого, сердито заговорил:

— А мы не отпустим! А мы с жильем поможем, если надо. И не на территории, а в городе. Через год-два. Кирилл у нас самый хороший воспитатель. Он тебе и поп, и картину нарисует, и на гармошке.

Мать Тани шумно встала, обняла и поцеловала Кирилла.

— Он и там пригодится. Там нехристи, народ темный. Ни Христа не знают, ни Будду. А только водку и коноплю. И куда смотрит Путин??? Скоро одни чиновники живые останутся, верно, Киря?..

За полночь, ни до чего не договорившись по поводу дальнейшей судьбы молодоженов, свадьба разъехалась спать. Даже песен не попели — все политика жгла душу…

Жених увез невесту на квартиру покойной бабушки, Поперека с гостьей из Забайкалья направился домой к Наталье — всех развозил «черный воронок», обмотанный розовой лентой — по страстной смешной упрямой просьбе Кирилла и, естественно, по распоряжению полковника Палкина.

На прощание, на сыром ветру, полковник сказал Петру Платоновичу:

— Скучно нам в колонии без интеллигенции… раньше веселее было… Хотя, понятно, ни за что сажали, но мы-то понимали, не мучили… зато анекдоты, стихи… а знаете какие спектакли ставили! Куда тебе МХАТ!

Поперека, подняв ворот куртки, усмехнулся:

— Ну вот меня посодят, устроим хор.

Иван Артемьевич нахмурился.

— Нет, вас не посадят. Это их бы надо… развели бардак возле атомных центров…

Петр Платонович уснул в постели мигом. Но перед рассветом, часа в четыре, он очнулся мокрый, не хватало воздуха, в голове словно река шумела.

Не хотелось беспокоить Наталью — она легла в спальне, на второй кровати рядом с гостьей. Поперека поднялся и, протянув руки, побрел наощупь, как в тумане, в сторону кухни — валерьянки накапать. В углу мерцала розовая лампочка холодильной камеры. Только нащупал чашку на сушилке — Наталья уже рядом, держит под локоть.

— Тебе плохо?..

— Нет! Так, на всякий случай.

Она быстро накапала мужу валокордина, насильно отвела на диван, где он спал, и, мгновенно измерив давление, вызвала «скорую».

— Зачем?.. — запротестовал он. — Еще до утра вон сколько… Отлежусь — и на работу.

Длинноносая его жена стояла над ним, и губы ее дрожали.

— На работу? Петя, ты дурак? У тебя криз… еще немного — второй инсульт… и ты никогда больше не увидишь свою работу. Будешь лежать в земле, Петя. — Она утерла глаза. — Лежи, не шевелись. Разве можно было в одиночку его поднимать? И пить тебе нельзя. И сердиться. И по бабам ходить…

Нет смысла приводить здесь все слова, которые она ему в слезах говорила, ожидая приезда «скорой помощи».

21

— Еще один приступ инсульта — и ты погибнешь, — продолжала умная жена уже в палате. — Эта страшная штука, неотвязная… С таким давлением не живут.

— Живут! — дергая шеей, упрямился Поперека. — И работают.

— Кто?

— Трансформатор, например. — Он вновь лежал в палате ВИП, на третьем этаже. С прошлого раза на телевизоре остался недочитанный детектив Чейза в желтой обложке.

— Дурачок. — Наталья целовала мужа, капая соленые слезы ему на губы. Давно она, весьма сдержанная в жизни, так не плакала. Ну, понятно: сын вчера едва не помер… теперь муж на краю… — Это все твоя беспутная жизнь. Не стыдно? Ну почему ты себя не бережешь? Эти коротконогие твои женщины… фу! — Тонкий носик ее покраснел, пальцы ловко вгоняли шприцом лекарство то в правое лядвие, то в левое его мускулистого сухопарого тела. Вспомнила, как они с Петром лет 20 назад танцевали в Доме ученых Академгородка на смотре современных танцев и приз завоевали, отпрыгав в веселом безумии рок-н-рол, — картину местного художника «Олени у моря». Она до сих пор висит в их спальне.

— Боже! Каким ты бывал веселым, целыми неделями балагурил… без конца всякие истории травил… Может быть, мы зря в этот город переехали?

— Нет, — отрезал Поперека. — Надо было так.

— Понимаю.

Наталья села рядом, глядя на мужа, и вдруг жалобно так сказала:

— Давно хотела спросить. Чтобы все точки над и. Как ты теперь относишься ко мне? Вот теперь?

Поперека подумал. И серьезно ответил:

— Как к себе… как к своему телу. Со всеми плюсами-минусами.

Она покачала головой.

— Даже ответить красиво не хочешь… холодный ты…

— Я холодный?! Уже хоронишь? — он схватил ее очень цепко за колено. — А вот ложись тут! Под звездами капельницы — интересно. Ну?!

— Ты что?! — порозовела смущенно (а может быть, и польщенно) жена. — Ты же умрешь.

В ней, конечно, победил врач — нахмурила бровки, встала, отошла к двери. И все же улыбнулась. А он поднял указательный палец:

— Значит, и ты ко мне так же… И это нормально. Мы самые родные на свете.

— Правда?.. — счастливая Наталья долго смотрела на него. В левом глазу замигала влага. — Конечно же, у нас дети… мы же… Но почему ты уходил от меня к этой дурочке Люське?

— Знаешь, я тебе историю расскажу… — оживился он. — У моего Антона кобель есть, Макс… умный! Его познакомили с догиней из Ленинского района. Ну, пару раз Антон возил его туда на свидание. И ты знаешь, нынче этот гад, ну пес, запрыгнул в третий автобус и сам поехал к ней и лапами в дверь: бум-бум. Впустили дорогого друга. А потом он обратно — сам — на автобусе же и вернулся! Сталин был прав: эта штука посильнее «Фауста» Гете! — И Поперека залился смехом, дрыгая ногами.

— Фу!.. — сказала Наталья. — И ты такой же! Ну, зачем ты к ней уходил?

— Всё еще помнишь? — Петр Платонович полежал с закрытыми глазами. — Это школьная была любовь. Чего ревновать?

— Я не ревную, но через столько лет… зачем? Она выглядела старше меня.

— Не говори так жестоко. Для меня она такая же, какой я ее любил. Ты же тоже юная до сих пор, разве тебе не нравится?..

— Надень очки! Человек правды, человек истины… что ты мелешь, милый?

— Граждане судьи. — Поперека сделал нарочито серьезное лицо. — В тот год, когда СССР рушился, а я растерялся, Людмила мне была нужна как напоминание о временах, когда я впервые понял, что я гений. И вообще, если я ее любил в седьмом или восьмом классе, интересно было понять, что же в ней такого было? Я же исследователь. — Он рассмеялся. — Я бы и сейчас ее взял в дом… но ты не поймешь.

— Турок несчастный! — Она щелкнула его небольно по лбу. — Никогда не могла понять до конца. Как и сына — весь в тебя!

— Кстати, где наш молодожен? Не навестит помирающего отца?

— Не шути так! Сейчас ему позвоню.

Днем явился розовый, отмытый после дежурств в колонии Кирилл, посидел рядом, повинно опустив стриженую голову.

— Ты зря меня, батя, поднимал… во мне говна знаешь сколько…

«Ну зачем так о себе… я же тебя люблю…» Но вместо этих слов Петр Платонович сердито (или как бы сердито) пробурчал:

— Я всё насчет того, что ты сжег портрет президента — и хохотал. Правда, другие очень «смелые» бойцы замотали физиономии тряпками. Им все равно страшно? Не потому что телекамеры снимали… По закону государства — не преступление. Если бы флаг… Но есть же нравственный закон, Кирилл! Этого человека избрали огромным большинством в стране. Не могут быть все бараны, ты один орел. Значит, что-то тут не так. Баран с нарисованными крыльями. Во вторых: в сжигании и уничтожении портретов людей есть вправду нечто мистическое, связанное с подсознанием. Сжигая, разрезая другие лица, человек режет или сжигает себя. Эта театральщина приводит к тому, что он опустошает себя, со временем превращается в живущего только политикой злобного человека, в маргинала, в свинцовый груз общества. И вообще, мог прийти куда хуже президент, уверяю тебя! Страна до сих пор совковая. Хотя меня поражает, как все-таки бескровно мы скинули с себя этот панцирь коммунизма. Как вонючее одеяло.

Кирилл внимательно выслушал отца.

— Рейтинг коммунистов выше тридцати.

— Ха! Как-то у меня было хреновое настроение, дай думаю схожу в церковь, исповедуюсь… ну, выпил немного… Смотрю — а там бывший наш секретарь комсомола Васька Колотов… Боже, говорю, что ты тут делаешь? Смутился.

— Папа, а почему нет? У каждого своя ходка к небесам.

— Ходка… это ты хорошо сказал.

Кирилл, помолчав, обернулся к двери.

— Ну, входи, коза.

Робко вошла невеста, в руке полиэтиленовый пакет, в нем яблоки просвечивают. Да сколько можно?

— Подари медсестрам, когда пойдешь… Хорошо?

Лицо у Татьяны сегодня более светлое, жесткая морщинка между бровками исчезла.

— Ну, что решили-то? — спросил Поперека. — Остаетесь или поедете?

— Пока остаемся, — отвечал сын. — Там посмотрим.

— В Иркутске духовное училище… — тихо отозвалась Таня. — Киря хочет на священника учиться… заочно… Ну и пока по специальности работать, там тоже есть колония.

Поперека изумленно приподнялся в койке. У него в сознании словно темная шторка исчезла. Так всегда бывало, когда он вдруг приходил к открытию. А сегодня он в эту секунду понял, кто его сын. За его ёрничеством, детской дурашливостью скрывается очень серьезный нравственный человек. Да как и иначе и быть могло?! Родители-то далеко не пустые люди. Но почему именно священником?

— Извини… — Поперека дернул шеей. — Ты что, вправду веруешь?

Константин огладил ладонью смешные свои, никак не казацкие — скорее китайские усики.

— Не знаю. Но надо. Потому что больше ничего не осталось. — Он грузно поднялся и едва ли не в первый раз поцеловал отца в скулу. — Я на работу поехал.

— Здесь не надо полы помыть или чего протереть? — спросила Татьяна. — Не подумайте, я — за так.

— Спасибо… тут хорошая больница. Не прощаюсь.

Открылась дверь — появилась грузная большая Мария, мать Татьяны.

— Я уж попрощаться. — Она подняла руки и подержала над Поперекой. Лицо у нее было сосредоточенное. — Вы скоро встанете. Я за вас спокойна. От вас исходит сильнейшее поле. Значит, и сын не отступит в жизни Я буду их ждать. Как решат, так и будет. — Она помолчала, с улыбкой глядя на дочь. — Она тоже добрая, не смотря на то, что в жизни случилось… Помню, растили поросят, давали им имена — и есть не могли. А в совхозе сейчас сразу детям говорим: это живой хлеб. С глазами? С глазами. И на хлебе рисуем глаза. А что делать? Так спокойней. В самом деле, трудно в Сибири при нашей бедности быть вегетарианцами… — Мария перекрестила Петра Платоновича, и они с дочерью вышли из палаты.

А после «тихого» часа в палату неожиданно закатилась низенькая, сильно крашеная дама в очень белом халате — наверное, принесенном из дома. В руке три красных розы, обмотанные прозрачной бумагой.

— Можно? — и Петр Платонович не сразу узнал в ней Соню, ТСВ. — У тебя инфаркт? Не говори, только моргни.

Положила цветы на тумбочку. От Сони вновь пахнет духами и конфетами, или уж так кажется Попереке. На губах будто белая короста — густая помада. На левой пухлой ручке серебряная цепочка. Хорошо хоть не золотая.

— Я спросила у главврача — не инсульт опять? Говорит, нет. Значит, инфаркт. Я принесла очень хорошее лекарство, из Америки, отдала Сергею Сергеевичу.

Поперека усмехнулся:

— Ты же говорила: знать меня больше не желаешь. Или тебя партия прислала? И лекарства на ее деньги куплены?

— Грубый… — пролепетала Соня, подойдя ближе. — Ты носорог. Мамонт. При чем тут партия? Когда она придет к власти, я попрошу секретарей, чтобы тебя не обижали.

— Чего?! — весело воскликнул Петр Платонович.

— Они же понимают — при советской власти такого бардака не было. — Соня уселась рядом, ласково глядя на него узкими синими глазками. — Твоя критика всех и вся вполне их устраивает. И то, что тебе дали премию… пускай. Жорес Алферов Нобелевскую получил — и ничего, партия не возражала.

«Дура ты или прикидываешься? — думал Поперека, слушая доверительный лепет своей бывшей первой жены. — Но ведь юрфак-то окончила на пятерки?»

— Ничего сейчас не говори, — она положила чистенький пальчик со сверкнувшим синим камушком сбоку на рот Попереки. — Тебе пора определиться. Через месяца в стране начнутся события, я знаю…

Поперека расслабленно улыбался. Почему-то вспомнились темные без единой лампочки коридоры общежития, где Сонька урчала как кошка в его объятиях. И еще поражало его, помнится, что ножки у нее 35-го размера. Глядя на эту упитанную нежную «бабочку», никогда не подумаешь.

— Ну, мне пора, — она вскинула глазки, как бы глядя на некий циферблат. Послала Петру Платоновичу воздушный поцелуй и уже из дверей, обернувшись, нежно проворковала. — Прокурор области состоит у нас. Хрю.

«Хрю». Это у нее была ласковая форма приветствия и прощания во времена студенчества — видимо, ее все же смущали собственные округлые телеса.

Только что ушла Соня Копалова — явилась с букетом белых и вишневых георгинов странная пара: худенькая плоская дама со вкрадчивым, исподлобья взглядом, и высокий светловолосый «ариец» с глупыми губами, причем верхняя губа вздернута. И очень громко говорит, как на площади.

— Мы из «Единой России». Мы сделаем всё, чтобы защитить вас. Наймем лучших адвокатов. Истинные патриоты России не должны страдать за свою критику. Мы обратимся к нашему лидеру, к ВВП. Да.

Кривясь, Поперека смотрел на них. Еще одна партия, еще одно сборище людей, которые хотят быть там, где света больше. Что им сказать? Послать к черту — исходя из интересов науки не стоит. И все же Петр Платонович процедил:

— Я ни с кем. Я сам по себе.

— И очень хорошо, — тут же согласилась тихая дама, зыркнув взглядом по «арийцу» — мол, помолчи. — Только не идите в стан тех, кто семьдесят лет оболванивал народ. Но если заглянете к нам, будем рады. Вот наши визитные карточки. — Они выложили на тумбочку лакированные картоночки, накрыли сонины розы своим шуршащим в целлофане букетом хризантем и удалились.

То ли местные партийные деятели договорились друг с другом, когда кому из них следует приходить к больному, но не миновало и десяти мнут, как в палату вперлись молодые, спортивного вида парни в тонких шерстяных костюмах. Они тоже были с цветами — что-то вроде мелких ромашек.

— Мы из СПС, — весело объявил, поправляя очки, один из них. — Мы навели справки. Вы правы, обвиняя Минатом в обмане масс и Атомнадзор в халатности. Насчет бывшего министра Адамова выяснилось: действительно работал на США, в Пенсильвании у него дом, огромный счет в банке. Он использовал структуры Минатома для личного обогащения. Мы попросим вас присоединить подпись к нашему обращения к генеральному прокурору. Не откажете?

— А где он сейчас? — пришлось спросить. — В России?

— Боюсь, нет, — ответил второй, глядя немигающими печальными глазами на ученого под капельницей. — Там.

— Так какой смысл? — усмехнулся Поперека. — Если прокуратура не может даже элементарных воров выдернуть с Запада? Того же ББ.

— Но надо же все-таки действовать? Вы же помните притчу о лягушке, которая оказалась на дне банки с молоком?

— Кто же эту притчу не помнит? — уже злясь почему-то ответил Петр Платонович. — Но вы же за богатых ратуете? Чехов сказал: ни одно крупное состояние не может быть честно нажитым. Или у вас тоже — кто не с нами, тот против нас? ББ враг, а другой олигарх — например, Дерипаска — член вашей партии? Так? Спасибо за визит. У меня к вам просьба — пойдете отсюда, заберите все эти цветы и раздайте медсестрам на этаже. Пожалуйста. Можете сказать: от «Единой России».

И Поперека закрыл глаза. Он не видел, как переглядывались партийцы, как они покинули палату. Подумал, не явятся ли еще какие-нибудь анархисты или «нацболы», но никто более не посетил профессора.

Зато уже ночью, во время телевизионных «Вестей» в палату прошмыгнула Люся в белом халате с пачкой газет в руке:

— Меня Наталья Зиновьевна пустила… я только на секунду… — И торжественно преподнеся газеты Попереке, воровато оглянулась, поцеловала в губы бывшего мужа и убежала.

Что за газеты? Впрочем, это оказалась одна газета, семь экземпляров одной газеты. Что-то раньше Поперека такого издания не видел: «Звезда Сибири». На первой же странице красовался его портрет, Попереки. И шел текст:

«Гениальный ученый, затравленный коммунистами и чиновниками, снова в больнице. Народ ждет его выздоровления. Наука без него мертва».

Лишнего… что за чушь! Приятно, конечно, но так тоже нельзя. Есть академики в городе, есть коллеги…

Но, видимо, всё в мире живет по закону маятника. Приятное — и бац тебе неприятное. Буквально через минуту местная ведущая, глядя с усмешкой с экрана телевизора в глаза Петра Платоновича, процедила:

— Друзья небезызвестного профессора Попереки издали в нарушение закона без лицензии самодеятельную газету, в которой хвалят и без того захваленного зарубежными разведками и средствами массовой информации нашего земляка. Будем надеяться, что ему придется ответить в суде за все свои хулиганства.

Это какай же телеканал? № 2? Он принадлежит коммунистам. Наверное, Соня огорчится. Все же неплохой она человек. И Наталья огорчится. А ты, Люся, глупышка… всё в игры играешь…

А партийцам никому нельзя верить. Это разовые люди. Им сейчас избраться бы куда-нибудь — в Госдуму, в местное законодательное собрание, а потом — трава не расти.

Нет, Поперека один в поле воин.

22

Жизненные силы в нем уже через три дня забунтовали, требуя свободы, но врачи больницы — Сергей Сергеевич и Наталья Зиновьевна — настояли на том, чтобы он полежал хоть недели две.

И чтобы не отвлекался от лечения, унесли телевизор, когда он спал. Поперека в ответ поднял шум, босой побежал по больнице и вернул аппарат. И первое, что услышал с экрана, как только включил его, что он вновь, традиционно, прячется здесь от гнева людского.

Минатом обещает области миллиард долларов — а Поперека все кукарекает, пугает.

А его сотрудница Инна Сатарова, та самая, что скрытно от таможенных властей увезла секретные образцы земли в Швейцарию, прекрасно понимая, что на родине ее ждет возмездие, запросила там гражданство и даже замуж выходит. Может быть, пора и самому Попереке в четвертый раз жениться, и лучше на иностранке, пусть тоже уезжает и там их порядки критикует. «А наш народ возмущать и пугать не позволим».

Заглянула в палату Наталья, кивнула на экран:

— Слышал?

— Уходи! — вскинулся Петр Платонович. — Это вы меня держите! Я бы митинг устроил и всё объяснил людям! Если они не хотят стать двухголовыми и с хвостами! А Инка дура! Нашла время замуж выходить… с кем она там сошлась?

Через сутки выяснилось: с нашим же математиком Левой Гинзбургом, он преподает в Женеве, случайно встретил Инну в русском клубе и… вспыхнула любовь или просто соскучился по русской женщине, увез к себе. Он холост. Инна тоже.

И пускай! А то готова была влюбиться в Попереку. Так смотрела. Нельзя в руководителя. Но хоть бы позвонила, балда очкастая! Что стоит набрать номер?! Или уж страсть всё затмила?! Ну и хорошо, хорошо, хорошо!

А вечером в палату явился с чемоданом совершенно незнакомый человек, от него пахло сладковато бензином, дальней дорогой. Рослый, с надменным лицом, в дорогом костюме, при галстуке в синюю насечку с золотой иглой, он, выпятив нижнюю губу, построив что-то вроде зубастого уха, прошипел:

— Выметайся.

— Не понял!.. — рассмеялся Поперека, садясь на койке. Он уже чувствовал себя лучше и рад был любому свежему человеку.

— Это моя палата, понял?.. — Незнакомец швырнул в угол чемодан, дернул поочередно ногами — сбросил лакированные туфли и снова уставился на профессора. — Я ее оплатил… ремонт, оборудование… До сих пор не понял?

Поперека, улыбаясь, ступил на пол и, ни слова не говоря, прошел в прихожую номера, открыл шкафчик, чтобы достать одежду.

— Они могли и сами сказать… я бы раньше свалил, — пробормотал Поперека, одеваясь. — Как я люблю это мир!

В палату заглянула старшая медсестра:

— Петр Платонович! А я не знала, что вы еще здесь… я… мы вас в другую палату переведем!.. там всего два человека.

Вошел дежурный врач, кардиолог Виктор Николаевич, смуглый, моложавый, а вся голова белая, седая, похож на грузина — бывают такие русские.

— Вы почему встали, Петр Платонович? Немедленно лечь! — приказал он. И обратился к новоприбывшему. — Мы вас поместим в соседнюю.

— Нет! — отрезал тот, стоя на полу в носках и раздраженно играя пальцами ног. — Я останусь в ВИП-палате. Она записана за мной, вы не в курсе?

— Я знаю, — отвечал врач. — Но у Петра Платоновича инсульт. Если он сейчас свалится кулём… на вас ляжет большой грех. Может быть, даже срок, уважаемый товарищ. Разве можно так врываться, нервировать? Это известный ученый, Поперека Петр Платонович. Светоч, можно сказать.

К этой минуте уже одевшийся профессор замахал руками.

— Всё очень хорошо. Я пойду домой.

— Нет же! — Врач был непреклонен. — Ложитесь, говорю. А вы… — он снова обратил жесткий взгляд на неожиданного гостя. — Можете расположиться, в конце концов, в этой комнате. Тут диван. Телевизор я поставлю. Вы же просто хотите отлежаться у нас? Вам не обязательно нужна койка с прибамбасами? Кстати… — он понизил голос. — Рентген-установка, та самая, которой мы у вас весной камушки нашли… спроектирована Петр Платоновичем.

— Да?.. — гость сбавил спесь, сел на диван, скрестив ноги. — Я не против. Но мне надо дней десять. Домой ехать не хочу — жена в Испании… и вообще…

— Это ваше право. Оставайтесь. Хотите здесь, хотите в соседней. Но здесь лучше — между вами с Петром Платонович стена. Разве что туалет и ванная общие.

— Всё, — кивнул бизнесмен. — Я же не знал, кто это. Это тот, на кого коммуняки тырятся? Наш человек. Я Матросов Михаил Михайлович. — И он протянул широченную ладонь Попереке — тот привычно-крепко ее пожал.

«Мы не любим хамов, — хотел весело сказать Поперека словами Бендера. — Мы сами хамы». Но не сказал ничего — кто знает, как у гостя с юмором.

Врач и медсестра ушли. Матросов запер за ними дверь:

— Так лучше! — и, оглядевшись, повернул пластинки жалюзи на окнах поплотнее. Затем вынул из чемодана бутылку армянского коньяка:

— Не подделка, во Франции купил! — и коробку конфет «Mozart».

Поперека, засмеявшись, достал из тумбочки яблоки и лимон. И вскоре они с новым «больным» сидели за низеньким столиком в прихожей палаты-ВИП, негромко рассуждая о жизни.

— Я ж о тебе слышал! — сразу перешел на «ты» новый знакомый. — Еще в Москве, в аэропорту… подумал, ну молодцы наши, премии получают. А теперь вижу, тебя туда местные не пустят, большевики — они везде, как бляди с медицинской справкой.

— Черт с ними. Когда-нибудь.

— Это верно, доллары не заржавеют, — шевельнув пузом, хмыкнул Матросов. — А хочешь, ты с моим паспортом туда махнешь, там объяснишься… а я вместо тебя тут полежу?

Поперека насупясь, как пограничник, оглядел широкое лицо Матросова.

— Боюсь, наши физиономии не очень совпадают.

— А я вот слышал, какая-то итальянка ради смеху фотку своего пуделя налепила и полмира объездила.

— Так то итальянка. — Поперека помолчал, пригубливая коньяк из стакана. — А ты, Михаил, я вижу, кого-то боишься?

Матросов молча поднялся, взял из чемодана тапки и ушел в ванную. Было слышно, как он там шумит душем. Наконец, вышел в тапках, без носок.

— Ноги ноют от долгой дороги. Хотя у меня носки чистые. Я тоже не дерьмо на палочке. — Матросов налил себе еще, удивленно вскинул брови, глядя на стакан Попереки. Тот показал на сердце. — О!.. Извини. — Новый знакомый выпил коньяк и, жуя лимонную дольку, перекосив лицо, нехотя начал рассказывать. — Вишь ты, Петро, меня подставили конкуренты. Я работал на цветном ломе. Ты понимаешь? Дело калымное. И я тебе скажу, я никогда не призывал народ курочить трансформаторы или еще что. У нас и без того тоннами валяется всякое железо по окраинам. А тут мальчонка сгорел на проводах… потом менты у него в кармане записку нашли… с моим адресом. Ты же понимаешь, профессор, я бы не стал давать адреса кому-то, да еще пацану. На хрен мне он? Я сделал ответный ход — «мерседес» районного прокурора со стоянки ночью увел, расколотил и перегнал на их территорию. И ментам позвонил.

— Остроумно! — хохотнул Поперека. — Это же надо суметь!

— Конечно, мне это стоило больших «бабок»… Ну, они тут как с цепи сорвались. Да еще братву уговорили… потому что я им не платил.

Морщась, Матросов налил себе еще.

— Платил, конечно… да ведь у них аппетит, сами не хотят работать, суки… Решили добить, я точно знаю. Пока за границей мотался, избенку себе там подыскивал, они в квартиру залезли, все перевернули. Причем, ни сигнализация не сработала, ни соседи будто не слышали. А они там всё побили: хрусталь, пианино… люстру сорвали с потолка… то есть, грохот-то был. Напуган наш народ, Петр Платонович.

Он залпом выпил коньяк, как водку.

— Душа горит! Ничего, что я вот так? В самолете старался не пить… всё по сторонам смотрел… может, кто увязался… В аэропорту схватил третье с краю такси и сюда. И сзади вроде бы никто не гнался. — Он сорвал, наконец, с горла галстук. — Кино, бля!.. А ты, наверно, подумал: вор. Раз морда толстая.

— Нет, я так не подумал. Я сужу только по поступкам, свидетелем которых был сам.

— Вот это правильно. Вор должен сидеть в тюрьме, а мы труженики.

— Но в тюрьму я, наверно, попаду. — И Поперека с усмешкой поведал Матросову, как через тайгу прошел в зону Атомного завода, оставил муляж мины под хранилищем, а потом документальный фильм обо всем этом по телевидению показал. И еще переправил на запад образцы зараженной земли, потому что правительство верит только данным лабораторий Минатома, а те нагло врут. — А я не хочу, чтобы Сибирь стала вторым Чернобылем. Тогда хана и Китаю, и Японии.

— Тебе могут впаять политическую статью. Недавно вроде тоже какого-то вашего ученого в шпионаже обвинили?

— Левушкина-Александрова… Но ничего у них не вышло. Говоря твоим языком, позаботились конкуренты, однако дело рассыпалось. — Поперека дернул шеей. — А мне могут, ты прав. Но я ничего не боюсь.

— Ты в городе вырос?

— Нет, в поселке Беглецы, это на железной дороге. Еще тот был поселок.

— А я деревенский. Я бы, ей богу, построил на родной околице коттедж, да ведь сожгут… народ злой, спивается. А колхоз кто-то уже купил, только зачем, скажи, если не сеют и не пашут?

— Землю купили. Со временем цена нарастет, как на шоколад. — Поперека раскачивал и крутил золотистый коньяк в стакане. Вспомнилось, как, по рассказу матери Натальи, ее муж, Зиновий Маркович, председатель колхоза, имевший два ордена Ленина, умер на собрании, когда делили землю и сразу же половина бывших колхозников ушла на вольные хлеба. «Погибнете!» — пугал их Зиновий Маркович, но его не послушались. А сейчас вспоминают о нем со слезами. Мать же Натальи отдала почти за бесценок хороший дом и уехала к Елене, в Москву, нянчить внучку.

— Я тоже деревенских корней, если глянуть поглубже, — сказал Петр Платонович. — Деда моего выслали с теплого Алтая, он построил дом в Томской области, а потом его разобрал и перевез южнее, в другое село, а потом снова разобрал — и на ту самую станцию Беглецы. Тут уж отец ему помогал. Я ничего не боюсь.

— Но в тюрьме ты никогда не был?

— Нет. А ты?

Матросов долил остатки коньяка в стакан.

— По молодости лет залетел. Когда только начиналась эта свобода. Я тебе что скажу? Главное, как себя поведешь в камере с первой минуты. Должен проявить характер.

— Характер у меня есть, — Поперека показал зубы, как показывают зеркалу.

— Не залупайся, мужики там посильнее тебя найдутся. Но если чуть обидят, не жалуйся командирам, ну, охранникам. Баланду не ешь, если хочешь сохранить ливер. Наверное, у тебя и жена имеется?

— Имеется… — усмехнулся Петр Платонович, представив, как все три близкие ему женщины будут носить передачи.

— А главное для этого контингента — что ты умеешь. Если бы ты был адвокат, тебе бы цены там не было. Писал бы прошения за них. С Уголовным кодексом не знаком?

— Я изучу, — кивнул Поперека. — Завтра же начну. Память у меня хорошая.

— Вот-вот! А еще выучи десяток слов на их языке… при случае вверни, чтобы понимали: не новичок. Будут больше уважать. Могу тебе помочь.

— Это забавно. Но у меня сын в колонии работает. Он всё знает.

— Но он же не будет приходить сюда и учить тебя? А нам делать не хрен.

— Тоже верно. К тому же он собирается уезжать на Байкал.

— Кстати, что такое «байкал», знаешь? «Жидкий» чай по фене.

— Остроумно.

— А чего ты раньше не уехал? Наверное, бывал, мог остаться… Я вот вырос медведь медведем… мне там душно…

— А мне нет. Бывал я в Европе, летал в Штаты…

— А в затылок гэбэшники дышали?

— Ну а как без них, — чуть насторожился Поперека, но виду не подал. — Их разведка тоже во все дырки заглядывала. Была у меня электронная книжка, я кое-что записывал, прилетаю домой — все исчезло, экран пуст. Ах, там нет батарейки! Во время проверки перед посадкой успели вынуть… а ведь надо винтик открутить… Хорошо работает ЦРУ. Но как я над ними издевался там! Ну, как же, прилетел из империи зла! Ночью свалился в Бостон, говорю: везите меня туда, где конференция, и показываю адрес. Но конференция-то там, а всех поселили в домах за пределами базы. А я заезжаю на военно-воздушную базу, таксист русский, везет весело, а встречает капрал. Спрашиваю, где конференция, а он не знает. Где тогда здесь гостиница? Вот. Документы? Я достаю паспорт, еще тот, с серпом. Капрал звонит начальству: какой-то русский ломится в офицерскую гостиницу. А у меня еще рюкзак, как парашют за спиной. Поселился. А переехать отказался. Нет, говорю, и всё. В итоге они были вынуждены выселить, по моему, целый этаж, во всяком случае справа и слева номера были пустые. И всего за семнадцать долларов в сутки! Я жил классно: телефон, гладильная, телевизор, микроволновка, фэн, ванна, туалет… А наши академики — по трое в двухместных номерах… В Америке любят нахрапистых. Если бы я остался, я бы не пропал.

— А чего не остался?

— А ты?

— У меня тут бизнес. А у тебя?

«Нет, он не утка, — подумал Поперека. — Нормальный простоватый человек».

— А у меня Родина, — ответил Петр Платонович. — Не магнитола «Родина», а она сама.

— Так и у меня!.. — обиженно протянул Матросов. — А теперь слушай. Охранники — дубаки, потому что с дубинками. Но дубарь — покойник. Милиционер — мусор, батон. Цинковать — незаметно передавать что-нибудь… Фугас — жалоба. Или я быстро?

— Нет-нет, можно быстрей. У меня голова — компьютер. Я из кино знаю: редиска — плохой человек..

— Да при чем тут редиска?! Детские хохмы. Суд — свадьба. Смешно, да? Нож — язь… Паспорт — одеяло… Кто знает, может быть, пригодится. Ночлежка — боржом. Кто приводит в исполнение смертный приговор — Тимофей. Инспектор угрозыска — Семен. Главарь шайки — Иван…

……………………………………………………………………………..

Через два дня новоприбывший «больной» пообещал: как только у него наладятся дела в городе (милиция обещала конкурентам руки укоротить — посмели обидеть районного прокурора!), он поможет Попереке с выездом.

— Загранпаспорт мы оформим, есть там у меня телка… и денег дам на билет.

Но Поперека не тот человек, чтобы смиренно ждать погоды. Он выпросил у жены разрешение сходить в лабораторию — нужно переброситься письмами с Жорой Гурьяновым и еще узнать, что на самом деле с Инной, дошли ли по назначению образцы.

23

Жора не ответил, хотя Поперека просидел до вечера возле компьютера.

Василий Братушкин тихо и навсегда исчез — перевелся в механическую мастерскую (это во дворе института), где, как доложил Антон, по заказу Карсавина клепает ровный металлический стол для новой установки. Наверное, по просьбе старика он и устроил этакую гнусность Попереке. А может быть сам удумал.

И нигде — ни в коридоре, ни по дороге домой — он Петру Платоновичу на глаза больше не попадался.

Насчет Инны Сатаровой никаких вестей нет. Рабин звонил в университет Женевы — он знает немного немецкий — ему ответили: профессор Гинзбург в отъезде.

Вечером по телевидению СПС-овцы заявили, что знаменитый ученый Поперека войдет в их политсовет.

«Единороссы» их немедленно упрекнули в самохвальстве и сказали, что Поперека с народом, а так как они тоже с народом, а не с олигархами, то и Поперека, конечно, с ними.

Коммунисты важно и туго молчали, но не было и с их стороны и новых нападок на Петра Платоновича. Но ему и не нужна их приязнь.

Он шел по ноябрьскому городу, напялив мохнатую волчью шапку на голову, сердясь на всех. Во-первых, ему не понравился темп семинара, который он провел в университете со своими тремя аспирантами и лучшими сотрудниками лаборатории. Они заглядывали ему в глаза и выпытывали о здоровье, а он ругался: эксперименты на лазере завалены, научные статьи не дописаны, осенняя экспедиция на реку севернее зоны Красносибирска-99 сорвана из-за болезни Братушкина (тогда он еще работал в команде Попереки), а также из-за того, что АНТ пообещал ради конспирации дать для поездки свою машину, но увы, его «жигуленок» загремел клапанами и пришлось транспортное средство отдать в сервис…

— Нет, я удивляюсь, — цедил Поперека, скаля в привычной улыбке зубы, но и меча из глаз молнии, — как же вы, Анатолий Исакович, могли увязнуть в элементарном Це О-два с классическим «пи-аш».. А вы, молодые-гениальные, за два месяца не собрали своих мыслей в пучок… любая бабка за минуту свои иголки собирает в поролончик… Анюта, а у тебя найти ничего нельзя! Повесь список, отметь, где что, плакатики нарисуй!

Вместо того, чтобы «покаяться» и броситься врассыпную работать, вопросы идиотские задают:

— Петр Платонович, а как все-таки относиться к торсионным полям? Говорят, они и есть способ соединения сознания человека с высшим разумом… и вообще, гигантский аккумулятор энергии.

— На фиг вам торсионные поля! — бегал перед своими сотрудниками у доски Поперека, пальцы в мелу. И бормотал про себя. — Осень нарастает бурей желтых листьев и бурей желтых газет. Действительно пишут всякую чушь… ясновидцы появились… самозваные академики множатся… — И громко, вслух. — Один болван, получив корки такой академии, выступил с идеей неких слабых сил взаимодействия, которые, как он уверяет, чувствуют только пчелы и он, академик этой академии!

Аудитория хохочет. Но упрямый один аспирант, Веня Потапов, с голосом тишайшим, прямая противоположность руководителю, то ли наивно вопрошает, то ли язвит:

— А вот же, ваш учитель Евдокимов занимается торсионными полями. Вот его статья. — И по рядам идет, шурша, как коршун на ветру, газета новосибирского Академгородка.

— Ну и что? — отшвыривает газету Поперека. — Нет, на торсионных полях, на этой арбузной корочке, многие поскользнулись, да! Всё это, с моей точки зрения, антинаука, забавы авгуров, поэтому они уходят под гриф секретности. И имеют деньги. Ребята обалтывают правительство. Есть социология, есть массажисты… и эти так же зарабатывают. — Поперека морщится. — Конечно, там имеется некий сверхмалый эффект, любое вращающееся тело обладает магнитным моментом… Но в грандиозный источник энергии из вакуума я не верю. Но вы можете верить! Ради бога! Только сначала сопли подберем?

Он шагал по городу, злясь на себя, что из-за коснувшихся лично его мерзостей упустил руководство «баранами», а стало быть и сам баран с рогами.

А тут еще с каждым днем Красносибирск обрастает плакатами и листовками:

«Грядет Революция! Долой олигархов!»

«Кто не с нами — тот против счастливой России!»

«Проснись, Иосиф Виссарионович!»

«Усни навсегда, пахан! Свободу предпринимательству!»

«Коммунизм еще покажет!» И приписка: «Свое звериное лицо!» И приписка огромными красными буквами: «Предателям-демократам!»

Вот уж воистину — красный город.

А тротуары давно не убирают — первый мокрый снег примерз, и можно оскользнуться и лоб себе разбить.

По улицам летят газеты, сорванные со стен и вырванные из застекленных коробок на автобусных остановках, — никто их толком уже не читает, но никто и не подберет. Где опять же дворники?

Лампы на столбах днем горят. А люди платят по высоким тарифам. Слишком мы богатые, да? Надо позвонить в мэрию, что за беспорядок творится?.

И с чего вдруг такие страсти?! Ага, вон же висит, просив, как гамак, лозунг: НАРОД ВЫБЕРЕТ ДОСТОЙНЫХ! Выборы в Госдуму? В областное Законодательное собрание?

Шел перед Петром Платоновичем мужчина, швырнул окурок на тротуар. В двух метрах от жестяной урны. Да что у нас за мода такая???

— Послушайте, — догнал его Поперека, постучал пальцем в плечо. — Чего же вы не в урну-то бросаете? Ведь это наш город.

Тот блеснул глазами-камушками.

— Пошел в жопу.

— Я думаю, — процедил Поперека, сжигая его ответно взглядом, — скоро вы сами туда пойдете, когда у вас дети подрастут.

— Чего?! — замычал, поводя локтями, мешковатый, но молодой мужик. Но осклабился и покрутил ладошкой у виска. — Ты того? Сразу бы сказал.

«А чего я, правда, ко всем пристаю?! — Поперека задохнулся. — Жизни не хватит! Нерационально. Нужно сразу — сверху — во всей стране строить человеческую политику… идти во власть. А почему нет?! Если не посадят».

Он остановился возле серого здания областной прокуратуры, где были припаркованы два черных «Мерседеса» и одна старая «Волга» (интересно бы узнать, кому что принадлежит? Но мысли сейчас не об этом!), и решительно зашагал вверх по ступеням крыльца. Ему преградил дорогу милиционер за вторыми дверями, где начинается старый красный ковер.

— Вам кого?

— Здравствуйте. Мне к прокурору.

— У вас повестка?

— Нет. Но мне надо к нему.

Молодой лупоглазый милиционер удивленно осмотрел полумальчика-полустарика, каким смотрелся Поперека в огромной шапке. Петр Платонович снял шапку и ответно воззрился на румяного сотрудника УВД.

— Выпишите пропуск в том окошке, — пробормотал милиционер. — Я вас узнал, мы химик.

— Физик, — усмехнулся Поперека.

Через минут десять он сидел в маленьком прокуренном кабинете у человека, который изображал исключительное внимание к пришедшему профессору. Конечно, это не был сам прокурор области, но один из сотрудников прокуратуры. Он сидел под цветным портретом молодого президента России. Сам вялый, в сереньком, с багряным выпрыгнувшим галстуком, он сразу понял, что это за Поперека, кто перед ним, — заробел, куда-то позвонил. И отвернувшись, негромко переговорил.

— Слушаю вас.

— В средствах массовой информации прошло сообщение, что в отношение меня прокуратура заводит уголовное дело по статье не помню какой… это в связи с проникновением на территорию закрытого города. Хотелось бы узнать, свободен ли я в своих действиях или меня арестуют. Я специально отпросился из больницы.

Работник прокуратуры кивал на протяжении всей речи Попереки и тихо ответил:

— Никакого уголовного дела на вас, Петр Платонович, не заведено. Во всяком случае, мы, прокуратура, не возбуждали и не собираемся возбуждать, тем более что у нас сейчас и прав таких нет… мы, так сказать, отдали эту прерогативу работающим силовым структурам… а мы, так сказать, надзираем.

— Но ведь прозвучало по ТВ? Может быть, ФСБ?

— Мы бы знали, — веско ответил сотрудник.

— УВД?

— УВД?.. Там в каком-нибудь подразделении — я говорю гипотетически — возможно, и мог идти разговор… но поскольку противоположная сторона — завод и территория — никаких претензий к вам не выдвинула после известного выступления нового министра Атомной промышленности… — И заметив удивление на лице Попереки, значительно улыбнулся. — Мы за всем следим, мы в курсе.

Поперека, дернув шеей, поднялся.

— А то бы уж посадили, а? Чтобы людей проняло. Вы же лично не хотите телом светиться, как светлячок? И чтобы жена ваша рожала марсиан?

— Не хочу, — так же четко ответил работник прокуратуры. И лицо его смягчилось. — Вам бы надо в какую-нибудь партию пойти, Петр Платонович. Дело же серьезное…

Гневно краснея, Петр Платонович поднялся.

«Дались вам всем партии!.. Да что же это делается?! Бредите кровью, граждане мои? Скучно жить стало?» И уже выйдя на улицу, он позвонил с сотового Олегу Карсавину.

— Не бойся, Маша, я Дубровский. Олег, есть идея. Не поможете? Надо цыдулю одну напечатать. Сразу говорю: никого не лажаю. Позитивная идея.

— Да, да, — засуетился на другом конце провода молодой журналист. — Где вам удобнее встретиться?

— Берите диктофон, в сквере Сурикова.

И Поперека еще позвонил на студию ТВО, Галке Харцевич…

И на следующий день в областной газете, в той самой, где три месяца назад был помещен некролог о смерти Поппера, вышло обращение Петра Платоновича к горожанам. А вечером он зачитал его же по телевидению. Вот этот текст:

— Дорогие мои! Я вас люблю! Скажите, у вас сильное желание, чтобы ваши дети родились с тремя глазами и с фонариками вместо ушей? Скажите, зачем Америка не у себя хоронит свои ядерные отходы, а желает подарить нам — да еще за деньги? И откуда у бывшего атомного министра России миллионы долларов на счету там же, в Америке, в Пенсильвании? А почему это наши депутаты, не возражая, как во сне, пропускают на территорию нашей области поезда с отработанным ядерным топливом… с чего бы это? Заметьте, я сейчас не ругаю ни одну партию. Я сейчас обращаюсь только к тем гражданам, кто на выборах голосует против всех партий. Я и сам такой. Предлагаю создать товарищество граждан, кто против их всех! Но — за себя, за свою маленькую, волшебную жизнь! Нас около тридцати процентов! Мы можем запросто, придя к власти, опрокинуть проворовавшихся чиновников, как стол воровской малины! Думаете, не соберемся? Каждый думает, что он одинок? А вот один уже есть с вами — я, физик Поперека! Я никогда не верил им и на грамм не поверю их обещаниям, их бегающим глазкам! Потому что все они — КПСС в разной упаковке! Завтра, в двенадцать часов дня я и несколько моих добровольных помощников встанем перед администрацией области. Так что не в темном закоулке, а на свету родится наше товарищество! Но я сразу говорю — я вовсе не выдвигаю себя в руководители — как физик, могу быть потом советником. Но если пока что нужен координатор — пожалуйста! Просто я раньше других проснулся. Итак, до встречи? Я вас люблю, берегите себя!

Когда он произнес последние слова, на студии уже гремели телефонные звонки от граждан, и усатая горластая Галка, хохоча, продлила ему на свой страх и риск время в эфире. И он отвечал на вопросы людей.

Приводим здесь лишь некоторые ответы.

— О реакторах. Академик Легасов, тот, что после Чернобыля покончил с собой, говорил: хороший реактор не может быть дешевым. Наши коллеги, которые ходят в белых халатах вокруг своих реакторах, уверяют — у них идеальная чистота. Какая чистота? После посещения Мангышлака у меня потом лет десять была аллергия, не мог на солнце загорать.

— Насчет регенерации топлива. Да зачем везти его сюда, строить завод, перемалывать отходы, выделять уран? Этого урана в земле на тысячи лет хватит. А если из мусора перерабатывать — начёт всё расползаться… жидкие, слаборадиоактивные отходы… грязь… Лучше всё это абсорбировать, замуровать в гранит, а потом эти пластины — туда же в землю, где брали уран. А если денег много — разработать ускорители и на них дожигать отходы. Только при этом условии энергетика будет чистая.

— Насчет солнечной энергии. Сколько ее пролетает мимо спутников! Взять ее, преобразовать и с помощью электромагнитного излучения передавать на землю. Миллиметровый диапазон, плотность излучения меньше, чем солнечная. Кстати, американцы с японцами передали с одной ракеты на другую энергию на расстояние сто километров. Энергия преобразуется в излучение без потерь (теряется 2 процента!), а потом принимается. Поскольку всё сфазировано, луч не расходится. А тут антенны где-нибудь на острове, работают без отражения.

— Насчет ТЭЦ? Я видел как работают ТЭЦ в Вашингтоне — никакой грязи. И дыма нет. Значит, можно? Один раз потратить деньги, чтобы потом не лечиться.

— Насчет тепловых насосов. Тоже надо раскошелиться, зато огромная потом экономия. Хочу сказать громко: если топливо бесплатное, ни одна техника себя не окупает. Работает на уровне буржуйки. Вот эта батарея в студии — из эпохи, когда уголь был бесплатный, трубы бесплатные и пр. А если топливо дорогое… приходится думать, работать головой. Верно?

— Тарифы? Не пугайтесь, тарифы должны быть высокими. Не цены большие и зарплата маленькая! Дайте людям хорошую зарплату. Тогда отдадим по счетчику за энергию. И деньги будут крутиться. Через энергетику можно вытаскивать экономику, дураку понятно. Я куплю не у США, а здесь. Только дай своим деньги. Форд сказал: если я не заплачу своим рабочим деньги, кто же приобретет мой автомобиль?

— Сказки про дешевую энергию ГЭС. Не будем вспоминать, сколько земель затоплено, какие хвори возникли… Даже если она бесплатная была бы. Не надо мне бесплатной энергии. Ты дай мне деньги. А я начну химичить, искать новую технологию, чтобы она меньше потребляла. Вот это и есть прогресс!

А последний телефонный вопрос был в лоб:

— Вы талантливый ученый, зачем вам это надо?

— Что?!

— Вся эта политика, необходимость говорить, обещать, а потом испытывать стыд, потому что все равно ничего не получится. Наш чугунный паровоз движется без остановки и не таких перемалывал!

Поперека усмехнулся, он уже ничего не боялся. Он как безумный лез в пекло будущего.

— Я сегодня понял, что выздоравливаю. Выздоравливаю вместе с Россией. Помните, у Блока стихи: Русь моя, жена моя!.. А я сегодня вдруг ощутил: я и есть Россия, ее народ… Вот вы сказали: я талантлив, я это сам знаю. А если талантлив, я должен идти к людям, спасать их!

24

На следующий день Поперека встал на площади перед администрацией области с транспарантом: НАС 30 % — МЫ ЗА ЦАРЯ В ГОЛОВЕ!

Мальчишки из империи прячущегося в больнице бизнесмена Матросова по его телефонному приказу обегали весь город, но увы, привели немного людей на митинг — своих отцов, наверное? С синяками, полупьяных… кто-то стоит, переминаясь без носок в кедах, не смотря на холод. Бабки в ватных фуфайках.

«Маргиналы одни, что ли?.. — огорчился Поперека. — Люмпены? И пускай. Лиха беда начало!»

Он видел — на него издали показывают со смехом, некие люди в широких пиджаках выскочили из здания администрации, крутят пальцем у виска… что вы все у виска крутите?! Там внутри, внутри должны работать колесики!

Несколько телекамер уставились Попереке в лицо, да так — он это позже сообразил — чтобы казалось, что за ним пустота. Дело в том, что на этом секторе площади Революции собирались посадить деревья — выкопаны ямы и проброшены доски. Кто же встанет на мерзлую землю и на шаткие скользкие доски? Петр Платонович усмехнулся и перешел ближе к зданию администрации, раздвигая видеокамеры на треногах.

И сразу вокруг него образовалась толпа человек сорок. Тут были и Антон с Толей Рабиным, и аспиранты из КГУ, и студенты, и совершенно незнакомые юные девчушки — они на студеном ветру ели мороженое и улыбались, им нравился человек с фамилией Поперека.

Какие-то мордастые деятели, подъехав на белой «Волге», переглядываясь, начали зычно задавать ему вопросы:

— А сколько раз ты был женат?

— Вы мне? — И Поперека как бы смиренно отвечал. — Четыре раза. На трех женщинах. То есть, затем вернулся к самой любимой.

— Аморальный тип.

— Аморальный от слова аморе, любовь. Любящий тип. Обожаю женщин! Как это у великого русского поэта?

Царит весны таинственная сила

С звезда’ми на челе.

Ты — нежная, ты счастье мне сулила

На суетной земле!

Или как у великого итальянца:

Не знаю я, как шествуют богини,

А милая шагает по земле.

Мы в сравнении с ними дерьмо.

— Алкаш! Говорят, водку хлещешь с утра до вечера!

— Уж лучше водку, чем красный сироп, которым вы потчевали народ семьдесят лет.

— Откуда знаешь, кто с тобой говорит?

— Обойдусь без микроскопа!

— Какое самомнение! Да он сумасшедший, хвастунишка! Он, видите ли, и есть Россия?!

— А вы всё революцией грозите?! Революция так революция! Только между нами и вами одна разница — вы пугаете народ катастрофой, если он проголосует не за вас! А я уверен — он проголосует за меня!

— Ха-ха-ха!..

В толпе мелькнуло испуганное лицо Натальи, она прижала ладонь в перчатке к губам. «Милая, зачем ты приехала сюда?! Я здоров, здоров, я их нарочно провоцирую. — Он привстал на носки и заморгал ей, как можно веселее улыбаясь. — Потому что народ любит смелых. А я этих замшелых тварей не боюсь».

— Потому что мы вместе выползаем из болезни! Мы больше не спим, скрючившись по углам! Мы больше не дадим за нас решать нашу судьбу, тоже грамотные! Мы тоже хотим жить долго и счастливо, как в хваленой Японии! Только там земли у них — меньше нашей кухни, а у нас золота и нефти — хоть залейся! Осталось одно — взять под контроль!

Возбужденно хохоча, Петр Платонович продолжал выкрикивать свои слова.

Подъехали с синими мигалками две милицейские машины, появились бравые молодцы с резиновыми дубинками, но пара хмурых парней в черной коже раскинула руки и защитила Попереку. А третий снимает происходящее на видеокамеру «Soni».

— Он что, на проезжей части стоит? Мешает?

— Здесь нельзя митинговать.

— Митинг — это когда толпа, микрофон. А здесь один мужичок стоит. А мы мимо ходим. Говори, мужик!

Петр Платонович стоял, скалясь, ему лицо секло снежком. Он понимал, что для кого-то смешон сейчас в своей огромной волчьей шапке на худенькой шее. Он ее сорвал с головы. Без нее он совсем как мальчишка, только вихор седой. «Ничего, не простужусь. А людям мои слова нравятся».

Рабин утром предупредил, что зря Поперека вчера в своем обращении по телевидению не слукавил насчет преимуществ дорогой энергии, — это может отпугнуть народ. Не в нашей, мол, стране вводить дорогую энергию, так как большой зарплаты мы от нынешних правителей не дождемся. Все деньги за газ, нефть, алюминий утекают из страны. А производство на нуле.

Так да не так. Если говорить, то надо честно говорить.

— Правительство проворовалось, конечно. Олигархи гонят монету на запад. Милиция сладко спит. Но мы и сами приворовываем, конечно, я про средний слой. На базарах и в магазинах толпы — не все же там продавцы. На улицах машины — не проехать, не пройти. А вот те тридцать процентов, кто обиделся на судьбу и голосует против всех, — это родные мне люди. Мы опрокинем все партии!

— Тебя посадят, — буркнул кто-то, проходя мимо. — Смени хотя бы фамилию.

— Может, и посадят! — охотно скалил зубы Петр Платонович, глядя вослед доброжелателю. — Но ведь истинный ученый в России, наверно, должен посидеть в тюрьме? Королев сидел, Туполев сидел, Вавилов, Термен… Ландау — мало, но сидел… назовите не сидевшего, и я откажусь от своих слов. Очень много гениальных идей осталось невостребованными только потому, что человек не принадлежал группе людей, которая у власти. Но, может быть, хватит? Есть куда большая группа людей! Эй, ты! Ты же не хочешь светиться, как светлячок в ночи? А ты, красавица, не хочешь рожать марсиан? Иди к нам!

К вечеру толпа выросла до трехсот человек, кто-то притащил рупор с микрофоном. Подъехали с видеокамерами представители центральных каналов — НТВ, РТР… К Попереке протолкнулась Люся, сунула ему листочек, на котором что-то накарябано. Глаза ее сияли.

— Там стишки… прочти…

— Почему вы так высокомерно о КПРФ? — задал вопрос барственного вида господин в яркой вишневой дубленке. — За них ведь тоже процентов двадцать голосует.

Вместо ответа, давясь от смеха, Петр Платонович прочел соответствующие строчки люсиного творчества:

— Нам, как бумажник, открывают заново

Багряного скрипучего Зюйганова.

Добавлю своими словами. Хорошо, что у коммунистов нет умного лидера. Не то бы стране хана. С такой поддержкой пока что несчастной страны, мама моя дорогая… Поэтому хвалите, хвалите вашего генерального секретаря.

— А «Яблоко»?! Чем вам не нравится партия «Яблоко»?

— Мне бы в ямочку

Счастья личного.

Эх, яблочко

от Яулинского!

Если говорить доказательно… скажите, почему они не хотят войти в коалицию таких же интеллигентных партий? А потому, что не хотят делиться деньгами. Им так и так дадут к выборам деньги. И тем дадут. А если объединятся, то им дадут вместе. И на каждого тогда получится меньше, нежели порознь.

— Вы рассуждаете цинично. А еще профессор!

— Конечно. Я математику хорошо изучил, еще в школе.

— А как «единороссы»?

Люся оказалась совсем близко, она подпрыгивала, явно замерзла, маленькая, накрашенная, жалкая. В идиотском зеленом беретике набекрень, в сером плащике до колен.

— Их не ругай… — зашептала Люся, старательно — для людей — улыбаясь. — Это опасно. Это элита всей страны. Там много здравомыслящих людей…

— Я никогда не отличался здравомыслием, — буркнул Поперека. И уже громко. — Когда думаю о так называемых центристах, вспоминаю хорошие стихи Лермонтова: «Вы, жадною толпой стоящие у трона…» Это вчерашний комсомол, вчерашняя КПСС. Мы топчемся на месте.

Наталья помахала издали рукой и показала себе на голову — мол, надень, ведь заболеешь.

— Так что же, Петр Платонович, все — плохие? А вы один хороший? — воскликнула тоненькая, в очках, очень серьезная на вид молодая женщина в длинном пальто. Наверное, учительница в школе.

— Народ у нас всякий, — ласково ответил ей Поперека, напяливая мохнатую шапку на закоченевшую голову. — Если я ругаю сегодняшнюю власть и поощряемые ею партии, то не потому, что раньше, в советские времена, кивал ей, а теперь изживаю стыд за свое соглашательство. Я тогда просто не обращал внимание на нее. Но уж если пообещали демократию и вдруг ее куда-то дели… Я хочу поднять изверившихся. Молчаливых, себе на уме… поверьте мне, они и спасут Россию. Среди них много молодежи. Они не читают современных книг и не смотрят телевидение — и правильно, сберегают психику. Да и стариков жалко! Понимают, что прежде всё было на лжи и на подачках, а признаться нету сил, юности своей жалко. Так я от имени Ленина-Сталина и всей этой камарильи могу попросить прощения у народа! И позвать людей на сто лет назад, в Россию, когда человек уважал человека, уважал его частную собственность, его талант, когда только по суду могли обидеть кого-нибудь, когда все любили свою огромную страну! — Он замолчал. — Минуту! Вот как можно сформулировать. Если я талант, мне многое дано, но и многое спросится. В сущности, я только сейчас понял: я создаю партию талантливых людей — поэтов, ученых, геологов, учителей, стариков и старушек… они и есть те молчаливые, брошенные государством, нищие тридцать процентов!

— Да он сумасшедший, — кто-то выкрикнул из толпы.

— Это несанкционированный митинг, его нужно арестовать… — отозвался другой.

Но толпа в тысячу человек сомкнулась вокруг худенького человека в волчьей шапке, и милиция стояла молча, не предпринимая ничего.

25

Поперека через два дня официально выписался из больницы — смешно уверять всех, что болен, если телевидение показало его красноречиво бунтующим два часа подряд перед зданием местного правительства.

Он оставил Михаилу Михайловичу Матросову специально подготовленную расписку на русском и французском языках, с печатью НИИ Физики, — она позволит Михайлову получить в Женеве премию от лица Попереки.

Убедившись, что в городе тихо, бизнесмен Матросов через день-два летит за женой в Париж. Ну и по пути заберет для Петра Платоновича его деньги. А самому Попереке сейчас некогда.

— Дай обниму! — сказал ему со слезой в голосе вальяжный огромный Матросов. — Я вернусь через недели две…

Таким он и запомнился Попереке — в синем финском спортивном костюме, в кроссовках, остался за порогом палаты, в минуту раздумья оттопыривая нижнюю губу и делая из нее что-то вроде зубастого уха…

Петр Платонович весь день просидел в лаборатории, сочиняя статью для «Экологического вестника Европы» (отошлет по электронной почте) и перед самым уходом получил, наконец, от Гурьянова из Нью-Йорка короткое письмо, в котором Жора извещал, что три месяца читал лекции в Англии, в Глазго. И что он только сейчас обнаружил несколько странных посланий от Попереки.

— Произошло недоразумение? Или это сбой почты? И писал не ты?

Ответив Жоре, что тоже три месяца был в командировке, и поздравив с наступающим Новым годом, Поперека поехал в центр, в Дом прессы, где собрались журналисты на встречу с ним.

Он редко ездит на лифте, любит бегом, пешком. Но лифт стоял открытый, в нем, в полусумраке, улыбаясь, дожидался попутчика молодой мужчина в длинном черном пальто и черной ворсистой кепке, как показалось Попереке, знакомый по Академгородку.

— Едем?

— Конечно, — ответил Петр Платонович и зашел в лифт. Двери сомкнулись и человек в черном пальто шевельнулся и быстро, снизу ударил Попреку в живот чем-то острым… Это шило? Нож?

— Вы… вы что?! — пробормотал Петр Платонович, пятками обеих ладоней отталкивая от себя незнакомца. Тот нажал на кнопку лифта и ударил еще раз — и мигом исчез из лифта. Лифт закрылся, в подъезде было тихо, и только слышно, как бежит вниз, топая, этот человек.

Прижав руку к животу, и чувствуя, как тело под одеждой обливается горячей жидкостью, Петр Платонович начал тыкать в кнопки, и лифт почему-то ухнул вниз.

— Нет, нет… надо вверх!..

Дверцы снова разошлись, Поперека вывалился из лифта и потерял сознание.

Его через минут двадцать подобрали опоздавшие на брифинг тележурналисты с камерами и треногами (Попереку узнали, хотя лицо у него стало белее бумаги), на руках занесли в лифт. Он от боли очнулся и промычал:

— Тут где-то Соня… Копалова… третий этаж… третий… — Он понимал, что уже вечер и вряд ли Соня на работе, но бывают как страшные, так и дивные совпадения: она оказалась на месте.

— Что?! Что вы с ним сделали?.. — заверещала она, увидев в дверях незнакомых людей и на их руках Петра Платоновича, из штанины которого капала кровь. — Сюда! Нет, сюда!.. Боже, боже мой!.. миленький мой!..

Раненого осторожно положили на диванчик, Соня прыгала вокруг, метнулась к телефону.

— «Скорая»!.. «Скорая»??? — Она завопила в телефон, как привокзальная пацанка, с какими-то блатными даже интонациями: — Сарочно сюда!.. Или вам больше не работать в медицине! А вы вон отсюда!.. — Увидев красный огонек работающей телекамеры, она схватила стул и погнала журналистов из комнаты. — Суки папарацные!

— Наталья… — прошептал Поперека.

— Что?! Это я, Соня! Соня!.. — рыдала его университетская подруга.

— Спасибо… Наталье позвони…

— Ах, да, да…

К счастью, жена оказалась дома.

— Сейчас, приедет… — заламывая руки, стояла над Поперекой толстенькая Соня. По щекам ее текли синие струйки. — Ах, милый мой, милый!.. Ах, зачем я тебе изменила?! Я бы тебя спасла! Я бы тебя за ремешочек держала!

В помещение вошел рослый, грузный мужчина в кожаном пальто, в кожаной кепке, с властным лицом.

— Что тут происходит? Домой едем?

— Петра убили!.. — завопила Соня. — В лифте!.. не видишь, убили!.. Вы все ногтя его не стоите! И ты тоже! Уходи!.. Петенька, ты слышишь меня?.. Он умирает! Где же эта «скорая»??? Их надо всех уволить!.. Петенька!.. Да скомандуйте же вы, Владимир Николаевич!

Вбежала Наталья, следом за ней быстрыми шагами вошли врач «скорой помощи» и санитары с носилками.

— Ко мне, в академовскую… — скомандовала Наталья. — Там уже готовятся к операции. Софья, спасибо.

Петр Платонович то приходил в себя, то терял сознание. Очнулся на мгновение уже под лампой, в ослепительной операционной, над ним — сам главврач, хирург Сергей Сергеевич, не смотря на белую маску, его глаза Поперека узнал. Наверное, все будет нормально.

………………………………………………………………………………

Потом объяснят, почему не сразу приехала «Скорая». Горело огромное общежитие химзавода, пожар начался снизу, с дискотеки, и по деревянным старым перекрытиям, по новым пластиковым панелям — недавно ремонтировали — пламя мигом охватило весь четырехэтажный дом… молодые люди прыгали из окон… многие побоялись, сгорели… Пожар тушили с десяти пожарных машин, возле общежития скопилось не меньше санитарных «соболей»…

……………………………………………………………………………….

Раненый пришел в себя, он был слаб, жар выедал ему внутренности, и Петр Платонович понимал: ранение оказалось страшным.

Он прекрасно видел, как все время плачет Наталья, как в дверях стоят сам главврач, Соня и Люся маячат в белых халатах. Вот пришел сын, и все оставили его с отцом.

«Вот так и бывает… так и в кино показывают, — подумал Поперека. — А что делать? Наверное, хана».

— Если умру… — прошелестел Петр Платонович, — ты знай… ты мое продолжение… Если честно: я не спас огород от урановой грязи. Мы сгорим, истлеем через пять-семь лет. Прости. Мне не верит никто, кроме двух-трех микрочастиц, которые живут микросекунды… Первый раз — не последний… и еще руки дрожали… Съела тебя, скушала провинция, как свинья поросенка. Так говорил поэт Блок. Стал как все: жалкий и тщеславный. Раскрылся, раскрылся, как краб, которого небрежно перевернули носком ботинка…

И что-то еще бормотал Поперека, теряя сознание и приходя в себя.

Пришел Рабин.

— Петр Платонович, я спросить по работе…

«Понятно, понятно… хотят внушить, что выкарабкаюсь».

— Потом… — с трудом раздвинул губы Поперека. — Когда меня разыграли, ну, ты знаешь… могли бы смайлик нарисовать…

— Вася раскаивается… — сказал Рабин. — Совсем уехал из нашего города.

— Напрасно. Хороший инженер. Ну, почему я стал глупый… смайлик мне нужен… смайлик… — И он перевел взгляд на Кирилла, который не плакал, а сумрачно, твердо смотрел на отца. — Не уезжай. Понимаю, и там жизнь. Но тут… сам понимаешь…

Он опять потерял сознание. Когда очнулся, зной прохватывал его. Над ним посвечивала капельница. Рядом, сидела, сгорбившись Наталья.

— Что?.. — прохрипел Поперека. — Душно…

— Дорогой мой… — она взяла его руку и принялась целовать.

— Скоро, да?

— Что?..

— Ты поняла. Скажи… Я должен знать… чтобы тебе сказать…

— Перестань. Мы вместе будем бороться.

— Нет, говори. Когда?.. — голос его был, как шелест камыша. — Ко-огда-а?..

Она пересилила себя.

— Ах, Петя… Может быть, сегодня, — ответила, наконец, жена, глядя на него невидящими сейчас из-за слез глазами. — Но я могу ошибаться! Ты сильный. Мы еще повоюем….

— Что?.. Хр-рурги салфетку забыли? — Еще пытается шутить.

Наталья ничего не смогла более сказать, только прижала его легкую горячую руку к губам… А он долго молчал. Нет, он сейчас не был в забытьи. Ей показалось, он разглядывает ее со смутной улыбкой. И что он такое говорит? Он продышал, просвистел ей рваные слова:

— Не пачь… (Не плачь?) у нас сё быо… хо-ошо… токо Лена дайко (Далеко?)… хтел вучку тцать научить… (Хотел внучку танцевать научить?)

— Милый, помолчи!

Но он не мог замолчать. Поперека должен был договорить.

— А ты… кода стретимся там… (Когда встретимся там?) перый таец мой… хо-ошо? (Первый танец мой… хорошо?)

Он что-то еще шепнул — Наталья уже не разобрала — и вдруг его выгнуло… началась агония…

Жена метнулась делать уколы. И один прямо в сердце. Но все было бесполезно.

В четыре часа двенадцать минут утра его не стало.

26

В белом тумане плыли они. Это возле лодочной станции на Обском море.

Забрав студенческие билеты и аспирантские удостоверения в залог, юношам и девушкам выдали лодки и весла.

После теплых июньских дождей солнце снова стало калить зеленоватую воду, и с утра белый туман заволок, заткал мир.

Туман был так густ, что казался театральным дымом, и от этого все радостно вопили, теряя друг друга из виду, пели и свистели, как малые дети.

Кто в плавках, кто в майке от ультрафиолетового излучения, кто без ничего… плюхнутся в воду и вновь заберутся на дощаники…

Бренчала где-то рядом, как за ватной стеной, гитара, но не было видно гитары, да и лодки соседней не было видно…

Бормотал у кого-то вдали транзисторный приемник, над ласковой сметанной водой чужеземный диктор с акцентом докладывал, какие перемены ожидаются в СССР. Но и этой лодки не было видно…

Он, как убежденный единоличник, греб один в двухвесельной лодке. А она почему-то оказалась тоже в своей лодке одна.

И хотя он потом подсчитал, что вероятность их встречи в этом белом сверкающем мороке была равна десяти в минус третьей степени (учитывая длину лодок, количество лодок, а также инстинктивное нежелание большинства уплыть подальше от берега), но именно их лодки столкнулись лоб в лоб.

Сказать правду, не совсем лоб в лоб — нос его суденышка глухо стукнул и заскользил по левому борту ее лодки, и только по этой причине ее лодка не перевернулась — он успел ухватить за край.

Она взвизгнула:

— Ой! Так нельзя!

Быстро перебирая руками дощатую опояску, он подтянул и уравновесил оба суденышка.

— Простите, туман… — и довольно нагло, с мальчишеской улыбкой. — А можно ближе вас рассмотреть?

И кто знает, почему, но строгая отличница, будущий врач, ответила, держась руками за борта:

— Можно… если очень хочется… — И только в последнюю секунду подумала, что зря поплыла в одной распашонке и купальном костюме.

А он был в красных плавках и тоже босой. Внезапно как волк или тигр взял да и перепрыгнул к ней в лодку. И снова уравновесил суденышко, увидел ее красивейшее в мире лицо и рассмеялся.

И сел рядом на поперечинку, бесцеремонно оттеснив девушку, чтобы верно центровать лодку, и еще и еще раз заглядывая ей в лицо, рывками, как в солнце, начал быстро и уверенно говорить:

— Я открою тайну жизни и смерти… и закрою тайну смерти, а дверь в тайну жизни оставлю открытой…

Она ничего не понимала — о чем это? Хвастливый бред, или в этих его словах какой-то смысл???

Вдали послышался гром — неужто снова будет гроза? Надо бы скорее выбраться на твердый берег… А он продолжал, а он говорил:

— Все молнии — мои, как веревки в цирке… не бойся и слушай меня! Все волны вокруг, как овцы, — сейчас разойдутся в стороны…

Самое удивительное — лодка, на которой он появился до встречи, плыла за ними будто сама по себе. И никакой ниточки не был видно. А он продолжал, смеясь острыми зубами и сверкая острыми глазами:

— Я гений, я волк… и ты будешь со мной… ты мне нужна, как хлеб…

Жилистый, тонкий в бедрах, обладающий, по видимому, невероятной жизненной силой, он околдовал ее своими бесконечными словами, он цитировал Монтеня и Канта… Эйнштейна и Лермонтова…

Твой любви я жду, как дара,

И вечность дам тебе за миг.

В любви, как в злобе, верь, Тамара,

Я неизменен и велик.

Тебя я, вольный сын эфира,

Возьму в надзвездные края,

И будешь ты царицей мира,

Подруга первая моя!.. —

и рисовал в молочном воздухе круги и треугольники, объясняя строение атомов и заодно всей вселенной… вскакивал и садился, и вдруг переваливался за борт, словно его сжигал некий пламень и нужно было остыть…

Они вернулись на берег, решив немедленно пожениться. И у них родились сын и дочь, очень красивые добрые люди. А сами они тоже жили долго и, как мне кажется, умерли в один день.

27

В день прощания с Поперекой собралось много народу возле его дома — такой толпы не бывало со времен гибели прежнего губернатора. Тот, помнится, в гололед повел самолично машину и врезался на повороте в бетонный столб, прихватив с собой двух наиболее приближенных журналистов и охранника.

Поперека уходил в дальний путь один, на губах кривилась неистребимая гордая его усмешка. Обычный сосновый гроб стоял на двух табуретках у подъезда, стены которого были разрисованы красными звездами, перевернутыми свастиками, крестами и признаниями молодых: «Olya, I love you!!!»

Поодаль, возле стареньких автобусов, которые выделил для похорон Институт физики, переминались музыканты с медными инструментами.

Замерли, угрюмо глядя по ноги, профессоры и аспиранты, среди них старый человек А.С. Фурман, лысый, без головного убора.

Наталью обнимали Кирилл и Елена, прилетевшая ночью из Москвы. Мать Натальи, Агнесса Григорьевна, почувствовав себя плохо, осталась с внучкой. А может быть, все еще обижается на шутку… когда-то на день ее рождения Петя послал телеграмму (и якобы — копию в газету): ВЫДАМ ТЕЩУ ЗАМУЖ. КРАСИВАЯ, НО ОЧЕНЬ УМНАЯ. ВОЗМОЖНА ДОПЛАТА ИЛИ ОБМЕН.

Отец Петра, Платон Петрович, в заваленной снегами Томской области известие о гибели сына, видимо, не получил, он бы пешком через тайгу пришел, этот огромный, сильный человек, бывший укладчик рельсов.

Соня и Люся с живыми цветочными венками сошлись у изголовья родного человека.

Отдельной группой высились с жестяными тяжелыми венками вожди местных партийных организаций, они готовились произнести речи, но ждали телевидения. Они непременно должны были выступить в городе, так как вдова сказала, что никаких политиков на кладбище не возьмет — там с Петром Платоновичем простятся только близкие.

А телевидение все не ехало. Тележурналистов попросила не приезжать Соня Копалова, как-то сумела уговорить. Она, толстенькая, в черном, смотрела, как во сне, на своего лежащего возле ее ног первого избранника и на лице ее снежинки не таяли, как и на лице Петра Платоновича. Мужа Сони на похоронах не было видно.

Вокруг бегал на полусогнутых ногах, как цапля, Анатолий Рабин, он, икая от слез, снимал и снимал на свой «Панасоник» пришедших проститься людей, повторяя:

— Мы потом просмотрим… говорят, преступники всегда провожают свою жертву… — И просил Анюту с Антоном: — А вы следите, кто отворачивается…

Нужно сказать, милиции только раз удалось переговорить с Петром Платоновичем, на следующее же утро после операции. Поперека успел объяснить, что человек был с длинном черном пальто и ворсистой кепке, лицо показалось знакомым. Но разве можно найти убийцу по таким приметам?

— Был один честный человек, и того убили, — говорили в толпе.

— Теперь его эти морды знаменем своим сделают. Кто первый успеет.

— Сын не позволит.

— А кто его послушает.

А дальше, как позже рассказывали по всей Сибири, произошло странное, невероятное событие. Дело в том, что возле гроба на стуле стоял динамик, из паутины которого все это время тихо лилась нежная скрипичная музыка. А голова Попереки лежала на широкой голубенькой подушке. И вот, как рассказывали очевидцы, вдруг раздался хриплый, но всем тут собравшимся знакомый голос Попереки:

— Одну минуту, мои дорогие. — И при этом голова мертвого приподнялась на подушке. Голос продолжал. — Нам всем пора выпрямляться. Научимся уважать себя. И Россия станет самой великой на свете державой. А народ — самым счастливым… И как рассказывали очевидцы, голова его медленно снова опустилась на подушку. И голос смолк.

И хоть всем или почти всем с первой секунды — не смотря на жутковатый шок — было понятно, что это говорит записанный на магнитофон голос, и что голова талантливого физика приподнялась из-за движения какого-то механизма в подушке, но от неожиданности Соня свалилась в обморок, а Люся захохотала, как безумная:

— Я знала, знала!.. — И тоже обвисла на руках стоявших рядом.

А Наталья в ужасе прижала руку к сердцу и закрыла глаза. А дочь Лена заныла:

— Папочка, прости…

И только сын, который, наверное, и устроил такое прощание по просьбе отца, смотрел в лицо ему спокойно. Ну, может быть, еще на губах его возникла та горделивая усмешка, которой всегда отличался Поперека.

— Всё путем, — сказал Кирилл, успокаивая взглядом народ. — Так и сделаем.

Мел снег, оркестр пыхтел, гремел и фальшивил, народ погрузился в автобусы. И вскоре возле подъезда остались лишь семеро местных политиков в ожидании тележурналистов, с прислоненными к коленям железными венками, — потом их отвезут водители на могилу. В роскошных машинах, на которых приехали деятели, уже разливали для них горячий кофе из термосов в чашечки, отвинчивали крышечки бутылок с коньяком, резали лимоны.

Маленький мальчик шел мимо и подобрал еловую ветку, брошенную под ноги толпе, и тыча носиком в нее, зеленосизую, морозную, закричал матери:

— Ты говорила «не скоро»… а вот скоро — новый, самый новый год!

― КРАСНЫЙ ГРОБ,

ИЛИ

УРОКИ КРАСНОРЕЧИЯ В РУССКОЙ ПРОВИНЦИИ ―

Повесть

Евг. Попову

…Попытался написать я об оковах сердца моего — и разбил их с ожесточением, как древние — младенцев о камень…

Слово Даниила Заточника

ОСЕНЬ

1

«Я прожил пустую и бессмысленную жизнь. Пустую, как эта бутылка.

Бессмысленную, как Сизифов… труп. Именно труп! Зачем существую? Я же не бабочка, которая счастливо порхает, не ведая, что с первым темным дыханием ночи замертво упадет?!.»

«Опять эти речи! У тебя есть ученики!»

«Что такое ученики? Пышные, юные облака над деревом. Может быть, листья мои и породили влагу, которая вошла в эти облака, а может быть, эти облака всосали влагу из болота, где слепнут и глохнут от омерзения даже лягушки…»

«Ну ты златоуст!»

«Бери выше!»

«Если острить, как ты, — златолысина. Погоди! Давай серьезно. Вот я зачем живу? Сын наш погиб. Другого уже не будет. Я для этого стара.

Да и если бы сумела, не хотела бы… для озверевшего мира… опять убьют».

«Не надо!»

«Что ты хочешь сказать?!»

«„Не надо, не надо, не надо, друзья. Гренада, Гренада, Гренада моя!“

У тебя есть работа. Ты умеешь упросить молодежь читать хорошие книги».

«Они обманывают! Я приклеиваю волосинки с головы к торцам книг — и они возвращаются неразорванные. Я скоро тоже облысею — библиотека большая».

«Пусть хоть в руках подержат, сидя перед экраном. Придет время — раскроют. А мои ученики хуже: бегут из России, выдергивая босые ноги из сапог…»

«Но ты же рад успехам своего лауреата?»

«Пленный русский солдат, хоть взорви он пол-Берлина, не оправдал бы генерала Власова…»

«О, Валентин Петрович впадает в демагогию. Тебе пора записываться в компатриоты».

«Секунду! Как перевести слово „компатриот“ в ребус? Рисуем компас, вычеркиваем „с“. Дальше цифра три. Рисуем кота, убираем „к“…»

«А если там кошка? Опомнись, милый…»

«Действительно, кошка в темной комнате приятней. Спасибо, Машенька.

Не бойся, я Дубровский. Я проснулся. Я вернулся к нашей замечательной капиталистической, мистической, фантастической действительности».

Вечные эти их споры вполголоса, а бывает, и молча, про себя…

2

— Может, не пойдешь?

Они стояли в сумерках. Случаются странные ощущения, которые связывают времена. Нет, не симптом «дежа вю», когда кажется: это с вами уже было… наоборот, он знал: будет именно здесь, в вечернем полумраке, стоять и раздумывать: идти к незнакомым, сильным людям мира сего или нет. Но, как в прозрениях своих не ведал, решится или нет, так и сейчас, казалось, плыл по течению… будь что будет.

Да если и заглянет, продавать душу свою бессмертную не намерен ни за какие пряники. Слишком мало осталось времени для жизни.

— Передумаешь? — Они замерли, как тени среди теней, в ранних осенних сумерках, Углев с полотенцем под мышкой и его жена. В молоденьком сосняке, очень частом и тесном, как во сне, и высоком-высоком, наполовину высохшем из-за недостатка света и места, пахло смолой и паутиной, под ногами потрескивали упавшие сучки и шишки. Но снега еще не было. На северо-западе, за горой коттеджей, меж черных стволов, дотлевал закат, а на юге, за рекой, упавшей на дно лога, горы и облака сияли малиновым отраженным светом. Можно было подумать, что на дворе август. В Сибири иногда случается такая странная затяжная осень. Что-то нам зима сулит…

— Может быть, не пойдешь? — снова спросила жена. Зачем повторяется?

Вечно играет в некий театр, руки на груди сложила, хотя для маленькой женщины это смешная поза. Ермолова ты моя.

— Да ладно. Соседи. — И, все еще не решившись, он закурил сигарету.

— Опять куришь! — Он не ответил. — Только не лезь в жар, не доказывай.

Если она имеет в виду споры этих молодых людей, он так и так не полезет, вряд ли это интересно. А что касается парной, и доказывать нечего — что ему, недавнему моржу, стоградусные прогревы? Валентин Петрович и стоял-то сейчас в лесу босой, с подвернутыми штанинами трико, в майке.

— И что-о ему от тебя надо? — Снова, при всем своем уме, говорит никчемные фразы. Да еще тянет гласные, Ермолкина ты моя. — Наверное, что-то же на-адо?

Раздраженно морщась, он отстрелил под ноги, как в детстве, окурок, потом опомнился: вдруг загорится?.. — голой пяткой ввинтил его в почву, продрав хвойную подстилку.

— Хотя, коне-ечно… — продолжала она. — Изве-естный в городе человек.

— И он известный. Перестань.

Жена оглянулась.

— В темных кругах. Рынки, магазины.

— Азеры ничего, а если наш на базаре, так и?.. — Он недоговорил, но было ясно, что здесь должны бы последовать пресловутые слова:

«бандит», «мафи».

Жена поправила руки на груди, хотела что-то добавить, но, молодец, промолчала. Шла бы уж домой.

Они стояли, глядя неприязненно и все же с интересом, как неподалеку к высокой фигуристой, как торт, ограде из ярко-красного «кремлевского» кирпича подкатил, мурлыкая мотором и щедро светя фарами, вслед за новенькой синей, как слива, «хондой», черный «мерседес». Ворота Углевых располагаются в конце тупичка, где машины гостей как раз и могут развернуться. А сама дачка Углевых, деревянная, в один этаж, на бетонном цоколе, мерцает среди наступающей ночи, простреленная лучами заката, как будто из янтаря или — из чего делают свечи — из стеарина. Впрочем, вскоре охрана включит все свои четыре прожектора на мачтах, и дача засияет еще ярче. Вокруг сгустится тьма, а здесь, между двумя огромными коттеджами в три этажа, зажавшими домик Углевых, возникнет, как на театральной сцене, свой замкнутый мир с поленницей, собачьей конурой и дощатым туалетом. За пределами же освещенного пространства, в черном окружающем леске будут время от времени возникать молчаливые парни с автоматами и карабинами, порой донесется рык овчарок по имени Джек и Роза.

— Сиди дома, — Углев кивнул, давая знать, что уходит.

— Да уж… — тихо засмеялась она. У нее красивые беленькие зубы и глаза — в сумерках божественные, всевидящие и все понимающие. — Еще не разберутся и застрелят.

Конечно, новоявленные соседи создали много жутковатых неудобств, да что же поделаешь.

— Нас все запомнили, — бранчливо успокоил Углев жену, хотя и ему не следовало повторять очевидные слова. — Но лучше сиди дома… скоро буду… чаю завари…

Мария Вадимовна заперла жидкие воротца, сколоченные из остатков штакетника, просунув проволоку в щели и завертев концы. А муж побрел вдоль высокой каменной стены на сходку соседей.

3

— Зачем тебе это надо? — спрашивала другая жена другого мужа. Она была одета как знатная молодая дама, собравшаяся на бал: в мерцающем вечернем платье с вырезом, с украшениями в ушах и на шее (что там поблескивает зелененькое, господа?.. уж не изумруды ли?..).

Татьяна и в самом деле уезжала сейчас в театр. Сегодня у мужа банный день, мальчишник, и она давала ему последние наставления.

Коротко остриженный, в распахнутом махровом халате, в красных плавках с молодцевато выпирающими гениталиями, в тапочках, он стоял, широко улыбаясь. Игорь Ченцов научился так улыбаться еще в деревенском детстве, увидев в кино, как держится истинный герой под ударами судьбы.

— Да, да… — кивал он ей, только слушал ли он ее? Выглядит куда моложе своей жены. Хотя старше на три года.

— Если ты пригласил Валентина Петровича, — сердясь, продолжала Татьяна, — то зачем позвал этих полудурков?

Игорь секунду подумал.

— Он что, жизни не знает, людей не видал? Попрошу, чтобы Толик не пил, а дядя Кузя громко не кричал.

— Мне это не нравится. Надо было отдельно.

— Дядю Кузю отдельно приглашать? Ему важно, чтобы при всех. Толика?

И всех других? Опять же, тебе мое время не жаль? А время — деньги.

Татьяна не нашлась что сказать, тронула ладошкой пышную, сверкающую, как застывший фонтан, прическу и четко зашагала на высоких каблуках по мраморному двуцветному полу в гараж, который располагался через коридорчик под одной крышей с коттеджем, как, впрочем, и сама баня.

Игорь услышал, как мягко урчащий «феррари» выкатился из гаража и остановился. Наверное, жена что-то приказывает охране. Да что она волнуется? Овчарки тревожить попусту не будут, чужих тут нет и быть не может.

Сауна — это хорошо.

Он открыл деревянную дверь и оказался в горячем помещении предбанника, обшитом красивой рейкой. За резным деревянным столом, напоминающим лежащую на брюхе виолончель, уже собралась родная компания, полуголая, как и хозяин. Кто пил минеральную, кто уже пригубил водку и щипал черный испанский виноград, крупный, как перепелиные яйца. Для соседа-учителя была выставлена бутылка французского красного вина.

— Ну, отдыхаем, — улыбнулся мальчишеской улыбкой Ченцов.

— А сосед? — спросил Толик, хозяин многих бензоколонок в городе, плотный, как женщина, с обритым черепом, с очень синими внимательными глазами.

— Придет. Господа, кто первые?

Переглянувшись, поднялись и пошли в парную братья Калиткины по кличке Столбы; старший, Петр Васильевич, занимал в городе пост прокурора, младший, Федя, трудился в МВД. Они любили жар. Глядя вослед долговязым и мосластым браткам, Игорь заметил:

— Шибко веселых анекдотов при Валентине Петровиче не надо. У меня дело к нему.

Маленький старичок Кузьма Иванович, дернув волосатыми коленями, густо хохотнул:

— Да чего ты мшишься? Тридцать лет его знаю… Между прочим, с филологами из универса первый у нас тут сборник частушек собрал, — и пропел хриплым басом:

— «Меня милый полюбил и завел в предбанник…»

— Эту я слышал! — высунувшись из двери, крикнул младший Калиткин. — А вот я: «Ребятьё, ребятьё, вы кого же…»

— «Посмотрите, ребятьё, ведь оно совсем дитё!» — закончил Кузьма Иванович и разочарованно оглядел стол. — Виноград, яблоки импортные… наверняка с химией, чтобы не гнили по полгода. А мне бы сейчас картошки с солью да малосольного хайрюзка…

— Будет хариус, — кивнул Игорь. — И нельма будет, и черная икра… Все наше. Это уж тут для антуража. Хотя виноград вкусный. Я ел, не помер.

— «Шел трамвай десятый номер, на площадке ктой-то помер… — забулькал младший Калиткин, мешая себе своим смехом четко спеть. — Тянут, тянут мертвеца, видят: тридцать три яйца… Дело было на Пасху».

Послышался деликатный кашель, певец смолк, в дверях стоял Углев.

— Ты иди-иди, — буркнул остряку-милиционеру Толик, и тот, кивнув учителю, наконец исчез, показав веснушчатую спину.

— Здравствуйте, господа, — тихо сказал Углев. Встретился глазами со всеми, кроме Кузьмы Ивановича. Никак не ожидал встретить тут бородача. Если бы знал, что будет Кузьма Иванович, не пришел бы.

Мерзейший же человек. Кстати, слово «мерзость», видимо, все же дальний отпрыск слова мороз. Право же, по всему телу искорки пробежали.

— Здрасьте… проходите, Владимир… Валентин Петрович!.. — донеслось от стола.

Кузьма Иванович ему тоже мотнул головой, да дважды, как ни в чем не бывало. Толик, продолжая сидеть, протянул широкую белую руку с синим якорем на кисти. А второй незнакомый Углеву человек, смуглый и худой, похожий на осетина или чечена, в плавках телесного цвета (создается впечатление, что он вовсе нагишом), улыбнулся, чмокнул зубом:

— Далеко живем?

Он хамил или не знал, что дача Углева буквально за забором. Игорь стремительной скороговоркой (когда он волновался, он тараторил) перевел разговор на другое:

— Говорю жене, носи эти… стразы… а она: настоящий камень греет, а стразы пусть в сейфе лежат. А подругам врет: у меня в сейфе настоящие изюмы.

Толик стал очень серьезным:

— Не дергайся. Наши парни Кавказ прошли. Не дадут и глянуть никому, — и пояснил смуглому: — Моя тоже черт знает что нацепит… потом дома считает: браслет брала? кулон? цепь?

— Женщины, — ответил смуглый, скривив презрительно тонкие губы.

Неужели это чечен? Или грузин? Плохо побрит. Нынче молодые люди специально ходят в трехдневной щетине, уверены, что тем самым оказывают разительное впечатление на девиц.

Кузьма Иванович, желая поддержать вечный мужской разговор, оборотился к Валентину Петровичу, впрочем, не глядя в глаза:

— Твоя дома?

— Да.

Жаль, Игорь не сказал, что сивый Кузя будет здесь.

— А моя в город убежала, — продолжал охотно Кузьма Иванович, как бы не ведая о его застарелой неприязни к себе, и, пока он говорил, трехцветные волосы над верхней губой и на подбородке этакими кисточками прыгали и шевелились. Тоже Хемингуэй нашелся. Сбрил бы — морда честно напоминала бы кирпич. — У сестры сидят… что-то шьют.

Может, парашют, в погреб прыгать. — Странный у него всегда юмор.

Наверное, уже успел выпить.

— Дело доброе.

Игорь тем временем налил Углеву красного вина:

— «Медок» будете? Сухое.

Углев кивком поблагодарил. И наконец хозяин бани поднял рюмочку с водкой:

— Господа! Выпьем за нас. Мы все тут или почти все — соседи по даче…

Мы разные… вы — учителя… или учители?.. мы — купцы… Но что же в этом позорного, а, Валентин Петрович? Вы во все времена были образцом честности, но и купцы, я читал, кто обманет клиента, считали долгом застрелиться…

— Нынче это помогают сделать другие! — тихо засмеялся смуглый.

— Бросьте, Миша, — нахмурился Игорь. — Это он шутит. Мы перед законом открыты, и это правильно. Вот как черепаха, которую перевернули.

Толик пробормотал, закусывая виноградом:

— Вопрос, кто перевернет.

— Конечно, — Ченцов сел. — В парной сейчас двое наших друзей, представители правоохранительных органов… Петр Васильевич и Федя, прокуратура и милиция.

— Я их знаю, — отозвался Углев.

— Конечно. Но я знаю другое: если я, не дай Бог, что-то не так сделаю в жизни, они не посмотрят на нашу дружбу, — и как бы доверительно, шепотком добавил: — А попробуй они не выполнить гражданского долга — за ними тоже глаз да глаз… теперь что-то вроде своего КГБ и в милиции, и в прокуратуре!

— Страшно жить, — хохотнул Кузьма Иванович. — У нас в учительской среде только бабы за нами смотрят, верно, Петрович?

— Нет, правда, правда! — настаивал Игорь.

— В руке не дрогнет пис-туалет? — вымученно сострил Валентин Петрович.

— Да, да! — заржал Игорь. — И это правильно, так ведь? Если всё по-честному, спокойно спишь. Меня, бывает, будильник не поднимет…

Слушая его, Валентин Петрович вдруг испытал жаркое чувство стыда: зачем уж так примитивно и назойливо о своей нравственности? И зачем, собственно, он-то, Углев, сюда приглашен? Что этим людям его мнение?

Не нравится Углеву худой тип с ухмылкой, не нравится настойчивый взгляд синеглазого, да и Кузьма мог бы не подыгрывать нынешним хозяевам жизни. Когда-то изображал самостоятельного, ходил вразвалку…

Распахнулась дверь — в облаке белого пара явились голые, красно-розовые, как огромные куры с вертела, братья Калиткины. От них несло жаром.

— Ну, блин, хорош-шо!.. Пива налейте.

Игорь мигом подал им из холодильника четыре бутылки немецкого и открывашку. Братья, рухнув рядом на скамейку, принялись сосать из горлышка пиво. Причем младший, не дождавшись открывашки от брательника, лихо открыл себе бутылку зубами. И, сунув крышечку под левую бровь, зажал ее там, сверкая, как моноклем.

— Кто следующие? — улыбался хозяин. Он пояснил Углеву: — Вообще, там можно хоть впятером… кто в микробассейне, кто внутри… Хотите сейчас?

Чтобы немедленно оторваться от бессмысленных разговоров с чужими людьми, Углев шагнул за раскаленную — ладонь отдернул — березовую дверь. И, слава Богу, не Кузьма Иванович, настырный, без стыда и совести, сунулся за ним — следом брел, улыбаясь белозубой улыбкой мальчишки, Игорь. Золотой крестик прилип к плечу.

Он что-то сказал Углеву, но Валентин Петрович, не вслушиваясь в его слова, со смущенной улыбкой кивнул, свернул сразу в парную и, закрыв глаза, полез на самый верх. Надо бы меховую шапочку надеть — температура градусов 140, но ничего… он вина еще не пил, можно и так полежать.

— Всегда по-соседски… что надо… дров или чего… — продолжал говорить снизу Игорь. — Для нас это в радость.

Но вряд ли он вошел следом только для того, чтобы сказать эти любезности.

Надо же, как не повезло Углевым…

4

Лет десять назад Валентину Петровичу как учителю, получившему премию первого Президента России и потому ставшему знаменитым во всей области, начальство небольшого городка Сиречь, где выпало ему жить все эти годы, мигом выделило участок земли за окраиной, в поредевшем лесу. У Углевых нет машины, но сюда, за Собачью речку, пешком добираться всего полчаса. А уж на велосипеде, на котором Углев прежде ездил в школу, несмотря на солидный возраст и усмешки коллег, можно и за семь минут.

Правда, в мэрии поступили по народной пословице: на тебе, боже, что мне негоже. Участок достался не на старых огородах, принадлежавших некогда сосланным литовцам, где почва хорошая и нет ветра, — здесь уже строились чиновники и милиция, а показали Углеву за полосу защитных посадок, на самый край обрыва.

Внизу, под горой, тоже сосняк, но сизый, матерый, примыкающий к речке. За Сиречью — железная дорога, убегающая по дамбе внутрь Красной горы, в трехкилометровый тоннель. Оттуда все время слышны стрекот колес, протяжные гудки тепловозов, а ночью — и переклички дежурных на вокзале по их гулкому радио: «Номер два на первый путь… все нечетные по третьему пути…»

А вот здесь, наверху, вдоль обрыва более никого. И у Валентина Петровича тайная мысль была: ну и пускай, что земля бедная, сплошной галечник, но зато, может быть, никто из шумных новых хозяев жизни с их сиренами и охраной не позарится на эти места, а если и осядут рядом люди, то такие же, как Углевы, бедноватые, из интеллигенции.

Так оно поначалу и было…

Если смотреть к югу, в сторону реки, то участок справа взял профессор из местного Политехнического института, милый вислоносый очкарик Решевский. Однако у него денег хватило лишь бетонный фундамент заложить, а потом он заболел. И долго его участок пустовал. Углевы, приходя на свои грядки, конечно, поглядывали за бечевку, соединяющую столбики: не учинил ли у соседа какую пакость хулиганистый народец. Бетонные блоки тяжелы, их не утащить (хотя в нынешнем году уже и кранами воруют!), но брус и доски, что сложил профессор под открытым небом, наивно обмотав проволокой, исчезли мгновенно.

Затем сюда явился на белой «Ниве» темноликий человек по имени Тимур, подъехал экскаватор, сгреб и отбросил бетонные балки в сторону, к яру, и принялся копать котлован. Но началась осень, полили дожди, и яма осталась на зиму. Весной этого Тимура застрелили где-то в городе, и вскоре Углевы увидели, как возле котлована фотографируются новые хозяева: в просторных одеждах, в шляпах, добродушные. Они представились: Никипеловы, муж работает в Дорстрое, жена — в торговле, дочка учится в четвертом классе, ах, жаль, что не в школе, где преподает прославленный учитель…

Приползли два автокрана, уложили в высохшую яму балки, подрулили грузовые машины с красным и белым кирпичом, засуетились рабочие, как муравьи, принялись складывать коттедж. Для них сюда был доставлен вагончик, и отныне стало можно, хоть это и неловко, попросить иной раз соседей, чтобы их рабочие, коли они тут ночуют, присматривали за деревянным домиком Углевых. Углевское строение из бруса — пока без крыши — уже утвердилось на бетонном фундаменте. Хорошо еще, в свое время Валентин Петрович послушался Решевского и тоже купил балки, теперь у него внизу погреб и кладовка, и все это можно запирать. А ведь случалось не раз — как ни прячь, как ни заваливай травой или ветками — неизвестные люди уносили с участка то лопату, то ведро.

Но с соседями справа по-прежнему не везло: коттедж недостроенным пошел под зиму, долго стоял с затянутыми пленкой окнами первого, готового этажа. В нынешнем году фасад принялись крушить ломами и кирками, видимо, с намерением воздвигнуть хоромы по иному плану.

Какие огромные труды насмарку! Куда делись Никипеловы, Бог весть. И в городе их Углев более не видел. Неужто беда какая? Однажды стояли рядом, курили, глава семьи, милый, лысый, как шарик, почему-то вдруг решил рассказать Углеву, что один их дальний родственник пострадал за острый свой язык, попал во Владимирскую тюрьму… правда, у него фамилия чуть другая — Некипелов…

— Стишки он сочинил… про обыск… — и Никипелов, оглядываясь, пробормотал такие строки:

Такого шмона, право, еще не видел мир.

Нагрянула орава изысканных громил.

Не прежних белоручек — отменных мастеров,

Промяли каждый рубчик, вспороли каждый шов.

Какой-то хитрый лазер таращил мутный глаз.

А самый главный слазил руками в унитаз…

А я, как будто дачник, смотрел на тот погром.

Что ищут? Передатчик? Иль провод в Белый дом?

Но было все не ново, я знал: и в этот раз

Они искали слово, которое вне нас.

— Коля!.. — окликнула, выйдя из-за строящегося коттеджа, супруга Никипелова.

И он быстро закончил, крутя рукой с зажатой сигареткой:

— Ну, которое… взрывало их троны и замки…

Пылало, как горнило, облив зарей восток…

Хранило и казнило, и называлось — Бог.

— Опять ты это людям читаешь? — с испугом в глазах сказала женщина.

— Выдумывает он все, Валентин Петрович!.. Идем, надо рабочим показать, какие будут подоконники…

Помнится, Углев тогда подумал: какое странное время!.. Еще недавно боялись сознаться, что в роду есть родственники-диссиденты, а сейчас вот уже и гордятся… хотя до сих пор везде правит, по сути, все та же еще партия. Но куда же уехали Никипеловы? Не из-за родственника же исчезли? Нет, конечно. Да и вряд ли они с тем Некипеловым родня.

А новые хозяева участка, угрюмые, в узких зеркальных очках, на трех машинах — на «джипе», «хонде» и «сонате» — приезжали на стройку редко. Теперь в вагончике жили строители-таджики. Работая, они включали громко восточную музыку и перекликались на непонятном языке с вкраплениями русского мата.

Если же говорить об участке слева, то он пустовал лет пять.

Наверное, потому, что оказался на довольно крутом склоне. Но нашелся хозяин и на него, сгрудилась техника, Углевых поразил американский огромный «Кательпиллер», начали рыть котлован странной формы и даже забили несколько свай. И снова все затихло. И лишь года три назад появился новый владелец — это и был Игорь Ченцов, молодой бизнесмен, у которого сейчас в гостях, в бане, на верхнем ярусе, лежал Углев и пропекал свое тело до изнеможения.

Игорь, огородившись каменным забором, завез на галечник участка несметное количество машин земли под цветы и плодовые кусты, и вскоре он сам, и жена, и дети, когда подходили к забору, высились над ним по пояс и напоминали Гулливеров, попавших в Страну лилипутов. А уж коттедж вознесся над обрывом — куда тебе Ласточкино гнездо со знаменитой крымской гравюры (по следам Пушкина).

И баня, в которой сегодня Валентин Петрович оказался, отменная. Надо бы ему уже сойти с полка прочь, сползти в воду, но не хотелось ни о чем ни с кем говорить. Тем более что в этой компании внезапно оказался Шамоха Кузьма Иванович, можно сказать, бывший наставник Углева, а впоследствии завистник и гогочущий лжец, попортивший много крови младшему коллеге. У него дача, вернее, вагончик, тоже тут неподалеку, за сосенками. Когда-то был Углев у старика, пиво пил с высохшей, почти картонной воблой… Лучше не вспоминать.

«Нет, нет, полежу до упора… потом выпью вина, скажусь пьяным и уберусь. Конечно, очень знойно, сгореть можно, но уж лучше так, нежели видеть его…»

Или Углев, ко всему прочему, еще и проверял себя? Мол, ты, Кузя, трухля, дедок, а я еще ничего. Но в последние годы и самого Углева неприятно удивила странная слабость, являвшаяся перед сном. Словно исчезли все желания: не хотелось ни читать, ни смотреть телевизор.

Обнимешь стареющую жену — от жалости заплакать хочется. Только и ждешь встречи с детьми в школе, там оживаешь… но тоже странно: словно через стекло их видишь… С недавней поры почувствовал себя невероятно одиноким. Может быть, пора готовиться к смерти? А что, уже за пятьдесят. Или еще он поживет-поработает? Еще изумит кое-кого? Хотя самый главный праздник у него Кузьма украл. Но об этом больше ни слова. Тем более при этих людях. Расслабься, лежи на раскаленных досках. Порази своей выдержкой молодых людей. Двое брательников-то Калиткиных выдержали не больше двенадцати минут. А ты уж куда дольше…

5

А тем временем Кузьма Иванович рассказывал, тараща сизые совиные глаза, поглядывая на часы, словно влипшие в волосатую руку (никогда с ними не расстается: шестигранные, командирские, заводятся сами по себе), и шевеля бороденкой, напоминавшей водоросли, в которые заплыл красный окунь:

— Он хоть и бледный интеллихэнт, тоже ничего… Сиречь переплывает.

— Но ты туда и обратно! — уважительно поднял большой палец Толик. — Он тебя из зависти и пнул из школы. Скажи нет?

— Наверно, — хохотнул Кузьма Иванович. — Нича-а! Я и в железнодорожной покажу им всем кузькину мать! — и наставительно: — Я, господа, с бездомными ребятишками работаю. Мы еще померяемся славой. Я не обижаюсь. Он все ж таки сына потерял. А у меня… приемный, можно сказать, сынок всем детям СНГ фитиль вставил!

Братья Калиткины покивали, мокрые телом, блестящие, будто облитые с головы до ног жидким стеклом, после выпитого десятка бутылок пива.

Тут многие знали, что бывший ученик Кузьмы Ивановича (да и Углева — по литературе) — нынче прославленный в Америке молодой профессор Алеша Иконников. Буквально из школы шагнул в университеты США и наполучал кучу всяких званий и грантов. Ему еще двадцати трех нет.

Быть ему лауреатом Нобелевской премии. Младший Калиткин, Федя, со значительным видом напомнил:

— Мы ему за пять дней паспорт нарисовали… пусть знают наших!

— А дома не хочет? — усмехнулся смуглый. — Конечно.

— Наука не зна-ает Ро-одины, а Ро-одина знает своих сыновей, — пропел, как дьякон, басом Кузьма Иванович и сунул крупные губы в рюмку с водкой. Затем картинно откинулся на спинку дивана: — Кому охота сидеть в говне? И семьи у него нет. Отец сгинул где-то, мать — больной человек. А я держать не буду. Если бы за титьку, если бы это девка была…

Братья Калиткины переглянулись и заржали:

— Ну дед!.. ну молоток!..

— Я сто раз мог уехать, но родные… это — святое, — без улыбки проскрипел смуглый. — Он предатель.

Кузьма Иванович вздохнул, снова вытаращил и убрал глаза. Чужому человеку с Кавказа как объяснишь? Игорек пригласил незнакомца и не сказал, кто он, этот смуглый. Если для него родина — самое святое, чего же он не там, в Чечне, или еще где на Кавказе?

— Он ей посылки присылает… — Кузьма Иванович затосковал от неподвижности, поднялся, коротконогий, сильный, хотя левую ногу подволакивает (артрит). — Он бы ее забрал, да Алла Васильевна не желает. Моя жизнь, говорит, прожита, теперь ты живи.

Толик выругался и тоже встал.

— Да что же мы все такие?! Мой батя помирал… я говорю: полетели, я тебе в Москве хороших врачей найду, а он: да что уж… куда? Мне шестьдесят. Это что, в рот, возраст, когда надо помирать?! — Толик злыми синими глазами всех обвел и прошипел: — Тогда давайте, как школу кончили, так всех, б…, под корень, чтобы не мучиться, не тянуть судорогу?..

Братья Калиткины с удивлением посмотрели на него.

— А тебе кто мешает хорошо жить? Мы не мешаем.

— Да при чем тут вы?.. — простонал Толик и выцедил с полстакана водки. — При чем тут вы-ы?.. Тут господь Бог!.. — И он сплюнул.

— Нет, я его понимаю… — примиряюще пробормотал Кузьма Иванович. — У меня и с Петровичем был разговорец, чем душу занять на пенсии. Я говорю: самое время пожить всласть… вон рыбалка, грибы, яко бритые лбы… по всему лесу… охота… да еще северные платят… хер ли не жить?

— Но ты же работаешь? — набросился на него Толик. — Сколько тебе в школе платят? Давай я тебе платить буду, а ты мне вечерами про всякую жизнь рассказывай. Я же знаю, ты и сидел… настоящий человек.

Кузьма Иванович, выпучив глаза, оглушительно захохотал.

— Да не сидел я… во народ! Уезжал от Валентина в Иркутск, да не прижился.

Братья Калиткины с удвоенным интересом смотрели на учителя. Зачем врет? Они-то доподлинно знают.

— Сидел ты там, сидел… — уже оттаивал, слегка пьянея, Толик. — Ладно. А то смотри. Буду платить в два раза больше.

Кузьма Иванович замолчал. Как бы обиделся. Но, кажется, был польщен.

— А если его известность покоя не дает? — Толик кивнул в сторону парной. — Его тоже ненадолго хватит… присмотрись: желтый, как стольник.

— Он всю жизнь такой. Но работать умеет.

Замолчали надолго: жевали виноград.

— Анекдот знаешь? — спросил младший Калиткин у старшего (у того шишка жировика на лбу под волосами). — Маленький крокодил спрашивает у мамы-крокодилихи: «А где наш папа работает?» — «А наш папа в посольстве служит „дипломатом“». Ну, в смысле кейсом.

— Понял, — зевнул старший Калиткин. — Это я тебе рассказал вчера.

— А вот такой анекдот слышали? — спросил вдруг человек с юга. — Летит пуля. Навстречу другая. Одна кричит: «Уступи дорогу». — «Нет, ты уступи дорогу». Стукнулись лоб в лоб и попали в лоб тому, кто совсем был в стороне.

— Не понял! — насторожился младший Калиткин. И словно фуражку надел, бровями подвигал. — Кто-то кому-то угрожает?

— Кстати, я русский, у Игоря можете спросить, — сказал смуглый человек. — Михаил Михайлович Чалоев. Почти Чапаев. А рассказал к тому, что часто судьба несправедлива. И надо договариваться.

Это предложение можно было воспринимать как в смысле философском, так и в самом простом, житейском. Калиткины значительно промолчали, Толик словно и не расслышал слов незнакомца, а Кузьма Иванович, подумав, кивнул. Каждый, наверное, по-своему понимает общие фразы.

— Что-то они там долго? — буркнул Толик.

— Да пускай, — зевнул старший Калиткин. — После вас мы по новой пойдем.

6

Наверху, под близким потолком с натеками смолы по щелям, было знойно, паляще, как во времена детства средь соснового бора летом. У Валентина Петровича вдруг зашумело и звоном растеклось в голове.

Ого, так можно и отключиться.

Решил сойти. Медленно, чтобы не обжигать кожу лишним движением в пламенном воздухе, подвинулся к краю, и, когда уже спускал ноги с одной ступени на другую, в глаза словно туман хлынул, под носом стало мокро — тронул пальцем, глянул: кровь. Растерянно сполз задом на пол и сел, запрокинув голову.

— Что? Что? — запрыгал вокруг Игорь. — Перегрелись, Валентин Петрович?!

— Ничего, ничего, — невнятно бормотал учитель. Идиот, что хотел доказать?

— Сейчас… сейчас… холодной водой… только надо выйти к джакузи…

Как сквозь сон Валентин Петрович видел: Игорь помог опустить ноги в воду, а спиною осторожно лечь на мрамор. И льет ему на лицо из душа.

Холодно, хорошо. Но кровь шла… он это, сглатывая, чувствовал… И зачем, старый дурень, так долго пролежал в парной?

— У меня к вам разговор те-а-тет, — торопился сказать Игорь. Надо говорить «тет-а-тет», да неважно. Чего он хочет? — Вы знаете, у меня есть сын… Андрей…

Да, Валентин Петрович часто видел его сына во дворе дачи, мальчик в прошлом году окончил школу, с дружками отрабатывает возле большого бассейна приемы рукопашного боя, что-то они там кричат, маршируют, надев черные рубахи. На рукавах круглые знаки с изображением то ли краба, то ли свастики с перевернутыми против часовой стрелки хвостиками. Иногда парни включают очень громко магнитофон, из которого рвется нарочито хриплый — под Высоцкого — бас:

Спят на старом кладбище бандиты…

шелестят железные венки…

— Так я не о нем. С ним уже поздно… — жаловался Игорь. — Кроме спорта, ничего не видит… обещали в сборную по хоккею, но ему на тренировке нарочно по мениску… теперь бредит уголовной романтикой… между нами, я через это прошел… тупик, ведь правда? Хотел его добровольцем в Косово… наших не трогают… но там уже кончилось, так?

А вот Ксения, ей шестнадцать, весной аттестат…

С высоты своего жилого этажа (над бетонным цоколем) Валентин Петрович летом часто замечал за красной кирпичной стеной во дворе тоненькую девицу — она сиживала с книжкой, как тургеневская барышня, на белых металлических качелях явно зарубежного производства. Она училась не у него, хотя мать девочки, Татьяна Ганина (такая у нее была девичья фамилия), окончила именно углевскую школу. Новые времена: Ксению отдали в английский колледж.

— Я бы просил вас… может быть, с ней вечерами, на каникулах… то есть, вы понимаете… вот как вы, Валентин Петрович, вашего ученика образовали… потом бы я ее за границу… — Игорь сидел рядом, также свесив ноги в воду, и, косясь в запрокинутое лицо старика, шепотом продолжал: — Деньги есть, поехать не проблема… английский она как бы знает, но этого ж недостаточно. А вот как там утвердиться? Что для этого надо?

— А что она умеет? — спросил или хотел спросить учитель.

— Она… — Игорь шмыгнул носом. — По физике неплохо, Кузьма Иванович ее хвалил… но зачем девушке физика? Верно?

«Еще не хватало вместе с Кузьмой работать и здесь…»

— Из разноцветных бумажек клеит зверей, птичек на картон… ну, это глупость, конечно… играет на фортепиано, хотя понимаю, самодеятельность… ей чего-то бы надо… Что самое главное для человека на Западе?

Учитель медленно сел. Кровь, кажется, более не текла.

— Главное… главное — уверенно и интригующе излагать свои мысли. — Он печально улыбнулся своей фирменной улыбкой — как сатир, левым краем сухого длинноватого рта, чуть не до уха. — Даже если этих мыслей и нет. Уметь строить мысль.

Игорь вскочил.

— Научите!.. я вас очень… заплачу хорошие деньги… — быстро забормотал он, наклонясь к старику. — Я вас умоляю…

— Я же пошутил… Игорь Владимирович…

— Нет-нет, я понимаю… как вести себя, как смотреть, как говорить…

Валентин Петрович, медленно дыша, подумал: «Ну, что ж… а почему бы в самом деле с ней не поработать? Может быть, на ремонт квартиры заработаю? Может быть, девочка все же что-то представляет собой?»

Татьяна-то Ганина была восторженная душа. Только рано замуж вышла.

Возможно, что-то и дочери передала. Каждый человек изначально талантлив.

— Если бы ваш сын жив остался! — воскликнул Игорь. — Я помню, они симпатизировали…

Валентин Петрович вздохнул и тяжело поднялся, не давая взять себя под руку. Голова кружилась и словно была в скафандре.

— Хорошо, подумаем. Идемте, неловко. Там уж, верно, решили: мы уснули.

7

Сын Саша у Валентина Петровича рос очень смешным и странным. Учился, конечно, хорошо, но лез во все дыры, как котенок, разбрасывался, как говорят учителя. В шестом классе из старых простыней сшил парашют: хотел перелететь с яра через речку. Упал в воду на гусей… хорошо, хоть не убился и гусей не пришиб…

В седьмом придумал вечный двигатель, в восьмом понял, что ошибся, и сильно страдал. В девятом решил стать спортсменом: бегал на лыжах по горкам и загнал сердце, говорят, перед одной девушкой хотел доказать, что он супермен… В десятом приналег на учебу.

Но все кончилось тем, что, окончив школу с серебряной медалью, не поехал поступать в Иркутский университет на физику, как они договорились с отцом, а вдруг пошел на речфлот. Прослушав курсы, выколол якоря и цепи на руках, плавал год на сухогрузе, возил на север арбузы и яблоки. Зачем?! Какая тут романтика или денежный интерес? Скорее всего, не давала покоя все та же девочка Нонна Суворова, которую теперь обхаживал бывший офицер военного флота, усатый красавец. Все уши ей прожужжал про штормы и паруса. Хотя откуда на современном флоте паруса?

Ах, сынок! Облупленный на солнце, скуластый, с идиотскими усиками, скорее китайскими хвостиками, нежели бравыми усами, отработав на воде навигацию, сын был призван в армию (скрыл, дурачок, что сердце шалит!), попал на Дальний Восток, но не на морфлот — сторожил какие-то списанные ракеты. Вернувшись, написал заявление с просьбой принять на службу в милицию, непременно в ОМОН, куда его и взяли с ходу, поскольку парень хороший, сразу видно: не из колонии просится… во-вторых, фамилия Углев в городке у всех на слуху. Послужив до весны, ничего не сказав отцу и матери, напросился в группу МВД, направляющуюся в командировку в Чечню. Отчаяние его гнало в огонь?

Или уже вошедшая в кровь привычка пытать себя на крепость? Его подруга Нонна к тому времени замуж вышла, и вовсе не за моряка, а за нового русского — торгаша с вокзала, и теперь с белобрысой дочкой в коляске по двору гуляет. Но все равно она должна, конечно, пожалеть…

«Пускай она поплачет. Ей ничего не значит», — написал такого же возраста, как Саша, русский юноша-гений.

Возможно, из Саши мог бы выйти хороший художник. Он в пору службы в ОМОНе нарисовал две иконы, одну из них, не очень ладную, отдал матери, а другую занес в Воскресенскую церковь и там, завернутую в газету, как бы забыл, оставил в углу. Староста церкви, найдя ее, красивую, свежую (изображена Богоматерь с младенцем на руках), показал епископу, а тот, освятив, повелел ее вывесить на иконостасе.

Был среди старушек слух, что сие чудо — невесть откуда взявшаяся икона — была ниспослана нашей бедной церкви самой матерью Иисуса Христа. Кто-то вспомнил, что в те дни была снежная буря с грозой… такое случается неспроста…

Сын умел играть на гармошке и на гитаре, забавно пел частушки, пропуская — мыча — скабрезные строки, ловок был в стрельбе, но телом крупноват, не в отца и мать, и Валентин Петрович страшно боялся, что его на черной войне пристрелят. Но, к счастью, кавказская пуля его миновала. Сашка прислал два письма. В первом: доехал, тут тепло, дивный край, как писали поэты XIX века. Кипарисы и виноград. И мелкие речушки с форелью. Письмо веселое, правда, сбоку приписал страшноватый стишок:

Здесь все одно: июнь, апрель…

Лишь только спирт: буль-буль…

Дома пятнисты, как форель,

От бестолковых пуль.

А второе письмо отослал, видимо, перед самой отправкой домой (их передержали месяц, вот письмо и пришло): трусы мы, папа… дерьмо… подставили целую группу… практически мы повинны в ее уничтожении… приеду — расскажу. Странно, что такое откровенное послание дошло, где же цензура? Впрочем, нынче бардак. И вот ждал отец сына, ждал, а группа сиречьского ОМОНа приехала без него. Оркестр отыграл, все из вагона вышли, а его нет. Валентин Петрович пробежал по вагону: может, с девкой какой базарит? Но нету его, нет нигде. Бросился к старшему. Щекастый майор с белой слизью в уголках рта, делая вид, что дым сигареты ему ест глаза, отворачиваясь, пробормотал, что парень выпал из вагона. Что заметили поздно, поезд не остановили.

Как выпал? Он не пил. Как?! Значит, помогли выпасть?..

Наверное, боялись, что правду расскажет дома про них, горе-героев.

Если прямым текстом — предателей…

Возбудили уголовное дело. Где выпал? Где? Где-то под Красноярском…

Транспортная милиция нашла труп сына под Тайшетом. Привезли, похоронили… На поминках один из парней-омоновцев, знакомый Валентину Петровичу (сын учителя истории из железнодорожной школы), пьяный, рыдая, признался: Сашка Углев действительно задирал их в дороге, доводил словами «трусы», все говорил: надо вернуться на Кавказ и кровью смыть грех. А вот сам он выпал, или ему помогли, парень не знает. Он в тот день спал… А вскоре сослуживец сына и вовсе исчез из Сиречи — говорили, отец сплавил сына в Благовещенск, к сестре.

Так никто и не ответил за гибель сыночка.

Когда Саша перед отъездом на Кавказ, голый до пояса, колол во дворе дачки березовые чурбаны, чтобы зимой родители могли возле крохотного камина посидеть, чаю попить, эта самая Ксения, дочь Игоря Ченцова, постояла, высясь, как великанша над красной кирпичной оградой, и вдруг, смешно шепелявя, обратилась к нему:

— Александр, вы можете мне фотокартотьку подарить… в милитейской форме?

Саша дернул плечом, широко улыбнулся, сходил в дом, подарил. Но между ними больше ничего не было и быть тогда не могло. Но все равно, конечно, жаль и этой дружбы. Неплохая девочка Ксения, все время с книжкой на качелях… Можно с ней попытаться поработать… Но ведь богатый отец желает, чтобы Валентин Петрович превратил ее, как Пигмалион, в умную и обаятельную, чтобы она потом «по Европам» пошла, как пошел его лучший ученик. Его, а не Шамохи! Дело не в физике, в конце концов, а в том, что Углев внушил своему ученику восторг перед великой русской литературой, научил глубоко размышлять, доказательно спорить (например, изучив полемику между Чаадаевым с его «Философскими письмами» и его критиками), научил неспешно и красиво изъясняться.

А ты, Кузя, поганый лжец, коли написал в газете городской, что я хочу присвоить славу наставника. Надо же, весь город поставил на уши, все принялись судачить, чей ученик Алексей Иконников. Из великого дела сделал базарную склоку. В конце концов, у меня подрастают и другие таланты. О эти лучшие ученики! Почему-то мало на них обращают внимания, пока они здесь. Сколько раз жаловался Углев чиновникам и случайным богачам: книг не хватает, вся классика поистрепалась: Гомер, Цицерон… Пушкин, Лермонтов… Толстой, Шолохов…

Булгаков… Платонов… А недавно с потолка в школьной библиотеке натекло — часть томиков слиплась, потемнели и выгнулись. Как ни суши, как ни дави утюгом — испорчены… А вот стоило одному Алеше получить всемирную известность, и Углев тут же почувствовал, как стал значительным человеком, его приглашают в компанию даже бандиты…

Они, конечно, инстинктом чуют, кто больше ума и таланта вложил в международную знаменитость…

8

Толик вопрошающе уставился на вышедшего Игоря синими, круглыми, словно вечно злыми глазами, но Игорь, как всегда, закрывшись белозубой молодцеватой улыбкой, кивнул на дверь в парную:

— Следующие!..

— Ну, как там, хорошо? — спросил младший Калиткин у Валентина Петровича, допивая с бульканьем очередную бутылку. Он когда-то учился у старика, был троечник и хам, но чемпион школы в беге на 400 метров.

— Хорошо, — кивнул Углев. — Хор «ешшо» поет, — и, опустившись на диван, налил себе минеральной. Рука почти не дрожала.

Из-за стола поднялись, чтобы идти в знойный мир, Толик и Чалоев.

Глянув на Углева, помедлив, вскочил и Кузьма Иванович. А нога-то, нога волочится.

— Я тоже, пожалуй… не помешаю?

— Обижаешь, — буркнул Толик.

— Чур, следующие мы опять! — воскликнул вослед уходящим младший Калиткин.

Валентин Петрович сидел, призакрыв глаза (без Кузьмы Ивановича можно и размякнуть), и ему казалось: вот-вот потеряет сознание. Хотя там, в парной, все же удержал себя. Выражение «удержал себя» крепче, нежели просто «удержался». Это так, к слову. Углев потер ладонями виски и встретил проницательный взгляд старшего Калиткина немедленной — к левому уху отъехавшей — улыбкой.

— Все славно. Можно бы хоть до утра, да работа дома…

— Сейчас бы, друзья мои, в Байкал… там плюс семь, — сказал прокурор.

— Хотите на следующие выходные?.. — т ут же откликнулся Игорь, наливая себе водки. — Сделаем!

— Керосин же нынче дорогой, — укоризненно потянул прокурор.

— Но его много, — изображая легко мысленного мальчонку, засмеялся Игорь. — Толик даст.

— Ну, разве что Толик, — согласился Калиткин. И затем оба Калиткина почему-то снова уставились на учителя. Он что, бледен? Или кровь опять капает? Валентин Петрович машинально потрогал над губой: нет, палец сух. Поднял стакан и отпил. Красное вино, хуже не будет.

Прокурор явно о чем-то хотел спросить у Валентина Петровича. Вот он, не опуская глаз в напрягшихся розовых веках, глубоко и судорожно вздохнул — в нем, худощавом и мосластом, все внутренние органы как бы немедленно друг с дружкой посоветовались — и хрипло вопросил:

— Вы умный, знающий человек. Патриот. Скажите прямо: вы не жалеете, что разрушили СССР?

Валентин Петрович привычно сделал очень внимательное лицо. Игорь жевал виноград. Они ждали. «Некорректно спрашивает. Не жалеете, что разрушили СССР? Как будто я разрушил. Он должен бы спросить: не жалеете, что СССР разрушился? Или: не жалеете, что Ельцин СССР разрушил? Ведь он это имеет в виду».

— Конечно, жалею. Разорваны кровные связи.

— Наших стали притеснять в южных республиках, да? А при коммунистах так не было. Ведь правда?

Углев грустно улыбнулся, но вступать в бессмысленный разговор?..

Он-то хорошо помнил: в те времена только у РСФСР и чуть-чуть у БССР был положительный взнос в общий карман СССР. И, значит, страдало негласно именно русское население. Но говорить об этом собеседнику — только вызвать в ответ слова, что были первыми в мире по выплавке стали и чугуна на душу населения, что нас боялись, а сейчас ноги вытирают… Это Углев слышит каждый день. Несмотря на то, черт побери, что в Сиречи большинство жителей — потомки сосланных и сбежавших из России! Например, у Калиткиных дед был зажиточный крестьянин из-под Рязани — его отправили этапом в Сибирь, выбив зубы за характер. В местном музее есть даже фотоуголок, посвященный этой семье. Его, понятно, организовали сами нынешние Калиткины. И все равно, этакая аберрация памяти! Либо… лицемерие, переход на условный патриотический язык. Никто в эти слова не верит, но как бы так надо среди своих.

Разговор не получался. Игорь блеснул белыми зубами:

— Ешьте, выпивайте, про отдых не забывайте…

Но все же и младший Калиткин захотел поучаствовать в дискуссии.

— А вот скажите, Валентин Петрович… так сказать, если сформулировать…

О чем он? Когда Федя учился в школе, стоит, бывало, у доски, сгорбившись, как верблюд, и все изображает из себя полуграмотного мальчишку: нарочно путает ударения, корежит слова, которые тут же ему простодушно поправляет, краснея от гнева, Эмма Дулова:

— Ах, как вы можете?! Там руководитель не мар-да-рин, а ман-дарин.

— Чё? А! Манда… манда…

Класс хохочет.

— Прекратите! И стихи Пушкина здесь звучат так: «Еще ты дремлешь, друг прелестный…» А не перлестный!

— Чё?! Пер… пер… — Дубина он был в школе и грубиян, этот младший Столб, младший Калиткин. И о чем же ныне спросить пожелал?

— Конечно, мы с братом как бы понимаем: сейчас больше свободы. Но к чему привело? Бардак и как бы воровство. Дети даже у своих родителей… Один вот недавно пошел к бандитам, чтобы те у родителей выкуп запросили, а потом часть денег ему… Ты, Игорь, смотри!

На секунду тень озабоченности проплыла по круглому лицу Игоря.

— У меня не такие дети.

— Это я так, — пояснил Федя, со щелканьем жуя виноград. — Нестабильно стало… взорвись сейчас твоя баня — не удивлюсь.

— Ну-ну, — проворчал старший брат. — Игорь, ты не слушай.

Игорь, улыбаясь, вскинул руки и лег на пол отжиматься. Раз, два, три…

— Это я как бы так, — продолжал младший Калиткин. — А вот раньше… сто двадцать получал, зато мог на самолете хоть в Сочи махнуть. И на жизнь хватало. На червонец можно было, помню, в кабак пойти. Сейчас и полтыщи не хватит. Нет, я понимаю, было что критиковать.

— Но все было, в общем, по справедливости, — откликнулся старший.

Он, конечно, более умный. — Если вылезаешь с критикой, то и страдай.

Почему-то критикующие желали при этом оставить за собой права большинства на спокойную сытую жизнь.

Углев кивнул, это верно. Слаб человек. Да и широк русский человек, верно писал Достоевский. «Сузить бы его». Вот, кажется, и сузили…

Снова длилось молчание. Сейчас выйдет из бани Кузьма Иванович… не уйти ли опять в парную?

Игорь скачком поднялся с пола, сел к столу, налил минеральной.

— У каждого своя правда, — важно заявил он. — Из миллионов правд составляется правда общества, так, Валентин Петрович?.. и президент служит ей.

— Конечно. Сейчас снова наша побеждает, — охотно согласился прокурор. — Гимн вернули. Я с ним всю жизнь просыпался. Вам он как?

— Он снова обращался к Углеву.

Углев кивнул:

— Мелодия сильная.

— Точно! Дрожь по коже, — обрадовался и младший Калиткин. — А то говорят всякие разные, вы Запад поддерживаете… а вы наш? — и, не дождавшись ответа, спросил прямо: — А почему на ученика не повлияете? Денег ему там дали — вернулся б. И тут работал.

— Здесь таких лабораторий нет.

— Будут! — значительно буркнул старший Калиткин. — Вот наведем порядок и…

Открылась дверь, вышел мокрый, седой, хрипящий, как пес из-под колеса, Кузьма Иванович.

— С-сильна баня!.. — Он рухнул на диван. — Кто хочет, идите… Толян и Миша в воде сидят.

Калиткины переглянулись и встали. Углев подумал: пойти за ними?

— Ну-ка гляну, как там ужин… — проговорил Игорь. — Сегодня дочка готовит… — и тоже исчез.

Валентин Петрович и Кузьма Иванович остались одни. Сейчас уходить нелепо. Давно они не виделись, чтобы вот так, глаза в глаза. С год или два. И причин тому много, но главная — их бывший любимый ученик.

— Тебя тоже Игорек сватает помочь? — спросил старый коллега, кривя губы.

Неужто и Кузьма будет заниматься с Ксенией? Нет, это уже смешно.

Но старик, как бы не замечая выражения углевского лица, ухмыльнулся:

— Нормалёк. Он хорошо заплатит.

Углев не ответил. Ему было неприятно не то что видеть, но и слышать старика, его сытый рваный бас. Хотя не он ли, Углев, ему в свое время помог? И вот же как бывает… Не делай добро, добро наказуется.

Но ведь и зло, и предательство наказуется — еще больнее. Если в первом случае наказывает тот, кому делал добро, то во втором, наверное, ты сам себя и наказываешь. К счастью, Валентин Петрович не испробовал второго, зато первого хватило с лихвой, как речной воды, когда без сил — было так в детстве — захлебываешься на ветру в речке…

9

Когда он приехал по распределению в крохотный городок со странным названием Сиречь, рассекаемый со свистом Транссибирской магистралью, директором школы, куда Углев попал, работал как раз Кузьма Иванович Шамоха. Тогда Кузьма был еще, как говорит здесь народ, ртуть в штанах, усов и бороды не носил, лицо имел красное, глаза белесые, как лед на окне весной. Он преподавал из-за нехватки учителей практически все: физику и физкультуру, алгебру и историю. Историю Кузьма знал плохо, но хоть в литературу и русский язык не лез.

— Молодец, патриот, к нам залетел! — обнимал он юношу, решившего на манер героев Толстого и Достоевского пойти подальше от столиц в народ. Шамоха был старше лет на пятнадцать, и Валентин рядом с ним выглядел хлюпиком с бледным лицом и розовыми ушами (из-за всякой ерунды смущался). Да и было с чего смущаться — Кузьма в выражениях не ограничивал себя: — Отъешься у нас, отоспишься, домкрат поднимется! А пока — кислотник ты чахоточный, небось ночами от тоски только над собой и работаешь?! Хо-хо-хо!..

Вспоминать про те годы — можно сочинить целый роман. Как вечерами выпивали на кухне у директора под тремя черными иконами, и директор пел старинные казацкие песни: «Горят пожары», «Саблей белою взмахнем, эх, взмахнем…». Иной раз и в гости к молодому учителю вместе из школы заваливались, в узкую комнатенку, которую Углев снял у женщины, чьи дети давно разлетелись по СССР, и она подыгрывала интересным мужчинам на пианино «Октябрь».

Школа под руководством Шамохи гремела: тут и спортсмены подрастали хорошие, и звонкий хор образовался (дети изумительно пели «Заспиваймо писню веселеньку…»), а вскоре и выпускники впервые в Сиречи стали получать золотые медали. До приезда Углева дети срезались в основном на экзаменах по русской литературе, прежний учитель был военный человек, потерявший руку, как поговаривали, в Венгрии, рассказывал плохо, часто раздражался, и с ним даже случались припадки. Он ушел на пенсию и занялся пчеловодством.

Казалось бы, отныне в школе так и будут радостно трудиться рядом два мужика, Шамоха и Углев, старый и малый, окруженные сплошь женщинами и девицами, одетыми по-провинциальному скромно, еще незамужними.

Кузьма Иванович тогда был вдовец, его жена умерла от укуса энцефалитного клеща, по новой еще не женился. А Углев, естественно, и вовсе был холост, и чудесное магнитное поле, возникающее в таких случаях вокруг свободных людей, помогало им в работе, подстегивало.

Но однажды в школу нагрянула комиссия из районо, науськанная, как стало сразу ясно, директором железнодорожной школы, чей брат был вторым секретарем райкома партии, а сам директор жарко ревновал к возникшей славе школы № 1. И комиссия нашла в работе учителей, и лично директора Шамохи, какие-то недочеты, какие — так никто и не понял толком. На все недоуменные вопросы был ответ:

— Вы что, сами не осознаете?..

И пошел слух, что Шамоху снимают.

И наступил день, который запомнился Валентину Петровичу с первых перешептываний в учительской. Да, уже тогда в углу стояла телекамера, подарок военных Шамохе. Сидя в директорской, он мог наблюдать, как ведут себя учителя. Особенно нервничал из-за ее присутствия молоденький учитель географии Костя Калачевский.

Лопоухий, тонкошеий, он все трещал пальцами и произносил обличительные монологи:

— Сплошная липа! В учительской график… в классе график… на фиг график! Там подотрем, здесь… вот тебе и средняя линия успеваемости поднялась до звездных высот… — и, вдруг поймав улыбку Углева, спохватывался: — Ой, думаешь, включена?! — и, отскочив за шкаф с картами, яростно шептал: — Идиотская выдумка! Во всей школе негде спрятаться! — и, вспомнив, что директор может только видеть, а не слышит, говорил уже громче: — Ненавижу директора! Толстяк и дурак! И зачем ему портупейные-тупейные подарили эту штуку? Надо бы мелом объектив забелить.

— Возьми у своей Эммы пудру, — улыбался спокойно Углев.

— Она не моя! — визжал парень. — Она дура!

О, эта Эмма Дулова, худенькая барышня в белом, влюбленная то в него, Углева, то в Калачевского. Позже она станет женой Кости, но время от времени будет прибегать к Валентину Петровичу в слезах: я предала себя. Она тоже преподавала русский язык и литературу (в младших классах), была бесповоротно на ней воспитана, отсюда ее истерики и блаженные надежды на абсолютное счастье в России. И вот, помнится, разговор двух коллег она и прервала. Вбежала, глаза сверкают, как у кошки:

— Шамоха движется… ой, что-то с ним.

— Что?

— И бури в дебрях бушевали.

— Да черт с ним! — запальчиво воскликнул Калачевский. — Главное событие: какое у вас платье чудесное!

— Ах, оставьте!.. — пробормотала польщенная Эмма. — Там он! Там оно!

Шамоха, появившись на пороге учительской, и впрямь поразил бледным, прямо-таки белым лицом при всех важных скобчатых брылах и толстом носе. Брови приподняты, белесые глаза вытаращены, словно что-то его потрясло, и он дара речи лишился.

— Здрасьте, — промямлил старик, обычно басовитый, значительный в каждом слове. Впрочем, это он тогда казался стариком — в свои пятьдесят. А сейчас и Углев, и он своей внешностью почти сравнялись.

— Чё стоим? Просто чёкаем? — привычно спросил Кузьма Иванович, но безучастно. В самом деле, что с ним?! Подошел к Углеву, тронул за галстук: — В город еду, мать хворает… — Имелся в виду, понятно, областной город. — Ты как-то просил холодильник достать, я договорился… Вот вернусь, потороплю.

Валентина Петровича это удивило.

— Умеем мы создавать дефицит из дерьма, — продолжал Шамоха. И повернулся к Калачевскому: — Тебе «гостинку» уже выбил… скоро въедешь… Вот вернусь, потороплю. А тебе, Эмма, особый подарочек. Но потом. Как, ребятишки, не болеете? А меня малость просквозило…

— Аскорбинку пейте, — заволновался Калачевский.

— И помогает? — Кузьма Иванович наконец чуть дернул губами — улыбнулся. — Ну покеда.

Когда директор вышел из учительской, Калачевский, оглядываясь на телекамеру, зашептал:

— Слушайте, а может, мать ни при чем, а его… снимают? Что вдруг подобрел? Он тебе холодильник уж год обещает? А я эту комнатку и ждать перестал…

Углев покачал головой. Вряд ли. Школа в Сиречьском районе все же на первом месте, за что снимать Шамоху? За то, что криком заменяет обхождение с учителями? Что процент успеваемости и в самом деле подтасовывает? Но есть детский хор, есть спортсмены. Нет, Шамоха городу нужен, ему за недочеты самое большое что могут впаять — вывести из бюро горкома партии, освободив место для директора железнодорожной школы. Конечно, и такая кара могла огорчить старика…

Однако на следующий день после его отъезда слух полетел по Сиречи: снимают, совершенно точно снимают, поехал в областной центр отмываться.

Но там у него вправду мать живет… может, все-таки из-за нее поехал?

— Господи! — воскликнула Дулова, когда в очередной раз собрались в учительской. На всякий случай она повесила на торчащий объектив телекамеры свой беретик. — Неужели тут все трусы? Неужели нет мужчин, которые могли бы пойти против этой серости? Где рыцари прогресса? «Я ль буду в роковое время позорить гражданина сан», писал кто? Рылеев. «Печально я гляжу на наше поколенье…» Писал кто?

Да я знаю, что вы знаете… но вы бездействуете!

Углев тогда любил ее. Чуть насмешливо смотрел на восторженную молоденькую литераторшу, раздумывая, какой она станет лет через десять.

— А что вы предлагаете? — преданно ел ее глазами и Калачевский. — Вы скажите, мы поймем.

— Его давно надо убрать. Напоите как-нибудь, он любит… и чтобы в милицию попал. Или письмо напишите какое-нибудь. Про мухлеж с отметками… про хамство… С папиросой ко мне на урок вваливается: «В нашем районе писатель Пряхин живет, ну-ка, кто из ваших учеников знает? А-а, никто! Патриотов надо воспитывать, патриотов!!» Чушь какая-то! Это его родственник! В районной газете три стишка! Я тут про Дельвига, а он… Смерть тирану!

Калачевский порозовел от смелости.

— Да, да… сейчас самый момент. Надо добивать врага. Пока он слабый.

Упустим момент — снова будем годы шушукаться тут, за шкафом, а в глаза улыбаться.

— Я не улыбаюсь, — нахмурился Углев, — он не красная девица, чтобы ему улыбаться. А я вот насчет его матери… может, в самом деле больна?

— Так вы не хотите такое письмо подписывать?

— Наше письмо ничего не решит. У него связи. А главное, кого вы хотите рекомендовать на его место? Тебя, Костя? Или вас, Эмма?

Калачевский и Дулова испуганно замотали головами.

— Вас, лучше вас! — сказала Эмма. — У вас опыт.

— Я на это место не пойду, — отрезал Углев и вышел из учительской.

Но идея отомстить директору за все унижения и обманы победила: семеро учителей подписали жалобу, которую отнес в райком бледный как смерть Калачевский. И слег с температурой, как передали Углеву.

Через два дня вернулся из областного центра Шамоха. То, что он устроил в школе, автору трудно передать в полной мере — здесь нужно перо Шекспира или хотя бы красноречие (по телевидению) господина Радзинского. Прежде всего старик с плохо выбритыми щеками буркнул в учительской, глядя мимо собравшихся с утра коллег:

— После уроков все ко мне. И по одному. Ваше письмо у меня, посмотрим, что вы там понаписали… меня попросили разобраться на месте. А сейчас некогда мне… — и ушел.

Перепуганный Калачевский смотрел ему вослед. Эмма сидела на стуле, обняв себя за плечи. Как, письмо отдали директору?! Но это же нарушение этики! Так же нельзя, товарищи!

Проплыв, как гроза, по этажам школы, отругав во все горло уборщицу, почему вестибюль плохо вымыт, Шамоха прошел в свой кабинет и сидел в уединении, пока не закончились уроки. И затем через завуча, крохотную очкастую женщину, принялся вызывать к себе «подписантов», и не только их. Ужасная, унизительная получилась процедура…

Эмма рыдала, стуча зубами. Калачевский был близок к обмороку. Шамоха рычал, требуя назвать зачинщиков… затем говорил, что это и неважно, он все равно остается директором… тут же дарил духи Эмме, и она благодарно блеяла… портфель — Калачевскому, и тот благодарил… он всем привез по маленькому подарку… а потом, вызвав Углева, спросил:

— А что же ты не подписал, Валя? — и, не дождавшись ответа, буркнул:

— А если бы меня сняли, кого бы вы на мое место?

Углев ответил:

— Считаю, что вы хороший директор. Дров достать, самодеятельность организовать… энергии в вас, Кузьма Иванович! А ребят не обижайте… бес попутал. Вы же сами были молоды, небось презирали, так сказать, отсталых стариков?

Кузьма Иванович вдруг заорал:

— Я не отсталый старик! И я уважал старшее поколение! Песня есть «Не отвержи меня во старости…». А вот вы!.. Они!.. — и, рухнув на стул, зашипел: — Да сняли меня, сняли, пидеры хвостатые… только я думал, это ты копаешь… а это коллективная жалоба сработала, а если честно, мы на охоте с первым секретарем повздорили… мы ж его сына не смогли на золотую медаль вытянуть… — и, обтерев лицо, уже спокойно объявил:

— Спросили, кого рекомендую. Понятно, что я назвал тебя. Больше некого. Не этих же болтунов-романтиков. Вот так. Теперь давай ты сюда садись.

Когда было объявлено, что Углев становится новым директором школы.

Калачевский презрительно усмехнулся:

— Он потому и не подписал, что рвался на место Шамохи…

И в тот же день Дулова пошла с ним в загс. Скатертью дорога.

10

Многое связывало Углева с Кузьмой Ивановичем, многое осталось за плечами за эти тридцать лет работы, но ни о чем не хотелось сейчас говорить с ним. И затянувшееся молчание, к счастью, нарушил выскочивший из парной старший Калиткин с розовыми пятнами по всему телу:

— Где телефон? Мы этому суке покажем!.. Ну, где тут, у кого?!

Вбежал Игорь.

— Что, Петр Васильевич?!

— Х… в пальто! Этот ваш кавказец… говно, покупать нас вздумал! Зови своих!..

— Да погодите…

— Он первым начал! Федьку по репе!.. Зови! Или я ментов сейчас!..

Из открывшейся двери почти вывалился, держась за живот, младший Калиткин, с разбитой губы текла кровь. За ним предстал во весь рост узкоплечий, желтый, как осенний лист, Чалоев. В руке он зажал сверкающую металлическую ручку, вроде подковы. Видимо, оторвал от стены, она служила для удобства залезания на полок.

— Оскорблять никому себя не позволю! — проскрежетал он.

— А зачем, падла, дерешься?! Сейчас мы тебя упакуем!.. — И прокурор заорал на Игоря: — Я сказал, зови охрану или давай сотик, я ему, сука, сам устрою экскурсию по Сиречи!

Напуганный Игорь моргал, как ребенок.

— Петр Васильевич… Михаил Михайлович… давайте успокоимся. А где Толя?

Мыча непонятные ругательства, кавказец кивнул за дверь.

— Этот его ударил, — сказал он наконец, сверкнув парой золотых зубов и показывая ногой на сидящего на полу младшего Калиткина.

Южанин выглядел цивильнее всех, потому что был в плавках, а прочие, суетясь и одергивая друг друга, поматывали смешно гениталиями. Углев в который раз пожалел, что пришел сюда. Сам он, кстати, плавок здесь не снимал.

Видя, как перепуган Игорь Ченцов, Валентин Петрович предложил:

— Во-первых, вытащите Анатолия… опасно оставлять в жарком месте…

— Он в джакузи, — поморщился прокурор. И схватил Игоря за ухо: — Есть у тебя телефон или что?!

Валентин Петрович поднял руку — и странно, все замолчали, глядя на нее. Привыкли к тому, что неожиданно может появиться какое-нибудь оружие? Или все же уважают учителя?

— Скажите, — все так же тихо продолжал Углев, — что случилось? Чем вас обидел гость? Может быть, сказал что-то такое, что вы неверно поняли? Например, у болгар, когда говорят «да», наоборот мотают головой, как если бы хотели сказать «нет». — Валентин Петрович намеренно говорил как можно более спокойней и пространней.

Прокурор, яростно запахиваясь в халат, зло прохрипел:

— Ну уж нет! Он внаглую надумал нас покупать. Мне говорит: сколько ты стоишь, чтобы спокойно спал. Я ему: стою дешево, только семь грамм свинца… если прямо в сердце… а вот золотом — у тебя и у твоих сородичей столько говна не наберется.

— А он говорит «наберется», — проскулил с пола Федя Калиткин.

— Он мне показал член, я ударил, — буркнул Чалоев, швыряя в угол железку. — Но стукнул я кулаком. Это я уже потом, когда они вдвоем на меня. Нечестно.

— А вы там, на Кавказе, когда толпой на одного и ножом режете, честно?! — завизжал Федя, вскакивая и пытаясь схватить за горло Чалоева. Тот поддел милиционера коленом, и милиционер, скуля, снова сполз на пол.

— Перестаньте! — попросил Углев. — Не надо друг друга оскорблять, — и угрюмо посмотрел южанину в узкие мазутные глаза. — Почему вы так?

Зачем покупать людей? Работайте, живите. Неужто вам кто мешает?

— А не мешают? — процедил южанин. — Вы пробовали хоть раз открыть дело? У вас в России… — и, поймав злобный взгляд Петра, поправился:

— у нас в России шесть инстанций, и все с протянутой рукой. Лучше я заплачу одному, но много, да? Но меньше нервов потрачу, да?

— А лучше уматывай отсюда, — прохрипел милиционер, отползая в сторону и поднимаясь с колен. — Мы тебе жить не дадим, падла.

Тот ухмыльнулся.

— Это я тебе не дам, — сказал он. — Мамой клянусь, ты больше даже девушкам не будешь показывать свой член…

— Угроза действием, — хладнокровно констатировал прокурор. Он сел к столу и налил себе воды. — Давай-давай. А я прямо сейчас запишу.

— Ты сам умный, а брат у тебя дурак, — хладнокровно отвечал южанин.

— Не надо начинать войну, я тут не один.

Из парной вышел наконец Толик, он был совершенно спокоен, словно спал и проснулся.

— Всё фильтруем базар? — и обращаясь к Игорю: — Не мшись, все будет тихо. Миша, перестань. Ты в гостях, разве в гостях так ведут себя?

Южанин махнул волосатой рукой и стал одеваться. Толик улыбнулся прокурору.

— Юмору не понимаешь? Зачем ему тебя покупать? Он работает в моей системе… ну, обобрали его раза два менты, пожарные, СЭС… так всех обирают. Он с отчаяния ляпнул.

Южанин покачал головой.

— Не защищай меня. Я не один.

В его голосе слышалась явная угроза. И Углев неожиданно мягким голосом обратился к нему:

— Но жить так разве можно? Все время на ножах? На раскаленных углях?

У вас есть жена? Вы ее любите?

— Да они к ним как к рабыням относятся, — не удержался прокурор.

— Неправда, — сказал Углев. — Я не знаю, какой вы, Миша, национальности… но, так или иначе, вам близок Восток… Саят Нова, великий поэт, писал, а кстати, он писал на армянском, грузинском и азербайджанском:

Лицо твое, сказал бы перс, второе солнце и луна.

Окутав шалью тонкий стан, ты золотом оплетена.

Художник выронил перо, рука виденьем сражена.

Не ради ли любимых женщин работаем, а затем и ради наших детей?

Жизнь прекрасна, но так хрупка. Если вы кровью ближе к персам, к арабам, вспомните Омара Хайяма.

Не избежать конца пути земного, вели же принести вина хмельного.

Глупец, ведь ты не золото, тебя, раз закопав, не откопают снова.

Стоит ли, Михаил, терять время на распри, не лучше ли договариваться на человеческом языке и праздновать нашу жизнь? Если вы аварец, вы знаете, у Расула Гамзатова был мудрый отец.

— Я не аварец, — проворчал наконец Чалоев.

— И все-таки послушайте, что он писал:

Воду радостей живых,

ту, что старит молодых,

молодит совсем седых,

будем пить и не пьянеть.

Или вы балкарец? У Кайсына Кулиева есть строки:

Как пахнет трава на родимой земле, не в моей позабыть это воле.

Слушал в дальней дали, в полуночной мгле, как шумят мои сосны в Терсколе.

А вот дивная песня чеченцев. Конечно, я читаю только перевод:

Мы родились той ночью, когда щенилась волчица, а имя нам дали утром под барса рев заревой.

А выросли мы на камне, где ветер в сердца стучится, где снег нависает смертью над бедною головой.

Наступила тишина. Южанин сидел, опустив голову, закрыв глаза рукой.

— Товарищи, господа! — обрадовался внезапному перемирию Ченцов. — Давайте выпьем. Вон же как Омар Хайям сказал.

— В другой раз… — Чалоев поднялся и протянул руку Углеву. — Спасибо.

Не знал, что так далеко от родных мест встречу настоящего человека, — и кивнул хозяину: — Спасибо. В другой раз, — и вышел из предбанника.

Одевшийся Толик мигнул синими глазами всем:

— Не залупайтесь, он хороший мужик…

— Чем же он хорош? — рыкнул снова прокурор. — Гнать его отсюда.

— А у него паспорт российский.

— Знаем мы!.. — заверещал младший Калиткин, натягивая рубаху. — Братан прав!

Толя пожал руку Ченцову, Углеву и удалился следом за Чалоевым.

Не отзываясь ни на какие призывы хозяина бани (сейчас же в доме готовят ужин!), быстро сорвались и уехали, судя по звуку, на двух машинах угрюмые братья Калиткины. И молчавший весь вечер в углу Кузьма Иванович поднялся и сиплым басом объявил:

— Я — старик, не влезаю в эти дела. Ты, Валентин Петрович, всегда людей любил… — и, хмыкнув, добавил: — А приходил час: отворачивался, как от столба.

Углев почувствовал, как краснеет.

— Что ты такое говоришь, Кузьма Иванович?!

— Говорю!

— Это ж неправда!.. Я отворачивался, когда человек совершал поступок, несовместимый с нравственностью…

— А сам всегда совершал поступки совместимые?

Хозяин бани засуетился рядом:

— Господа!.. Старики!.. Да что вы, а?! Еще ссориться начнете?!

Ангелов нету в природе, а вы оба замечательные люди. Идемте же, сейчас покушаем… посидим… музыку послушаем…

Покачав головой, играя пальцами в дрянненькой прилипшей рыже-белой бороде, как в ладах гармони, бормоча благодарные слова, старик, пятясь, ушел.

Да что он такое тут нес?! А, да ладно. Углев-то помнит, кто от кого отворачивался.

Но сейчас деваться было некуда. И пришлось Валентину Петровичу одному-единственному из недавних гостей плестись по длинным переходам, по плитке и коврам в зал — за стол с хозяином дома, молодым бизнесменом.

— Ну как? — спросит часа через два жена у мужа. — Красная и черная икра? Еще что?

Углев только скривится, все там у Ченцова было на столе. И глухарь, и осетр… мог бы, кстати, и жену Валентина Петровича пригласить — Мария любит рыбу. Но мальчишник есть мальчишник. Впрочем, за длинным столом, полном яств, кроме бизнесмена и учителя, вяло расположились также дети Игоря Владимировича: коротко остриженный белокурый юноша с оцепенелым взглядом и юная девица с пятью или шестью ниточками жемчуга на тонкой шее, та самая Ксения, которой Валентину Петровичу надлежало в ближайшее время давать уроки.

11

Договорились, что она будет приходить на дачу Углевых вечерами в среду и пятницу (это ей удобнее: квартира-то Углевых в городе, а машину ей еще не доверяли). Ксения оказалась в общении чрезвычайно робкой, речь у нее несколько невнятная: девочка шепелявит и сама знает об этом, стесняется, отворачивается, играя смущенной улыбкой, и от этого еще больше шепелявит. Как с этим дефектом бороться? Он остался с детства, когда ей нравилось, как маленькой куколке, смешно лепетать. Но главное — что она знает? И хочет ли сама больше знать?

Улыбаясь гостье улыбкой едва ли не до левого уха, очень мягко, осторожно Валентин Петрович спросил при первой встрече:

— Ну-с, какие книги читаете? Что-нибудь помимо школьной программы?

— Помимо? «Мастер и Мальгалиту».

— О. А «Слово о полку»? — Девица промолчала. — А как насчет «Горя от ума»?

— Мы проходили, да.

— Помните, о чем эта трагедия?

— Трагедия? — Она сдвинула бровки, пожала плечиками. — Чацкий… Молтялин…

— Не очень интересно?

— Почему?.. С самого натяла видно, что Молтялин плохой.

— А Чацкий?

— Все говорит и говорит.

— Еще что-нибудь читали?

— На днях начала «Братьев Карамазовых»…

— Ну и как? — Девушка молчала. — Алеша вам понравился?

— Да. Но тоже… отень много…

— Слов? Рассуждений?

Она кивнула.

— Из всего, что вы прочитали, кто для вас герой? Благородный, настоящий?

Тут она недолго думала. Очень серьезно ответила:

— Онегин.

— Почему?

— Он Татьяну не тронул. — В глазах мелькнула некая собственная ее, выстраданная мысль. Да и что удивляться этой ее фразе, одно только телевидение своими сюжетами, основанными на насилии, может задавить страхами юную душу. И, конечно, Онегин мог, да не захотел «тронуть» Татьяну.

— Это верно, Ксения. А чем он занимался? Он же ничего не умел.

— Да, «труд упорный ему был тошен…»

— Так чем же он вам близок? Он друга своего Ленского убил.

— Да.

Углев улыбнулся девице.

— Ну, ладно, о нем поговорим позже. Еще кто?

— Петёрин.

— А этот чем вам нравится?

Улыбнулась и Ксения.

— Он остроумный.

— Верно. А что он вообще делает в жизни?

— Петёрин? — и Ксения неуверенно ответила. — Лишний человек? — и покраснела. — Он… он служит в армии.

— Это верно. А в своих взаимоотношениях с людьми… вспомните «Бэлу»… что-нибудь доброе делает в жизни?

— Нет, нет!

— Так все равно — хороший человек?

Девица, опустив глаза, вздохнула. Она не знала, как ответить.

— Ксения, мы не в школе. Говорите, как вам хочется сказать. Есть хоть один хороший, светлый человек в литературе девятнадцатого века?

Она долго молчала. И все равно стереотип сработал.

— Базаров? — с надеждой спросила Ксения.

— Базаров? А он вам нравится?

— Н-нет. — Кажется, она все время пыталась угадать, какого ответа ждет Углев, хотя читала же наверняка роман «Отцы и дети».

— А кто нравится? Ксения, скажите как на духу. Кто из героев русской литературы нравится?

Она молчала.

— Никто? Во всей русской литературе?

— Певцы у Тургенева?.. — пролепетала Ксения. — Я… я не знаю.

Совершенно покраснев, она угнетенно смотрела в стол. Она была сейчас очень похожа на свою мать Таню, которая училась в школе Углева.

Ксения глазки жмурит, как Таня. И обвела их, синие, синей же краской. Облизывает короткие губки перед тем, как что-то важное сказать. Шея узкая, грудка уже зрелая для ее лет. Как, впрочем, это было и у Тани Ганиной. Валентин Петрович с легким смущением, искоса, отвлекая девицу разговором, все разглядывал юную гостью. В прежние годы в школе между ним и ученицами неизбежно возникало состояние легкой влюбленности. Разумеется, влюбленности безгрешной и малозаметной. Но ее сладкие, счастливые флюиды витали в воздухе.

Чуть позже, когда у Валентина Петровича плешь вдруг заняла полголовы, и русые пряди уже не закрывали ее, и на лице высеклись вертикальные морщины, как на коре сосны, влюбленность со стороны девиц пригасла, смущенно закруглилась, но ее заменило обожание со стороны умных мальчишек, особенно когда их земляк стал знаменитым в Америке.

— А читали вы «Тихий Дон» Шолохова? Валентина Распутина читали?

— Да, — вскинув голову, с неожиданной печалью отвечала девица. — Мама давала протитать «Уроки французского». Как у него картошку воровали. Про бедность.

«Ты дурочка, что ли? — размышлял Углев, поощрительно и как бы даже легковесно ей улыбаясь. — Очень бедная речь. Или по характеру такая замкнутая? Но Татьяна-то была говорливая, как сорока».

— А кого еще из современных писателей читали? Астафьева? Можаева?

— Пелевина, — засмеявшись, заранее стыдясь, ответила Ксения.

Понимала все же, чего тут можно стыдиться. — Про Тяпаева.

— А первую книгу про Чапаева, Фурманова, читали? — Девица молчала. — Кино видели?

— В детстве, по телеку.

И то слава Богу. И он начал ей осторожно говорить о том, что русскую классическую литературу умные люди во всем мире читают, даже боготворят, но не за то, что она дает образцы, как надо жить, а за то, что мучает душу, выкручивает досуха совесть, говорит о том, как нельзя жить. Разве это важно — знать, как нельзя? Да это все знают.

Знают, да сердцем не ведают… Литература во многих странах стала развлечением. Там даже Толстого и Достоевского умудряются ужать, оставив сюжет, голый, как в детективном романчике. Не может быть?!

Может. Народ, прошедший беду и ставший счастливым, желает быть еще более счастливым. И тут горестная, жгучая литература ему не нужна. А вот русскому народу она нужна. Русскому или российскому? Вопрос верный. Может быть, и российскому, но уж точно — русскому. Татары, например, раздавленные более сильной нацией, тоскующие по своей былой славе победителей, не очень любят подобную литературу. У татар, насколько Углеву известно, высшая похвала после прочтения книги или просмотра спектакля сказать: «Ох уж и посмеялись!..» А русскому чаще всего ближе книга, про которую он буркнет: «Изрыдался, исплакался…» И не потому, что мы такие сердобольные, может, наши-то сегодня пожесточе иных… Но нас должна спасти красота…

— Я титала! Достоевский сказал!

— Я сейчас не о словах Федора Михайловича. Я о красоте и доброте русской женщины. У Василия Макаровича Шукшина сказано: ни одной женщине в мире не выпала такая тяжкая судьба, как русской женщине… никому более в мире не привелось работать на таких ужасных работах… я подзабыл точные слова, но мысль такая. И, конечно, вам, детям, внукам, хочется забыть об этом… даже если не помните вы этого, вы это чувствуете через книги, которые, может быть, вам кажутся скучными, тягостными… Унижение человека, бедность, растление… когда человек ничему и никому не верит и продает себя…

— В рабство в Эмиратах? — спросила Ксения, чуть порозовев. — Проституция?

— А если говорить о Достоевском… он стал сегодня необходим человечеству своими великими книгами о провокаторах в обществе, о терроризме… Помнишь, недавно… одиннадцатого сентября в Америке?..

— Да, да, — испуганно закивала Ксения. — Он предвидел?

— Почему люди столь безжалостны к другим людям? Что за этим стоит? А ведь родились такими же, как все мы, маленькими, нежными. И почему в девятнадцатом веке ни одного деятельного героя в русской литературе, а в двадцатом Россия, выросшая на этих книгах, словно с ума сошла… правда, эта деятельность — стремление немедленно перевернуть страну, убивая друг друга и хватая чужую собственность, — тоже никак не достойна похвалы, а только проклятий достойна и сострадания. Ведь так?

…

Валентин Петрович говорил уже с полчаса, и оттого, что он пытался говорить негромко (единственная слушательница сидит в метре от него), но очень четко, голос у него подсел. Ах, не выпало Углеву счастье иметь инструмент, каким судьба одарила Шамоху. У Кузьмы Ивановича грандиозный тембр, бас широкий, треснутый, которым хоть что рассказывай детям, хоть притуши его до шепота-хрипа — будут внимать с восторгом, как старому пирату из кино или зэку из подворотни.

А Углеву сложнее. Голосок обычный, простой, глуховатый даже. И лицо голое, без красивой бороды или усов, в темных морщинах, под глазами красные ракушки. В такое лицо девочка и посмотреть боится. Но чего у Валентина Петровича все же не отнять — память. Память, которая ему никогда не изменяла… разве что сегодня, когда пытался вспомнить точные слова Шукшина… и то, верно, потому сбился, что ужасные слова Василия Макаровича исподволь смущали душу, когда глаза глядели на ангелоподобную девочку-подростка.

— Ну, на сегодня закончим? — спросил Валентин Петрович. — Устали?

— Нет, — удивленно пропела Ксения. И, приблизив лицо, словно близорукая, смешно шепелявя, добавила: — У нас титяс Кузьма Иваныч сидит, не хотю мешать… с папой по физике занимается.

— С папой?! По физике?! Зачем?!

— Не знаю…

— Ну-ну, — только и отозвался Углев.

Может быть, девочка чего-то не поняла. А возможно, деликатный Игорь, зная о натянутых отношениях между известными учителями, пригласил Кузьму Ивановича подтянуть дочку и по физике, но его приходы обставил так, что физик нужен ему самому. А уж Шамоха никогда не упускал возможности подзаработать. Когда его в последний раз сняли с директорства, он, уже старик, с геморроем, ушел на два года работать с геофизиками в тайгу. Вернулся загорелый, вот в этой отросшей смешной бородке (рыжие кудельки), и Углев, конечно же, не мог не принять его обратно на работу. И Кузьма Иванович отныне делал что угодно, только не помогал молодому директору. Он и пьяным приходил на работу, и физкабинет чуть не сжег: поставил на зарядку аккумулятор и уснул… А ведь мужчин в школе раз и два. А из Валентина Петровича какой директор? Дров по дешевке достать-купить не умеет, городское отопление зимой почти на нуле, вся надежда на старинные железные печи, соединенные трубами…

Главное же — перед городским начальством Валентин Петрович никогда не умел гнуть шею, держался отчужденно, в школе двоечникам троек не натягивал и учителей к этому не призывал. Единственное — укрепил состав школы еще одним мужчиной, переманив из Техникума дорожной связи физика, чем дико обидел Шамоху. Когда поначалу не хватало физика для старших классов, Валентин Петрович сам вел уроки. И на ходу придумывал, чтобы увлечь детишек, забавные задачи. Например:

«Высота тигра — метр двадцать. Высота кадра в фотоаппарате — двадцать четыре миллиметра. Если ваша смелость позволила вам подползти к тигру на расстояние десять метров, каким должно быть фокусное расстояние объектива?»

…Углев задумчиво смотрел в окно, на тайгу.

— Вы меня о тём-то спросили? — услышал он голос девицы. «Став стариком, вслух бормочу, кажется?»

— Да, да… — «Наверное, надо ей дать домашнее задание». — Ксения, помните странствия Одиссея? Сочините сами еще одно приключение для Одиссея… ну, пока он добирался из Трои в Итаку? — и вдруг, цепко поймав взглядом ее заметавшиеся глазки, мягко, очень мягко осведомился: — Или подзабыли? Тогда можно вот о чем порассуждать… как раз мимо наших мест в середине семнадцатого века двигался со стрельцами на восток сосланный протопоп Аввакум, слышали?

— Да.

— Напишите к следующей встрече, как вы понимаете, за что его сослали. А затем и сожгли.

— Сожгли?! — Ксения в ужасе смотрела на учителя. Наверное, зря он ей дает такое задание. Ну а какое же дать? И о чем? Девица мало читает хорошей литературы, хотя Углев часто видит ее во дворе на качелях с книжкой. Что же она читает?

Уловив его сомнения, она пролепетала:

— Нет-нет, я слышала… я посмотрю литературу…

Странно было бы, если бы она не слышала об Аввакуме. Среди жителей Сиречи многие были из рода староверов, и ответы детей в школе порою изумляли. Один мальчик, помнится, еще в советские времена подробно написал про церковный раскол, про Никона и знаменитого протопопа, который обзывал нововведенное для сотворения креста троеперстие «дулей». Кстати, этот мальчик должен был получить очередную для школы золотую медаль, но ее перехватила железнодорожная школа.

Когда Углев возмутился и отстучал на машинке письмо в городскую администрацию, в горотдел народного образования, оттуда явилась в школу с его же письмом комиссия этого самого гоно. Конечно, лучшая защита — нападение. Да и наверняка про все странности углевского преподавания (еще весьма робкие в условиях той, прежней методики) давно было доложено начальству — всегда найдутся податливые и готовые на предательство люди. Может быть, это был Калачевский. Так или иначе, Углева сняли, а Шамоху снова назначили директором. И он оставался им до 1991 года, когда вышел с красным флагом приветствовать ГКЧП.

Лживый Кузя. С огромными, в слезах изумления глазами и хриплым дыханием: «Ты мне не веришь?! Хочешь, бля, гвоздь проглочу?!» Дед Кузя, который пил школьный спирт, купленный для протирки оптики, дед, ставший страшным, как библейский Моисей, когда выбил кулаком окно и кричал пролетавшему самолету: «Передай Ельцину, демократу сраному, страну развалил!..» А однажды с великого бодуна пошел и вовсе на ужасный поступок: устроил с алкашами, обитавшими вокруг железнодорожного вокзала, свои похороны… вспомнил, верно, как Углев читал ему «Сатирикон» Петрония (еще когда дружили), и решил повторить розыгрыш Тримальхиона…

Но после этого старик долго болел и, хотя Валентин Петрович его не гнал, ушел-таки в железнодорожную школу, где по сей день и работал.

И, надо сказать, Шамоха более, кажется, не подличал. Пока совсем недавно весть про их бывшего ученика снова не всколыхнула городок Сиречь — в связи со скандалом в Америке. Как сообщили многие телеканалы мира и России, Алеша Иконников был приглашен на конференцию программистов в Кремниевую Долину, и там его арестовали за произнесенную речь. А что он такого сказал? Он заявил, что сейчас любой террорист запросто может вывести из строя любую компьютерную систему — хоть правительства, хоть Пентагона. Для этого нужно смастерить элементарный генератор. Алешу обвинили в нарушении Федерального закона, смысл которого — провоцирование теракта против США. Он успел дать интервью CNN, где объяснял, что хотел как раз предостеречь все современное общество, пронизанное насквозь техникой. После событий 11 сентября это стало особенно злободневно.

В защиту Алеши выступили десятки ученых. И его освободили. И он стал еще более знаменит.

Тогда в Шамохе и взыграло неуемное пламя неприязни: в областной газете появилось интервью, из которого следовало, что талантливый физик обязан успехом, конечно, прежде всего сиречьскому физику Шамохе. Углев сам не понимал, почему его так больно задели слова Шамохи. Наверное, слишком крепко в свое время привязался к тому пареньку, почти сироте (при больной матери, лежавшей месяцами в алкогольном отделении психбольницы). А в последние годы Валентин Петрович, потерявший своего Сашку, едва ли не каждый день вспоминал о гениальном мальчике как о своем родном сыне. Фотография знаменитого сибиряка висела в вишневой рамочке в директорском кабинете Углева. Но точно такая же увеличенная фотография украшала, говорят, и кабинет Шамохи.

Однако особенно обидно было то, что именно ему, Кузьме Ивановичу, гениальный юноша прислал экземпляр журнала «Sience» со своей скандальной публикацией…

А про то, как Углев ему читал стихи Державина и Лермонтова, Некрасова и Блока, наверное, мальчик забыл… Или все-таки не забыл?

Он же плакал от восторга, от изумления, слушая Валентина Петровича, который и сам при чтении не мог удержаться от слез.

Я сидел у окна-а в переполненном за-але.

Где-то пели смычки о любви-и.

Я посла-ал тебе черную розу в бока-але

Золотого, как небо, аи-и.

Ты рванулась движеньем испуганной пти-ицы…

Ты прошла, словно сон мой, легка-а.

И вздохну-ули духи, задремали ресни-ицы,

Зашептались тревожно шелка-а.

— Я могу идти? — спросила девица.

— Что?.. — опомнился и потемнел лицом Углев. — Да. Конечно.

Проводив девицу до ворот, он вернулся в дом и стал собираться в город — уже пора, жена заволнуется, — принес из погреба моркови и свеклы, собрал рюкзак. Но в эту минуту в дверь с крыльца постучали.

«Неужто Кузьма Иванович?! — раздраженно подумал Углев. — Выпил на холяву и явился подпортить настроение?»

— Да!

Нет, это был не Шамоха. Это пришла в вечерних сумерках мать Ксении, Татьяна Ченцова, бывшая его четверочница Ганина. Углев включил лампочку на веранде.

12

Она держала перед собой круглый жестовский поднос с яблоками и черным крупным виноградом на тарелке, рядом слегка перекатывалась обернутая в бумажное полотенце бутылка вина. Молодая женщина предстала перед ним в легкой спортивной одежде — в голубых джинсах, в белых кедах, белой ветровке, золотистые волосы рассыпаны по плечам.

— Можно?.. Или уже поздно?.. — чуть смущенно улыбается. Видимо, пришла, чтобы поблагодарить за первый урок дочери?

— Конечно, конечно… — Он включил свет в жилой комнате и кивнул в сторону колченогого столика собственного изготовления, покрытого клеенкой, края которой завернулись в трубки. — А я уже собирался…

Она поставила поднос на столик и выключила свет.

— Я отвезу, — коротко ответила она и села, глядя снизу вверх на старого учителя. Нет, она пришла с какой-то просьбой. Все равно.

Боже, нет ничего прекраснее женского лица в сумраке вечера. У кого же в прошлые века была картина с изображением юной красавицы, половина лица которой едва угадывается, а левое ушко, золотистые волосы на ярком свету… Он машинально поставил рядом с подносом два стакана, открыл старую жестяную коробку с недавно купленным печеньем. Растерянно взял в руки бутылку вина (бордо), а штопора-то нет. Штопор дома, в городе. Придется проталкивать внутрь пробку.

— Карандашом или вилкой, — пробормотал Валентин Петрович. — Но это так неэстетично, тем более когда в гостях такая дама.

— Да ну, ерунда! — улыбнулась Татьяна. — Я сейчас охранников позову.

— Она достала сотовый телефончик из кармана ветровки. — Хотя… открывайте чем угодно. Видеть их не могу. С автоматами… — И когда он разлил вино по стаканам, поднялась: — Ваше здоровье, Валентин Петрович.

— Да что вы, сидите!..

Глотнув вина, они стоя смотрели друг на друга. Он ждал, когда она скажет ему о своей заботе. Но гостья молчала, видимо, подбирала слова. И хотя ей уже за тридцать, на гладком лице ни морщиночки: конечно, макияж, уход за кожей, спокойная жизнь…

Сейчас Татьяна напомнила Валентину Петровичу недавнего подростка, школьницу… и еще — одновременно — свою дочь, которая вот же полчаса назад сидела здесь, внимая старому учителю. Какая великая тайна — похожесть детей на родителей, особенно у женщин. А ведь Углев не забыл, как Танечка подошла к нему на выпускном бале, пригласив на танец, и, вскинув отроческие глаза, задев коленками его колени, пролепетала:

— Если вы сейчас позовете меня… хоть на край света, я пойду… — Она, конечно же, прекрасно знала, что Углев к той поре уже был женат. Но вот такое жертвенное, наверное, движение души.

Углев в ответ на ее слова мягко улыбнулся.

— Девочка моя. Может быть, в другой жизни… — Он попытался все свести к шутке. — Станем бабочками или рыбками…

— Не хочу рыбками!.. — нелепо разявив рот, зарыдала девчонка у него на груди. И только тогда он понял, что она для смелости крепко выпила. Гремела музыка, было полутемно, и хорошо, что никто на них не смотрел. У девочки случилась истерика, Углев, улыбаясь направо-налево, отвел ее в свой кабинет, налил воды. А она плакала, терла личико ладонями и, как бы не соглашаясь, мотала головой, стала вдруг грязная, размазала помаду и тушь с ресниц.

— А с Люсей-то дружили!..

— О чем это вы?! — строго попытался ее одернуть Углев. Вот и воистину, делай добро.

— Дружили, дружили, она сама рассказывала.

— Перестаньте! Она просто жила у нас…

— Эта девочка, Люся Соколова, сбежала из дому, потому что ее постоянно бил пьяный отец. Молодая мачеха, тоже, кстати, Людмила, ненамного старше Люси, не вмешивалась в дебоши мужа, угрюмого и сильного, как лошадь, человека. Он работал в механических мастерских. Углев с женой пригласили Люсю пожить у них, пока с Михаилом Игнатьевичем Соколовым разберется милиция. Помнится, на день рождения купил девочке цветок — и она расплакалась от счастья.

А затем с чего-то вдруг возомнила, что Валентин Петрович в нее тайно влюблен, стала дерзить Марии, отказывалась пить и есть. К счастью, ее отца уняли и девочку вернули домой. Но отныне Люся в школе едва ли не каждый день, выдумав любой повод, подходила к директору школы и, подняв на него фиалковые очи, начинала читать стихи — она поняла своим крохотным сердцем, что это верное средство помучить взрослого мужчину.

О, вопль женщин всех времен…

Мой милый, что тебе я сделала?!

Нашла же где-то томик Цветаевой — в те годы о Цветаевой в провинции еще мало кто знал. Но девочка, надо сказать, неглупая, впечатлительная. Только вот беда: и окончив школу, она несколько раз при людях подходила к Углеву, что-то бормотала, изображая особенную связь с ним. Потом куда-то наконец исчезла, Эмма Дулова, кажется, видела ее с неким военным на мотоцикле. Разумеется, и Эмма, и другие коллеги ни на минуту не поверили, что Валентин Петрович может иметь адюльтер с несовершеннолетней девчонкой. Но разговоры были… Сам виноват: когда она жила в его квартире, то цветочек бедной девочке подарит, то стихи перепишет ей в тетрадь, а то просто рассеянно заглядится в ее бездонные глаза отроковицы.

И, конечно, Татьяна Ганина, моложе Люси на год, пока доучивалась в школе, знала о секретной любви Люси, завидовала ей и страшно ревновала. Вот почему на выпускном вечере она и назвала ее имя: «А с Люськой-то дружили, дружили!» И в слезы…

А потом они, Татьяна Ганина и Валентин Петрович, долго не виделись.

И когда она привела в школу в первый класс свою дочь Ксению, то держалась с директором надменно, даже холодно. Пробормотала, что они с Игорем Владимировичем Ченцовым передумали отправить дитя в Англию: там, говорят, сыро, а у нас все же континентальный климат, с чем Углев уважительно согласился.

* * *

— Валентин Петрович, — наконец медленно начала Татьяна, сияя в сумерках глазами. — Валентин Петрович, миленький. Я боюсь. Вокруг нашей семьи какая-то темная компания. Этот Чалоев… дядя Толя… этот прокурор… Анекдоты нехорошие… Кузьма Иваныч с ними — все хохочет и хохочет, как бочка. Даже Ксения…

— Что Ксения? — удивился Углев.

— Разбила окно в школе. Я спросила: неужели это ты, Ксюша? А она: да, иначе бы надо мной смеялись… сейчас, мама, все так… — Гостья отпила еще вина и кивнула на окно. — А дед Кузя и сейчас сидит, песни зэковские поет…

— Мне сказала ваша дочь. Он тоже будет ее готовить?

— Да что вы! Тут такая история. Может, вы помните, дядя Кузя уходил в тайгу с геологом Жарковым… помните — с бородкой, как у Мефистофеля…

— Его убили.

— Да, мотоциклом сбили… Но будто бы он успел показать деду, где в тайге золото есть, грамм двадцать на тонну. Будто бы это очень хорошее месторождение, двадцать грамм на тонну. Жарков-то молчал, а вот на деда напали и били… все пытали… Его под защиту взял мой Игорь. Ну, у Игоря свои бойцы, еще со школы спорта. И вот за это дядя Кузя нынче обещает Игорю помочь… диссертацию сделать.

— Диссертацию? — Углев недоверчиво смотрел на гостью. — Шутите?

Зачем Игорю эта морока?

— Он потом в депутаты пойдет пробиваться. Или еще куда. Говорит, сейчас модно.

— Господи! И на каком материале?

Татьяна тягостно вздохнула и рассказала, что знала: учась в университете, Кузьма Иванович занимался теплофизикой, распространением взрыва в газовой среде, в так называемой трубе Теплера. Ему предлагали дипломную работу развить в диссертацию, но из-за неразделенной любви он уехал в провинцию учителем. А сейчас, говорит, подумал: через наши края идет на Запад нитка газопровода, часто случаются пожары. Если бы Игорю удалось заинтересовать решением этой задачи газовиков, ему бы засчитали диссертацию, даже дырявую. Практикой же мало кто сейчас из ученых интересуется.

«А что же сам Кузьма Иванович?..» Но этих слов Углев, конечно, не произнес, потому что понимал: Кузьме Ивановичу это уже не нужно.

— Ясно.

Они снова долго молчали, уже в сизых сумерках. Вдруг Татьяна, обернувшись к старому учителю, улыбнулась и тихо сказала::

— Валентин Петрович, простите меня за тот выкидон, но правда же, мы, весь наш класс, были в вас влюблены… а я больше всех… Кстати, недавно видела Люсю Соколову.

«Изобразить недоумение? Спросить: кто такая, мол, подзабыл? Не стоит».

— Она развелась. Говорит, у нее в квартире висит ваш портрет. Я сказала: у нас у всех висит, — и, не дождавшись никаких слов, спросила: — Вы… вы, Валентин Петрович, в последнее время сильно устали?

Он мягко, медленно улыбнулся.

— Ничего, все хорошо. Спасибо на добром слове.

— А я помню ваш монолог, когда учили нас риторике. «Как мне сделать, чтобы люди услышали меня.

Это я, люди. Слушайте меня, люди.

Слушайте меня, неизвестного вам.

Но послушайте, послушайте человека, я давно хотел обратиться к вам.

То, о чем я скажу вам, я выстрадал.

Я не спал дни и ночи, не ел, не пил… и вот — принес вам на сухом языке эту страшную истину.

Остановитесь, люди! Все, все остановитесь!

Звезды не могут остановиться, а вы остановитесь!»

— Перестаньте… — уже слегка раздражаясь, остановил ее Углев и, плеснув в полутьме мимо, долил вино в стаканы. — Это был немножко театр, мне сейчас неловко… Добиться, чтобы люди тебя выслушали… я теперь и не знаю, что для этого нужно… или даже скажу так: я и теперь не знаю.

— Но тогда вы знали! И сейчас знаете! — горячо зашептала Татьяна, почему-то оглядываясь на открытую дверь. — Я очень хочу, чтобы вы с Игорем поговорили. Это опасно, опасно!

— Вы насчет кандидатской? Конечно, у него могут спросить на защите какую-нибудь мелочь — и позору не оберешься…

— Да нет! Главное, чтобы он не дружил с этими… Поговорите, а? Если он будет и дальше с ними… я с Ксенией осенью за границу уеду. Я боюсь тут.

В соседних дворах рычали псы и звенели цепями.

— Хорошо, — Углев кивнул. И привычная улыбка прошла по его лицу, он не мог эту улыбку остановить: снова ему показалось, что Татьяна двоится: то это юная Ксения перед ним, а то сама Таня Ганина школьных времен, губы — малина, глаза — звезды…

— Я постараюсь, — уже сердясь на себя, сухо буркнул он. — Вас проводить?

— Нет, спасибо, Валентин Петрович. — Она выпила до дна. — Меня мои автоматчики проводят, — и пошла на выход…

ВЕСНА

13

Он любил брести в знойный день над овражком, мимо нагретых досуха, но еще недавно, в мае, зеленевших тальниковых плетней, выходить к самому краю яра, выдвинутому над речкой вроде козырька кепки, — отсюда было видно всю низину, в которой текла, вихляясь, речка Она.

Кстати, как и со станцией Сиречь, великая загадка это название: то ли она Он а, то ли О на… Впадает в большую сибирскую реку, быстро несущую пласты зеленоватой воды на север, в Ледовитый океан.

Власти, перекрыв плотиной ту, большую, собирались высоко поднять и нашу вертихвостку, прежде переселив людей. Правда, никто не верил, что с такого высоченного берега надо убирать деревни, но убрали.

Вода в далеких районах перед плотиной поднялась, но холмы углевской родины не затопила, остались торчать старые печи, редкие полусгнившие ветлы и пни сосен, спиленных на дрова или для новых построек. Углев после окончания университета хотел остаться именно здесь учителем, но как раз началась неразбериха, увозили, перенумеровав, бревна изб, а тех, кто упрямился, обольщали небольшими деньгами, грозили, а то и поджигали, да и средней школы на новом месте не открыли, обещали через два-три года. Мать к сыну на железную дорогу отказалась переезжать — она уж тут останется, на берегу мелкого рукотворного пространства, цветущего летом и воняющего вроде помойного ведра…

Ах, как же в юные годы ветер был сладок над петровским яром (сюда последним выползал огород Петровых) — со всех лугов, со всех озер, со всей тайги, от всех зеленых свежих трав и цветов он доносил свой мед, и голова у мальчишки кружилась. А ныне каждое лето ездит на неделю к матери-старухе Валентин Петрович — редкий катерок протарахтит по тому мелководью, мотая на винт зеленую бороду… и никаких тебе обещанных белых теплоходов, да и электричества не хватает, как не хватало прежде.

* * *

— Ты все-таки опя-ять к ним? — пропела жена, сложив руки на груди.

Милая моя Ермолова.

Он курил, глядя сквозь тонкие сосенки на ясный закат, — сосенки, словно спички, перегорали. Весною совсем другое небо.

— Да вот, уговорили. Да и надо с Игорем увидеться.

— Пусть деньги заплатит! Или ты сам не берешь? С тебя станется.

Полгода с ребенком занимаешься — и просто так, из романтизма? Валя, мы совсем на мели. Ты бы лучше в техникуме на полставки согласился, тебя приглашали…

— Ладно.

— Что «ладно»? Спроси, будет платить или нет.

— А вот спрошу. — Он начинал сердиться. Не на жену, нет. На себя, на крутых соседей, на весь мир. Облако вон догорает, похожее на голую задницу, фу. И название у Маяковского «Облако в штанах» — все-таки фу, нарочно он шокировал. Хотя куски там есть сильные.

— Спроси.

«Для сильнейшего впечатления фразы должны повторяться, как волны, выгрызающие берег…» Это он когда-то внушал на уроках красноречия. И Машенька это помнила, первая его выпускница, ставшая потом его женой… Ермолкина моя…

— Хорошо, непременно, моя маленькая.

Весенние сумерки колдовские, словно вода, — текучие и яркие. Лес вокруг еще не ожил, но есть в нем, витает в воздухе между серыми и грубыми ветками некое обещание, еще немного — и все вокруг преобразится, вот уже и синица тянет свою, но не так, как зимой, а с завитком в конце, какой случается у лопнувшей тонкой струны… и ворона, ворочаясь над головой на сучьях, неожиданно, как кошка, замурлыкала. Забавный звук. Наверное, любовный призыв.

«Господи, почему мы бедные? Никогда не думал, что и нас, людей не худших, работающих с темна до темна, коснется это чувство: если не зависти, то раздражения, недоумения… Ведь Игорь — разве он умнее меня или Маши? Улыбчивый, шустрый, но никак не умный, даже слегка туповатый молодой человек. А живет в тысячу раз лучше нас. Или мы не должны были переползать в новый век, нам следовало остаться там, как Фирсу в заколоченной даче Раневской? Но ведь и мать, матушка моя жива, с другими старухами в поселке Радужном (название-то какое присудили!) телевизор смотрит с надеждой: вдруг про сына расскажут… она уж тоже слышала, что углевский ученик в Америке стал известный человек, его тамошний президент принимал. Ах, надо бы ей перевод послать, день рождения скоро, может, в самом деле попросить расчета у господина капиталиста? Почему же сам-то Игорь только раз предложил заплатить, а когда я, смутясь, сказал „потом“, больше не напоминал?

Скряга или забывчивость, решил, что и вправду „потом“, у „старика“ денег много?

Но дело даже не в этом. Вот сейчас зайду в баню, а там, судя по машинам возле краснокирпичного забора, снова та же компания: и прокурор с милиционером, и чеченец, и Толик, о котором в Сиречи говорят, что он самолично убил не одного человека, сидел и был амнистирован как заболевший какой-то редкой болезнью… и Кузьма Иванович, конечно… О чем мне с ними говорить? И я-то им зачем нужен?

Для отмазки, как выражаются в их кругу, для „облагораживания“ атмосферы? А вот я им сегодня устрою, как это у Пушкина, импровизацию на любую тему… с подсыпкой сахара, с подстилкой яда…

Они привыкли, что все перед ними лебезят. И себя немного потешу. Они же неграмотные, живут одними инстинктами. Я не люблю их, и что же мне — всю жизнь улыбаться им и благодарить за стакан вина? И пить сегодня не буду. За все прочее Бог простит».

14

Как и в прошлый раз, в предбаннике за деревянным резным столом, похожим на огромную виолончель без грифа, восседала все та же компания. Только Кузьмы Ивановича не было. На подносе опять-таки крупный черный (словно из шлифованных камней агата) виноград, алые, с лучами, будто восковые, яблоки, запотелая бутыль водки «Парламент» (писк моды) и вино (конечно, made in France), стаканы и рюмки. Слева на высокой полке — белая кипа свежих полотенец, шерстяные и полотняные шапочки, с крючков свисают длинные махровые халаты.

Справа на подставке небольшой телевизор «Sony» с видеомагнитофоном.

На экране — ага, фильм «Калигула». Кровь и содом.

Когда Углев вошел, компания внадсад ржала.

— Ну жизнь была!.. — сипло хохотал Федя Калиткин. — Эти-то, эти, лесбиянки!.. смотри, смотри, как друг другу языком.

— Пьянство и разврат, — согласился прокурор. — Почему и пал Рим.

Валентин Петрович, что вы насчет Древнего Рима скажете? Ведь я прав? — обратился старший Калиткин к новому гостю, который сегодня пришел почему-то в строгом костюме, при галстуке, как обычно он выходит к школьникам. «Можно и о Древнем Риме», — подумал Углев. Он снял пиджак (все же жарко, повесил на спинку стула) и внимательно оглядел отдыхающих. Игорь уже был пьян, бестолково махал руками, торопя гостей, чтобы наливали. Что-то в последнее время молодой человек много пьет. Только сейчас разглядев толком Углева, Игорь вскочил, забормотал:

— Валентин Петрович, снимайте все! Будьте как все! Он демократичный человек, господа! Это наш учитель пришел! Встреча без галстуков!

— Обязательно, — согласился Углев, зная, что сейчас лучше не перечить. А если хотят про Рим, можно и про Рим.

— Внимательно послушаем, — согласился и Чалоев, который до сей поры молчал. — У этого замечательного человека хороший язык.

— Красноречив, красноречив, — с невнятной ухмылкой отозвался Толик.

Он пил бурлящую газированную воду, сверкая синими, вывернутыми в сторону учителя глазами. — Говори, дед.

— Только это, пожалуйста, выключите, — кивнул в сторону телевизора Углев. — Мне сложно о чем-нибудь говорить, если жуют дети или горит экран с такими соблазнительными картинками.

— Да ну, — смутился Игорь. До него что-то дошло, он снова вскочил. — Тихо! Валентин Петрович выступает. Только вы бы хоть галстук!..

— Потом, — тихо ответствовал Углев. — А насчет красноречия, что ж, можно и насчет красноречия, Анатолий… не помню, простите, отчество…

— Янович, — слегка раздраженно буркнул Толик.

«Ого, из высланных латышей, что ли? Или поляков? — отметил Углев. — Сложные, видимо, гены у этого синеглазого здоровяка».

— Так вот, друзья мои, в те же времена, о коих вы только что смотрели кинофильм, в Древнем Риме некий Петроний сочинил знаменитую книгу «Сатирикон». В ней много рассказывается о таких же игрищах при дворе знатного человека, о пирах и убийствах… но вот начинается книга почему-то словами именно о красноречии. Если я точно воспроизведу. — Впрочем, он хорошо помнил эти строки. — «Разве не безумием одержимы декламаторы, вопящие: „Эти раны я получил, сражаясь за свободу отечества, ради вас я потерял этот глаз. Дайте мне вожатого, да отведет он меня к чадам моим, ибо не держат изувеченные стопы тела моего!“ Потому, я думаю, и выходят дети из школ дураки дураками, что ничего жизненного, обычного они там не видят и не слышат, а только и узнают, что про пиратов, торчащих с цепями на морском берегу, про тиранов, подписывающих указы с повелением детям обезглавливать собственных отцов, да про дев, приносимых в жертву по три сразу, а то и больше во избавление от чумы, да еще учатся говорить сладко да гладко, так что все слова и дела похожи на шарики, посыпанные маком и кунжутом».

Собравшиеся в бане уважительно, но довольно растерянно слушали желтолицего старика с голубыми редкими волосами. Они не понимали: о чем он и зачем? Но подозревали: все неспроста.

— «Разве можно на такой пище добиться тонкого вкуса? О говоруны, вы-то и погубили красноречие! Из-за вашего звонкого пустословия сделалось оно посмешищем. Истинно возвышенное красноречие прекрасно своей природной красотой, а не вычурностью и напыщенностью. Даже стихи более не блещут здоровым румянцем, все они точно вскормлены одной и той же пищей, ни одно не доживает до седых волос…» И вот, этого человека, господа, прерывает другой человек, более опытный в деле воспитания детей.

Хозяин бани Игорь, кажется, начиная наконец понимать, к чему затеян рассказ, усиленно закивал, как китайский болванчик. Сдержанно кивнули и милиционер с прокурором. Скорее всего, старик учитель против красивых речей правительства.

— «Юноша, речь твоя не считается с мнением толпы и полна здравого смысла, что теперь особенно редко встречается. Менее всего виноваты в этом деле учителя, которым поневоле приходится бесноваться среди бесноватых. Ибо начни учителя преподавать не о том, что нравится мальчишкам, „они останутся в школах одни“, так сказал Цицерон. В этом случае они поступают совершенно как льстецы-притворщики, желающие попасть на обед к богачу…» Пардон, к вам… к нам это не имеет никакого отношения. Написано в конце девятого века! «Только о том и заботятся, как бы сказать что-нибудь такое, что, по их мнению, приятно слушателям. Вот так и учитель красноречия: если, подобно рыбаку, он не взденет на крючок ту приманку, на которую рыбешка наверняка клюнет, то и останется сидеть на скале без надежды на успех».

— «Что же следует из этого? — продолжал Углев цитировать древнюю книгу. — Порицания достойны те родители, не желающие воспитывать детей в строгих правилах. Вот если бы они допустили, чтобы учение шло постепенно, чтобы учащиеся юноши орошали душу лишь серьезным чтением… тогда возвышенное красноречие обрело бы вновь достойное его величие. Теперь же мальчишки дурачатся в школах, а над юношами смеются на форуме…» Ну, допустим, в столице, добавлю от себя.

— Но ваши-то, ваши, — наконец прорвался в паузу Игорь Ченцов. — Про ваших никто так не скажет! Верно, Петр Васильевич?

Прокурор почему-то нахмурился (может быть, вспомнил о своей дочери, которую, говорят, недавно вытащили из подвала, где она с компанией подростков кололась), но снова кивнул.

— Кстати, мы тоже против новой реформы образования, — буркнул он.

— И мы, мы все тоже стараемся детей в узде держать! — радовался Игорь. — Вот и Чалоев подтвердит, у них на родине ребенок в глаза родителю смотрит! Спасибо, Валентин Петрович! Значит, мы не погибнем!

Углев понял, что собравшимся его речь показалась всего лишь тайной похвальбой, застонал, как от заболевшего зуба, но, сдержав себя, улыбнулся фирменной улыбкой до левого уха, располагавшей любого человека к добросердечной беседе:

— Я вот к чему. Прежде всего сами родители должны быть предметом обожания, верно? А мы иногда позволяем себе ссориться, бросаться бранными словами… бываем некрасивыми… Отсюда их бегство в страну сказок, а то и в алкоголь, наркоманию… Я и себя ругаю… не смог привить сыну своему любовь к русской словесности, к труду учителя… как вы помните, его привлек речной флот, затем милиция…

— Но разве это меньше важно? — как бы осердился младший Калиткин, продолжая чесать себе то пятку, то покрасневшую грудь. — Я вот тоже…

— Кто спорит? — улыбался Углев. — Я бы поспорил, да не получается, — туманно уточнил он. — А я к тому, что даже в Древнем Риме с его пиршествами, сексуальной неразберихой богатые люди между тем время от времени устраивали состязания именно в красноречии, в остроумии.

Они были в большинстве своем весьма образованны, цитировали стихи тогдашних классиков, обменивались колкостями очень тонкими, а мы в драку лезем, рычим, как звери… Чему от нас научатся дети наши?

— Вон он о чем! — вдруг раздраженно пробурчал прокурор. — Стало быть, тебя ударили по щеке — подставь другую?

— Это и я помню! — подхватил младший Калиткин. — Проходили. Время другое, товарищ! Мы в окружении Америки, в ответ на вытаращенные зубы выставь свои!

— Молодежь должна расти боевая! — неуверенно поддакнул Игорь.

Чалоев молчал. Синеглазый Толик сумрачно смотрел на старого учителя.

— Критику наводишь… а сам с нами сидишь? — вдруг процедил он. — А вот выйдешь, а твой деревянный сарай сгорел! Что скажешь?

— Да перестань… — укоризненно протянул прокурор.

— А чё? — подхватил младший Калиткин. — У нас и младший персонал начинает тявкать на старших… не так разговариваем, надо как в Европе. А там человек человеку волк, я это лично в Югославии видел.

Скажите, пожалуйста, мы грубы!

И Валентин Петрович вдруг струхнул. И дело даже не в пьяной угрозе Толика сжечь дачу. А в том, что ссориться не надо — за спиной Валентина Петровича школа, полтысячи детишек. И ведь придется ему иногда пойти за помощью к королю бензоколонок Анатолию Яновичу… и к милиции — провести урок самозащиты… и к тому же Игорю, чтобы он купил отличникам какие-нибудь дорогие книжки — Игорь сам пообещал, правда, и не купил еще ни разу, как и денег за обучение дочери не выплатил.

И Валентин Петрович самым позорным образом перешел на почти блатной язык:

— Да я не фофан с улицы, я ж секу… страна крякнет, если хилая интеллигенция отколется от трудящихся… вы же руками вашими ценности создаете, охраняете нас, а мы уж на себя возьмем труд воспитателей…

— Так-то лучше, — удивленно буркнул старший Калиткин. — Я не возражаю. Анекдот хотите? Или вы против, Валентин Петрович?

— Почему же? Я анекдоты люблю, в них остроумие народа.

— Вот-вот. — И прокурор, хрюкая в нос, начал рассказывать пошлейший и длинный анекдот о том, как возвращается среди ночи домой командировочный.

Углев не слушал, но, когда все заржали, тоже закивал, заулыбался.

— Могу и я… — не удержался-таки. Стыдно было, что неожиданно даже для себя он подчинился им. «Старею». — Милиционер останавливает машину, за рулем бывшая учительница. «Здрасьте, Мария Ивановна, берите бумагу, ручку и пишите сто раз: Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ БУДУ НАРУШАТЬ ПРАВИЛА ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ…»

Игорю понравилось — начал шлепать друзей по плечам, привлекая внимание к анекдоту учителя. Громче всех захохотал младший Калиткин.

Но на Углева продолжал неприязненно смотреть Толик. Да и Чалоев, тот самый южанин, в прежний раз, осенью, похваливший учителя, сегодня поглядывал отчужденно. И Валентин Петрович решил еще больше подыграть им всем, не стоит задирать опасных людей.

— Я вот что вспомнил, в том же романе «Сатирикон» описывается, как загулявший… ну, совершенно из ума выживший богач устраивает свои похороны. И смотрит, как плачут вокруг него родственники и рабы. И кто лучше рыдает, тот, выходит, больше любил его. Тому он дарит золотые монеты. — Углев не стал уточнять, что это уже не в романе, а в фильме Феллини Тримальхион впрямую ложится в гроб и закрывает глаза, а толпы женщин и рабов рвут на себе волосы. — Чтобы проверить, как вас любят ваши помощники, охранники, можете устроить…

— И Углев этаким чертом захихикал, сам себя сегодня не узнавая.

— А, я вспомнил! — замахал руками Игорь. — Дядя Кузя так делал, когда из тайги вернулся… Но мы-то не знали, что он косит…

— Я был там, — наконец улыбнулся холодной улыбкой синеглазый Толик.

— Мы «скорую» вызвали и «скорую» упоили.

— А люди шли и шли!.. А дядя Кузя здорово изобразил.

— А что его сегодня-то нет? — спросил Валентин Петрович, радуясь возможности перевести разговор на иную тему.

— Болеет, — отвечал Игорь. — Грипп. Пошутил: гриппер, но я понял: грипп. Я-то считаю: баня любую хворь вышибает.

«Если сердце сильное». Но Углев не стал ничего более говорить. Ему налили вина, он час назад зарекался, не хотел сегодня с этими людьми пить, но выпил. И, сославшись наконец на то, что надо идти к жене, встал.

— А как же баня?!. — вопил Игорь. Он сдернул со спинки стула пиджак и держал на расстоянии, не отдавая. — Валентин Петрович! Баня!

Стыдясь сам себя, Углев буркнул:

— Дело есть одно срочное… надо подзаработать… готовим макет для музея…

— Что?! А что же вы у меня-то?! Господа! — закричал Игорь, обращаясь к своим друзьям. — Полгода учит мою дочь и отказывается бабки взять.

А в музей торопится какие-то крохи выцарапывать. Я вам сейчас же принесу вашу зарплату!

— Да ладно, потом… — бормотал Углев.

— Нет уж… — Поддернув красные плавки, Игорь исчез. И Углев, стоя, мучительно ждал.

Толик покосился на сидевших рядом.

— Я думаю, мы должны скинуться и помочь нашим воспитателям… — Достал из угла лежавшую комком одежду, вынул портмоне.

Углев, краснея, замотал головой, отступил к двери.

— Да что вы… я получаю достаточно…

— Знаем мы, сколько вы получаете… — произнес прокурор. — Я тоже добавлю. — И на поднос, с которого смели в сторону кисти винограда и раскатившиеся яблоки, все стали бросать бумажки. Чалоев положил две зеленые сотенки.

Вдруг Толик, глядя на доллары, рассмеялся, как женщина, — звонко и поводя плечами.

— Ты что? — насупился южанин.

— Это другие? — смеялся Толик.

— Ну конечно, — еще более сердясь, отвечал Чалоев. При этом не надо было окружающим иметь много ума, чтобы догадаться: намек касался или меченых денег, или фальшивых денег. Хотя вряд ли эти господа всерьез занимались сбытом подделок — скорее всего, играли, как играют нынче и взрослые люди, печатая на цветном принтере деньги любой страны.

Вернулся Игорь и, протянув учителю большой бумажный конверт, другой рукой таинственно приоткрыл и закрыл щель.

— Эти тоже туда! — скомандовал Толик. И как ни отнекивался Углев, его заставили деньги с подноса также сложить в конверт.

И, багровея от стыда, пятясь, он ушел наконец из бани. Рубашка под пиджаком липла к спине, брюки липли. «Боже мой, до чего пал…» — вертелось в голове. Нет, если бы не возникшая в шутку угроза насчет дачи, он бы легко и остроумно обыграл сих господ. А так, пришлось согнуться…

Жена сидела на даче, накинув на плечи ветхую кроличью шубу, которую супруги давно уже из города притащили сюда. На столе горела свеча.

— А что, нет света? — радуясь этому обстоятельству (жена не увидит его лица), спросил Валентин Петрович.

— Нет, сама отключила. Мы же домой? Они не подвезут?

— Я не стал просить. Но зарплату нам выдали, — глухо ответил Углев.

— Кузя заболел. Может, навестим?

Почему он вспомнил о нем? Наверное, потому, что смертельно захотелось выпить простой горькой водки, заглушить стыд унижения.

— С ума сошел!.. — возмутилась жена, — столько тебе огорчений причинил…

— Дело прошлое. А свет у него горит. — Углев глянул, скосясь, в окно.

Дача Кузьмы Ивановича недалеко, за полосой сосняка. Да и не совсем это дача — длинный, обитый жестью вагончик с железной печкой.

Болезненная супруга Шамохи редко сюда ездит — только летом к кустикам смородины да к грядкам с морковью и луком. Сам же, бывало, даже зимует здесь, хотя бы с вечера субботы до утра понедельника. И сегодняшним вечером не очень верилось в грипп: в окошке синеватый свет, наверняка дед лежит возле печки на топчане и смотрит футбол или хоккей по черно-белому телевизору. Интересно бы знать, он-то по какой причине идти в баню к Игорю не захотел. Грипп весной — смешно!

Но Маша не желает без лишней необходимости видеть хрипатого, склочного старика. Что ж, так тому и быть. И супруги Углевы, замкнув на висячий амбарный замок свой деревянный домик, побрели домой в город мимо дорогих машин с тихо играющей внутри музыкой, мимо курящих охранников с автоматами Калашникова на плечах, через тайгу, по насыпной дамбе над оврагом. Скоро, скоро заиграет вода по дну — и дамба вновь осядет, и снова будут сыпать сюда всякий шлак и битый кирпич, можно и ноги поломать без транспорта. На велосипеде будет тоже не проехать. Но пока что можно вполне.

«Завтра навещу Кузю, — решил Углев, желая чувствовать себя благородным в этот довольно мерзкий для себя вечер. — Вечером возьму да зарулю».

15

Но на следующий день напрасно он покатил в дачный поселок к старику: вагончик был заперт на врезной замок с узкой извилистой щелочкой для ключа, которая странным образом походила на глумливую усмешку Шамохи. Как же так? Валентин Петрович мог поклясться: вчера в окне играло сизое зарево работающего в полутьме телевизора. Пришлось ехать к Шамохе домой, хотя Углев очень не любит разговаривать с его женой Клавдией Илларионовной. Маленькая, с круглой, как яблоко, головкой, говорливая, она, подпрыгивая, зорко заглядывала в глаза, иной раз и отдельно: то в правый глаз, то в левый, и все тараторила про мужа, какой он теперь несчастный, а ведь был членом бюро райкома партии, и это все Углев виноват — приехал и взбаламутил город.

Однако сегодня жена Шамохи тихо сидела за столом и только кивнула, увидев Углева.

— Что-нибудь случилось? — спросил он. — Где Кузьма-то Иванович?

«Неужто загулял?»

— В больнице. Довели честного человека. Шел по улице и упал.

Из ее слов Углев понял, что в последние дни и вправду старик пил, однако не так чтобы уж очень, но если раньше, выпивая, он веселился, произносил нарочито реакционные речи (все равно теперь не посадят!), то теперь был угрюм. Что-то его мучило. Может быть, по старой школе тоскует, говорила жена, где сейчас Углев командует. А может быть, на Президента России сердится, который окружил себя сплошь земляками да еще сотрудниками ЧК. «Сибирь возражает». Это его коронная фраза:

«Сибирь возражает». Как-то и Ельцину послал телеграмму по поводу, теперь уже забывшемуся: «Смотрите, Борис Николаевич, Сибирь возражает». Зачем такие телеграммы посылать? Их все равно никто не прочтет, только сами себе сердце рвем…

— Он же не может тихо. Он же громко. — Это верно, когда Шамоха говорит в здании, на улице люди его слышат, как радио. — Конечно, не тот уже нынче Кузьма Иванович, силы все ушли… но голос… это голос народа! — уже заводясь, как безумная, говорила старуха, приблизясь к Углеву и попеременно заглядывая ему то в один глаз, то в другой.

Углев дома у себя переоделся, как на работу, и поехал автобусом в больницу. К его удивлению, старик лежал в отдельной палате, с телевизором и холодильником. Как шепнули Валентину Петровичу медсестры, сегодня Шамоху сюда перевели из общей: все оплатил бизнесмен Игорь Ченцов. В палате рядом с постелью стоял столик на колесиках, на нем виноград и яблоки, точно такие же, какие вчера Углев видел в бане. Хорошо живет Игорь, имеет, поди, тоннами этот продукт.

Шамоха лежал под капельницей, лицом и руками поверх одеяла, серый, как будто на него голуби накапали, только круглые глаза посверкивают. Микроинсульт все же не конец света, лечащий врач, у которой сам Углев пару лет назад лежал с подозрением на инфаркт, сказала, что дед выкарабкается. Подойдя поближе и поймав шарящий взгляд Шамохи, Валентин Петрович тягостно подумал, что тот сейчас же начнет ворчать (на хрен пришел, лучше бы с молодежью деревья садил, как мы садили, когда еще новую школу обустраивали!), но, странное дело, дед раздвинул желтые губы в бороде, кажется, обрадовался.

— Валька?.. Ты?..

— Я. Как дела твои?

— А твои с девицей?

— С какой? — не понял Углев. — Брось эти хохмы.

— Ну не с Люськой же Соколовой… с дочкой Игоря. Прибавляет мозгами?

А, вон он о чем. И зачем ему? Углев медленно покачал головой.

— Ну, чуть-чуть. Мало культуры. Как с луны.

— А у меня вообще хана, — прохрипел старик. — Боюсь, Игорь завалит, а потом они меня где-нибудь пришибут. И на хрена ему кандидатская?

«Ты же сам идею подхватил», — хотел было укорить Углев, но промолчал.

Он понял из бранчливых слов Шамохи, что на все его опасения Игорь отвечает с легкой улыбкой: мы это оформим… и трет указательный и большой пальцы, давая понять, что не пожалеет денег. Но ведь в научном мире не везде, наверно, срабатывают деньги? На кого нарвешься. Если ехать в областной центр, там в ученом совете есть пара профессоров, которые помнят Шамоху по университету (вместе учились). В Красноярске имеется один член-корр — этот заканчивал сиречьскую школу уже при Углеве. Принципиальный, жесткий паренек.

Так куда Игоря лучше везти?

Валентин Петрович не знал, что и посоветовать. Он сидел рядом с Шамохой, тоскливо глядя на черный виноград, и у него было такое ощущение, что и сам Игорь где-то рядом, за дверью. И, стыдясь за недавний страх, наверно, поэтому чрезмерно громко, спросил:

— Слушай, Иваныч, ну, вот ты, умный, много знаешь, психолог отменный… почему вот ты нищий и я нищий, а эти ребятки… это что, все через кровь? Или в них все же талант коммерции?

Шамоха хмыкнул, поплескал белесыми ресницами.

— Наглость, больше ни х… Ты взятки берешь?

— Я?!.

— Да знаю, знаю… если бы брал, мне бы сто раз доложили… И я не беру.

Ну, не могу, бля! — Зло скалясь, Кузьма Иванович глянул на стекляшки капельницы. — Но дело не в этом. То, что они волки, само собой. Но неужто всё через чулок на морду? Не верится. Видать, у них чутье… опять же компашкой держатся… туда палец не всунешь… Может, какие-то оптовики, и хотели бы мимо них в наш городок пробиться, но хер в нос!.. — Он устал, помолчал, прислушиваясь к своему хриплому дыханию: — Сказать по правде, я обрадовался, что с копыт свалился… думаю, отстанет… а он всех врачей на уши… заграничные лекарства… придется готовить к защите…

И зачем Игорю ученое звание? Что за мода? Депутаты, главы администраций защищают диссертации… теперь и торгаши, воры… хочется показаться умнее, образованней? Углев вспомнил, как осенью после бани в первый и последний раз был в коттедже Ченцовых, Игорь провел гостя по всем трем этажам и с горделивым видом кивал на свои приобретения — живописные картины.

— Как, Валентин Петрович, одобряете?

Картины висели в очень дорогих, кажется, позолоченных рамах. На холстах — жалкое подражание импрессионистам и кубистам прошлого… небрежные жирные мазки… что-то вроде задницы обезьяны со вспученным розовым наростом… подпись «Роза мира»… вот нечто на шампуре или оси вращения… напоминает, впрочем, одну из композиций Кандинского, Углев помнит по изданным альбомам… А вот и вовсе чушь собачья, нечто с подписью «Желтый квадрат»… Наверняка, глумясь и веселясь, местные или иркутские живописцы намалевали безграмотному молодому богачу эти картонки и холсты.

— Дорогие? — только и спросил Углев.

— Оч-чень! — удовлетворенно отвечал Игорь Ченцов, ведя старого учителя по дому, как по картинной галерее, обхлопывая себя и поправляя красные плавки, на которые он так более ничего и не надел.

— Это же вложение, верно, Валентин Петрович?

Углев не нашелся, как ответить, лишь медленно кивнул. Господи, куда летят деньги!.. А теперь вот ученое звание желает получить. И ведь получит, наверно. И в своих глазах сравняется даже с Алешей Иконниковым…

То ли Валентин Петрович пробормотал вслух свои мысли (как это у него стало иногда получаться в старости), то ли Шамоха, проницательный дед, читал его мысли, но вдруг он, призывно выпучив светлые глазища, прохрипел:

— Слышь-ка! Алла Васильевна запропала. Моя-то с ней часто, бывало, в церкви или в гастрономе… В психушке она по новой или дома пластом?

Было ясней ясного, Кузьма Иванович говорит о матери Алеши Иконникова. Углев опустил голову, стыд ожег лицо — давно не навещал больную женщину.

— Сегодня же узнаю, — сказал Углев.

16

Мать Алеши жила в бетонном доме за тюрьмой, возле оврага. На торце пятиэтажной «хрущевки» можно было и сегодня различить исхлестанное песчаными ветрами и выжженное солнцем некогда горделивое пурпурное слово «ТРУД». На торце соседнего, естественно, по моде недавнего времени должно было сиять «МИР», но краска облупилась, да и сам дом стоял с пустыми выбитыми окнами. А третье здание со словом, помнится, «МАЙ» более не существовало: из-за трещин и сползания в овраг его несколько лет назад разобрали на гаражи, переселив жителей в новую «хрущевку» на окраине.

Валентин Петрович вошел в подъезд и закашлялся: здесь стоял густой собачий и человеческий смрад, как, впрочем, в большинстве современных городских домов, где не поставили домофоны. Иконниковы жили на третьем этаже, квартира, помнится, слева. Лифт не работал.

Но лампочки под потолками горели. Причем повсюду лиловым и желтым напылением были на стенах начертаны слова: ЛАМПА ТОЛИКА. Имеется в виду — электрического начальника России Анатолия Чубайса?

Когда Углев поднялся на третью площадку, то засомневался в своей памяти. «Старею». Эта дверь никак не могла принадлежать Иконниковым, а теперь уже одинокой женщине: новая, железная, густо покрашенная малиновой краской, с красивой дверной ручкой «под золото», с глазком. И звоночек справа свеженький. «Господи, неужто съехала, а я не знаю? Или даже умерла? Или все же я спутал этаж?» А тут еще два обритых подростка с тусклыми глазами спустились с четвертого этажа по бетонной лестнице с отколотыми краями:

— Вы, дядя, куда?

Но один из них, кажется, узнал директора 1-й городской школы, что-то шепнул товарищу, и они быстро поскакали вниз. Они что, здесь кого-то охраняют? Помогла молодая румяная, как матрешка, девица — вышла из соседней квартиры, из-за серенькой деревянной двери с намалеванным красной краской сердцем.

— Ой, Валентин Петрович! Здрасьте.

— Здравствуйте. — «Что-то не помню эту девушку. Впрочем, девицы так быстро меняются».

— Вы к Алле Васильевне? Звоните подольше… она плохо слышит.

— Спасибо. А давно у них это? — Углев со смущенной улыбкой показал на железную дверь.

— Дак Алексей Григорьевич деньги прислал в СРУ… извините. — Девица замахала руками, засмеялась. — Ну, строительно-ремонтное управление.

Они евроремонт сделали.

Углев долго давил на кнопку, наконец изнутри нажали на ручку двери, и ручка с этой стороны тоже наклонилась… мог бы и сам нажать… дверь отошла — на пороге стояла бледная седенькая женщина, уже почти старуха. Одета в серенькое платье. На босых ногах разные тапочки.

Возле ног крутятся три котенка. Хозяйка квартиры смотрела на Углева и, кажется, не узнавала его.

— Алла Васильевна, — пробормотал он, — извините. Это я, Валентин Петрович.

— А, — равнодушно отвечала мать Алеши. И продолжала стоять в дверях.

— Хотел узнать… как вы?

— Я?.. — Она чуть переменилась в лице. — Молоко плохое продают, я кипячу — свертывается.

— Я вам принесу хорошего.

Она молчала. Неужто настолько больна, что находится в полной прострации? Или обиду держит на Углева? За что? Может быть, более тепло относится к Шамохе?

— Вам привет от Кузьмы Ивановича.

Маленькая женщина столь же равнодушно восприняла и эти слова. Она не пригласила зайти, но и не отворачивалась. И, видимо, вовсе не боялась гостя, судя по всему, дверь и не была заперта. А ведь могут обидеть, ограбить.

— У вас есть телефон? — спросил Углев. Может быть, Алеша так же, как сумел распорядиться с ремонтом, догадался обратиться из Америки в местную АТС, и телефон Алле Васильевне поставили.

— Телефон? — переспросила мать Алеши. — Он мне звонит.

— Какой у вас номер?

— Номер?.. — Она не помнила.

«Узнаю на АТС». Углев мягко, медленно улыбнулся, кивнул.

— Я молоко вам занесу, Алла Васильевна, — сказал он все с той же улыбкой, стараясь, чтобы глаза не намокли от слез. — Извините, что побеспокоил.

Бедная женщина. Несчастная милая женщина. Когда-то дивно пела, у нее был сильный высокий голос, даже когда уже пристрастилась к зелью, пела, стоя у распахнутого окна. Ее местные алкаши уважительно называли Алкой Пугачевой. Муж ее, известный в городе баянист, первый человек на всех свадьбах, исчез давно. Он пил по-черному и жену приучил. Но когда у него баян украли (или он его загнал за бутылку), Григорий Иванович исчез. Говорили, пешком ушел в Монголию. Зачем?..

И в такой семье вырос гениальный мальчик.

* * *

Как же он мог забыть о ней?! Нет, когда она лечилась, он бывал у нее в палате… яблоки носил… но вот уже год или даже два не видел в лицо.

Дома вечером Углев рассказал жене о своем мучительном визите к матери Алеши, и Мария пообещала сама носить Алле Васильевне через день свежее дорогое совхозное молоко. Может быть, организовать школьников, чтобы дежурили у старых одиноких женщин? Так во времена пионерии делали. Согласятся ли теперь? Даже не сами дети, а их родители.

— А тебе письмо от Надежды Стрелец. Снова на горизонте!

О господи, вот еще одна вина Углева! Училась одновременно с Люсей Соколовой Надежда Иванова, которая просила называть ее именно Надеждой, девица крепкая, мужеподобного сложения, губы, нос, скулы — все крупное, лишь глаза наивные, карие, в мохнатых ресницах. Окончив школу, вышла замуж за милиционера по фамилии Стрелец и решила попытаться стать капиталисткой: верно, подумала, что с таким мужем никто не обидит. Но молодой лейтенант вскоре погиб при задержании сбежавших из нерчинской колонии троих преступников, и Надежда осталась одна, да еще беременная. С трудом достав разрешение (на первых порах ее пожалели, подписали бумажку), открыла ателье, сама сидела с тремя работницами, строчила на машине платья и блузки, пришивая итальянские бирки, и дела пошли неплохо, но, видимо, с кем-то не захотела делиться честной выручкой — ателье сожгли. Тогда она назанимала денег, открыла магазин цветов — магазин сожгли. И она с дочкой уехала. От Надежды изредка приходили письма из Иркутска, из Нижнеудинска, из Улан-Удэ… Но нигде ей, видимо, с ее характером не везло. Однажды телеграммой попросила в долг миллиона три (еще теми, переходными рублями) — Валентин Петрович собрал и отослал. Она вскоре вернула три пятьсот. Валентин Петрович, осердясь, пятьсот завернул ей обратно. Через год она прислала слезное письмо, нужно было достать тысяч пять (в долларах). «Я все равно скоро разбогатею, рассчитаюсь, — писала она. — Но если у вас нету, значит, судьба…» У Валентина Петровича не оказалось в ту пору не то чтобы доллара — ни рубля, и он ничем не смог ей помочь. И вот через пять ли, шесть ли лет — снова письмо.

«Дочку я не уберегла, задавили мотоциклом, я думаю, нарочно… Но я родила сына, неважно от кого… я докажу, что женщина тоже может быть сильной, богатой… Будете в Красноярске, заходите — я снова занялась модной одеждой, фирма так и называется: „Надежда Стрелец“. Когда мне бывало тяжело, я вспоминала стихи, которые вы нам читали: послание Пушкина декабристам, „Смерть поэта“ Лермонтова (строчки про Высшего судию) и из поэмы „Кому на Руси жить хорошо“:

Рать поднимается — неисчислимая,

Сила в ней скажется несокрушимая.

Одна беда: никогда красивой не была, а сейчас и вовсе морда как сковородка с печки. Но сын у меня — ангел! И учиться он пойдет в нашу школу, дождитесь его, Валентин Петрович, еще год-два! Целую ваши седины. Я верую в будущее России! Надежда Стрелец».

Хорошо, что не обиделась из-за того, что не смог помочь. Хорошо хоть, ей повезло. Вернее сказать, она победила. Но таких бравых девочек у Валентина Петровича в школе больше нет. Недавно по его заданию старшие классы писали сочинения: КЕМ Я ХОТЕЛ (А) БЫ СТАТЬ.

Без подписи. Чтобы начистоту. И выяснилось, все девочки только и мечтают выйти замуж: кто за иностранца, кто за киллера, а кто за инспектора налоговой полиции. И не работать. Правда, две десятиклассницы собираются стать учителями русского языка и литературы. Но не дай Бог, если лукавят, если пожалели старого учителя…

17

Углев дал Ксении список из полусотни книг, которые она должна была прочитать за зиму и весну: Новый завет (хотя бы Новый завет), «Одиссею», «Божественную комедию», «Дон Кихота», «Сто лет одиночества», «Войну и мир», «Братьев Карамазовых», «Мастера и Маргариту», «Тихий Дон», «Пастуха и пастушку», «Последний срок», «Двух капитанов», «Митину любовь», «Дар», «Один день Ивана Денисовича», «Золотого теленка», «Лад», «Мертвые души», «Историю одного города», «Житие протопопа Аввакума», пьесу Вампилова «Старший сын», «Гамлета», «Красное и черное», «Мартина Идена», «На Западном фронте без перемен», «Прощай, оружие!», «Над пропастью во ржи», «Маленького принца», стихи Фета и Тютчева, Цветаевой и Блока, первую часть «Фауста»… и каждый раз он спрашивал, что она успела прочесть и хочет ли еще почитать что-то очень интересное.

Самое удивительное было в том, что в доме Ченцовых не оказалось ни одной книги! Только видеофильмы и аудиокассеты. Впрочем, как смущенно пролепетала Ксения, пару томиков она все же видела у своей мамы на кухне — что-то такое Марининой и «Лунный календарь» Московченко.

— Здравствуйте, Валентин Петрович. — Она приходила, поднималась на высокое крыльцо углевской дачи, почему-то оглядываясь, как будто пришла на тайное свидание, может быть, стеснялась своих сверстников, которые там, внизу, за невысоким красным забором, в ченцовском дворе, время от времени стреляли из духовых ружей в мишени и пили пиво, задрав к небу бутылки, как горны.

— Здравствуйте, Ксения Игоревна.

— Я… я Данте протитала. Я… я не могу ничего запомнить, так много. Я, наверно, дура?

— Никакая не дура… это очень сложное произведение. Я бы хотел, чтобы вы поняли структуру поэмы. А главное, я просил найти, куда поместил автор лживых людей.

— Да, да… это место я переписала… — Она вынула из кожаной сумки тетрадочку. — Вот. И еще натяла «Приглашение на казнь»… Валентин Петрович, почему так? Он как бы рассказывает, а потом как бы и не было этого…

«В этом и суть, — хотел было пояснить Углев девочке. — Человек живет ожиданием событий и воспоминаниями событий, слои ощущений поднимаются в нем, перемешиваются…» Но, тоскливо поморщившись, терпеливо начал:

— Я вас просил ознакомиться с романом «Дар». «Приглашение на казнь» читать вам пока рановато. Давайте снова вернемся к вещам простым.

Когда человек долбит ломом камень, он ведь не только бьет, но и отводит лом далеко назад, чтобы было место для разгона, чтобы набрать эм вэ квадрат пополам, так это в физике? Ксения, а что самое-самое простое? Даже не так, что в самом начале всего сущего и мыслимого стоит и стояло?

— В натяле было Слово, — машинально пробормотала Ксения. — И Слово было Бог…

— Верно! — Учитель обрадовался хоть столь малому прогрессу в речах десятиклассницы. — Верно! Поговорим о самом русском языке. Вот послушайте несколько фраз Бунина: «У нас нет чувства своего начала и конца. И очень жаль, что мне сказали, когда именно я родился. Если бы не сказали, я бы теперь и понятия не имел о своем возрасте — и, значит, был бы избавлен от мысли, что мне будто бы полагается лет через десять или двадцать умереть. А родись и живи я на необитаемом острове, я бы даже и о самом существовании смерти не подозревал.

„Вот было бы счастье!“ — хочется прибавить мне. Но кто знает? Может быть, великое несчастье. Да и правда ли, что не подозревал бы? Не рождаемся ли мы с чувством смерти? А если нет, если бы не подозревал, любил ли бы я жизнь так, как люблю, любил?»

Читая это дивное откровение Бунина, Углев привычно прослезился.

Девица с удивлением смотрела на него. И, догадываясь, что она должна как-то отозваться, сказала:

— Красивые какие слова, — и добавила: — Я тоже об этом думаю сейчас.

Иногда хочется прыгнуть с крыши и проснуться.

Неожиданно такая тоска открылась в ее простеньких словах.

— А если не проснешься? — сделал вид, что рассердился, Валентин Петрович.

— А может быть, это не хуже? — простодушно спросила Ксения.

Боже мой, с ее-то нарядами, с ее хорошей едой… что-то все же мучает душонку? Может быть, девочка не так уж безнадежна?

— Спать и уснуть… и видеть сны? Какие сны мне в смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят… вот в чем вопрос…

Извините, Шекспир, — глядя пристально на нее, пробормотал Углев. В нем была эта смешная привычка, как и у Эммы Калачевской, цитировать к месту и не к месту. Но сейчас он, право же, растерялся.

— Нет-нет, Ксения. Надо жить! Надо себя поднимать за волосы, как Мюнхгаузен из болота. — И долго еще говорил ей, что важно читать именно русскую литературу именно в ее возрасте, здесь, вдали от хороших университетов и библиотек… — Вот еще кусочек.

«Но все же смерть оставалась смертью, и я уже знал и даже порой со страхом чувствовал, что на земле все должны умереть — вообще, еще очень не скоро, но, в частности, в любое время, особенно же накануне Великого поста. У нас в доме поздним вечером все вдруг делались тогда кроткими, смиренно кланялись друг другу, прося друг у друга прощения, как бы разлучались друг с другом, думая и боясь, как бы и впрямь не оказалась эта ночь нашей последней ночью на земле. Думал так и я и всегда ложился в постель с тяжелым сердцем перед могущим быть в эту роковую ночь Страшным судом, каким-то грозным „вторым пришествием“ и, что хуже всего, „восстанием всех мертвых“. А потом начинался Великий пост — целых шесть недель отказа от жизни, от всех ее радостей. А там — Страстная неделя, когда умирал даже Сам Спаситель…»

Школьница внимательно слушала, расширив глаза, как ее мать перед тем, как начать врать. Но девочке-то зачем и о чем врать? Видимо, ей вправду интересно. В маленьком камине возле их ног трудно горели сырые, зимою купленные березовые поленья, они шипели, чадили — сгорала, треща, береста, и лишь комья газет, во множестве засовываемые меж дров, поднимали гулкое пламя и постепенно прогревали дрова, и наконец они схватывались по ребрам желтым пламенем. Истинного чуда надо было дождаться, когда уже угли дышат, шают, как говорят в Сибири, этого слова, кстати, у Бунина нет.

Углев для юной гостьи вспомнил стихи Фета:

Прозвенело над ясной рекою,

Прогремело в померкшем логу,

Прокатилось над рощей немою,

Засветилось на том берегу…

О чем эти стихи? Что прокатилось, что прозвенело? Ксения не знала, что сказать, как-то жалко, жалостно смотрела в лицо учителю, ей хотелось быть умной, хотелось нравиться ему, но она догадывалась, что она неинтересна, знаний мало, язык косен, и личико у нее то бледнело, то горело, и по мере чтения бунинской прозы она была близка, кажется, к обмороку. Или ему, старому человеку, так лишь показалось, а личико ее просто горело от молодости, да на нем играл отсвет пламени из камина. Когда там огонь пригасал, Ксения выглядела удрученной.

— Я поняла, отень-отень красиво сказано, — пришепетывая, откликалась она в ответ на вопросительные, правда, быстрые и искоса, взгляды учителя.

«А ведь надо бы как-то ее речь выправить. Хорошего логопеда в городе я не знаю. Посоветовать камушки во рту держать, когда говорит, так делал Демосфен… и многие актеры…» Хотел предложить и — не решился.

Все-таки девица, неловко. Кто-нибудь узнает, скажет: антисанитария.

Попробовать гипнозом подействовать? Какие-то приемы Углев знает…

18

Когда Ксения сбежала с крыльца, Валентин Петрович быстро собрался, надел меховую кепку, замкнул дачу и воротца на замок и поспешил домой: ему не хотелось сегодня встречаться с матерью Ксении. За эту зиму Татьяна взяла за правило каждый раз после возвращения дочери в коттедж приходить с вином и фруктами и все жаловалась на окружение мужа. Хотя в последнее время Углев все чаще склонялся к мысли, что делает она это скорее для того, чтобы показать учителю: им так же трудно жить, хотя бы в нравственном смысле.

— Игорь сам очень хороший, очень доверчивый, — тараторила она (Кстати, она сама не пришепетывает?! Значит, испортили дочку в детстве, сюсюкали с ней.). — Бизнес есть бизнес, особенно у нас, в России… как в пословице: «С волками жить — по-волчьи выть»…

Но не дошел он еще до оврага, как его нагнала, мигая фарами в вечернем полумраке, на «феррари» Татьяна. Она просигналила — Углев остановился и, сделав удивленное лицо (как если бы не ожидал!), подсел к Татьяне на соседнее кресло с откинутой лихо спинкой.

— Вам сегодня надо срочно домой? Подвезу.

И когда красная гонкая машина остановилась возле старого бетонного здания, вызвав у мальчишек изумление, Татьяна напросилась в гости:

— Ничего, что я зайду к вам?

— Боюсь, мы не готовы… — пробормотал учитель, представив, как растеряется его Мария, увидев на пороге богато одетую молодую румяную даму. В холодильнике Углевых — кусок сыра, и на столе остаток самодельного торта, вот и все угощение.

— А у нас с собой было, — угадала его мысли Татьяна (да и что тут угадывать?) и подала из багажника тяжелую хозяйственную сумку.

И они поднялись в квартиру Углевых. Валентин Петрович отпер дверь, жены нет. Видимо, пошла к нему пешком на дачу, беспокоясь, почему задержался, не стало ли ему худо. Или завернула к кому-нибудь из подруг. Но в таком случае оставила бы записку. Значит, пошла через лес на дачу. Хоть весной долгие и светлые сумерки, все же неприятно одной тащиться по лесу. Когда Валентин Петрович хмуро объяснил Татьяне, почему нет жены, она вынула из кармана сотовый:

— Кирилл? Срочно кого-нибудь из наших на машине… по дороге в город Мария Вадимовна должна идти, невысокая такая, симпатичная. — Гостья говорит это уже специально для Углева. — Ну, вы же ее знаете. Да, библиотекарь, — и, отключив трубочку, улыбнулась. — Сейчас привезут.

Открывайте.

В хозяйственной сумке было красное вино и стандартная ченцовская закуска — крупный черный виноград. Но Углев все же попросил дождаться жены.

— Может не так понять! — слегка комикуя, пошутил он.

— Поняла. — Она отнеслась к его просьбе серьезно. — Конечно. Успеется.

Татьяна прошлась по квартире Углевых, долго рассматривала (или делала вид, что рассматривает) фотографии родных за стеклом в раме, тронула пальчиком с длинным перламутровым ногтем стопку ветхих книг на этажерке. У верхнего томика картонная обложка волнами пошла, уголок расслоился.

— Это Маша из библиотеки принесла…

— Такие интересные? И правильно. Там пропадут.

— Нет, она их лечит. Ну, склеивает… от старости рассыпались. А потом обратно…

Небрежно кивнув, гостья заглянула на кухню, увидела на стене глиняную тарелку с нарисованным желтым солнышком и синим виноградом.

— Я вам подарю, Валентин Петрович, пару настоящих испанских тарелок.

— Не нужно, — покраснел Углев. — Зачем?! Это сын мой, в двенадцать лет занимался керамикой… он потом даже иконы писал.

— Да, я слышала… ужасно… погибнуть по дороге домой… Валентин Петрович, если нетрудно, если вы не устали, прочтите что-нибудь. Я уже все позабыла. Какие-то поэты были хорошие, писатели. Когда-то мы ужасно любили слушать вас. — И она медленно опустилась на стул, как можно более красиво села, откинув голову и забросив ногу на ногу при коротенькой синей юбке.

Но Углев не мог так, по первой просьбе, с ходу, можно сказать — на бегу, читать волшебные стихи русских поэтов. Сам-то он мог бормотать себе и на бегу, и даже часто это делал, а вот другому человеку? Да и какие стихи? Тютчева про майскую грозу? Или «Парус» Лермонтова? Да и зачем ей стихи? Она сейчас о другом, о своем думает. Просто желает развлечься, в лучшем случае отвлечься, в умной беседе поучаствовать.

— Лучше поговорим о языке, — буркнул он. — Вы недавно молвили про бизнес — с волками жить. Может быть, потому волк, что он волочит свою добычу? Но, с другой стороны, много похожих названий у волка в других языках. На немецком «вольф», на английском — «вулф». Или вот слово «самовар»: с одной стороны, сам варит… а с другой — в тюркских языках есть самаур… и никто не скажет точно, что возникло раньше, кто у кого перенял. — Впрочем, ей это не было интересно. Да и Углев заговорил о словах, чтобы время потянуть.

— А вам начинать было трудно? — спросила Татьяна. — Вот вы приехали, молодой, холостой. Меня еще на свете тут не было. Сложно было при советской власти?

— Да нет! Кстати, ни одному англичанину не объяснить, что значит «да нет». «Yes no». Не поймет. — Углев улыбнулся своей фирменной улыбкой, почти до левого уха. — Я многих трудностей, Таня, просто не видел в упор… работа с детьми — это ведь совсем другой мир… это марсиане, которых учишь нашему языку, нашим правилам движения…

Что-то еще говоря, он постарался незаметнее глянуть на часы, но Татьяна увидела это и снова достала сотовый телефон.

— В самом деле, где же Мария Вадимовна? Кирилл? Ну как? Что, нигде?

— Она отключила телефон. — Два раза проехали сюда и обратно. Она, наверное, в городе. Ну, давайте в следующий раз, мне и самой хотелось бы пообщаться с вашей супругой… Это все оставим у вас…

— Нет-нет!

— Да-да!

И Татьяна уехала, так ничего нового на этот раз и не рассказав о своем муже и своей жизни.

Мария же пришла домой в одиннадцать вечера, как оказалось, навестила заболевшую подругу. Увидев на столе яства, нахмурилась точь-в-точь, как нахмурился бы сам Углев по причине дороговизны продуктов.

— Это что такое? В честь чего?

Углев объяснил.

— Зачем? Я это не буду.

— И я не буду, — сказал Валентин Петрович. — Но чаю-то попьем?

Чай-то наш. Хочешь со сливками?

Пока заваривал, почему-то вспомнилось, как лет двадцать назад они с Машей покупали литровые бутылки молока и ставили рядами возле батарей отопления, чтобы молоко сквасилось, делали творог. Маша не могла есть казенный, да и редко его выставляли в магазинах. А сейчас какой только творог не продают! Бог знает откуда, везут и сметану, и ряженку, и сливки. Даже вкусный, без сахара, но дорогой йогурт фирмы «Данон». Были бы деньги. А вот с деньгами беда.

Вино с виноградом, который не портится (химией, что ли, пропитан?), дождались-таки гостей — Татьяну и пьяного Игоря Ченцова — через пару дней. Да и сама Татьяна была сильно хмельна. Они приехали в десять вечера, Углевы уже собирались ложиться спать.

— Мы желаем, желаем, желаем красивых стихов! — бия в ладошки, требовала Татьяна.

— В руке не дрогнул пис-туалет! — заливался смехом Игорь.

— Миленький Валентин Петрович, вы же Есенина знаете, — наступала Татьяна.

И Валентин Петрович, по их просьбе декламируя стихи Есенина, вдруг почувствовал себя дрессированной собачонкой, которую заставляют перед именитыми гостями плясать. Но сам себе он так сказал: «Эти прекрасные строки о матери-старушке… про домик с синими ставнями… про скирды солнца пробуждают добрые чувства… ради этого сто раз их прочту кому угодно!»

Что этим богатым молодым людям надо от старого учителя? С ними что-то происходит? И чем он может помочь? Чаю заварить на жесткой местной воде — если будут пить, пожалуйста. Они-то, верно, привыкли к мягкой, у них, как Валентин Петрович слышал, итальянские очистительные фильтры даже в душевой. Еще и еще стихами великих русских поэтов попотчевать — если уж так, пожалуйста. В любое время дня и ночи.

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел.

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Темный дуб склонялся и шумел.

Но самое удивительное было потом: Ченцовы, уже совершенно захмелев, решили спеть. Игорь поднял и раскинул руки, как дирижер:

— Уважаемые наши соседи, учителя, патриоты… Мы хочем подарок вам сделать, уважаемые… да… Таня, приготовилась? — И Ченцовы запели:

Пока я шагать умею,

Пока дышать я умею.

Пока я ходить умею,

Я буду идти вперед!

И снег, и ветер,

И звезд ночной полет.

Меня мое сердце

В тревожную даль зовет…

А завершили свой концерт Ченцовы печальной, почему-то вдруг вспомнившейся им песней (или все же тревога время от времени пробирает их, как мороз?):

Ты не ве-ейся, черный ворон,

Над мое-ею голово-ой.

Ты добы-ычи не дождесся,

Чер-рный вор-рон, я не тво-ой.

Мария сидела, опустив от стыда голову. Но гости есть гости, не выгонишь. Да и опасные гости, напрасно Углев с ними связался…

19

Татьяна своим вопросом про первые годы его работы разбередила память, и Валентин Петрович однажды стал рыться в старом чемодане.

Когда-то для себя записывал в тетрадку все, что с ним происходило в те времена. Может быть, в несколько измененном виде. Наверное, лелеял мечту: сочинит на основе своих почеркушек повесть да и напечатает. Стихи он не писал, слишком ценил существующие уже на свете гениальные стихи и не желал изменять им со своими корявыми, неяркими виршами. Попробовал пару раз — и запретил себе рифмовать. А вот что-то в прозе написать… когда-нибудь… эта мысль долго его не оставляла. Но потом все-таки забылась.

И вот она, тетрадка в клеенчатой обложке. Что тут?

Было воскресенье. Он сидел на даче («Сейчас почитаю и в печке сожгу, как Гоголь!») и листал, перебрасывал желтоватые страницы. «Словарь местной публики». Надо сказать, среди жителей Сиречи многие прошли, как минимум, СИЗО, а кое-кто и колонию. Вот часто произносимые в их среде слова:

А.

Абротник — конокрад. Почему? Абратать? Обратать? Ухватить, запеленать, поймать, увести? Или от немецкого арбайт — работа?

Академия — тюрьма. И она же — курорт. Царская дача.

Алты — опасность, скрывайся. Алты по-тюркски — шесть. Алда — впереди. Почему опасность?

Амара — проститутка. Международное слово — от амур.

Амбразура — окно. С войны пришло слово?

Андрот — больной, дурак. Почему???

Антрацит — кокаин. Странно: прием негатива. Черным назван белый.

Атас цинкует — наблюдатель сообщает об опасности.

Афиша — полное лицо. Довольно смешно.

Б.

Бабать — выдавать соучастника. От слова баба, болтать, как баба?

Багаж — срок наказания. Примитивно и понятно.

Бадяга — оружие. Почему???

Базар — трёп.

Байдан — вокзал. Тюркских корней. Вроде бы как богатая площадь.

Байкал — слабо заваренный чай. Гениальное слово!

Баки — часы. Всероссийское воровское слово.

Баклан — мелкий жулик. От мешковатой и суетливой птицы?

Балаган — базар.

Балда — анаша.

Балерина — воровской инструмент для вскрытия сейфов. Талантливое слово. Инструмент действительно верткий и многосоставный, включает набор ключей, отмычек.

Баллон — милиционер. Да уж!

Бан — вокзал. Банщик — лицо, совершающее кражи на вокзалах.

Банда фикосная — ювелирный магазин. От фиксы.

Баня — лезвие безопасной бритвы. Нежно и жутковато.

Барабанщик — попрошайка, нищий. Гм-гм, как говаривал Ленин.

Баруля — баруха — сожительница. Глагол барать в 60-е годы обошел Россию. И тут же: Барыло — сливочное масло. Прямые ассоциации.

Басить — пугать. Басы — женские груди. Полный «сюр».

Бациллы — продукты. Упасть и умереть: и остроумно, и жутко.

Баян — стекло для дактилоскопии. Всероссийское.

Беда, бедана — пистолет.

Безглазый — не имеющий прописки. Блестяще!

Белинский — белый хлеб. Без комментариев. Интеллигенты сидели.

Белуга — портсигар. Ревет как белуга, потому что открытый и пустой?

Библия — игральные карты. Ну и ну!

Бить понт — выдавать себя за честного человека.

Бить по ширме — лазить по карманам. Ширмы — карманы?

Боржом — ночлежка. Странно и здорово!

Брюнетка — черный ворон.

Булыга — драгоценный камень. Мрачное остроумие.

Буфер — синяк. Метафора!

Бушлат — гроб. Общероссийское слово.

Был на фонаре — ждал.

Был на диване — скрывался.

В.

Вайдонить — кричать. Почему?.. Кричать «вай-вай!»? или иной тут корень? Вайда?

Вайер — газета. Это на каком языке?

Вакса — водка. Опять принцип негатива?

Василек — денатурат. Точно и весело сказано, глядя на цвет.

Вассер — опасность. Знаем с детства.

Вафлер, вафля — гомик. Почему? Потому что мягкое?

Веник — наблюдатель. Интересно!

Венчание — суд. О боже!

Вертолет — пустой, ненадежный человек. Потому что руками махает?

Вникитяж — опасности нет.

Вол — честный человек.

Волк — главарь банды. Это уж точно!

Впасть в распятие — задуматься! Гениально при всем кощунстве.

Г.

Га — литр вина.

Гаврилка — галстук.

Гады — ботинки. Почему???

Гамлет — собака. Блестяще! Видимо, собака розыскная или в охране.

Вот тебе и «быть или не быть»!

Геморрой — неудача.

Гитара — женский половой орган. Зрительная метафора.

Гоп — ночлежка. Гоп-стоп — грабеж.

Грыжа — полстакана самогона. Гм-гм.

Грызть окна — попрошайничать. Остроумно.

Д.

Двадцать пять — сыщик, надзиратель, милиционер. Почему?

Два с боку — слежка. Почему?

Декан — десять. О, интеллигенция в Сибири!

Демон — лицо, выдающее себя за преступника.

Дерибас — ношеная заграничная одежда…

* * *

И так далее, и так далее. Хватит! Кому это нужно?! Милиция, говорят, имеет нынче основательные, хорошо отпечатанные словари для общения с темным контингентом. Да и не нужны им словари — это их язык, как сказал в одном из интервью писатель Евг. Попов, это их все родное: тюрьма, резиновые палки. А если и держат словари, то больше для потехи. Прав Евг. Попов! А разбираться, как и почему возникли те или иные жаргонизмы, кому надо? И без того в городке Сиречь жизнь сумеречная: то вдруг ползут, будто муравьи, из дома в дом черные, в телогрейках, амнистированные из ближайших колоний — берегись, народ!.. а то месяцами дует коричневый ветер «целинник» с юга, где по приказу партии перепахали почвенный покров, получили один урожай пшеницы, а теперь — одни камушки на сотни верст… ни пшеницы теперь, ни травы для овец и лошадей…

И все-таки Углев записывал. Так клин клином вышибают. Вот и не жалел он времени когда-то, собирая, как Даль, всякие страшные (а для филолога частью и смешные) словечки этой местности. «Сожгу попозже.

Для смеха покажу… не Татьяне и не Ксении, конечно, — Игорю. Заодно проверю, не из тинистого ли дна этот румяный, ладный, как молодой космонавт Гагарин, человечек».

20

И надо же было тому случиться, в субботу под вечер, когда Валентин Петрович в своей деревянной избе на бетонных башмаках ожидал Ксению на урок, явился вдруг сам Игорь Ченцов. По случаю весеннего тепла сосед был в расстегнутой до пупа вельветовой рубашке, в желтых же вельветовых джинсах, русый чуб на лбу — впрямь мальчишка. Босой, в домашних кожаных сандалиях без задников. Серебряный крест болтается на груди, сверкает.

— Валентин Петрович!.. — промычал он из дверей, неестественно скалясь. — У меня беда! Выручайте! — Он крепко пьян, и, судя по небритой белесой щетине, пьян уже не первый день.

— Проходите, проходите, Игорь… — растерялся Углев.

Он пожалел, что до сих пор толком и не выслушал Татьяну: что же у них в семье такое происходит? Нет, не опасное окружение пугает Татьяну, что-то другое подтачивает ее каждый день. Иной раз ночуя на даче, Валентин Петрович слышал, как она резким, даже странно сверлящим голосом распекает сына, который набросал окурков во дворе.

И на дочь кричит, которая не завернула какой-то кран и в гараж натекла вода.

Обычно голосок у нее нежный, голубиный, тараторит, как тараторила она в юности, без вскриков. Да она и мужа любит без ума. Почему же ввалившийся к старому учителю Игорь стал вдруг говорить черт знает что:

— Я виноват… спутался с одной… а Танька не может простить… я три дня в городе в гостинице отсыпался… вернулся трезвый, чистый… побрился…

А она: уходи!.. Я как-то сказал, что верю ей больше всех на свете и дом записал на ее имя… может, и вправду выгнать… а сейчас и все остальное отберет… если дело дойдет до развода…

— Так попросите прощения, если виноваты.

Игорь икнул, сел на пол.

— Виноват. А она не прощает. Только вы можете спасти меня, поговорите с ней, Валентин Петрович!

Из его рассказа Углев понял, что Игорь давно уже болтается, хмельной, по городу, всем жалуется, что жена требует развода, и, видимо, он должен отдать ей половину своего имущества. А это, по слухам, которые и прежде доходили до Углева, два рынка в городе, пять-шесть магазинов. Наверное, что-то еще.

— Я идиот… — продолжал ныть Игорь в ногах у Валентина Петровича, неумело и оттого слегка театрально куря сигаретку, чмокая (он же не курил до запоя?!) и роняя пепел на штаны. — Ни кожи, извините, ни рожи, по пьянке увлекся, мы отмечали одну сделку… а Таня — она строгая… Я останусь у вас ночевать? У меня ничего нет. Она ничего не отдает. Даже карточку забрала. Купите мне бутылку водки…

— Хватит вам пить! — уже осердился Углев. — Спать оставайтесь, я вам сейчас родниковой воды налью… — Жители местных дач давно обнаружили в верховьях оврага родник, вода очень холодная и вкусная. — И спать, спать…

— Нет! Я усну, только если пилюлю приму…

— Какую еще пилюлю?

— Свинцовую… — бормотал Игорь.

Что он тут перед старым человеком играет?! Ну, поговорит, поговорит Ченцов с Татьяной. В конце концов, у них дети, а дети без отца — это опасно, примеров этому в Сиречи слишком много…

— Спасите меня…

…

Уже наступила ночь. Углев прошел к ченцовскому коттеджу мимо кирпичного домика охраны с рявкнувшей овчаркой, парни кивнули ему через окно, узнав при резком свете прожекторов (да и кто тут иной мог появиться?). Валентин Петрович намеревался немедленно поговорить с Татьяной (наверное, и она плачет?), но в ответ на его звонок выглянула Ксения с испуганным личиком и пролепетала, пришепетывая, что «мамотька уехала куда-то».

— Если спросит, где Игорь Владимирович, скажите, у меня на даче.

— Мы знаем, — ответила Ксения.

Знают? Наверно. Охранники доложили.

На следующее утро Ченцов молча побрился углевской электробритвой и, виновато улыбнувшись:

— Иду сдаваться! — побрел домой, к жене.

А через день-два они оба — Игорь с Татьяной — исчезли. В доме хозяйничала какая-то худощавая женщина: видно было через окна, как ходит там, поливает цветы, включает и выключает свет. Ченцовы куда-то уехали? Нет, во дворе целыми днями вновь качается Ксения, а ее брат с тремя дружками-подростками (все в черных рубахах) щелкаются-бьются, крутя перед собой палки на манер самураев, и при этом кричат что-то непонятное.

Иногда незнакомая женщина выходит на балкон и визгливо зовет Ксению на английский манер:

— Кэш! Кам ин!

— Ейс, мэм, — уныло откликается девица и ковыляет в дом на высоченных каблуках.

Куда же делись Игорь и Татьяна? Валентин Петрович как-то в разговоре с женой упомянул их, Маша сказала: улетели на остров Бали отдыхать.

Так все говорят. Как отдыхать, если у них разлад? Был же слух, что проститутка, у которой ночевал Игорь, все их ночные утехи сняла на видео и шантажировала. Ченцовы улетели подальше, чтобы обсудить, как теперь быть?

— Валечка, — укоризненно посмотрела на мужа Мария. — Неужто нам больше не о чем думать? А если их девица перестала ходить на занятия, то и ладно. Все равно ж больше не платят.

И то верно…

Заканчивался май, в школе дел невпроворот, выпускные экзамены, надо искать деньги для ремонта, и Углеву стало впрямь не до соседей. К тому же произошли события, впрямую задевшие директора: в старом железном гараже на окраине города нашли мертвого семиклассника — умер из-за отравления парами клея «Момент»… вычислили группу его сверстников, которые вместе с ним дышали этим клеем и оставили дружка, подумав, что просто уснул… А еще трое десятиклассников тайком ходили в СПИД-центр, чтобы провериться после гулянки насчет наличия гонореи, и вдруг выяснилась ужасная новость: они заражены СПИДом! И откуда он здесь, в глубинке? Говорят, мальчики кололись, а шприц давал какой-то цыган Витя. Всех троих увезли в областной центр. И еще Валентину Петровичу добавило сердечной боли то обстоятельство, что нынче ни одному из талантливых выпускников его школы не дали золотой медали. С трудом выцарапал две серебряные наилучшим отличникам… Говорят, теперь за золотые надо платить в долларах, а откуда у директора школы или у самих школьников доллары?

Впрочем, случились и радостные дни: на традиционную встречу слетелись десятка четыре выпускников разных лет. Учитывая нынешние цены на билеты, это подвиг. В основном, конечно, мальчики решились навестить родную школу: Юра Камнев ныне работает в генеральной прокуратуре… рыжий, как Чубайс… Анатолий Казаков, неплохой вдруг сделался поэт-песенник, работает с группой «Белый кофе» (а сказать правду, сочинения писал небрежно)… Игнат Казенин, ныне философ, имиджмейкер в Санкт-Петербурге и еще пара талантливых головушек…

Из девочек — Надежда Стрелец напомнила о себе телеграммой. Она сообщила, что приехать не может, летит за контрактом в Италию, но всех целует… и в тот же день от нее пришел телеграфный перевод в пять тысяч рублей с припиской: «на шампанское».

Бывшие школьники, выстроясь на улице перед облупленной «альма-матер», прочитали запальчиво, хором, почти на крике, «молитву Углева» — несколько строк из поразительного стихотворения, сочиненного Пушкиным незадолго до гибели:

Владыко дней моих! Дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи!

Затем выпили водки, Надеждиного шампанского, пообнимались, сфотографировались на память и — вновь разлетелись в дальние края…

Конечно, не обошлось и без раздражающих нелепостей. Ну зачем возникла из дыма прошлого Людмила Соколова, в белом платьице да с бантиком, ни дать ни взять маленькая девочка? И голосок деланный, тоненький:

— Ой, мне сон снился, Валентин Петрович… мы с вами летели, как лебеди, над земляничными лугами…

И еще стоял, похохатывая, в стороне, высоченный, заплетя ногу о ногу, также бывший ученик Углева, с такой же точно улыбкой до левого уха, с точно таким же глуховатым говором — прямо копия углевская — Вовик Нечаев. Он в свое время восхитил учителя быстрой сообразительностью, памятью, получил серебряную… Шельма, на уроках, помнится, кивал в ответ на любое слово Углева и, оборачиваясь к троечникам, разъяснял, что сказал учитель. И льстил, льстил… неприятно это было, но талантлив, талантлив… Но когда ему директор не смог выбить золотой медали (отдали Алеше Иконникову!), в местной газете мальчик напечатал гнуснейшую исповедь, из которой следовало, что он не получил вожделенной медали лишь по той причине, что поссорился с директором школы на основе идейного спора. Он, Вовик Нечаев, считает, что направляющей силой в жизни являются комсомол и партия, а В. П. Углев считает, что никак нет, а здравый смысл народа, потому что народ, хоть и вороват, но втайне боится Бога… не могут же, дескать, просто взять да иссякнуть нравственные устои… это не соленые столбы, которые разъест любой теплый дождь… Из долгих откровенных бесед учителя мальчик вытащил несколько фраз и сочинил вот такой пасквиль.

Надо сказать, через год или два (поступив-таки в Иркутский университет), Вовик встретился Углеву летом на пыльных улочках Сиречи и, завидев его издали, расхохотался квадратным кошачьим ртом.

И, подойдя ближе, стукнул себя кулаком по лбу и рухнул на колени, не пожалев белых пижонских брюк, — совершенно, впрочем, трезвый:

— Ну, идиот был, Валентин Петрович! Не велите казнить, велите миловать!..

И хватал учителя за руки, как бы пытаясь поцеловать. Шут гороховый.

Углев, помнится, мягко улыбнулся, помог подняться долговязому юноше и, как будто ни в чем не бывало, стал доброжелательно расспрашивать, как Вовик учится, хороши ли нынче условия для учебы, как идет жизнь в студенческих общежитиях… А еще через несколько лет Вовик Нечаев вернулся в Сиречь и стал редактором местной газеты «Бомба», развеселой и лживой. Печатает черт знает что: будто бы в Антарктиде видели снежных великанов, что-то среднее между белыми медведями и людьми… или что у одного старика сибиряка, живущего в тайге, три глаза, и как найти его, напечатал, шельмец, и туда ринулись иностранные врачи и журналисты… Правда, старика Углева он больше не трогал. Но был и остался горящим углем в печенке Углева, как Валентин Петрович мрачно сам однажды сострил, или, как сформулировала жена Мария, наихудшим продуктом углевского преподавания… Говорун с доброй, почти интимной углевской улыбкой до левого уха…

Огорчил, сказать откровенно, и другой, более порядочный паренек, впрочем, ныне уже тридцатилетний мужчина с шапкой рыжих волос, стриженных под горшок, с лысинкой на макушке, Игнат Казенин. На вопрос учителя, чем все-таки конкретно занимается новоявленный политтехнолог, Игнат смешливо поиграл губами, словно конфетку сосал.

— Я не Вовик, — наконец промурлыкал он. — Я почти честный. Создаю оппозиционные партии.

— То есть? — удивился Углев. — Что ли, в коммунисты записался?

— Боже упаси. Я создаю оппозиционные организации, чтобы спасти наше демократическое государство… ситуация трудная. Чтобы они сами не создались, опасные и мощные… при помощи тех же коммуняк, их я создаю, — и, глядя как-то искательно, с тоской, в глаза, негромко добавил: — Это все же лучше, чем ничего не делать. Ведь не дай Бог… помните, вы Пушкина нам цитировали… русский бунт, бессмысленный и беспощадный…

— Но, значит, ты понимаешь, Игнат, почему люди этой властью недовольны?

— Как же не понимать… — Казенин закурил черную сигару, щеря зубы и щуря синий глаз. — Но если снова сейчас попытаться вернуть советскую власть, будет кровь, эти же не отдадут свои миллиарды… Понимаете, Валентин Петрович, есть точка возврата… ну, в авиации… назад мы уже не сможем вернуться, керосин вышел… только вперед…

На мысленный вопрос учителя: «Ну и докуда?» — бывший ученик швырнул окурок в железную урну в виде пингвина с разинутым клювом и молча обнял старика.

«Вот так и растим монстров…» — горевал Валентин Петрович после того, как разъехались выпускники.

Но Вовику Нечаеву уезжать некуда, он долго еще звонил Углеву, доверительно советуясь, какие фотографии с пикника дать, а какие порвать. «С водкой не стоит, ага?» Ага.

А Люся Соколова… Там ты тоже в чем-то виноват. Она, видимо, что-то не так, неадекватно поняла. Был слишком добр, что ли? Слишком открыт? Ну, а как жить?

В июне вернулись в город и посвежевшие Игорь с Татьяной, никто не вспомнил про их разлад. И та проститутка, Игорева беда, говорят, исчезла из города. Ну, не убили же ее? Наверное, откупились, заплатили за пленку большие деньги. Куда тяжелее человеку, когда не откупишься не только потому, что денег нет. И были бы — совесть не позволит предложить. Схожая история случилась с Углевым на третий год его жизни в Сиречи. Летом, во время школьных каникул, молодой учитель ездил в деревню, в гости к матери, а оттуда — в областной город, чтобы походить в театры и консерваторию. Тогда это было недорого: и билет на самолет «АН-2», и проживание в гостинице «Байкал». Без музыки, без театра Углев не мог восстановить в себе силы для нового учебного года, для суровой ветреной зимы. Он слушал симфонический оркестр, смотрел в ТЮЗе и драмтеатре постановки местных, а то и заезжих режиссеров. И вот однажды увидел на сцене в золотом свете софитов Елену Шалееву. Он был чуть пьян (распираемый счастьем, выпил перед спектаклем в буфете вина), и ему вдруг показалось: это ОНА! Эту женщину он искал! Эту! И среди второго акта, когда ее на сцене временно не было, выбежал, «как Онегин, по ногам», на улицу, купил у грузин огромный букет багряных и желтых роз — успел к финалу. Подбежал к авансцене и — передал наверх. И она, сияя черными глазищами, тонкая, царственная, милостиво улыбнулась ему.

Ночевал он у нее в бедном общежитии. Жил три дня, и пили они, и пели романсы под гитару, он угощал всех ее подруг и друзей и, когда денег осталось только на обратный билет, пригласил к себе в город, как жену, навсегда.

Углев вернулся в Сиречь, отрезвел, первое время ждал ее с некоторой неловкостью, но она не ехала и писем не писала, и он с облегчением забыл о ней. Но привычно к новой зиме привел в порядок свою комнату, как всегда делал летом, и вдруг ему приносят телеграмму: «Встречай, поезд такой-то, вагон такой-то. Лена». Господи, это кто? Лена? Та самая, актриса Шалеева? Зачем?! Да, это она. И она приехала.

Конечно, он встретил. Увы, Елена показалась теперь ему уже немолодой, она была в тесных джинсах, в джинсовой куртке, а в руке — дерматиновый чемоданчик, в котором покоятся ее бархатное концертное платье и зеркальные туфли, больше ничего у нее нет. Она приехала выходить замуж, в поезде продумала массу идей, как будет учить местных детей актерскому мастерству, как сама начнет давать сольные концерты в воинских частях — тут ракетчиков в окрестной тайге тьма…

— Я подготовила отрывок из Астафьева… «Падение листа»… вот послушай!

— В первые же минуты их уединения, сцепив пальцы, исступленно горя черными глазищами, переступая босиком по полу, она начала произносить текст: — «Медленно, неохотно и в то же время торжественно падал он, цепляясь за ветки, за изветренную кожу, за отломанные сучки, братски приникая ко встречным листьям, — чудилось: дрожью охвачена тайга, которой касался падающий лист, и голосами всех живых деревьев она шептала: „Прощай! Прощай! Скоро и мы… скоро и мы… скоро… скоро…“».

Она читала, а Углев сидел за столом, сунув кулаки в карманы. Что было ему делать?! Она приехала с абсолютно серьезными намерениями.

Бросила театр!

— Ничего! Мы здесь откроем свой, правда, Валентин?

Господи, что делать? И читает она все-таки фальшиво, завывает… а главное, не нужна она Углеву. Но как сказать человеку? Чувствуя себя последним подонком, но изображая благородство, Валентин Петрович ночь спал на коврике, отдав ей кровать. А утром убежал в школу. Не Шамоху же просить помочь? Углев тогда директора побаивался… И вот умолил из отчаяния одну из влюбленных в него учительниц, бледную и смиренную географичку Вику Ляшенко, сказать приехавшей восторженной актрисе, что не может жениться… он безмерно виноват, но он любит свободу… И географичка, взяв на помощь девочек-десятиклассниц, пошла к нему домой (а он остался в школе) и обидела Елену, назвав старой каргой… Мол, вот мы, юные, боготворим его, а он даже нас не хочет брать в жены… И бедная актриса в слезах схватила свой дерматиновый чемоданчик и уехала обратно в свой областной город… То был самый страшный грех в жизни Углева. Да, общество прекрасных юных женщин он любил, загорался среди них, вертелся холостяком, читал стихи. И наконец сам решился все-таки прекратить это мучительное состояние, это безобразие и женился на первой попавшейся молодой женщине. Нет, не на той учительнице географии, бледнолицей Вике, а на учительнице истории, своей первой выпускнице Марии. Позже, став директором, он уговорит ее перейти в библиотеку, чтобы не было, так сказать, родственников на работе…

Правда, какое-то время он посылал Елене Шалеевой покаянные открытки и даже как-то неумело солгал, что болен… и, отослав открытку, тут же испугался: вдруг приедет спасать его… Но она не откликнулась.

А у Ченцовых, судя по всему, все наладилось. В середине лета Ксения снова стала приходить на уроки. И Валентин Петрович не смог отказать. А Татьяна более не заглядывала… И шут с ними со всеми. У каждого своя жизнь.

21

«Ты на днях, когда у нас Калачевские были, читал стихи Фета».

«Да, помню».

«Очень страстно читал».

«Разве?»

«Тебя любить, обнять и плакать над тобой».

«Да. „Сияла ночь, луной был полон сад…“, ты же помнишь?»

«Конечно, помню. Как она глядела на тебя».

«Кто? Эта тарелка со стены?»

«Ну не надо из меня дурочку делать».

«Я не делаю. Я уж забыл. Эмма Дулова?»

«Не я же».

«Знаешь, Марья… не знаю, смотрела она или нет, я не обращал внимания… а вот если бы ты посмотрела, я бы увидел».

«Ах, ах».

«Что?!»

«Ты не мог видеть, потому что смотрел мимо меня».

«Я читал. А мысленным взором…»

«Перестань. „Взором“. И вообще, когда ты произносишь такие слова, как „взор“, ты иронизируешь, знаю».

«Нет, в данном случае хотел сказать совершенно серьезно… мысленным взглядом…»

«Не надо».

«Это правда».

«Не надо, Углев. Все!»

«Маша! Когда я читаю стихи, я всегда смотрю черт знает куда. Хоть на царапину в стене».

«Конечно. Для тебя я давно стала царапиной на стене».

«Прекрати. Ты для меня все».

«Пушкин — это наше все». Понимаю.

«Что понимаешь?»

«Твою иронию. Рот-то съехал… как у сатира, вон куда…»

«Маша! Да что с тобой? Я всю жизнь так улыбаюсь».

«Ты со мной никогда в жизни и не говорил серьезно».

«А серьезно — как?»

«Ах, он опя-ять!..»

«Нет, правда, серьезно — как?! С умным видом о России, о просвещении?»

«А почему бы нет?»

«Ой-ой! Ручки на груди сложила. Но у нас, насколько я знаю, одинаковые взгляды!»

«Откуда это ты знаешь?»

«А разве не одинаковые?!»

«Значит, я для тебя пустое место, нечего время тратить».

«Да что с тобой, Машенька?»

«Конечно, эта вертихвостка хоть и старше на полтора года, а выглядит как куколка…»

«А ты?! Ты выглядишь замечательно!»

«Да? Вся цвету, как вода в вашем рукотворном море… Не видишь?

Высыпало черт знает что!»

«Пройдет. Мы же купили аскорутин…»

«Уедем отсюда. Эта артезианская вода… эти ветра… говорят, в степи от падающих ракет какая-то жидкость испаряется…»

«А куда ехать? Отступать некуда… везде Россия».

«Опять смеешься!»

«Нет, нет! Да и найдем ли мы там работу?»

«Тебя-то, заслуженного учителя, с руками и ногами…»

«Прямо в печку! Кому нужны пенсионеры?..»

«Не говори так, милый! Я не люблю тебя такого».

«А я тебя — всякую, моя Ермолкина».

«Не смей, не смей так называть!..»

«Милая Машенька, не бойся. Я — Дубровский».

«Уговорил».

Вечные эти их разговоры. Порою вслух, а бывает, и про себя…

22

После недельного перерыва вновь пришла ученица.

— Ну, что успели прочитать?

Нет, не о том. Надо попытаться излечить ее от невнятной речи.

Ксения явилась в мамином, видимо, платьишке, тесном уже для мамы, но роскошном, цвета взбаламученной морской воды (как на картине Марке «Ветер», видел когда-то в музее имени Пушкина в Москве), разве что огромное декольте не по возрасту. Гладкие икры (села, откинув ножки в сторону, как оперная певичка), гладкие руки — с браслетом серебряным над левой кистью и золотой цепочкой в два ряда — над правой. Туфельки цвета скрипки, также явно дорогие. А личико маленькое, моргает напряженно, словно Ксении хочется угадать: отметил ли учитель, как она повзрослела.

— Выглядите замечательно, — сказал очень серьезно Валентин Петрович.

— А сейчас мы будем работать. — Для начала предстояло ознакомить ее с достаточно понятными и достаточно интригующими правилами поведения в современном обществе. — Вы, конечно же, знаете, какие разные люди встречаются. Бывают внешне закрытые, но интересные… бывают открытые, но неприятные, давят словами, жестами… Как себя повести в незнакомом обществе?

— Ой, Валентин Петрович!.. — воскликнула девица. — Это как наша гувернантка…

— Ах да, у вас же гувернантка.

— У нее очки, ну как неполное солнетьное затмение… уставится — и непонятно… и я все слова путаю! А она по-русски ни бум-бум.

— Что, абсолютно?

— Да! Мама специально такую через Москву заказала.

— Гм. Если вы не хотите, чтобы слишком заглядывали вам в душу, вы должны руки на коленях сплести. Вот так. — Он сцепил пальцы (так выглядел плетень детства на задах огорода… не от людей, а от чужих коз). — А если и вовсе агрессивная компания, можно туфли свести носками.

— Мне девотьки сказали, можно чётки… красные.

— Для отвлечения внимания — конечно. Любой нестандартный предмет… ваш браслет, например… Когда на улице, если не хотите, чтобы за вами шли, ни в коем случае не оглядывайтесь. Это как с собакой. Понимаете?

Девушка, вытаращив глазки, не дыша, слушала его. Видимо, она все же боязлива. Да и поживи в окружении охранников…

— Чтобы вас уважали или даже боялись, смело улыбайтесь. Улыбка, вот как у вашего папы, всегда помогает в любом разговоре, в любой ситуации. Если человек улыбается, плохие люди думают: значит, он не боится и даже, может быть, кого-то ждет, кто-то сейчас придет ему на помощь. Но… но ни в коем случае не поддавайтесь влиянию дурной компании. — Он вспомнил, как Татьяна жаловалась, что Ксения разбила в английской школе окно. — Если раз поддались, сделайте вид, что нарочно, посмотреть, как будут радоваться дураки…

— Понимаю… — прошептала школьница. — Конечно.

Старый учитель давал девице эти советы, прекрасно осознавая, что нечто подобное она читает каждый день в бульварных газетах, но одно дело — прочитать текст, неизвестно кому принадлежащий, и совсем другое — выслушать из уст авторитетного человека. Но, продлив наставительную беседу на добрых полчаса, Валентин Петрович говорил уже не столько для того, чтобы напитать Ксению дополнительной информацией, а для того, чтобы она вновь привыкла к его голосу и немного устала. А теперь пора перейти к попытке гипноза. Когда-то в молодости он пробовал — и с успехом, — отучая Алешу Иконникова от заикания.

— Сядьте прямее, пожалуйста, — мягко проговорил Углев. — Смотрите вот сюда… — Он поднял чайную ложечку, которая отсвечивала от закатного луча. Наверное, это поможет отвлечь внимание девицы от ее собственных ощущений и от случайных воздействий окружающего мира.

Между тем было слышно, как во дворах рычат псы, в небе тарахтит вертолет и где-то — скорее всего по радио — играет скрипичная музыка.

— Вы меня слушаете? Смотрите на этот блестящий предмет, эта ложечка не просто ложечка, а заговоренная, я окунал ее в особую смесь, сваренную из диких трав Алтая… — Валентин Петрович без тени улыбки бормотал всякую чушь, подобную той, которой делятся с эстрады приезжие целители и гипнотизеры. — Смотрите, пока этот острый кусочек света не расцветет, как ромашка… от него пойдут лучики…

Пошли? Вы видите?

— Д-да, — тихо ответила заинтригованная Ксения.

— Вы с сегодняшнего дня будете уверенно и красиво произносить слова, вам не придется стесняться своей речи, вы отныне станете говорить легко и красиво. Сейчас я буду произносить фразы, а вы будете повторять за мной… и у вас прекрасно получится… Вы меня слышите?

Слышите меня?

— Да…

— Вспомним стихи Никитина. Конечно, вы читали их когда-то. Теперь вспомним вместе. «Дремлет чуткий камыш… тишь, безлюдье вокруг…»

Повторите.

— «Дремлет чуткий камыш… тишь, безлюдье вокруг…» — зашелестела Ксения, произнося слова вполне правильно.

— «Чуть приметна тропинка росистая… Куст заденешь плечом — на лицо тебе вдруг с листьев брызнет роса серебристая…»

— «Роса серебристая…» — вторила Ксения.

— «Сняли сети с шестов, весла к лодкам несут…» — Углев специально читает стихи со многими «ш» и «с»… и девица чисто повторяет за ним.

Теперь можно взять прозу. Того же изумительного Бунина.

— «Как трепетно ждал я вечера! Вот оно, мерещилось мне, наконец-то!

Что наконец-то, что именно? Какая-то роковая и как будто уже давно вожделенная грань, через которую наконец и я должен переступить, жуткий порог какого-то греховного рая…» — «Или я напрасно читаю девице эти пугающие мысли юного Бунина? Впрочем, сейчас она занята произношением…» — «И мне уже казалось, что все это будет или, по крайней мере, начнется нынче же вечером. Я сходил к парикмахеру, который постриг меня „бобриком“ и, надушив, взодрал этот бобрик сально и пряно вонявшей щеткой, я чуть не час мылся, наряжался и чистился дома и, когда шел в сад, чувствовал, как у меня леденеют руки и огнем пылают уши…»

— «…огнем пылают уши», — закончила вслед за ним Ксения. Она пребывала как бы в полусне, но тараторила сейчас, как некогда мать, бегло и правильно. Углев специально ускорил ритм — получилось и в таком ритме. Гипноз есть гипноз.

— А сейчас мы с тобой вместе скажем вот какие слова. Отныне я буду говорить легко и четко, легко и правильно… любые слова, даже со всякими шипящими звуками… я буду говорить легко и правильно.

Ксения повторила за ним, а затем он хлопнул в ладони и рассмеялся.

— Что? — вздрогнув, словно проснулась гостья.

— Бабочка влетела в окно… и улетела… Как вы себя чувствуете? Вы немножко забылись, пока я чай ставил.

Нахмурив нежные белесые бровки, она смотрела на него.

— А мне приснилось…

— Что?

— Что я читала Бунина.

— И очень хорошо. Это лучший писатель России. Как только у вас выберется минута, читайте его. И читайте вслух. У вас получится это легко и красиво.

— А в магазинах его продают?

— Конечно.

— Я маму попрошу. Спасибо. Я пойду. Что-то голова немного кружится.

— И девица медленно побрела по лестнице с деревянного этажа на землю.

Не успел порадоваться Углев своему эксперименту, выкурить медленно и сладко сигарету, как в комнату вбежала Татьяна. На этот раз она была не с подносом и дарами для учителя, да и вид ее никак не располагал к душевным беседам — глаза сверкают, ушки пламенные.

— Вы что тут делали с моей дочкой?!

— Я?! — Валентин Петрович недоуменно воззрился на Татьяну. Встал. — Здравствуйте. Занимался.

— Чем занимались?

— Языком, — отвечал Углев. — А в чем дело?

— Вы над ней сеанс гипноза учинили?

— Почему вы так думаете?

— А мы не думаем, знаем! — резко отвечала Татьяна, глядя на учителя совершенно иначе, нежели обычно. — Да! Да! Каждый раз, когда она уходит куда-нибудь, мы кладем ей в карман диктофон. Включенный! И на него все записывается!

— Ну и что? Мы читали Бунина.

— А если это было лишь звуковым фоном?

Углев, от раздражения медленно темнея лицом, все же улыбнулся:

— Ганина! Не стыдно вам?! Я ищу способ…

— Способ?!. Ха-ха… — Молодая женщина была неузнаваема.

— Ищу способ воздействия, чтобы убрать ее пришепетывание, невнятицу речи.

— Нет у нее никакой невнятицы! Она замечательно говорит!

— Ну, если вы мне не доверяете… приладьте ей на плечо или еще куда видеокамеру.

— Мне не до шуток! — воскликнула Татьяна. Cегодня Углеву ее симпатичное округлое лицо показалось квадратным. И к тому же от нее удушающе-сладко пахло дезодорантом.

Валентин Петрович машинально сложил на столе двумя высокими стопками книги (Бунин, Лермонтов, Лотман, Некрасов, Даль) и поднял на гостью уже спокойные глаза, спокойные, но от гнева слепые.

— Можете сводить вашу дочь в больницу или в милицию… убедитесь, что я к ней не прикасался. И на этом все, увольте. Я у вас не брал за весенние занятия денег, возьмите их себе. С вами я больше не работаю! До свидания.

— С удовольствием! — глупо и язвительно кивала Татьяна. — А гипнотизировать не позволим… читали мы… как юных девушек всякие гуру…

Вдруг в дверях появился еще один из семейства Ченцовых — сам Игорь.

Он был на этот раз трезв и спокоен, в белом пиджаке и белых брюках, прямо как будто с белой яхты на берег сошел.

— О чем базар? Пусть учит как угодно…

— Как это так?!

— Иди отсюда.

— Что?!

— Иди, говорю! Главное, чтобы получилось, чтобы соответствовала, так сказать, стандартам, верно, Валентин Петрович?

Углев молчал. С Ксенией он больше заниматься не будет.

— Со мной она и так не пропадет, — зло ответила мужу Татьяна.

— Вы извините ее, Валентин Петрович, — продолжал Игорь. — Ну иди, иди домой… с этими игрушками ребенка проверяет. А Ксенька глупая. Я бы на эту пленку черт что записал… вопли всякие, а потом бы устроил дома хохму… Иди, говорю! Мне нужно, чтобы она получилась вровень с лучшими учениками Валентина Петровича. Ведь вы можете!

— Да что он может?.. — воскликнула Татьяна. И, пометавшись взглядом по комнате, вдруг расширила глаза. Сейчас будет врать, Углев помнил эту ее привычку.

— А вы знаете, что супруга ваша гуляет с директором библиотеки?

— Сейчас, по улицам? — как будто не понял Углев. — Пусть.

Татьяна, громко топнув ножкой, убежала. Игорь привычно улыбнулся старому учителю:

— Не берите в голову. Ну их, баб, в болото, как говорит Анатолий Янович. И чего завелась? Да куплю я ей новые слезы, — и, увидев по выражению глаз старика, что тот не понял, раздраженно пояснил: — Грабанули ее… вечером сунулась в разменку, подошел, говорит, симпатичный фраер, улыбается: я разменяю хорошо… — и она, как во сне, с ним за угол… отняли баксы, а главное, серьги сняли, а там, Валентин Петрович, настоящие были, «изюмы»… она-то всем рассказывала, что настоящие в сейфе, а эти — стразы… говорит, так и сказала парням, а они: нам все равно. Думаю, кто-то из наших навел…

— Ченцов без приглашения сел на стул, помолчал, сжав розовые губы, которые от этого стали похожи на мясо креветок, которыми Ченцов как-то угощал. — У меня пара вопросов… поможете? Я вот надумал деньги на церковь дать… строят новую на окраине… Как называть главного там, нашего Ипполита?

— В своем кругу — владыка. А вообще-то, ваше преосвященство.

— А святейший или как там?

— Святешейство? Это к патриарху так обращаются.

— Точно?

— По-моему, точно.

— По-моему… или вы не знаете? — Голос у Игоря стал напряженней. — Вы все знаете. Не хотите помочь?

— Да правда же, хочу, — уже удивленно отвечал Валентин Петрович. И тоже сел, внимательно разглядывая молодого человека.

— Мне нужно с ним лично поговорить, понимаете? Я сказал помощникам, что бабки дам, думал, сразу к нему поведут, а один вроде мышки с хвостом: вы крещеный? Говорит, суров наш Ипполит… в церкви-то бывали? Я зашел… Валентин Петрович, как там что называется?

— В храме?

— Ну, где же еще? — уже почти зло торопил Игорь, елозя белыми ботинками по полу. — Вот как зайдешь…

— В центре восточная, главная часть вроде комода — престол. Это часть алтаря. За престолом иконостас. Место за престолом называется горним местом. Тут же ризница, там разрешается бывать только мужчинам.

— Ясно, дальше!

— А что вас интересует? Одежда священнослужителей? Как называется какая молитва?

— Пока предметы. Вот как зайдешь…

— Предметы… Перед иконостасом приподнятая часть, ну как сцена, это солея. Выступающая полукружием часть солеи — амвон. С амвона произносят проповеди. Что еще? — Углев задумался. — Предметы…

— Ну?! Валентин Петрович!

— Да, Царские врата. Это двустворчатые двери напротив престола.

Обычно на них висят иконы Благовещения и четырех евангелистов. Вам сказать кого? Матфея, Луки, Иоанна… — Углев смутился. — Кто же еще четвертый?

— Да, кто четвертый?! — Игорь взвинченно смотрел в лицо учителю, хотя ему вряд ли это было так необходимо знать.

— По моему, Марка… или Петра? — окончательно смутившись, Валентин Петрович жалобно пробормотал: — Вы имейте в виду, я хоть и крещеный человек, однако в религиозной сфере не самый образованный. Вы у попов бы и спросили.

Игорь сквозь зубы выругался.

— Неудобно, тут же донесут. А этот, который как мышка, смотрите: наш Ипполит суров…

«Зачем ему Ипполит? — подумал, закуривая, Углев. — Ну, хочешь перевести деньги — переведи. Или хочет в особо тяжких грехах покаяться? Интересно все же, как он такие большие деньги заработал?

Ведь умом особым не блещет».

— А вот скажите, — безо всякого перехода спросил Ченцов, — если бы я был поручик, а обращался к генералу? Ваше превосходительство?

— В царской армии?

— Да при чем тут царская… Сейчас!

— Сейчас… товарищ генерал.

— Все-таки товарищ? — неприязненно спросил Игорь.

«Да что с ним? — Валентин Петрович тяжело поднялся. — Как он нахально говорит со мной! А еще недавно льстили со своей Татьяной, изображали преклонение. Смешно!»

— Да, товарищ генерал, — он старался отвечать уже как можно более сдержанно, как будто говорил с больным. — И флаг красный в армии.

— Это я знаю! — раздраженно отвечал Игорь. И вдруг — это было видно, — сам себя переборов, улыбнулся во всю свою светлую мальчишескую улыбку, вскочил. — Ладно. Будем работать. Мы победим.

Тоже не лыком шиты. До свидания, Валентин Петрович.

Углев долго сидел, глядя в мутное окошко своего деревянного домика, в сторону мелкого сосняка, на угасавший закат, который менял свой цвет в зависимости от того, как шевельнется Углев, — стекло волнистое. О, жизнь, о, настоящие слезы, а не ваши изумруды! К чему все это? Наверное, наглый мальчик хочет обратиться к архиепископу в шутку как к генералу. Примитивный мальчик. Богатый, как Крез, мальчик.

Он давно столько не курил. Пойти домой? Наверное, милой Маши нет. А может, и вправду она не у подруги, как сказала Татьяна, а гуляет где-то со своим директором, мужчиной с роскошными усами и бархатным баритоном. Поработав в школе, недавно снова вернулась в библиотеку.

А у нас, сказать правду, понемногу к старости стало нарастать непонимание. Или это всего лишь усталость выставляет острые локоточки, мешая нам обнять друг друга?..

23

Он женился на ней наобум, видел: славная, честная, чистенькая молодая девушка, воспитанная на патриотизме и идиотизме века, но искренняя во всем этом своем патриотизме и идиотизме.

На днях опять начала плакать — с вечера до утра глаза на мокром месте. Валентин Петрович сообразил: наверное, о сыне вспомнила, да, он погиб в июне. Надо бы с Машенькой максимально нежнее быть, но у Валентина Петровича лицо словно расклеилось, в добрую улыбку не соберешь, и только речь по привычке внятная… Можно, конечно, Бунина вслух почитать, она любит, но только еще больше взволнуется… а что-то свое сказать успокоительное — все опять покажется глупым и подозрительным… О жизнь филолога!

Сама она с каждым годом становится все более странной. Недавно, придя поздно (сказала, что была у подруги), за ужином, проницательно оглядев мужа, понурого, задумавшегося, пробормотала:

— Не знаю, как сейчас, а женился ты на мне без любви.

— Почему ты такое говоришь? — У него хлеб застрял в глотке.

— Ведь правда?

— Что за глупость? Как это может быть правдой?

— Сам же однажды признался: в твоем лице люблю всех женщин… таинственное признание.

Опять эти допросы. Может быть, она серьезно чем-то больна и не говорит об этом? Углев посмурнел, сжал чашку — вот-вот хрустнет.

— Это не так, — ответил он как можно более размеренно. — Я тебя полюбил… с первой минуты… как увидел в школе, в этом бедном платьишке, в нелепых туфлях с бантиками…

— Оставь в покое мое бедное платьишко. Хочешь сказать, что пожалел?

— Да нет же! Я сказал тебе в первую же минуту…

— Помню. Ты сказал, что любишь как любую красивую женщину…

— Во-первых, я пытался от смущения острить. Во-вторых, я же сказал: как любую русскую красивую!

— Есть разница?

— Несомненно. Красивые русские женщины наши — бескорыстные, добрые…

Ты ж согласна, в каждом человеке спит талант? Точно так же в каждом человеке спят красота и благородство.

— Перестань грузить эти слова. У меня от них начинает болеть голова.

Значит, мог точно так же жениться на любой другой… Ведь так?

Углев молча смотрел на увядающую свою милую жену.

— Знаешь, что? — осердился он уже на себя, на свои неточные все же слова, сказанные когда-то. — Есть же и судьба, черт побери. Просто так и об камень не споткнешься: он должен лежать там, в свое время и на нужном месте.

— Что, что?! — спросила она. — Что-то про камень…

Он долго молчал, потом глухо буркнул, неизменно смущаясь при этих словах:

— Пойдем лучше в койку…

Маша опустила глазки, как тоже всегда делала. Хотя к зрелым годам, конечно, эти светлые глазки стали более зоркими.

— Что? — теперь уже спросил он.

— Да, я окончательно поняла… ты совершенно перестал обращать на меня внимание, — с горькой обидой заключила она. — Ты перестал дни считать. Сегодня никак.

Он пожал плечами.

— Ну, ладно. Не сердись.

— Всего-то? Тебе легче будет спать.

— Опять! Ну почему, почему так говоришь?!

— А артистка, которая приезжала? — вдруг звонко напомнила Маша. — В длинном бархатном платье! Ты ее вон откуда достал… ты к ее приезду комнату побелил… вот ты кого любил! И уж если бы она тебе такие слова сказала… что у нее… ты бы зубами заскрипел!

— Брось! — уже начал печалиться и сердиться Углев. Она явно глупеет к старости. — Во-первых, я ее не любил. Я театр любил. Любая тряпка на сцене, красиво освещенная, может золотой показаться. Впрочем, она хороший человек… наивный…

— «Как все русские женщины»…

— Да, да! — возвысил свой глуховатый голос Углев. — Поверила пьяному мужчине… поехала… Но самое странное, у нас ничего с ней не было ни в том городе, ни здесь!

Она недоуменно вскинула глазки.

— Что, правда?!

— В том-то и дело. Я, конечно, пригласил жениться… почему она и приехала. Если бы что-то было, она бы подумала: пьяный треп мужчины.

А поскольку ничего не было, она поверила, прикатила. Мне ее жалко.

Но я ее не любил. — Здесь Углев почти не лгал. Не любил, но «было».

— Ты вообще тогда никого не любил? — уточнила жена. — Скажи мне сейчас!

— Никого! — все же солгал он. Эммой-то Дуловой был увлечен. — И тут встретилась ты, — и, глядя в глаза жене, не давая ей опустить их, он стал говорить и говорить, чтобы она поверила, что любовь пришла с самого начала: — Я тебя впервые в учительской увидел, перед зеркалом. Я вошел — ты не заметила… губы намазала и — стерла тыльной стороной ладони. И рукой тряхнула, мол, к черту. И я подумал: эге.

— «Эге, — сказали мы с Петром Иванычем…» — пропела чуть польщенная Маша.

— «Эге, — сказали мы с Петром Иванычем…» — Он резко поднялся, обошел столик и обнял ее. И поцеловал в мягкие, навсегда милые ему губы Маши.

И ушел потом в большую комнату, сел привычно у темного окна, возле невключенного телевизора. Раньше он здесь, прямо в квартире, курил, а теперь позволяет себе лишь на даче. Да и там, выкуришь сигаретку, а потом будто проволочка какая-то раскаляется под сердцем… Не пора ли, Валентин, на покой? Ты уже пенсионер, тебе зачли и стаж, и географический пояс, и отдаленность. А что, собственно, делать на пенсии? Вон Кузьма Иванович снова работать намеревается… вышел из больницы, собрал учителей железнодорожной школы — будут внедрять передовые технологии в свете реформы образования. Старый друг и старый вражина! Зачем?! Порушишь и то, что было добрым…

Осень

24

И пришел сентябрь, и хлынули дожди, серые и холодные, на дачу ходить не было времени, работа в школе отнимала все силы. Уволились три старухи, молодые в школу не просятся, Углеву, как в прежние времена, пришлось преподавать в восьмых классах физику, и жена его Мария вновь вернулась учить детей истории.

И скандалы, скандалы… Дулова, изрядно растолстевшая за последние годы, но все еще с детским выражением лица, обиженно заявила на педсовете, что некий Витя, девятиклассник, ей интимно подмигивает.

Родители Вити поклялись, что у него тик.

— Но почему же он не подмигивает другим учителям? — кричала Эмма.

Ее муж, Калачевский, работая с детьми в компьютерном классе, написал рапорт Углеву: кто-то из мальчиков запустил в сеть вирус, как только включаешь любой из мониторов, на экране возникает нехороший рисунок.

Почистили память, наладили.

И теперь уже новая уборщица Нина, молоденькая девчонка, обижается: под партами, за которыми сидят мальчики, находит презервативы и записки, адресованные ей, с предложением совокупиться.

И снова Дулова: теперь ей уже подмигивают два мальчика… Эмму успокоил Углев такими словами:

— Вы молоды, красивы… вот и моргают… больше ведь никому в школе, так?

На зиму закупили угля, ящик мела, набор географических карт, приобрели для уроков физкультуры сорок пар лыж с ботинками (деньги на лыжи Углев отдал свои, из тех, что ему весной в бане насыпали на поднос бизнесмены).

Кстати, Валентина Петровича больше ни в какую баню не приглашали.

Ксения приходила, но неравномерно, не чаще раза в неделю. Как-то в директорский кабинет позвонила Татьяна:

— Как успехи моей дочери?

Валентин Петрович честно ответил, что успехи невелики. Память у Ксении слабая, не разработана. Быстро забывает.

Татьяна положила трубку.

Через полчаса позвонил Игорь Ченцов:

— Что, совсем плохо? Я недоволен.

И больше никто из них не звонил. И Углев успокоился. Но как-то раздался звонок, это был Шамоха. Удрученно покрякивая, хрипло дыша, старый курильщик сообщил, что Ченцов ездил в Иркутск на защиту диссертации, где на ученом совете его «прокатили». Что взбешенный Игорь угощал иркутян, зазывая всех случайных прохожих с улицы на свой банкет, и вернулся в Сиречь совершено невменяемый…

— Наверное, от нас наконец отстанут, — хохотнул Шамоха. И, похрипев, потянув паузу, доложил: — Кстати, помнишь, Игорек запивал? Будто у него разлад в семье… вот-вот развод…

Ну, как же не помнить?

— Это у них была игра на публику. Надо было как-то обосновать, почему он на ее имя переписал три четверти своего состояния… Семейка еще та.

«Да, интересно. И так убедительно. Кого же Игорь боится? Или капитал нажит незаконно и вот таким маневром можно его спасти? Но зачем ему нужна была кандидатская диссертация? Смешно, почти вор в законе — и стал бы кандидат наук. Что-то новое. Да ну их всех к черту! „Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь“. Пьет — не умрет. А уж обо мне, надеюсь, больше не вспомнит».

Но, увы, через пару дней за Углевым в школу приехал на синей машине с мигалкой младший Калиткин в милицейской форме.

— Просили привезти! — буркнул он, утирая багровое лицо ладонью, с которого выстрелили лучиками золотые колечки и печатки.

— Куда? Зачем? — удивился Углев.

— Увидите. — Судя по всему, мент был крепко пьян. Но вел машину уверенно.

25

Царила дивная солнечная погода, словно вернулось лето. Хотя внимательный глаз мог различить в ярко-синем небе строчки и спирали птиц: кто готовился, а кто уже и улетал на юг. Да и тайга вдали запестрела, как платье цыганки. На базаре — Углев попутно узрел — уже продавали бруснику с севера и кедровые шишки с южносибирских гор. На берегу Сиречи, за церковью, внизу, на плоской полянке, которую местные называют Сковородкой, выстроились в каре множество черных машин: два «ланкраузера», «мерседес», три «тойоты» и пара транспортных средств попроще, фирмы ВАЗ. Здесь же приткнулись и несколько мотоциклов. Вдоль берега были накрыты столы, уставленные бутылками и яствами. Народ пирует? А что это в центре? На столе помассивней, в окружении цветов, тарелок с виноградом и бананами, расположился драпированный красным гроб, в котором явно кто-то возлежал. Рядом топтался духовой оркестр, а толпа стояла поодаль.

Кое у кого на рукавах красно-черные повязки. Когда младший Калиткин подрулил поближе, Углев вышел из милицейской машины и растерянно остановился: в гробу, на красном атласе, лежит Игорь Ченцов в черном костюме. Он замер, смежив глаза, руки покоятся на груди, меж пальцами зажата горящая свеча, которая от порывов ветра все время гаснет, и ее всякий раз поджигает зажигалкой сын Игоря Андрей.

В самом деле умер?.. или шутка? Да, конечно, конечно, шутка! Вон кто-то зажимает рот ладонью… а вон, отворачиваясь, хохочет прокурор.

По твоей, по твоей милости, Валентин Петрович… ты их, ты развеселил пересказом «Сатирикона»… хотя еще до твоего рассказа Шамоха устраивал свои похороны, и Ченцов сам напомнил про них… Но Шамохе опять-таки ты, ты в свое время прочел куски из «Сатирикона». И все равно, хоть и шутка, но что-то страшное кроется в размахе и серьезности, с которыми разыгрывается действо.

— Валентин Петрович! — приветливо здоровались с Углевым люди, а он продолжал оцепенело смотреть на Игоря. Пропищала, поприветствовала бывшего учителя резко пахнущая нафталином дама в коротком клетчатом пальто — Люся Соколова. Что-то пробубнив, словно из-под облаков, поздоровался за руку — какая холодная у человека рука — редактор «Бомбы» Вовик Нечаев. Услышав, что пришел Углев, Игорь приподнял голову и пьяно взвыл:

— Петр-рович!.. Я умер. Пусть речи говорят. Или сначала молебен?

Старший Калиткин, играя уголками губ, едва сдерживая смех, буркнул:

— Ты лежи. Мы сами разберемся. Ты же дал указания.

— Да, да… именно так и делайте. — И Ченцов, перехватив левой рукой свечку, нарисовал указательным пальцем правой руки в воздухе что-то вроде квадрата. — И не забыть: здесь же воздвигнете…

— Торопишь события! — как бы осердился прокурор. — Это уже когда похоронят… Итак! Оркестр! Якобы вынос тела.

— Понял… — голова Игоря упал в подушку. Он облизнулся и закрыл глаза.

Духовой оркестр тяжко затянул траурный марш Шопена. Труба, как положено, фальшивила. И Углеву стало нехорошо: с ума, с ума сошли!

Он отошел подальше от вопящего и дышащего оркестра, из толпы ему кивнул трезвый и серьезный на вид Толик, а Чалоев приблизился, чтобы пожать руку. Прокурор скомандовал — оркестр замолк. Где жена Игоря?

Сын здесь. Ксении не видно, наверное, оставили дома, хоть на это ума хватило. А вот гувернантку Игорь пригласил. Худая как жердь, в большой шляпе, стоит рядом, курит, сверкая затемненными очками.

Интересно, о чем она думает? А это кто? В изголовье у гроба — Эмма Дулова-Калачевская с толстой книгой. Что, молитвы будет читать?

— Друзья мои, — почему-то с грузинским акцентом начал Петр Васильевич Калиткин. — Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои. — Ясно, копирует знаменитую речь Сталина. — От нас ущёл наш замычателный друг, патриот новой России. Он много сделал для нашего многострадального народа. Он, например, принял участие в достройке Николаевской церкви. Истинно говорю, отец Василий?

Появился, как черт из табакерки, некий мужичок в рясе, он, видимо, и есть отец Василий. Или ряженый.

— Братья и сестры, — продолжил звонким тенором мужичок, — Господь наш Иисус Христос завещал нам возлюбить друг друга, так? И веровать в его светлое учение, которое заключается…

— Подождите, — поморщился Калачевский. Он тоже был здесь. — Не может в речи священника быть такой оборот: которое заключается… ведь правда, Валентин Петрович? Канцелярщина какая-то. Верно, Валентин Петрович?

Люди оглянулись на Углева. Он помедлил и хмуро кивнул.

— Ты не мешай, — Дулова остановила мужа, который хотел что-то еще сказать. И открыла толстый том, и, прочитав какие-то строчки, улыбнулась.

— Минуту!.. — в красном гробу завозился Игорь и снова приподнялся: — А под памятником напишете: этот монумент наследованию не подлежит. И все вокруг размером в один гектар арендовано мною, Ченцовым!

— Хорошо, хорошо… — согласился прокурор. — Ты ложись. Господа, обеденный перерыв скоро кончится, поторопимся. Батюшка, вы что-то должны были пропеть.

— Да, да. — И мужичок в рясе, достав листочек с бумагой, дребезжащим тонким голоском затянул: — Упокой, Го-осподи, душу усопшего раба твоего-о… Игоря… и сотвори ему вечную память… Ве-ечную па-амять…

Стремительно подкатила на красном «феррари» жена Игоря Татьяна.

— Прекратите! — закричала она, выходя из машины. — в городе нас могут не так понять. Журналисты вон бегут с телекамерами.

Из гроба вновь поднялся Игорь:

— Охрана! Не пускать. А ты, Танька, можешь рядом лечь. Я нагим пришел в этот мир, нагим и уйду… но лучше рядом с тобой, тоже нагой.

Пардон! — Ченцов снова откинулся в гроб и плотно зажмурил глаза.

Трое охранников с автоматами пробежали к асфальтовой дороге, чтобы помешать тележурналистам подъехать.

— Вечная па-амять… — продолжил мужичок в рясе. — Помилуй нас, Боже, по великой милости твоей… Услыши и помилуй… Еще молимся об упокоении усопшего раба твоего Игоря…

— Новопреставленного Игоря, — негромко подсказал Углев, — если уж на то пошло.

— А, да-да! — торопливо согласился мужичок в рясе. — Новопреставленного Игоря… и простятся ему всякие прегрешения, вольные и невольные…

— Невольные… — донеслось из гроба. — Ну, кончай, к делу.

— Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего… новопреставленного Игоря и сотвори ему вечную память… вечную память… вечную память… Аминь.

Прокурор махнул рукой, и оркестр снова взревел. И в небо взлетели красные ракеты. И грянул залп — оставшиеся охранники стреляли в небо. Чалоев смотрел на все это пустым, отстраненным взглядом, словно был мыслями далеко.

— Итак, мы простились с нашим бесценным другом… — прокричал прокурор. И еще взлетели ракеты. И снова протрещали автоматы. — А сейчас милости прошу к столу… Помянем нашего дорогого Игоря.

— Пейте и закусывайте… — поддакнул младший Калиткин, который то ли икал, то ли давился от смеха.

Народ окружил столы с яствами. Татьяна стояла поодаль, кусая губы, бледная и потерянная. Что она должна делать? И вообще, что с Ченцовыми? От больших денег с ума сошли? Или все неспроста: Игорю нужно теперь, чтобы его вправду признали сумасшедшим? Зачем? А что, собственно, Углев о нем знает, об этом человечке в спортивных штанах, с мальчишеской улыбкой? Ничего не знает. И уже становится интересно, что же действительно это за люди.

Игорь вдруг обиженно крикнул из красного гроба:

— Эмма Кирилловна, вы почему же молчите? Читайте, какие там были кушанья. А я буду комментировать… как бы с того света…

— Я ждала сигнала! Господа! — Эмма приподняла и опустила книгу и с веселым надрывом принялась читать. И с первых же строк Углеву стало понятно, что это томик Петрония. — «Когда мы наконец возлегли, молодые александрийские рабы облили нам руки снежной водой…»

— Омыть! — воззвал Игорь, и его сын с тремя дружками прошли вдоль столов с кувшинами.

— Но это не вода, шампанское!.. — удивленно воскликнул кто-то.

— Тем лучше! — был ответ усопшего. — Дальше.

— «Посреди подноса стоял ослик коринфской бронзы с вьюками вперемет, в которых лежали с одной стороны белые, а с другой — черные оливки!»

— Есть такие! — отозвался младший Калиткин. — До хрена! Только у нас тут не ослик… а коза живая!

В самом деле, на одном из столом топталась и блеяла коза.

Дулова продолжала, взвизгивая от восторга:

— «На подставке лежали жареные сони c приправой из мака и меда…» Я полагаю, господа, бозы для этого подойдут… «Были тут также и горячие колбаски, сирийские сливы и гранатовые зерна…»

Игорь опять приподнялся и крикнул:

— Все, все как у древних! Только гранаты, граждане, ненастоящие… из шоколада… но все, как надо, с чекой, взрывателем… Да, мне-то налейте!

— Ты умрешь от этой водки… — процедила наконец Татьяна. — Вылезай… и заканчивай этот балаган!

Темноликая девица с желтыми губами, похожая на цыганку, мигом поднесла Игорю стакан.

— Эта, что ли? — вдруг взвизгнула Татьяна, указывая на красотку. Та хладнокровно удалилась.

Как бы не слыша жену, допив водку, Игорь продолжал все так же возлежать на боку, опершись, как Стенька Разин, на локоть.

— Я тебя спрашиваю!.. — закричала Татьяна и толкнула гроб, тот поехал по столу.

Игорь, укоризненно глянув на нее, протянул:

— Ты чё? Это же Лиля, дочь Федора… нашего прокуратора… Эмма, читай дальше!

— «Мы увидели другой поднос, а на нем птицы и свиное вымя…»

— Глухари, бля… — пояснил Игорь жующей толпе.

— «И посередине — зайца, украшенного крыльями, как бы в виде Пегаса…»

— Маргарет! — вдруг заверещал из гроба Игорь. — А почему ты молчишь?

Ток, ток!.. говори!.. Машка!

Гувернантка пожала плечами, что-то негромко пробормотала.

— Громче, чтобы все слышали! Господа, она здорово матерится по-русски! Господа, она истинная англичанка из Глазго! Ее зовут как Маргарет Тэтчер! Обожаю Тэтчер!.. Ритка!..

…

— А вы почему не пьете? — хохоча и приплясывая, спросил у Валентина Петровича священник (или ряженый). — Господь бог не возбраняет играть во смерть, испытывать себя. Сказано же в книге Бытия, Господь заповедал помнить о спасительном страхе смерти… а вот дьявол сказал: нет, не умрете… почему беспечные люди так и живут, будто будут жить вечно…

— Все привезено из Москвы, господа, заказано в ресторане «Прага»… — объяснял, обходя гостей, сын Игоря. Как всегда, он был в черной рубашке, на рукаве закрученная свастика — знак РНЕ.

Вон оно как! Хотя… что мальчик сделал дурного? Отец попросил помочь в развлечении — он помогает. Учится приемам боя — сейчас это полезно. Ты главного о нем не знаешь — что он думает о жизни, о любви, о женщинах, о смерти. Попробуй с ним поговорить.

— Андрей… — Углев мягко улыбнулся. — Не думаете поступать куда-нибудь? Отец ваш сказал, что со спортом не получилось… может быть, вы бы пошли на физику или занялись экономическими дисциплинами?

— Там будет видно, — холодно ответил парень и прошел мимо старика, как мимо пустого места.

Н-да, недружелюбие так и сквозит из богатых малышей, если это, конечно, не поза, благоприобретенная у телевизорного экрана. Кто знает, может быть, в глубине души он робкий и нежный человек. Но кто и как проникнет за его защитную кору? Наверное, лишь любовь это может, девочка, красота? Но что-то не видать в компании русских самураев юных дев… это опасно… Надо будет непременно с ним поговорить.

— И сыр у нас классный, — дергаясь в красном гробу, кричал Игорь. — И тарталетки, и угорь, и черная икра… Ешьте, вспоминайте меня!..

Почему никто не плачет? В древнем Риме плакали!

И к нему немедленно подошла женщина с серым лицом, с распущенными волосами. Она давно стояла поблизости, готовая к тому, чтобы зарыдать, да ей не давали сигнала.

— На кого ты нас покинул?.. — зарыдала она. — Как же мы без тебя жить будем?.. Бесценный наш, милый…

Татьяна повернулась и пошла прочь, к «феррари», мотор взвыл, и машина полетела вверх, в город…

Кто-то бубнил, объяснял Углеву (ага, все тот же священник):

— Хотел прямо в церкви чтобы отпели… ну, на это мы пойти не можем… это было бы богохульство… — и, потянувшись к уху Валентина Петровича, доверительно шепнул: — Обиделся на нашего владыку, надеялся на орден… А меня вы не помните, я в девяносто седьмом кончал?

— Конечно, помню, — ответил Углев. Он вспомнил: Сима Попкин, над его фамилией издевались, ученик был средний, жалкий.

Подбежал Калачевский, он был возбужден, сверкая глазами, смотрел на свою жену, как читает она Петрония:

— Все-таки красавица, а? Вот она — актриса! Ей бы в театре работать!

Углев с мягкой привычной улыбкой кивнул. У Калачевских до сих пор не было детей, и трудно сказать, Эмма ли все откладывала возможность родить ребенка, или здесь было виновато чье-то нездоровье. В последние годы Калачевский резко постарел, лицо словно кошка оцарапала, глаза к вечеру красноватые. Учитель он неплохой, ростом высок — детям нравится, но то ли провинциальная скука его сломала, и он втайне пьет, то ли его вправду точит некая болезнь…

— Валентин Петрович, — вдруг негромко обратился к директору школы молча стоявший рядом Чалоев. — Хотел с вами на два слова.

— Слушаю вас.

Чалоев повернулся спиной к Калачевскому, к столу. Он, кстати, здесь не пил и не ел ничего, как и Углев.

— Я, Валентин Петрович, как говорится, внедрился, работать уже не мешают. Основываю благотворительную фирму. Не пойдете к нам одним из учредителей? Вы будете нам иногда помогать своими советами. А вообще, это больше представительская деятельность. Клянусь близкими, все в рамках закона. Будете получать… ну, раз в десять больше, чем в школе. Но вашей работе в школе наша совместная работа никак не помешает.

Валентин Петрович долго смотрел в его желтое лицо. Чем-то все же Чалоев отличается от шумной здешней братии. Прямым жестким взглядом, может быть. Эти-то больше ухмыляются. И все равно, стоит ли идти к нему, даже на пустяковую должность с хорошей зарплатой?

— А чем вы занимаетесь? Ну, чтобы я знал.

— В общем, торговля. А в частности… — человек с Кавказа помедлил. — Медицина.

«Медицина? Не наркотики ли? На днях представитель УВД области рассказывал по телевидению, как резко увеличился приток героина и гашиша из южных областей России. Но почему ты думаешь, что к этому непременно причастен Чалоев? С другой стороны, жил я без их денег, проживу и дальше. Увязнешь — ногу не вытащишь, как из ведра с дегтем».

И, улыбнувшись, Углев ответил:

— Боюсь, не получится.

— Да? Напрасно, — процедил Чалоев. — Я бы вас уберег.

— Уберег? — удивился Углев. — От кого?

— От всех, — ответил Чалоев и картинно отвернулся.

— Всем раздать свечи! — кричал Игорь из гроба, снова ложась с подожженной свечкой и с улыбкой глядя из гроба в небо.

Священник поднял высоко желтое пластмассовое ведерко со свечками и стал раздавать. Замигали, заиграли стрелками пламени зажигалки, народ разобрал горящие свечки. Взял, ухмыльнувшись, и Чалоев. Взял и, сам не понимая, зачем это делает, Углев. Толпа на минуту показалась совершенно серьезной. Может, вправду задумались о бренности жизни?

Но вот к плакальщице присоединились уже некие пьяные люди, среди них мясник с базара, барабанщик из оркестра с барабаном, Федя Калиткин, они вопили:

— Игоре-ек!.. Не уходи от нас!.. Возвращайся!..

— А вот и вернусь! — заорал Игорь и стал вылезать из гроба.

Углев, стоя в трех шагах, смотрел с чувством жути на этот деревянный огромный предмет — в таком же когда-нибудь будет и он лежать. Игорь поозирался, подошел к учителю и облапил.

— Валентин Петр-рович, все нормально! Выпьем?

Им подали два стакана, и они выпили: Валентин Петрович глотнул красного вина, а Игорь вновь хватил до дна водки. Как он не помрет от столь долгого пьянства? Молодость.

— А мы вас, Валентин Петрович, отселим за наши участки, — вдруг словно вспомнил Игорь, жуя бутерброд с черной икрой, которая сыпалась ему на пиджак из тонкой дорогой английской шерсти. — Этот домик сожжем, а вам построим лучше. Могу из мрамора.

— Зачем?

— Как зачем? Лучше будет, лучше. А тут корт для тенниса поставим. И вообще… не хотите вы дочь нашу, в натуре, замуж за вашего американского ученика… Если для этого надо золотую медаль, я нарисую.

«При чем тут золотая медаль, да и как можно? — хотел было спросить Углев. — Она же не тянет на золотую».

— Есть приемы, — Игорь продолжал жевать, как птенец, широко открывая рот с ослепительными острыми зубами. — Администрации города нужна головная боль? Нет. Обесточим завод, где директором работает зам мэра-хера. Больницу лишим воды. — Он заерзал и завизжал, словно его щекотали. — Снотворного в водоканал, усыпим город… устроим царство сна… вынем золотую шоколадку из сейфа и вручим! — и, заглядывая в глаза Углеву, вдруг совершенно, показалось, трезво и зло выпалил: — Шутка! Она должна поехать в Европу типа конкурентоспособной! У вас есть еще месяц, поняли?

26

«Знаешь, сегодня утром за чаем, глядя на старые ложечки, на стену, на раму окна, на обыденную нашу жизнь, я совершенно вдруг спокойно смирился с тем, что теперь уже скоро умру».

«Зачем?»

«Что зачем?! Спроси у кислорода, который сжигает все живое».

«Зачем смиряться, говорю. Гёте сказал: умирает тот, кто устает от жизни. Ты устал? Устал и от меня?»

«Во-первых, Гёте сказал не так. Умирает тот, кто боится дальше жить.

От тебя я устать никак не могу, я тебя люблю… ты это знаешь…»

«Ты мне это когда-то говорил».

«Но я когда стихи читаю, я же об этом говорю. Анненского, например…

Среди миров, в мерцании светил

Одной звезды я повторяю имя…»

«А как насчет страха?»

«Я насчет бессмысленности. Слишком мал процент удачи. Машина нового государства пережевывает с хрустом…»

«У нас есть государство?»

«Я и говорю. Воровская малина под флагами демократии. Им образованная молодежь не нужна, ибо редкий случай — наши воры под покровительством иных государств».

«Но солнце всходит и заходит…»

«Надеешься, что жизнь победит, как трава из-под асфальта? А если нас превратили в сырьевой придаток Запада, если к нам везут отработанную атомную грязь… отравленная нация перестает воспроизводить себя. Нас через десять лет будет на десять миллионов меньше. И дальше по геометрической прогрессии».

«И что же теперь, ложиться, закрывать глаза?»

«Я работаю».

«Но с такой кислой миной нельзя работать!

Сотри случайные черты —

И ты увидишь — мир прекрасен!

Кого убедишь? И есть же вокруг еще божьи творенья. Птицы, деревья, пчелы… рыбы…»

«Львы. Так у Чехова?»

«Да, да! Их тоже предадим?»

«Без нас они выживут!»

«На выжженной нами земле? Сразу исчезнут. Мы что, как тот Геббельс, что, кроме себя, и жену, и малых детей отравил?»

«Всех жалко, Маша. А нас, пытающихся новое поколение образовать, еще жальче… Живем химерами, странными надеждами…»

«Но, Валя, что-то меняется! Уже пишут, что остановят поток новых учебников…»

«Старый учебник Щербы по русскому языку не переиздадут. И алгебру Киселева. А вот в Израиле именно по этому учебнику учат детей.

Потому что там государство — для себя».

«Я как историк никогда не поверю, чтобы у нас наверху не осталось ни одного, хотя бы тайного патриота. Россия и не через такие унижения и разор проходила!»

«На это надеяться — все равно что в Бога верить».

«А ты не веришь?»

«И верю, и не верю. Хоть и крестила мама. Столько пудов яда выпить…»

«Но водкой этот яд из крови не выведешь. Не пей больше».

«А я пью?»

«После таких разговоров ты начинаешь тихонько прикладываться…»

«Нету денег, Маша».

«И слава богу. И давай… давай, мой дорогой, держись… У тебя есть десяток умных, талантливых, непродажных учеников?»

«Десяток? Да уж наверно».

«Это очень много. И я думаю, у других хороших учителей России тоже найдется по десятку. Кто-то из великих говорил: достаточно десятка гениальных храбрецов… Ай-ай-ай, сзади никого нету? Я ничего не говорила! Лучше прочти мне что-нибудь».

«Я к ней вошел в полночный час.

Она спала, — луна сияла

В ее окно, — и одеяла

Светился спущенный атлас.

Она лежала на спине,

Нагие раздвоивши груди, —

И тихо, как вода в сосуде,

Стояла жизнь ее во сне».

«Дай вытру тебе слезки. Не знаю, как ты, а я тебя люблю».

Вечные эти их разговоры, часто вслух, а иной раз и молча…

27

Кроме «Словаря местной публики», на коем подчас разговаривают новые темные власти России, Углев собирал, правда бессистемно и лишь время от времени, словарь местного крестьянского говора. Эту затею поддержал один из лучших его выпускников, биофизик профессор Сережа Ворфоломеев, к которому несколько лет назад Углев заглянул в гости по случаю приезда в Новосибирск на конференцию учителей. Сам Сережа только что вернулся из Лондона, где читал в двух университетах лекции по экосистемам.

На квартире у Сережи вся прихожая и кабинет по стенам в несколько этажей заставлены книгами, но что это за книги? Тимирязев, изданный в начале ХХ века, Дарвин в тряпичной обложке с облупившимися бронзовыми буковками на корешке, Вернадский, Вильямс, И. Шкловский, современные издания философов России: Соловьева, Бердяева, Ильина… рефераты, монографии — метровыми слоями… и снова труды ученых: Тимофеева-Ресовского, Шредингера, Медникова… а где же художественная литература?

— Вот, — с иронической улыбкой (это у него защитная реакция) кивнул Сережа на пару полок прямо над рабочим столом. И Углев увидел томики писателей, которых в свое время прозвали «деревенщиками»: Абрамова, Астафьева, Белова, Личутина, Распутина… несколько сборничков поэтов: Рубцова, Цветаевой, Мандельштама… и снова книги певцов деревни:

«Лад», «Последний поклон», «Прощание с Матёрой»…

— У физиков еще более узок интерес, — хмыкнул Сережа.

— В каком смысле?

— Ближе к пшану, — весело сломал слово профессор. — У меня хоть Трифонов стоит.

А где же писатели, казалось бы, более близкие языком, сюжетами современному ученому? Где Аксенов, Гранин, Солженицын, черт побери?

Но поговорить не удалось: распорядок работы на конференции был очень плотный, едва успели выпить по рюмочке настойки, и Сережа отправил своего учителя по назначению на служебной машине.

Уже вернувшись в Сиречь, Углев часто задумывался, почему, в самом деле, для интеллигенции, такой изысканной, как Ворфоломеев, сегодня ближе не книги о физиках, например, или диссидентах — а ведь еще недавно!.. но — о сельской жизни. По закону маятника, после двадцатилетнего забвения, — новая мода? А не потому ли, что, если даже ты, физик, математик, родился в городе, у тебя деды и бабушки оттуда, из деревни? И когда видишь эти повести со слегка выспренними, назидательными названиями, что-то все же сладостно точит душу? И, глядя мексиканские и бразильские сериалы по ТВ с музыкой и сентиментальными страстями, вспоминаешь наших «Кубанских казаков», над которыми еще вчера смеялся, а сегодня иными глазами оцениваешь? Да, сказка, сказка, рожденная нищим советским народом, который, однако, не успел забыть общинной жизни до революции, с церковью, песнями, обрядами, с высокой нравственностью…

Недавно было так: из родного углевского села в Сиречь приехали бывшие соседи Пименовы, вернее, их старшая дочь Вера Ивановна с внуками — Эдвардом и Эмилией (да-с, такие имена!). Прежде чем Валентин Петрович поднатаскал детей по физике и литературе и помог поступить в железнодорожный техникум, земляки пожили у него неделю.

Вечерами Валентин Петрович выпытывал, волнуясь, новости о своей матери-старушке, об однокашниках, а когда с Верой Ивановной выпили привезенной ею самогонки, попросил спеть пару песен, какие пели они в детстве-юности. Вера, лицом белесая, как в муке, виновато моргала и, кроме песен Пахмутовой, ничего не могла вспомнить. И пришлось ему самому, Валентину Петровичу, затянуть и «Бродягу», и «Сронила колечко», и что-то еще.

— Ну, конечно, вы ученый, вы помните, — слегка сконфуженно объяснялась гостья.

Но разве дело в этом? Ведь и Сережа Ворфоломеев (а он Валентину Петровичу в дети годится) на прощание блеснул знанием очень хороших старинных песен… например, «За лесом солнце засияло, там черный ворон прокричал», или «В семье богатого купца росла-резвилась дочь Мария, одна лишь дочка у отца, всех красотой своей пленила», или вот еще (сам Валентин Петрович ее прежде всю не знал):

Я стояла-примечала,

Как река быстра течет,

Река быстра, река чиста,

Как у милого слеза.

Не прогневайся, друг милой,

Что я буду говорить.

«Ты родителев боишься,

Ты не хошь меня любить.

Я не вовсе девка глупа,

Не совсем я сирота.

Есь отец, и есь мать,

Есь и два брата-сокола,

Два вороные коня,

Два вороненькия,

Два черкацкия седла,

Два булатные ножа.

Уж я этими ножами

Буду миленка терзать —

Ты рассукин сын-мошинник!

На дорожке догоню,

На дорожке догоню,

Твое тело испорю,

С твово бела тела

Пирожков я напечу,

С твоей алой крови

Я наливочку сварю,

Из твоих костей-суставов

Кроваточку сделаю!»

Какая страстная и грозная песенка брошенной девицы!

…

Наверное, во всех нас, не потерявших память, некая труднообъяснимая общая вина перед деревней… Валентин Петрович перебирал давние блокнотики и тетради. Сжечь или в местный краеведческий музей отдать? Нарисуют номер и сунут в угол, а там мыши съедят…

Да, Углев записывал слова не только темных новых хозяев жизни. Вот он, «Словарь добрых людей» — за вычетом общеизвестных слов.

А.

Ажирб а сник — равнодушный человек. От слов «жир» и «басни», «баять»? Тяжеловатое слово, но меткое.

Аклев у шка — уголок для цыплят. От слова «клевать».

Алё — пойдемте. То же, что айда. Алё домой. Не от телефонного же «алло»? Тогда это уже знак порчи языка.

Ал ы ря — врыльник, врун. (Позже нашел это слово и у Даля — означает фигляр, обманщик.)

Анал а ди — потом. Как наладим? Как сделаем дело?

Ан я ш — да. Странное слово! Не угро-финских ли корней? Проверить.

Ап о рхлый — плохой, паршивый. Замечательное слово! Тут и пошлый, и пухлый, и тухлый… все слилось в одном.

Ар о шки — печеный хлеб. От слова «рожь».

Б.

Баг а н — деревянные колодки, надевают на передние ноги коров, чтобы далеко не ушли. Баганить — спутывать ноги животным. (А вот у Даля иначе: баган — злой дух. Баган задушил овцу.)

Б а енка — баня. Потрясающе! И помыться, и поболтать, побаять.

Баз а н — рёва, капризный ребенок. Отсюда и базлать. Возникновение: баз — постройка для скота, а они всегда ревут.

Бараб а — пересуды. Звукоподражательное — от пустого говора женщин?

Но барабаться — барахтаться в воде. Что в корне? У Даля барабать — совсем о другом: разрывать, копаться в чем-то. Барабала — грабитель.

Басал а й — плохой человек. Баский — красивый, лай (лайяй) — от недоброго. Басливый недаром означает врун.

Безл я двый — тщедушный, хилый. (Хотя можно вычеркнуть — слово есть у Даля. Да почти всё есть у Даля!)

Без о тходя — не выходя, не удаляясь. У Даля этого слова нет!

…

За два месяца воспитать Ксению? Но это же безнадежный случай! Чтобы узнать более или менее хорошо литературу, нужны годы. А уж для того, чтобы грамотно и метко изъясняться, нужно многие годы следить за своей речью, мысли свои шлифовать… все оттенки русского говора впитать… Это же не то что взять да запомнить, какой вилкой что кушать.

«Нет, я откажусь».

И когда к нему явилась Ксения с обиженной мордочкой и с порога едва ли не с вызовом пролепетала:

— Папа говорит, вы меня можете отослать к Алексею с рекомендательным письмом? — Углев пораженно отметил: «Все же я раньше думал об этих господах лучше. Неужели ничего не понимают?»

— Нет, — ответил без привычной улыбки Углев, — нет, барышня. Если бы я специально вами занимался хотя бы с седьмого класса… Нет.

— Тогда я пойду, — кажется, с облегчением молвила девица и поволоклась, гремя огромными каблуками, прочь из деревянного бедного домика.

«Слава богу… Кажется, освободился». Углев после того единственного случая с подношением денег в бане больше ни рубля у Ченцовых не брал. И теперь со спокойной совестью мог заняться своими мыслями. И без Ксении на душе было тошно. Надо сказать, ложные похороны, состоявшиеся на берегу Сиречи, и то, что на них присутствовал пусть и привезенный почти насильно начальником горУВД Углев, у многих людей в городе вызвали изумление и досаду, а у Маши — слезы.

— Как ты мог пить с этими бандитами? — восклицала она, всплескивая по давней привычке учительницы руками. — С этой шушерой? Ты, заслуженный учитель РСФСР… многие тебя уважают… что они теперь подумают? Что нас купила эта шайка?

Углев огорчился. Зачем же бросаться словами? На берегу было много людей, которых никак не назовешь бандитами, и ни в какую шайку они не входят. Просто и зеваки пришли, праздный народ, бомжи, молодежь.

Кто же откажется от бесплатного спектакля с едой и выпивкой?

— И сколько тебе заплатили?

— Кто? Зачем?

— Я слышала: кто хорошо плакал, давали по пятьдесят долларов.

— Я не плакал. Наверное, это было уже без меня.

— Я бы поплакала всласть, если бы этого Игоря и всю эту мафию на самом деле прибил какой-нибудь метеорит.

К сожалению, мы всю жизнь точно так, как Маша, судим с максималистской точки зрения, применяя преувеличенные оценки. Если премьер-министр все время улыбается, значит, недалекий человек. Если местный прокурор был распорядителем ложных похорон Ченцова, значит, он и есть тут главный мафиози. А доказано ли, что все прочие из их тесной компании — Толик, загадочный Чалоев, да и сам Ченцов, — мафиози? Кто это может сказать определенно? Ну, торгуют, ну, химичат. А кто сейчас не торгует, не химичит?

Ченцов запил, видимо, еще с Иркутска, где его диссертацию зарубили, и, вернувшись в Сиречь, продолжал бушевать. И уже ясно, что по вине именно Углева в его бедной голове стрельнула мысль: возьму да устрою, как Тримальхион в древнем Риме. Сейчас-то небось отрезвел и снова занялся делами. На днях Углев видел его: Игорь ехал, сам за рулем, в новом темно-синем, как слива, джипе.

А что до его дочери, Углев сделал все возможное. При его поощрении она все-таки прочитала треть рекомендованных книг и, можно надеяться, что-то запомнила. Но этого мало, мало! Она должна ЖЕЛАТЬ самообразовываться. Страстно желать. Учиться логике, учиться вниманию, да и благородным манерам не помешало бы. Ничего этого пока нет. И уж, конечно, дикая надежда Ченцовых выдать ее замуж за знаменитого земляка из Сиречи не осуществима никогда. И вообще, что за бред пришел им в голову?! Алексей Иконников слишком умен и талантлив, чтобы подвешивать себе на локоть посредственность. Да и некогда ему. На днях прислал письмо с московским штемпелем — видимо, привезли из Штатов и бросили уже в ящик российской почты. Алексей пишет: «Дорогой Валентин Петрович! В Вашем имени для меня странно соединились два славных имени России — Распутина и Астафьева… я не шучу, здесь вдали все воспринимаешь обостренно, на грани шизофрении.

Когда уезжал, был туп как валенок, но уже тогда Вы внушили мне помнить „молитву“ Пушкина… я ее часто повторяю, и она мне здесь очень помогает… бывает же, и голова закружится… а Кузьма Иванович — тоже знает, что говорит, — сказал на прощание: „Вот Россия рвется изо всех сил купить новейшие технологии Запада, а ты уверен, что, если война, в этой электронике что-нибудь против нас не сыграет?“ Я надменно захохотал, как мерин. А сейчас думаю: элементарно!

Минобороны США и Гейтс за хорошие деньги вполне могли договориться.

Вот так, имею вид на жительство, а сам чувствую себя разорванным… чуть не шпионом… вернуться бы — да некуда… у нас ТАКИХ условий для работы нет. На прощание о чем хотел попросить. Не ругайтесь с Кузьмой Ивановичем. Он добрый старик. Изломанный, как весь наш народ, скрученный до смолы, до черной матерщины. Но добрый, как вы.

Он очень талантливый учитель. А вы — самый-самый талантливый.

Обнимаю и не прощаюсь. Алексей».

Но что значит талантливый? Всегда ли Углев делал все возможное, чтобы вызволить из детишек талант? Поток традиционного школьного образования, как жидкий бетон по желобу, тащил и его за собой, несмотря на его сопротивление, на остроумные попытки иной раз «взлететь». (В конце концов, того же Алешу, робкого заику-семиклассника, именно он ПЕРВЫМ выделил и одарил всем, чем мог.) Но почему же, почему МНОГИЕ, если не все, к десятому классу становятся менее интересны, чем были в младших классах? Да потому, что школа через своих учителей гасит в них все оригинальное, странное. В конце концов, с ними работает не один только Углев…

Но тогда что же получается? Они так дурно работают, а ты, «гениальный» одиночка, в стороне? Но ты же директор! Ты лидер! Ты же СОГЛАСИЛСЯ пойти на эту должность! Может быть, в этом и была твоя ошибка? Как одиночка ты мог изумлять, вдохновлять детей… а как капитан на мостике? При твоем-то мягком характере и вечно ноющем сердце…

Тебя могут любить ЧИТАЮЩИЕ, НЕЖНЫЕ дети. А вот как быть с теми, что желают на простынях с крыш прыгать, костры жечь огромные в тайге и через них бегать, подражая индейцам? Как быть с тем фактом, что каждый год из детишек только твоей школы двое, а то и трое попадают в тюрьму? Нынче — трое. Как упредить их тягу к опасному? Предложил водить их на экскурсии в зону, и милиция поддержала — так нет, восстали родители. «Они там плохому научатся». Там бы они увидели стриженых, бледных ровесников, может быть, страх бы заполз в сердце?..

А один способный мальчик из пьющей семьи недоучился, второй год в психбольнице, шлет послания в стихах императору Вселенной, копия — президенту страны, копия — В. П. Углеву:

Явись и нажми нужную кнопку!

Чтобы включилась совесть масс!

Огрей ремнем железную попку!

Каждый чиновник — это мразь!

В глаза им вверни синие лампочки! — и т. д.

Нет, сегодня нужны молодые учителя! Чтобы их полюбили совсем юные детишки, как любили тебя сто лет назад. Но, во-первых, где их взять?

Они не хотят сюда — ни из Иркутска, ни из Читы не едут. А уж на должность директора… Даже честолюбивый Калачевский за сердце хватается: «Нет, нет, нет!» Каждый день приходится тянуть этот воз на скрипучих колесах: доставать уголь или хотя бы дрова, клянчить квартиры, пытаться купить для школы новые окна, двери, парты, химреактивы, компьютеры, измерительные приборы, телекамеры… да мало ли что необходимо? И для этого ты должен улыбаться, смиренно гнуть выю перед главой города, бывшим секретарем горкома, чтобы он дал сигнал своим службам — поддержать лучшую школу. Но стоит год помариновать школу — и она из лучшей превратится в никакую!

А опасность такая есть. Уже сейчас, после того, как Игорь завалил диссертацию да еще про свою дочь понял: не получается, Валентин Петрович начал ощущать холодок СО ВСЕХ СТОРОН. Звонил в гороно — заведующая сказалась сильно занятой. Кстати, она тоже там была, на ложных похоронах, — стояла в огромных темных очках, как будто ее не узнают, и хохотала, разинув широкий красный рот, как арбузный вырез.

Напросился Углев к руководству банка «Европа-Сибирь», его принять приняли, даже чаем с лимоном угостили, но управляющий, Антон Вельц, один из его выпускников, очень красивый малый, белокурый, прямо ариец, бывший комсомольский вождь города, сослался на финансовые трудности, возникшие по вине московских демократов, и в кредите школе отказал. А еще недавно по телевидению хвастался, что поддерживает культуру и образование, в частности, помог газете «Бомба» организовать экспедицию в глубокие карстовые страшные пещеры, где будто бы обитает некое чудовище размером с паровоз…

Может быть, городская элита так взъярилась после того, как Углев сказал на открытии выставки народного творчества в музее:

— Рад, что сюда хоть кто-то пришел. Позабыли мы историю нашу, обычаи наши, языка уже своего не знаем… да и похоронить друг друга не умеем… — При этих словах люди понимающе рассмеялись.

Наверное, напрасно он это сказал.

Холодок и холодок — ладно бы. Но эти люди признают только один расклад: либо ты с нами, либо ты против нас. И просто так они не отстают. Они должны получить удовлетворение или, как они теперь выражаются, должны оттянуться по полной программе.

28

И они пришли в субботу к нему на дачу. Взошли, громко топоча, по деревянной лестнице и постучались, когда он сидел один перед горящим камином и читал Лотмана. И попутно листал комментарии Набокова к «Евгению Онегину». И еще взглядывал на строчки одного из самых дивных сонетов Шекспира (116):

Не думаю, что истинной любви

преградой будут эти передряги.

Ей не к лицу кривляния шута

у трона Времени: векам на зависть

она дойдет до Страшного суда,

не изменяя и не изменяясь.

А если это ложь, — я не поэт

И правды в мире не было и нет.

Была суббота, он намеревался остаться тут ночевать, Мария обещала прийти утром, сегодня прибирается в квартире. Он ей обязательно хотел прочесть эти стихи.

— Кто там? Проходите.

И они предстали на пороге: тяжело дышащие Игорь Ченцов и младший Калиткин. За ними явился Толик. У первых двоих лица красные, глаза бегают. Толик, напротив, войдя, зевнул.

— Чё делаем, Петрович? — спросил милиционер. Он был, как и все они, в серо-зеленой охотничьей куртке, в пятнистых штанах, в сапожках.

Только если на головах Игоря и Толика красовались модные шерстяные шапочки с помпончиками, то у Федора горделиво высилась милицейская фуражка с кокардой.

— Сижу, читаю. — Углев поднялся. — Здравствуйте, господа.

— Здрасьте, — пробормотал Ченцов, шмыгая носом, проходя мимо и заглядывая в маленькую комнатку, где спальня у Углевых. Видимо, хотел удостовериться, что там никого. — А вы не забыли: у вас сегодня именины?

— Какие именины? — Углев поморщился, от гостей несло застарелым перегаром и куревом. — Валентин… Не помню.

— Точно, — бодро закивал младший Калиткин. — Мы вас поздравить.

Съездим на вечернюю зорьку… глухаря подцелим, у костра посидим.

Тугунков пожарим.

Что-то недоброе и малопонятное было во всем этом. Надо было бы Валентину Петровичу сказать: пошли вон, праздные мальчишки, я занят… а он пожал плечами. И поехал. Почему поехал? Сидел в «тойоте» (интересно, на какую «зорьку» можно проехать по тайге на «тойоте»?) и чувствовал себя обреченным. И почему, почему не вылез вон, когда остановились перед красным светофором? Наверное, потому что устал, страшно устал от всего. И, сам того не осознавая, решил искусить судьбу. «Что бы ни случилось, я не должен показать этой пацанве, что я чего-то боюсь». Интересно, что они задумали? Можно и спросить:

— А куда направляемся?

— В лес, за Красную гору. Там птиц много.

— За Красной горой? Там же туннель грохочет…

Толик и младший Калиткин переглянулись. Игорь вел машину, насупленный, сгорбленный, показался вдруг каким-то маленьким. Что с ними происходит? Надо бы Марии на всякий случай позвонить. Уж, наверное, позволят? Или скажут, что сотовых телефонов с собой не взяли?

— Звоните, — помедлив, разрешил Толик и дал ему трубку.

Коли разрешили, это уже лучше.

— Маша, я с нашими соседями за Красную гору поехал, — прокричал в трубку Углев. — К утру вернемся. Жди. — Он не мог позволить себе под цепкими взглядами этих людей никакой слабинки. Мог бы намекнуть жене, что в опасности, но зачем? Только встревожишь ее. А помочь она ничем не сможет.

Машина проскочила переезд у вокзала, миновала бараки и, пройдя гнилую березовую рощу, перед Красной горой остановилась.

— Объезжать ее, два часа терять. Мы напрямик, — буркнул Толик и снова зевнул.

Углев увидел: на рельсах стоит дрезина с прицепом, на мотоциклетном сиденье дрезины курит незнакомый парень, также в пятнистой одежде-афганке. Узнав учителя, вскочил, просиял:

— Валентин Петрович, здрасьте! А я Савостин, учился у вас в девяностых.

Углев смутно помнил его. Кажется, неплохой паренек. И то слава богу.

Вчетвером погрузились на прицеп, и парень повел дрезину прямо в арку тоннеля. Углев только сейчас заметил, что «охотники» никаких припасов с собой не взяли. И неприятный холодок вновь побежал по спине: как это можно, прямо в тоннель? А вдруг поезд навстречу. Но эти люди, видимо, знают расписание поездов.

Внутри гигантской сквозной рукотворной пещеры холодно, как в погребе, и темно — лишь через каждые сто или меньше метров светит желтая лампочка. И время от времени справа и слева выскакивают угрюмые ниши, в которых плашмя лежат черные шпалы. Дрезина неслышно идет на электротяге, в ногах у водителя стоят аккумуляторы, и только ощущаешь, как время от времени щелкают под колесами стыки рельсов.

— Стой, — скомандовал Толик. Платформа мягко остановилась. Стало совсем тихо под сводами тоннеля. — Говори, Игорек.

Игорь обернулся, лицо мокрое, словно он вспотел, без улыбки долго смотрел на учителя.

— Я что хотел сказать вам, Валентин Петрович. Мы передумали вас перевозить, пусть ваша дача стоит. Но мы не любим, когда над нами смеются. Мы сами тоже люди смелые, но до черты. Где ваша черта, Валентин Петрович?

«Они пьяны, и они убийцы», — вдруг подумал Углев. И пожалел, что поехал с ними.

— Мы сейчас в середине тоннеля, — шмыгнул носом Игорь. — Скоро поезд пойдет нам в спину. Вы сейчас сойдете. Если согласны пахать на нас, уважать — мы вас подсадим. Если нет — быстро без вас уходим вперед.

— А разве я вам не помогал? — голос у Валентина Петровича все же дрогнул: «Ты уж держись, старик».

Углев повторил более твердо:

— Разве я вам не помогал, Игорь Владимирович?

— Ты бы научил нас, дед, красивым словам, — встрял младший Калиткин.

— Погоди, — отмахнулся Ченцов. — Валентин Петрович, ваш Лёха вас уважает? — Он дрожал, как в лихорадке.

— Да, — отвечал старик, уже догадываясь, о чем еще раз попросит Ченцов.

— Пожените мою Ксюшу с ним — век буду ваш раб божий, — он напряженно смотрел в глаза Углеву. — Поедьте с ней. На дорогу до Штатов я дам денег. Да и на потом.

«Они с ума тут посходили от водки и вседозволенности. Пообещать можно все что угодно… но ведь должен я уважать себя. А обидеть не посмеют».

— Не получится, — мягко отвечал старик. — У него невеста.

— А вот это туфта, — оборвал младший Калиткин, натягивая поглубже фуражку. — На днях в газете писали: холостой, одинокий.

Все помолчали.

— Ясно, — как бы весело заключил Игорь. — Не обижайтесь, Валентин Петрович.

— Доброй прогулки, — поддакнул Калиткин.

Толик молча кивнул Углеву в сторону — надо сходить. Валентин Петрович помедлил (вдруг все-таки шутят?) и ступил на пахнущие мазутом шпалы, на каменную землю. И посмотрел назад, в сторону города, в черную дыру. Дрезина все еще стояла рядом.

«Или уж пообещать? Наверное, проверяют характер. Оставить не посмеют».

— Прощайте, — произнес Углев.

Дрезина медленно, потом все быстрее покатила дальше. С какой стороны, говорили они, придет поезд? Со стороны города. И с той, и с этой стороны — темно. И туда, и туда почти километр сквозь гранитные толщи.

Что ж. И Углев быстро зашагал назад, к городу. В конце концов, увидит же он издалека фару поезда — отскочит в нишу. Жаль только, они нечасто попадаются, эти ниши, но, если встать плотно спиной к камню, может быть, и вне ниши не заденет? Хотя, конечно, малоприятно и опасно…

И вот впереди, вдали что-то мягко постукивает… стрекот нарастает…

«Да что со мной, как будто сплю?!» Углев, делая огромные шаги, проскакал вперед — нету ниши, назад, еще назад — и вот спасительное углубление. О, что это?! Там кто-то стоит, весь черный, поблескивая глазами… больно толкнул старика, и Валентин Петрович, потеряв равновесие, упал на рельсы.

А грохот колес все ближе, и уже виден слабый свет, но еще не прямой, рассеянный — за плавным поворотом… видимо, до поезда метров триста-четыреста… Углев, подтянув размозженную рельсом ногу, вскочил и побежал прочь от поезда, в ту сторону, куда уехала дрезина.

Кажется, там была слева ниша. Но что это? И там кто-то стоит! Они что, решили поиграть им, как мячом, пока его не зарежет поезд?

— Гады!.. — пробормотал Углев и, дрожа, раскинул руки и прижался к стене. Черт побери, его не должно задеть. Но вот к нему с обеих сторон движутся две рослые фигуры в темных масках… идиоты, чулки надели, что ли? Судя по походке, подростки. Уж не сыновья ли уважаемых бизнесменов?

— Андрей! — крикнул и сорвал голос Углев. — Я узнал тебя! В городе знают, кто меня повез. Смотрите, мальчики…

Подростки сбавили шаг, но не потому, что услышали слова Углева, а только потому, что торопиться им было незачем: старик никуда не сбежит.

И вот они вспыхнули, ослепительные вдали три фары. И нарастает грохот, топот, хохот…

Это я, люди. Слушайте меня, люди. Слушайте меня, неизвестного вам.

Но послушайте, послушайте человека, я давно хотел обратиться к вам.

То, о чем я скажу вам, я выстрадал.

Я не спал дни и ночи, не ел, не пил… и я — принес вам на сухом языке эту страшную истину.

Остановитесь, люди! Все, все остановитесь!

Звезды не могут остановиться, а вы остановитесь!

Углев увидел, как тот, что бежал со стороны идущего поезда, инстинктивно посторонился и потому дал учителю мгновенную возможность — Углев бросился, подволакивая ногу, прямо на свет, на движущееся железо, и рухнул плашмя, ничком, между рельсами, мысленно моля бога, чтобы перед мчащимся тепловозом не висел до самого низу железный скребок от снега — катнет и раздробит в минуту.

Вы молите вас научить красноречью.

Но что же такое есть красноречье, если не знать истины?

И я вам ее скажу: вы смертны, люди живые.

Вы смертны, люди, и об этом вспомните, глядя сейчас на меня.

И если вы поняли эту истину, я повторю вам слова Учителя, который куда выше всех нас. Хотя бы потому, что он на кресте.

Но, кажется, повезло?! Покуда, покуда везет… чудовище, воняя и хохоча, несется скачками над ним… то светло, то темно… и долго, долго… Углеву показалось, что это уже сон, бред… что он давно это испытывал… и сейчас может спокойно подняться и пойти прочь… Но нет, железнодорожный состав длинный… искрами и ледяным холодом окатывает… готовый сдвинуть легкого старика с места, как пушинку…

Поэтому за первою истиной движется истина вторая.

Она куда важнее, потому что она о бессмертии.

Пусть не тела, не пальцев, не глаз, не ресниц… она о бессмертье души.

Так он сказал, словно предвидя прощание, самым близким своим друзьям.

Грохочет, вытягиваясь, горгочет, как пьяная толпа, хохочет во все жерло тоннеля поезд… содрогает гранитные толщи… когда же, когда пронесется этот ужас?

И он сказал, отверзши уста свои:

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Это про нас.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

И это про нас.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

И это, и это про нас.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут…

Чудовище несется над ним, каждую секунду готовое вонзить в сухопарое тело человека свисающий стальной коготь, обдавая гнусным дыханием своим и пронизывая до пят все живое рычанием утробным своим…

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Да!

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

Да, да!

Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?

Вы — свет мира.

Господи, какое же оно огромное, это стелющееся, со страшной силой несущееся над маленьким человечком железное одеяло, это клокочущее, пляшущее, топочущее всеми чугунными лапами чудовище…

Вы слышали, что сказано было еще в древности: не убивай.

Вы слышали, что было сказано: не прелюбодействуй…

Вы слышали, было сказано: око за око, зуб за зуб…

А он сказал: не противься злому.

Вы слышали, было сказано: люби ближнего свое и ненавидь врага твое.

А он сказал: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, молитесь за обижающих и гонящих вас…

Неужто так? Наверное, так, люди! Слышите?

— Фиу… трук-тук-тук-ту-у-у-у!.. — Свобода! Унесся, унесся, утянулся, улетел прочь железный дракон!.. Вон он вдали мигнул красным фонариком на чушуйчатом хвосте…

Валентин Петрович лежал между рельсами на шпалах, как раздавленный.

Не было сил встать. Да и не хотел он вставать, зачем еще искушать судьбу? Если эти люди пожелали его смерти, они, увидев, что не шевелится, постараются побыстрее исчезнуть. Если же они хотели лишь попугать, они все равно побоятся сейчас подойти и поглядеть на него: а вдруг мертв? И им отвечать придется. Нет, нет, они должны убежать прочь.

И точно: как страусы, высоко вскидывая ноги, подростки обошли лежащего человека и побежали вон от города, в сторону тайги, где на выходе из тоннеля их, видимо, ждет дрезина со взрослыми людьми…

Минут через десять или полчаса Валентин Петрович медленно поднялся.

Мучительно болело колено и ныл правый локоть — дай бог, если не перебил кость при ударе об край рельса.

Сам не веря своему избавлению, Валентин Петрович перекрестился и, слепо сутулясь, попадая ногами то на шпалу, то между шпал, побрел в сторону города. Идти предстояло с километр по этому тоннелю. А что, если никакого поезда в ближайшее время не ожидается и эти господа на дрезине нагонят его? Пусть нагоняют. Он даже не обернется.

29

И он приволокся домой за полночь. Маша не спала. Увидев его на пороге, грязного, с кровавым синяком на скуле, охнула и отступила.

— Что с тобой?!

— Я не пил, — промычал, пытаясь пошутить, Углев. — Мы в лесу заблудились, машина — бум о дерево. Я должен позвонить.

— Сначала умойся… — воскликнула Маша, плача и осторожно целуя его. — Может быть заражение… давай я тебе йодом…

Уговорила. Выйдя наконец с насильной улыбкой из ванной (саднило в ноге), он в халате подсел к телефону.

— Куда?.. — зашептала Маша. — Два часа ночи!

— Ничего. Мне Игоря Ченцова, — попросил Углев, трубку сняла то ли Татьяна, то ли Ксения, похожие голоса. — Это Валентин Петрович звонит. Игорь Владимирович?

— Слуш-ш… — ответил Ченцов. — Кому не спится в ночь глухую?

Слышно было, как играет музыка. А Игорь был явно нетрезв.

— Я напишу письмо Алеше, и она полетит. Вас это устроит?

«Алеша сразу поймет, что это за подарок, — лихорадочно думал Углев.

— И простит, простит меня… Пристроит где-нибудь… а может, и глаза ей откроет, что благородней самой пробиваться. А потом позвоню ему, чтобы уговорил ее, чтобы она уговорила родителей уехать туда… чем меньше их здесь останется, тем больше кислорода…»

— Уже не надо, — процедил Ченцов. — Дядя Кузя едет с ней туда. Есть еще вопросы?

— Нет. Но если… еще раз… — Валентин Петрович нажал на эти слова и задохнулся. Однако, перехватив недоуменный взгляд жены, продолжил ровно, как будто и не менял мысли: — я в Москву… что стреляем глухарей, где нельзя… у меня выпускник, генерал… тут же прилетит.

— Понял, — ответил небрежным тоном Игорь и отключил телефон.

Положив трубку, Валентин Петрович медленно обернулся к жене. Потер лицо — у него лицо горело.

— Ты меня разлюбишь. Ты видела, как я сломался. Как последний сучок.

Маша посмотрела на него и обняла. Так обнимают ребенка.

— Только не плачь, Машуля.

— А я плачу?

— Честно?

— Только не ври мне больше. Я же тебя люблю: если врешь, у меня в сердце ниточки рвутся. И скоро все порвутся, как на старой варежке.

— А сама мне никогда не врешь?

Мария приблизила лицо, как слепая. Как он любил это скуластое бледное личико, эти наивные светлые очи, ее голос-шепот, каким она читала ему в дождливые или зимние вечера любимые стихи или отчитывалась о сделанном за минувший день.

— Я врать никак не могу.

— Почему?

— Я же тебе рассказывала.

— Ничего не помню. Я уже ничего не помню. Как Волга впадает в Каспийское море, так Валька впадает в маразм.

— Мне дед мой, когда маленькой была и что-то наврала, так сказал: в голове у каждого человека есть коробочка… все, что врешь, туда складывается, и коробочка растет… и она может вылезти… Я, помню, долгое время с ужасом голову свою ощупывала, не вылезла ли коробочка.

Он ласково улыбнулся, закрывая глаза, как только ей улыбался.

— Какая ты еще молодая.

— Я?!

— О дева-роза, я в оковах…

Но не стыжусь твоих оков…

Так соловей в кустах лавровых,

Пернатый царь лесных певцов,

Близ розы гордой и прекрасной

В неволе сладостной живет

И нежно песни ей поет

Во мраке ночи сладострастной.

— Брось. Я уже стара.

— Ты… на шесть лет меня моложе!

— Милый, русская, бывшая советская женщина стареет быстрее, чем собака. — Она погладила его редеющие светлые волосы. — Валя, как тяжко жить в этом городе. Может, все-таки уедем на старости лет в деревню к твоей маме или к моим? Ведь и там можно создать хорошую школу.

Он тяжело вздохнул.

— Оставим им этот городок? Давай спать.

Она пошла стелить постель, он со смутной улыбкой смотрел на нее.

— Что глядишь так? Вспоминаешь лунный календарь? Сегодня все возможно.

«Да уж, после всего, что испытал…» Но телефонную вилку вынул из розетки.

Они и спали, и не спали. Как после долгой и недоброй разлуки, нежили и целовали друг друга, наслаждались друг другом. Стесняясь своего взгляда, он исподлобья разглядывал ее белое узкое тело — до миллиметра ему известное, родное, с бледным следом от резинки трусиков на бедре и этим малозаметным, но все же рубцом на правой груди — следствием почти неизбежной операции в ее возрасте при жизни в данной местности… Прижал к себе и зажмурился.

И все равно — не умели они, не могли забыть о своей работе.

— Детей возят на машинах в школы — страшно, — жалобно шептала Мария мужу в ухо. — Родители шантажируют. Один завучу нашему позвонил, тебе не передали, чтобы не травмировать: оставлю без света, если не дадите медаль моему сыну… Наши дети пишут в сочинениях: хотим быть, как Толик, потому что люди Толика ввертывают лампочки в подъездах и везде написано: «Лампочка Толика»…

«Так вот о каком Толике речь!» — наконец дошло до Валентина Петровича.

— Да еще часовых поставили возле двери Аллы Васильевны… Такой у нас теперь свой Тимур. Хочет стать депутатом.

Углев не отзывался, молчал. Не уснул же он? Мария приподнялась в постели — нет, лежит с открытыми глазами.

— Валя, а если генофонд истлел? И мы бесповоротно превратились в бандитскую нацию? Мы — белые чеченцы.

— Не говори так, — улыбнулся наконец в рассветных сумерках своей длинной учительской улыбкой Углев. — Мы не можем проиграть. Тридцать лет псу под хвост? Из-за этих… слабых заблудших людей? Нет. Да и Кузя… не верю… хотя… старость… Ладно, спи. Давай правда поспим…

Имеем мы право? Пусть другие шестерят.

Они забылись.

И уже было светло, когда Мария воскликнула:

— Валя! Ты знаешь, сколько на часах?

— Час вечности пробил на наших часах, — гундосо, слегка имитируя голос Ахматовой, проговорил, не открывая глаз, Углев. — Ну и что?

Уволю сегодня и тебя, и себя.

Впрочем, к своим урокам они в школу вполне успевали. Ах, о чем это они? Сегодня ж воскресенье. Валентин Петрович, прошлепав босыми ногами по линолеуму в ванную, побрился и, выйдя, удивился тишине.

Вспомнив наконец, что телефон отключен (воскресенье воскресеньем, но все же!), воткнул вилку в розетку — и телефон сразу же затрезвонил.

— Я слушаю, — привычно, очень негромко сказал в трубку Углев. И лицо его исказилось. — Что?! Кто?.. Когда?..

— Что-о там? — пропела из кухни жена. — Кофе сейчас бу-удет.

Ахматова, говорят, очень любила кофе.

Потемнев лицом, сгорбившись, Валентин Петрович продолжал слушать.

Жена выглянула.

— Что-нибудь в школе?

Он потерянно покачал головой, медленно положил трубку.

— Что? Что?! — выскочила к нему босая жена.

Он не мог и слова выговорить.

— Валя! Да что случилось-то?! В школе?

— На даче… — с трудом проговорил он. — Пьяный, конечно… Ох, дед, дед! РГД — Ченцовым за ограду… потом сам, в вагончике, из двустволки… Тех вроде бы не задело. — Углев отвернулся от жены, закрыл кулаками глаза. — Боже мой, Машенька! Хороший был дядька. Не захотел, не захотел… А теперь — хрен вам!.. тем более!.. Жизнь положу, но не согнете!.. курвы!.. гандоны сраные!.. мусора!.. властители лукавые!..

— Валечка, Валечка…

— Господи, все рождены были маленькими, хорошими… эти тоже могли стать людьми… Господи, в первый раз обращаюсь… Кончится это когда-нибудь или нет? Кончится или нет?

Мария шагнула к нему, они долго стояли, обнявшись, в углу квартиры, прислонясь к холодной пока еще трубе отопления. За пыльным окном с отколотым уголком стекла выстрелила выхлопной трубой машина. Вдали, за холмистой окраиной городка, при неярком, бегущем в тучах, рябом, как луна, осеннем солнце посверкивала излуками речка Сиречь, что по-русски означает всего лишь «то есть»… А что значит — «то есть»?

Что стоит после? Наверное, только то, что поставит сам человек?..

― ГОД ПРОВОКАЦИЙ ―

Повесть

1

Вечером по стеклянным тротуарам весеннего, с морозцем, Красносибирска брел, шатаясь и оскальзываясь, высокий молодой человек лет двадцати семи в распахнутом старом кожаном пальто, галстук крив, меховая кепка еле держится на затылке. Лицо белое, как сырой блин.

Но ошибся бы тот, кто презрительно скривил бы губы: пьяница!

Нет, молодой человек никак не был пьян. А если и выпил немного, то именно там, где ему сказали страшные слова и откуда он ушел. А выпил он воды из-под крана.

А сказала ему страшные слова молодая женщина, еще недавно принадлежавшая ему, а вот с сегодняшнего дня чужая, как все женщины, идущие сейчас мимо или замершие в автобусах. Совершенно чужая, до отвращения чужая со всеми ее резинками и нательными тряпками. Тем более чужая, что он мог бы и раньше догадаться о ее неверности. Но Никита глуп, как пробка, слеп, как зеркальный шкаф.

Покойный сосед-художник Алексей Иванович Деев говаривал ему с детским дробным смешком:

— Выше шнобель, разуй шнифты, — что в переводе с тюремного означало: выше нос, открой глаза. — Жизнь прекрасна, братишка, только иногда оглядывайся, не то трамвай наедет.

Дядя Леха всё на свете повидал, но дяди Лехи вот уж как полгода нету в живых, остался Никита один-одинешенек. В общежитии Вычислительного центра, где бытовали они с этим человеком дверь против двери, нету больше никого, с кем можно было бы откровенно поговорить.

Сосед слева — забулдыга по фамилии Хоботов. Хоть и хороший человек, и человек знающий, лаборант, сам будет говорить и не выслушает…

Соседи справа — молодожены Михалевы, которые все время, когда они дома, лежат в постели, радуются друг другу — видимо, срочно создают дитя, чтобы руководитель ВЦ помог им через ипотеку перебраться в отдельную квартиру. Здесь-то что за жилье — комната в одно окно да крохотная, как лифт, прихожая: дверь, умывальник, туалет, вешалка.

Прощай, дядя Леха. Плохо Никите. Увидел себя в зеркальной витрине — не поверил, что это он сам. А еще недавно друзья поражались: какое у него лицо всегда невозмутимое, будто из серого камня… будто Никита настолько уверен в себе, что его не то что комар, а и оса не заставит поморщиться. Это от отца, конечно: отец Никиты — хирург… хирург именно так и должен выглядеть. Только папа сейчас далеко, в своем Иркутске, и очень хорошо, что далеко…

И ведь какое показное благородство со стороны бывшей жены и ее теперешнего мужа! Лучше бы вела себя как последняя дрянь! Нет же, восхотела даже заплатить за часть своих нарядов, которые Никита покупал ей в последние полгода, когда она, как выясняется, уже изменяла ему, встречаясь с этим кривоносым и кривогубым майором.

Да, да, так и предложила, этаким ангельским голоском, растягивая слова, с улыбкой счастливой потаскухи, которую все любят:

— Я безу-умно виновата… я не смогла-а отказаться… а ты мне да-аришь и да-аришь… Вот шу-уба, которую я уже не должна-а была принима-ать от тебя… и брасле-ет с камнями… Ты не ду-умай, у нас есть деньги.

— Уходи! — простонал он ей и засмеялся от нелепости слова своего: дело в том, что и гостинка-то была записана на ее имя, из его же глупого благородства. Он в тот год потерял паспорт, и ему его восстанавливали. А поскольку надо было срочно приватизировать выкупленную Никитой площадь, записали на жену. Коллеги говорили Никите: напрасно так поступаешь, вдруг разойдетесь — и останешься ни с чем. Но Никита стоял на своем. А эти-то — еще благородней! Да-с!

Пообещали не претендовать на жилплощадь, пообещали немедленно переоформить на его имя, оплатив расходы по переоформлению.

И вот тут-то, этак небрежно, и заявила вчерашняя жена: я могу оплатить и часть своих нарядов, которые… когда ты еще… а я…

Он убежал прочь, они остались там, и ключ остался в двери. Они, наверное, прихватят ключ, чтобы никто не проник в квартирку Никиты — все-таки на столе электроника, компьютер наиновейший… Стало быть, Никите придется снова встречаться с ними, чтобы ПОПРОСИТЬ ключ? Может быть, догадается эта тварь в погонах отдать ключ любым соседям и записку оставят?

Как же я ненавижу твою румяную морду с кривым сплющенным носом, с кривыми губами и рыжими усиками твоими, моргающими, как морда мышки, ты, опер-супер! Как я ненавижу твой снисходительный взгляд. «Я жалею людей», — сказал ты в разговоре. Вот, дескать, почему после армии и пошел работать в милицию.

Мент поганый! Прав был дядя Леха: каждый второй милиционер — вымогатель, каждый третий — тайный маньяк в погонах.

Никита никогда ни о чем опрометчиво не судит, он доселе был человек степенный, в отца, но теперь-то согласился бы с дядей Лехой. Увы, нету больше старика на свете… лежит в сырой земле бывший зэк, художник, философ, мастер на все руки, за которого дрались все завлабы на ВЦ, упокоился под сваренным из стальных прутьев крестом на кладбище в двадцати километрах от города…

Крест сваривал Юра Пинтюхов, зачем-то оплел его проводом и свесил компьютерную «мышку». Наверно, пьян был… дескать, кто захочет, тот на связь с дядей Лехой выйдет…

В комнате у Никиты где-то валяется второй ключ от комнаты Деева.

Забыл отдать. Алексей Иванович просил подержать у себя на случай, если вдруг потеряет свой. А кому теперь отдавать? На ВЦ еще не решили, кто и когда вселится, да и вселится — непременно сменит замок…

— Прости! — рассказав сегодня о своей измене, буркнула красавица с рыжим наглым зачесом на лоб и обольстительными глазами, посверкивающими сквозь этот дождь волос, как у собачки. — Я все не решалась… Новый год… потом день Российской армии…

Жалела, стало быть. Сама после работы бегала к майору миловаться, а ему, Никите, говорила ночью, когда он хотел обнять ее, что плохо себя чувствует, устала с больными…

И вот настал этот день, когда словно небо с треском лопнуло, обнажив червивое красно-сизое нутро, и молодой человек остался одинок и шел теперь по морозной весенней улице, молча лия слезы, утирая их кожаным рукавом, на котором с краю наросла ледовая пленка.

Никиту едва не задавила иномарка. Выросла за спиной, замигала фарами, заорала сигналом, запищала тормозами, заюлила.

— Ты что?.. Уху ел???

Он отступил в сторону и снова тащился далее, как невменяемый. Его окликали и другие машины. Он переходил на тротуар и затем почему-то снова оказывался на середине улицы, на двойной белесой черте. Смерти искал?

Он не расслышал даже гула бетоновоза, который, окутавшись синим дымом, развернулся поперек дороги, чтобы не сбить молодого человека.

— Ты что??? Парень!!! — Водитель спрыгнул на асфальт, подбежал к странному пешеходу, но, глянув ему в лицо, что-то понял, сплюнул и полез снова в кабину. Только и добавил: — Иди в парк, сядь там, посиди.

Да, наверное, в совете шофера был резон. Там, среди черных деревьев, на мертвой каменной скамье, он одиноко посидит и что-то решит для себя. Да, да, посидит и что-то решит. Не папе же с мамой в Иркутск, в военный городок, звонить? Папа спокойно прилетит да и скальпелем майора зарежет. Шутка.

2

А ведь дядя Леха Деев что-то почувствовал в ней, когда Никита пригласил его на ужин и познакомил с женой.

Глядя, как быстро она и ловко раскладывает салат по тарелкам, ставит рюмки, режет хлеб, при этом не опуская взгляда на пальцы, а улыбаясь то гостю, то мужу, не забывая при этом и в зеркало взглянуть, а то и на экран включенного телевизора, гость только давился старческим смешком. Когда Никита, гордо высясь над столом, как памятник самому себе, счастливому, беглым взглядом спросил у него: ну, как?.. — дядя Леха пропел:

— Да-а-а-а.

Что он хотел этим сказать? Что? И позже, на ВЦ, на все намекающие вопросы Никиты он ничего определенного так и не ответил.

— Всё при ней, — хихикал лысый темнозубый сатир, по-мальчишески швыркая носом, шкарябая пальцами бороду. — В наше время песенка была: «как возьмешь портвейну, береги его, он ведь с красным знаменем цвета одного». А один со мной сидел, переиначил: «как возьмешь партейную, берегись ее…»

— Она никакой не член партии, — смущенно хмыкнул Никита.

— И очень-очень хорошо.

И все-таки не договаривал! Что он хотел сказать, художник, зоркий, как коршун, кружащийся над землей? Бывшая жена Никиты (ее имя забыто навсегда!), очень общительная, яркая, быстрая, тараторит с кем угодно о чем угодно, она и дяде Лехе всё о себе поведала: она из рабочего поселка, приехала учиться в медтехникум, на практике и познакомилась с Никитой: работники ВЦ проходили обследование после того, как в их подвале обнаружилось с полцентнера кем-то разлитой ртути. Девчушка брала кровь у Никиты из вены. Перед этим другая студентка истыкала ему руку, а эта — раз — оплела резинкой, два — поработайте «кулаком», три — вонзила иглу, и всё, и ватку на сгиб:

— Согните руку. Следующий!

— Молодец! — только и молвил усталый желтолицый преподаватель, приведший в поликлинику студенток. — Ловкая. Быть вам врачом.

Да, ловкая и гибкая. А плечи крепкие, как у мальчишки. В детстве родители ее не баловали: приходилось и дрова колоть, и за скотиной ухаживать. Любую работу делает стремительно, и при этом — невинная рассеянная улыбка, как будто сию секунду только что из воды вынырнула и еще не успела разглядеть ослепивший ее мир.

И ведь мигом заарканила невозмутимого (а вернее, старающегося быть всегда невозмутимым) Никиту:

— Ты — мой герой! Ты — Шварценеггер! Ненавижу вертлявых!

И Никита при ней держался еще более каменным. Ходил медленно, держа подбородок повыше, говорил скупо. В постели с любимой, конечно, сбрасывал маску, хотя заметил: ей нравится, если и в близости он грубоват…

Дядя Леха Деев каждый раз при ее виде разбрасывал руки и давился старческим смешком, но увы, его мнение о ней осталось при нем.

Однако если вспомнить, что он вообще говорил о жизни и смерти, о том, какого рода власти царят над бренным человеком, то получится: он говорил и о женщине. Да, да, да! И если экстраполировать…

— Нет никакой такой жизни, Никитушка, где мы главные, — однажды начал, похохатывая, Алексей Иванович (он любил пофилософствовать в конце рабочего дня, когда мониторы погашены, лаборатория проветрена, сигнализация еще не включена — можно крепкий чаек попить, заваренный в стеклянном чайнике размером с валенок). — Ни здесь нету, ни в небесах, а есть, Никитушка, сон, и снится-то он не тебе или мне, а кому-то третьему, может, собаке, которая в лесу березовый сучок грызет. Когда я парился в зоне, мне казалось: я, может быть, есть сон вертухая на вышке. Но, с другой стороны, почему его жизнь не может сниться мне? То есть нету Главного. И президент такое же говно, как бомж, который сейчас спит под канализационным люком.

— Может, мы все друг другу как бы и снимся? — спросил задумчиво Никита. Ему часто такая мысль приходила. — Но кто же тогда координирует, и, самое главное, зачем мы созданы, если живем не своей как бы жизнью?

— Вот, вот! — ткнул дядя Леха в живот Никите пальцем и показал желтые, обломанные жизнью зубы, среди которых и два стальных. — Хоть до тебя и доходит как до жирафа… ты метр восемьдесят?.. ты понял.

— Метр восемьдесят два, — нехотя уточнил, поведя каменным носом, Никита, любивший во всем точность.

— Только не говори при мне больше это «как бы», гнусная бессмыслица!

«Мы с тобой как бы в кино пойдем. Я тебя как бы обожаю», — и, хмыкнув, старик продолжал: — Мы, братан, какие-то лампочки в его телевизоре. Но, клянусь косой моей жены, это еще самый щадящий вариант, вроде статьи номер сто один — «Принудительное лечение в психушке», часть третья, «при постоянном наблюдении». С отбором всего острого и с временным лишением пуговиц… — Старик снова захихикал-закашлял, вскинув руку и играя пальцами, словно пытаясь ухватиться за что-то над головой. — А вот зачем он дразнит нас бабами, башлями, вещдоками, говоря ментовским языком — зачем провоцирует? Чего хочет? — и убежденно добавил: — Вся эта жизнь — сплошная провокация. И если сам хочешь что-то понять, делай, как он.

Проверяй каблуком каждый шаг, тычь палкой в кусты, — и позевывая, что, кстати, не должно вводить в заблуждение слушающего (маскировка важнейшей мысли!): — Вся наша беда, Никитушка: мы жизнь пускаем на самотек… один водку пьет, другой до одури работает… я вот — веришь? — мог за день гениальную картину в масле замахорить!.. а ей надо вопросы, вопросы задавать, круглые сутки, не гася света, вроде следователя… Иначе твоя гениальность, если из космоса глянуть, копейки не стоит! Хи-хи-хи-кхи!..

Да, да, да! Никита упустил ее.

Он и в Вычислительном центре трудился с утра до сумерек, и дома, бывало, среди ночи на компьютере «Пентиум-4», отрабатывая случайный договор. Хотя на кого работал? На нее и работал, все деньги, все подарки — ей…

3

После трехдневного отсутствия она позвонила на сотовый телефон Никиты, сказала, что заедет к нему, если он позволит, минут на десять со своим другом («Так получилось…»), чтобы забрать свои вещи.

Сказала она это совершенно спокойным голосом, даже бесцветным.

Обычно у нее — голосок ангельский, быстрый, меняющийся от слова к слову по тону. Случалось, поднимала в течение одной фразы ноту голоса вверх чуть ли не на октаву, а потом опускала и снова поднимала — раза два-три. Этакими волнами. «Ну, МИ-Илый мой, ну, почеМУ же ты не КУ-Ушаешь?»

А сегодня — холодно проговорила, как робот в женской одежде.

— Заеду заберу.

Никита, конечно, не мог ответить: нет. Ответил:

— Заезжайте. — Наверное, получилось очень сухо.

А как он мог ответить, если она исчезла, не сказав ни слова, на целых трое суток. Правда, уходя, соврала (а может, и нет), что у нее ночное дежурство в больнице, и, когда не пришла на следующий день и Никита позвонил в ординаторскую, ему ответили, что она ушла домой.

Но домой она не явилась. И на сотовый не звонила.

На следующий день Никита снова позвонил, и ему пообещали ее позвать, но затем чужой женский голос сообщил, что она на обходе и что сама потом прояснит ситуацию. Какие-то ужасные, холодные слова. «Прояснит ситуацию».

Никита понял, что жены у него нет. И более не звонил.

И тогда она сама позвонила и приехала с этим майором. Правда, ее новый друг не был в милицейской форме, одет стандартно для зрелого мужчины: зимняя шапка, пуховик цвета золы, глаженые брюки и тяжелые чищеные ботинки.

Сразу видно — мент. Рыжие усики дергаются, как у мышки.

А она вошла с улыбкой, как бы даже с виноватой улыбкой, и первые слова были:

— Ну не сердись… я к тебе отношусь очень нежно… я боролась с собой, вот Андрюша подтвердит… но это… — открыв крашеный ротик, она покачала головой, давая понять, что не найдет слов, — какое-то безумие. Я возьму пока кое-что, а потом остальное. — безо всякого перехода, быстро, делово, она открыла шкаф и стала складывать своим вещи в огромный, едва ли не метр на метр, полиэтиленовый пакет, развернутый и разинутый перед нею ее офицером милиции.

Кстати, тогда она и попросила их познакомиться. И ее теперешний муж сам представился как майор из УБОПа или УБЭПа. Андрей Николаевич.

Фамилия — то ли Гуров, то ли Егоров… к черту! Вычеркнем вон из памяти! Прежде не знали и теперь не помним!

Накидав в пакет свои кофты, блузки, юбки, жемчуг, цепочки, она глянула на истерзанную постель Никиты:

— Тебе что-нибудь погладить?

— Н-нет, — простонал Никита, глядя в окно. Только б не заплакать.

Или не захохотать. Странное, разрывающее чувство. Он старательно вскинул подбородок.

— Постель я из стирки заберу, привезу. Теперь вот что. Ты нынче сильно потратился…

— Да, да, да, — закивал, оживая и слегка покраснев бугорками щек, майор.

— Я могу оплатить часть покупок, которые ты делал для меня… это будет честно, Никита… ты же… когда я…

И так далее. И так далее.

Скатертью дорога — вертелось в голове. Скатертью с цветочками. С барашками, у которых рога. Скатертью-скатертью дальний путь стелется… песенка есть.

— Закурить найдется? — спросили из темноты.

Оказывается, Никита давно уже сидит в ночном парке имени Горького, на каменной скамье. Он медленно поднялся… сейчас пристанут, будут бить? Сколько их? Двое? А я сопротивляться не буду. Ему было все равно.

— Нету.

— Ты что, больной? Чего забился в кусты?

И поскольку Никита не отвечал, парни подступили ближе. Они были в черных шуршащих кожаных куртках, в кожаных кепках. Кажется, даже в кожаных штанах. Наверное, бандиты.

— Обидел кто? — спросил второй, у него голос потоньше.

Никита не отвечал. В голове шумело.

— А то поможешь нам? Постоишь, это рядом… мы с одной дверью разберемся… понимаешь, ключ потеряли..

«Ограбить киоск хотят?» Ему было все равно, но соучаствовать в преступлении — это слишком даже для сегодняшнего дня.

— Нет, ребята, — ответил Никита, снова садясь. — Можете убить, но я не пойду.

— Ты чего?! — удивился первый. — Зачем же убивать? Нет так нет.

У него широкое лицо, толстый нос. Глаза словно выпученные. А голос грудной, как у женщины, несколько в нос.

— Он больной, — шепнул второй, худенький, первому, и парни, с полминуты постояв в раздумье, ушли.

Никита снова опустился на скамью.

Он вспомнил, что перед тем, как подойти к нему, эти парни (конечно же, это были они) бормотали во тьме неподалеку о том, что город богатый, не то что Канск, и тут везде деньги.

— Если не деньги, так товар, — хмыкнул кто-то из них. — По Марксу.

Никита просидел еще с полчаса, на него с неба смотрела плоская, похожая на тарелку с закуской луна. Правда же, надо выпить и перекусить.

Он побрел к стекляшке с надписью «Рай у тети Раи». И был сразу же на свету схвачен милиционерами.

— Это он!.. — указывала на него низенькая девица с крашеными губами, в красном пуховике. — Говорю, в черной коже!..

— Вы с ума сошли! — Никита с ненавистью оттолкнул милиционера, который уже отцепил от пояса наручники.

— Сопротивление при исполнении!.. — пробормотал тот и ударил Никиту кулаком в глаз.

— Сволочь!.. — прорычал Никита и дернул за руку сотрудника милиции.

Хотел попытаться вывернуть — видел в кино. Но по неопытности не успел: на него обрушился с резиновой палкой второй милиционер.

Никита зло плевался, большой нос его был разбит, по губам текла кровь.

— Суки!.. Менты продажные!..

— За продажных ответишь!.. — Ему невыносимо больно скрутили руки, толкнули куда-то вверх, в темноту, в большую машину, как через секунду он понял — в автозак.

Пол дернулся под ногами, Никита упал на грязное мокрое железо, его повезли.

Ну и хорошо. Очень хорошо.

4

О золотистой косе своей жены дядя Леха Деев не зря вспоминал сплошь и рядом, он клялся ею, когда хотел особо подкрепить свои слова. И тому были причины удивительные.

Несколько слов о биографии Алексея Ивановича, пока измученный Никита лежит в забытьи на узкой железной шконке в изоляторе временного содержания.

Когда-то, в сороковые годы, Леха Деев, сирота, из ангарских погорельцев, паренек с кудрявым чубом и глазищами, сверкающими, как полыньи на весеннем льду, окончил с красным дипломом художественное училище им. Сурикова, вполне умел изобразить с натуры хоть человека, хоть корову, да вдруг с ним что-то случилось — принялся рисовать странные видения: колеса в небесах и лучи, а то и глаз желтый в стороне, а то и рыбу, глотающую лошадь. Понятно, что Худфонд его юношеские картины не закупал. Да что коммунистический Худфонд — эти холсты-картонки и даром-то люди брать боялись: явное влияние буржуазного Запада. А художнику жить надо. А насиловать себя, поехать, например, на строительство ГЭС, чтобы малевать огромные краны КБГС-1000, какие усердно малевали малиновою краской знатные художники, он не мог.

— Простите меня, я с Ангары, я глупый, — говорил он о себе, часто-часто моргая, как ребенок. — Мне трудно даются прямые линии.

Он было принялся весело и бегло строчить карандашиком за маленькие деньги портреты знакомых — его немедленно предупредили: Красносибирск не Монмартр, за предпринимательскую деятельность светит срок. Деньги можно получать только через Худфонд.

Жил Алексей бедно, в горбатом из-за осевшего берега бараке речного порта, куда его еще студентом впустил начальник порта Херсанов в благодарность за красиво изображенный старый двухтрубный пароход «Святитель Николай», на котором, по данным историков, молодой Ульянов-Ленин уплыл в Шушенское в ссылку. Эта картина долгие годы висела в кабинете Херсанова, вызывая одобрение всех московских заезжих чинов. Правда, кое-кого смущало: почему из одной трубы дым тянется в одну сторону, а из другой — в другую? Куда же, дескать, плывет пароход? Начальник нашел умный ответ: над Енисеем ветер ходит кругами. А один местный искусствовед разъяснил в газетной статье (но это уже в годы горбачевского послабления): дым течет в разные стороны, потому что художник хотел показать метания юного Ленина. (А уже при Ельцине этот же искусствовед написал, что всё проще: Деев изобразил сразу оба рейса — и в Шушенское, и обратно… Но это к слову.)

Итак, молодой живописец жил бедно, краски кончились, карандаши укоротились, и стал он, глядя через зеленоватое оконце вниз, на ослепительное стремя Енисея, попивать водку. Загадка чисто российская: откуда берутся деньги на водку?

К нему заглядывал сосед по бараку, бывший бакенщик, ныне на пенсии, старик Иван Иванович Шухер. Беззубый, с лицом лошади Шухер уверял, что он — чистокровный русский, из православных немцев елизаветинских времен. А почему фамилия еврейская: выдавая ему справку, ошибся писарь в зоне — у отца фамилия была Шехер, а он черканул: Шухер.

— Вы мне как старший брат! — развеселился Леха Деев. — В детстве меня тоже пацаны на шухере держали — ростом мал, а глаза зоркие.

Дед, гордитесь, такая фамилия — судьба!

— Но с ворами я не дружил никогда! — обиделся и заплакал седой старик.

— Однако вы, я понимаю, стерегли всю жизнь фарватер? Чтобы корабли не разбились, не сели на мель?

— Это верно, — согласился сосед.

— Вот видите! А моя фамилия Деев. Если Добродеев, я бы знал, что должен делать добро и больше ни-ни. А я просто — Деев… стало быть, обязан всё перепробовать… то есть своим умом дойти до сути, до сердцевины, как писал один поэт, фамилия вроде Сельдерей или Петрушка…

И при этом Алексей хохотал-заливался, прикрывая ладонью уже тогда редкозубый рот.

— Не надо мной ли ты смеешься? — строго вопросил старик Шухер. И получив заверения, что нет, что над врагами социализма, мигом притащил из своей комнаты завернутую в газету «Правда» бутылку водки. — Как самому-то в голову не пришло — насчет Шухера!.. За ваш ясный ум! Вы, пожалуй, и Косыгина заткнете за пояс.

— Запросто! — отвечал молодой художник, глядя, как свет, влетевший в мутное окно, играет на седых кудряшках старика, словно белая бабочка. — Я бы и Репина заткнул, да денег нету на краски.

— А я тебе, милый, куплю! — моргал красноватыми веками бывший бакенщик. — Напиши списочек, чё надо. Только просьба у меня… — Он сбегал и принес сильно отретушированную коричневую фотографию в рамочке. — Вот… моя покойная Эльза. Нарисуешь?

Алексей посмотрел и кивнул. Почему не сделать доброе дело доброму человеку?

И он изобразил красками на куске фанеры Эльзу такой красоткой, что старик проплакал весь вечер. И даже поцеловал портрет, измазав краплаком себе губу, — пришлось оттирать с олифой. Наверное, спать не будет…

Чтобы с утра повеселить соседа, отвлечь от печальных мыслей, Алексей Деев ночью нарисовал на табуретке советский червонец в натуральную величину, с Лениным и со всеми завитушками по углам. И когда утром старик пришел с плиткой чая освежить душу, художник кивнул:

— Вот, с полу поднял… не твои деньги?

Старик цап рукой, а денежка не берется. Шухер очки надел и еще раз, обеими руками, — как прилипла! Старик нагнулся, начал сбоку ногтем подцарапывать, и только тут до него дошло: сверкающий червонец-то нарисован!

Вот в чем была огромная ошибка дядя Лехи! Старик ли проболтался, другие ли соседи, забегавшие порой за спичками либо солью, увидели опасную картинку. Только однажды среди бела дня в сырую узкую комнатенку художника явились два строгих человека в штатском и увели гражданина А. И. Деева на допрос, прихватив как вещественное доказательство шаткую табуретку…

Но, на счастье Алексея, незадолго до ареста старик Шухер познакомил его со своей семнадцатилетней внучкой Зиной (она приходила к нему в гости, и старик не удержался, чтобы не показать ей новый портрет покойной жены, а заодно и диковинную табуретку у художника-соседа).

И Деев увидел, что у этой Зины с головы на спину стекает пышная, напоминающая огромный колос пшеницы, совершенно золотая цветом коса.

И вот эта коса…

(Прервемся для основного повествования.)

5

Кто-то проорал над самым ухом фамилию Никиты… Может быть, здесь есть и однофамилец?

Но резкий удар кулаком в бок дал понять, что пришли за ним.

Он приоткрыл глаза — левое глазное яблоко болело… губу стянуло коркой высохшей крови…

— Тебя! — с соседней койки небритый тип тормошил Никиту, а в открытых дверях изолятора темнела фигура охранника в пятнистой форме с резиновой палкой в руке.

— Быстро, ты! — прогремел его голос.

Никите поднялся, ему очень хотелось помочиться, но он, стесняясь, подавил желание и, ничего не сказав, побрел за громилой.

Он вспомнил: ночью, когда его привели в милицию, дежурный не стал с ним разбираться, отправил до утра в подвал (помнится, кто-то насмешливо крикнул: «Еще один в „иваси“?!» — Никита не сразу понял: аббревиатура, имеется в виду изолятор временного содержания).

На его счастье, ночью не оказалось холодной воды, под ледяной душ не ставили. Да впрочем, Никита и не был пьян…

Позевывая, дежурный — еще вчерашний — сверил имя, отчество и фамилию с записью в протоколе задержания, затем другой милиционер, с храпом зевая, грубо подталкивая, отвел Никиту в комнату на втором этаже.

Там за старым деревянным столом о двух тумбочках восседал молодой человек, весь в синем, в новенькой форме лейтенанта милиции, с презрительной улыбкой на тугом и румяном, как у девицы, лице. На безымянном пальце правой руки — массивная золотая печатка. От офицера пахнет одеколоном и ваксой.

— Сразу признаемся или будем резину тянуть? — пропел он.

Никита растерянно оглядывался. Справа стоял еще один стол, с телефоном, с пишущей машинкой, в углу возле окна — зеленый сейф. А ближе ко входу, в другом углу, — гора всякого мусора: автомобильные магнитолы, динамики с поводами, барсетки, аккумулятор, зеркала заднего вида… наверное, отобрали у воров.

— Ты глухой?! — молодой сотрудник пришлепнул ладонью по столу.

Никита задумался. А вот взять да отмстить ушедшей жене с ее майором!

Признаться в чем угодно. Проверить, на своей шкуре испытать, умеют эти мерзавцы в погонах работать или рады-радехоньки схватить любого, чтобы повесить на него свои нераскрытые «васюки» или, как правильно, «висяки».

— Признаемся, — кивнул Никита.

— Ого!.. это уже теплее!.. — Глаза у лейтенанта ожили, словно волчки закрутились. — Так-так-так! Грабанул киоск?

— Грабанул.

— Куда три тысячи дел?

— Раздал… прохожим…

— Так-так-так. — Лейтенант откинулся на спинку стула, ноздри раздулись, как у племенного жеребчика. — Прямо взял и раздал? А зажигалки, сигареты?.. целый ящик?..

— Тоже раздал.

Лейтенант, для виду нахмурясь, но, все же не умея сдержать радостной улыбки, нагнулся над столом и быстро записывал.

Провоцировать — и вперед! Пока не доведешь самооговоры до абсурда! И не выведешь на чистую воду эту равнодушную, бездарную, продажную систему. Вишь, какая у него золотая печатка на пальце, размером в две почтовые марки. На какие шиши купил, ты?!

— Продавщица сказала, вас было двое.

— Нет. Я одного парня попросил как бы постоять на стреме, а он отказался.

Офицер многозначительно посмотрел в лицо Никите.

— Есть еще граждане. Не все… — Он не договорил и поднялся, так как в кабинет стремительно вошел узкоплечий офицер с усами под Сталина, в погонах капитана. От этого несло горячим потом и куревом.

Мельком покосившись на задержанного, встав к нему задом, он тихо — бу-бу-бу — переговорил о чем-то с лейтенантом. Никита и не вслушивался — в голове вертелся вихрь ослепительных обид и ослепительных идей мщения.

И капитан уже собирался уходить, но спросил, кивнув на Никиту:

— Где работает?

— На ВЦ, программист.

— Интеллигенция! — капитан был приятно изумлен, выпрямился, даже усы погладил. — Взяли пьяным?

— Нет.

— Был, был пьян, — влез в разговор Никита.

— Я не знаю, — растерянно пожал плечами лейтенант. Все-таки не врал. — Тут Рябенко пишет: трубка ничего не дала.

Капитан помолчал, вглядываясь в Никиту.

— Странно. — И вдруг лицо у него переменилось. — Стоп! У тебя есть темные очки?

Никита мгновенно сообразил. И сыграл страх.

— Не знаю, о чем вы!

— Знаешь, — и громче: — Знаешь! — и лейтенанту: — Ишь, программист!

Хорошую программу сочинил! Ты еще не понял?! Нарочно тянет на себя киоск, чтобы уйти от главного… Я насквозь таких вижу… белоручек с красными пальчиками! — и нависнув над сидящим Никитой, уже злым шепотом: — Где?

Никита, опустив голову, шепотом же ответил:

— Уронил в кино, раздавили. Новые не успел купить.

— Ну-ка, мои!.. — Капитан достал из кармана кителя солнцезащитные очки. — Надеть! Быстро!!!

Чтобы получилось правдоподобнее, Никита замотал головой.

— Надеть, говорю! — замычал в ярости усатый капитан.

Никита надел очки капитана и увидел зеленых людей в зеленом мире.

— А?! — капитан смотрел на лейтенанта. Тот, как пес, навострил уши, но еще не понял.

— А белые перчатки? — продолжал зеленый капитан, вися над Никитой.

И Никита вспомнил подробности. По телевидению рассказывали, что у маньяка, который ловит юных девиц на окраине города в лесном массиве, насилует и убивает, именно белые печатки. Кроме того, он действует в темных очках.

— Перчатки у меня дома, — процедил Никита. — С красными кончиками.

— Ты пишешь?! — рявкнул капитан на лейтенанта. И, поворотясь к Никите, снова перешел на шепот: — Красные? Даже не отмыл?!

— Нет… это резиновые кончики, тоже красные. В магазинах такие продают. Ими хорошо сорняки дергать, — с улыбкой отвечал Никита. — Ну, и клипсы у девиц.

Ах, милая моя!.. Звенит, звенит в голове твой голос, волнами вдруг поднимается до визга, а потом звучит низко, падает до интимного, чуть хриплого шепотка: «Ну, почеМУ-У ты сего-ОДНЯ хмурый?..»

Капитан и лейтенант переглядывались, не веря в удачу. А Никита закрыл лицо растопыренными ладонями. Ему хотелось яростно захохотать… но эти не поймут. Решат, что играет психа, чтобы попасть в дурдом, избегнув наказания.

— Я сейчас! — Капитан бегом выскочил из кабинета, а лейтенант принялся строчить пером, уже без улыбки, водя вправо-влево круглыми от восторга и ужаса глазами.

Через минут пять-семь в кабинет вошли, скрипя ботинками, знакомый уже усатый капитан и низенький майор с помятым лицом, с тоскливым взглядом синих глаз.

Китель у него расстегнут, синий галстук сбит на сторону. Майор с минуту смотрел на задержанного.

— Муйня! — буркнул майор. — Кто же колется с первой минуты? И про пятьдесят первую статью Конституции не говорил?

— Говорил! — встрял в разговор лейтенант, чтобы сделать правдоподобнее недавний допрос.

Никита дернулся, но промолчал. Черт с ними. Что еще у них висит?

Недавно, по сообщениям телевидения, у известного депутата Государственной думы угнали «вольво» прямо от здания театра, где он смотрел с женой спектакль. Прямо под флажочком Российской Федерации укатили. А потом будто бы кто-то в него даже стрелял на дачном участке, из перелеска. Взять на себя?

— Нет… что-то не то. — майор сел у окна, закурил и, моргая от дыма, какое-то время продолжал разглядывать Никиту. — У тебя что-нибудь случилось? С чего колешься?

— Я не наркоман! — гневно дернулся Никита.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Совесть заела? — Он обернулся к капитану. — Или что-то еще натворил?.. — И повернулся к лейтенанту. — Ну, оформляйте. Пусть займется дознаватель. Очную ставку ему. По телевидению показать. Я думаю, что-то он прячет… — И майор постукал каблуком по полу.

Капитан поразился.

— Ну, бляха-муха, если трех убитых школьниц мало, что он еще мог натворить?

Майор поднялся.

— Не знаю. — Он снова пристукнул каблуком черного начищенного ботинка. — Но там что-то есть. Возьмите на притужальник. Только не дайте задушить маманям погибших девчонок, когда придут сюда.

Майор ушел, капитан обернулся и, дернув усом, хлестнул с размаху Никите по уху. Никита вскрикнул, у него вновь потекла носом кровь. И еще ему показалось, что глаз, в который ударили вчера, треснул… всё вокруг плывет…

— Говори, с-сука! А ты пиши. Ишь, выкормили гаденыша… срочно фотографа… И в СИЗО его, в шкаф! А не будет следствию помогать, к «синим». Они его по очереди укатают.

— Нет! — завопил в страхе, сам еще не понимая: всерьез испугался или изображает страх, Никита. — Я как бы пошутил!.. я ни при чем!..

Капитан и лейтенант расхохотались.

— Давно бы так! Ишь, изображал тут… Ален Делон!

И Никита понял: тонет всерьез. Заглотили они блесну. До живота. Что ж… Не отступай. Бери на себя весь позор города, страны. Пусть радуются! И пусть она радуется с этим своим майором, у которого рыжие усики шмыгают, как у мышки…

6

Так вот, золотая коса Зины…

Как я уже сообщил возможному читателю этой горестной истории, Алексея Деева с внучкой Зиной познакомил — еще до ареста Деева — старик Шехер, или Шухер, если вам угодно.

Красавица — да, но красавиц много. Она поразила художника тем, что оказалась до смешного искренней. Посмотрела на его холсты и картоны, хлопнула в ладоши, воскликнула радостно:

— Ничё не поняла!.. — и уставилась голубенькими свечками на Алексея. — Ты мне расскажешь?

— Я всегда рисую только одно — борьбу добра со злом… бога с сатаной… дождя с пожаром… я Деев, я на шухере, потому — с одного боку горю, с другого мокну.

— А сатана, что ли, есть? — нахмурилась она. — Я комсомолка.

Он рассмеялся звонким детским смехом и, бегая перед ней в валенках (он уже тогда ходил в валенках круглый год, как деревенский пастушок), стал читать ей стихи, как заклинания, словно бы гудеть, как шмель, сверкая угольными глазищами и размахивая худыми руками, как ветряная мельница:

Есть речи — значенье темно иль ничтожно,

но им без волненья внимать невозможно.

Нет, не эти!

Помните, вы говорили: Джек Лондон, деньги, любовь, страсть…

А я одно видел: вы — Джиоконда, которую надо украсть!

Нет!

Ты рванулась движеньем испуганной птицы… ты прошла, словно сон мой, легка…

И вздохнули духи, задремали ресницы, зашуршали тревожно шелка!..

Она слушала, не отрывая от него глаз. Она мигом влюбилась в него, непонятного, смешного, одинокого, а он, старый пень в 30 лет, — в нее. Право же, к тому времени в его кудрях появились первые голубые, а то и седые волосы, и Алексей, стыдясь себя, начал их выдирать, наматывая на пальцы, перед зеркальцем во время бритья. А когда после истории с табуреткой его сослали в лагерь за подделку денег (напоминаю, это было еще при советской власти), юная отчаянная подружка поехала на знаменитую станцию Решоты — там, на окраине, в тайге, располагалась огороженная колючей проволокой территория — и устроилась на работу в столовую.

Она сразу заявила всем ухажерам: и вольным, и на поселении, и всякого рода «кумам», что является невестой Лехи Деева и что он их всех нарисует, если они не будут приставать.

Нашла, нашла работенку жениху! Правда, где красок взять? Есть только черные карандаши фабрики им. Сакко и Ванцетти (Зина привезла штук двадцать). А на чем рисовать? На картонках из столовского склада, на конвертах, на белом исподнем белье…

Начальник колонии был наслышан о новом зэке и вызвал наконец остриженного, но бородатого (не дал, не дал Леха Деев состричь бороду, сказав, что руку откусит стригущему) невысокого художника пред свои очи и спел ему, как всем своим редким именитым гостям, старательным басом любимую арию Кончака из оперы «Князь Игорь»:

— Ты ведь гость у меня дор-рогой!..

Леха Деев закатил глаза:

— Вы потрясающе поете! Вам Штоколов в подметки не годится! Можно еще раз?!

Начальник колонии с подозрением, готовый налиться кровью гнева, если вдруг над ним этот мазила решил посмеяться, долго смотрел на маленького вертлявого человечка, но у того были небесные глаза, лицо выражало искренний восторг. И хозяин смилостивился, спел гостю еще раз эту арию.

А затем они вместе выпили по рюмочке, после чего начальник тюрьмы приказал художнику сделать портрет с фотографии жены (она живет в Иркутске). Деев взял в руки твердую фотокарточку с волнистыми краями, долго всматривался и ахал тоненьким голоском, давая понять, что давно не видел таких ангельских чар… потом сделал серьезное лицо и попросил если не масляных красок, то хотя бы темперы или гуаши… или пусть даже пуговок школьных-акварельных… И за один вечер на белом ватмане, который ему вручил полковник, сочинил даму невероятной красоты, но, конечно, с чертами сходства. Это он умел.

После чего была ему дарована некая воля — встречаться с невестой в отдельной комнате на территории лагеря. А затем и невесте разрешили работать в зоне, входить и уходить через вахту — ее уже знала в лицо вся охрана…

На этом и выстроили Леха Деев с Зиной вариант своего побега.

На золотой ее косе.

Она среди дня пробежала к нему в двойной одежде, отдала одну юбку (а ватники у всех похожи), платочек и отрезанную золотую косу. Затем ушла. Затем снова пришла и снова ушла, сделала так несколько раз в течение часа, чтобы запутать охрану. А он тем временем в той выделенной им комнатке намазал мелом себе лицо, накрасил губы краской, надел юбку, обвил лицо платком, вывесив золотую косу сбоку, и «женской» походочкой в валенках спокойно вышел за территорию зоны…

Они с Зиной, трясясь от страха и хихикая, как дети, сели в поезд (он по-прежнему в платке и юбке) и уехали в Красносибирск.

Но по приезде в город на Алексея нервный смех напал, он расслабился и, видимо, как-то не так, не вихляясь, шел по перрону. И первый встречный милиционер заподозрил неладное. «Документы?!» Деева взяли.

И наутро он был с позором этапирован обратно в Решоты.

Начальник колонии поначалу разгневался, даже обиделся («Я ли тебе не даю тут жить?!»), а затем почему-то запечалился и простил.

И к очередной годовщине Великого Октября написал бумагу, что гражданин Деев не представляет более опасности, поскольку раскаялся и желает рисовать героических строителей ГЭС.

7

Никиту повезли в железной коробке без окон на колесах, машина долго кружила по городу, подбирая на стальные эти скамейки еще каких-то парней и старичков в наручниках, пока наконец не доставили на место.

Спрыгнув неловко, боком, вслед за другими на бетонную землю, Никита оказался в огромном дворе, окруженном высокими стенами, над которыми позванивают на весеннем ветру спирали проволоки, надо полагать, под напряжением, а на вышках топчутся охранники с автоматами Калашникова.

Это и есть СИЗО. Тюрьма.

Быстро развели арестованных. А его очень больно дубинкой хлестнули по спине.

— Вперед, маньяк с-сучий!.. — по обшарпанному бетону до лестницы, по ступеням вниз, по коридору метров двести, потом направо, потом налево, еще раз толкнули в спину и заперли в крохотном бетонном боксе. Это и есть шкаф?

Лишь бы не отдали «синим». Твари с наколками — нехорошие, страшные люди, Никита читал.

Окна нет. Лампочка высоко, бледная, ватт сорок пять. Да и зачем Никите свет? На стенах гвоздем и углем начертаны имена и даты… видно, что свежие… а часть уже замазана серой краской…

«Адвокат — падла. Алексеев Вася».

«Прощай, братва. Встретимся через 20 зим. Н. П.»

«Таня, где ты? В. А.»

«В п… твоя Таня».

«Привет с Волги. Стенька Разин».

Холодом, болезнями, тоскою смертной веет от этих стен. Что делать?

Может быть, больше не пытать судьбу? А как не пытать? Теперь назад ходу нет. Никиту в милиции сфотографировали, взяли отпечатки пальцев, его облик наверняка покажут по телевидению, напечатают в газетах. Фотокарточку, где он в темных очках, предъявят матерям убитых в роще девчонок, и Никиту, конечно же, опознают. И милиция тут ни при чем! Сработает страшный миф: в темных очках, высокий — он! И перчатки с красными кончиками из дому привезут — расспросили, где лежат. Их купила бывшая жена, две пары, чтобы летом под окном общежития клумбу цветочную наладить…

Ах, как ты могла! Предала наш общий, тайный космос. Наш заговор раскрыла. Любовь — это же заговор против всех! Я ей всё рассказывал о себе. Даже как хотел в детстве прыгнуть с колокольни с самодельным парашютом из простыни и не смог… И она мне о себе рассказала: как в восьмом классе влюбилась в артиста Янковского, написала ему письмо, а он не ответил… Неужели теперь по новой будет откровенничать и по новой вбирать в себя чужой мир? Или для женщин это нормально?

Он мечтал придумать гениальную программу и предложить Биллу Гейтсу.

Они мечтали поехать в США, в Силиконовую долину, где уже много работает наших. Они вместе ходили на уроки английского языка и вечерами дома, даже в постели, пытались объясняться только на этом языке.

— Ай лав ю… ха-ха-ха!..

— Бат ай лав ю… больше!.. Как «больше» на английском?

Ей нравилось, как он говорит на иностранном, с его-то невозмутимым, почти иностранным лицом, с крупным прямым носом.

— Ты великим человеком будешь, Никита!.. — шептала она и терлась мордочкой о его шею, как кошка. — Я уж ладно, так, с тобой. А ты не должен улыбаться. Ты, как паровоз, пойдешь… напропалую..

И он поверил… стал даже ходить немного смешно, механически, четко переставляя ноги, — впрямь как любимый ее Шварценеггер или рыцарь в старинных доспехах…

Он вникал в книжки Ницше про Заратустру, листал эзотерические тома какого-то врача из Уфы о сверхчеловеках, которые будто бы еще живут на земле, вернее, спят столетиями в пещерах Тибета… цитировал ночью юной жене смутные и для него самого, и тем более для нее строки их заклинаний… а она восхищалась.

А он, забывшись от счастья, хвастался еще более для нее непонятными идеями программирования… прикидывал, какую фирму создаст… какую для деловых бумаг печать изобретет: там, в кружочке, встанут их инициалы, соединенные плюсом… И забавно, и несет глубокий смысл.

Они уже собирали документы на выезд… не хватало только одной бумаги с печатью из недр милиции, в которой было бы подтверждено, что Никита не сидел в тюрьме. Даже смешно! Когда это он, выпускник университета, успел бы побывать в тюрьме?! Ха-ха-ха! Он пошел в районное отделение МВД — ему сказали, что такую справку может выдать только городское управление ВД. Он простоял два часа в приемной, пробился наконец к заместителю начальника ГУВД — тот с улыбкой развел руками: «Молодой человек! Такие справки мы выдаем, только если поступает запрос… вы куда собирались? В Штаты? Вот оттуда придет запрос — мы им вышлем». Никита пытался объяснить, что в том-то и дело: фирма, куда он отправил документы, запрашивает такую справку загодя. «Понимаю!» — говорил краснолицый подполковник с седой головой, как обмазанный сметаной, ссылался на инструкции и, вежливо улыбаясь, стоял на своем. Замкнутый круг. Позже Никите скажут, что надо было дать взятку, хотя бы коньяком. Но он не догадался. «Вот же мои документы! — не выдержав, закричал Никита. — Аттестат зрелости… диплом… вот трудовая… от и до… Когда бы я мог попасть в тюрьму?! Очень смешно!»

Но не успел он получить нужный документ, а теперь сидит здесь, в СИЗО, и вполне может загреметь надолго в места, не столь отдаленные…

Стоит ли рисковать дальше? Вдруг следователи всерьез заглотили наживку и законопатят его в темницу лет на пятнадцать? А то и на пожизненный срок?

Только бы папа и мама не узнали. У папы уже был инфаркт левого желудочка, когда умер больной, которого он оперировал… У мамы плохо с ногами, вены вылезают… может и вовсе слечь… Ах, никто бы из соседей не выведал и не рассказал им! Надежда есть. Всего еще несколько лет назад о провинциальных маньяках писали даже центральные газеты, которые идут на всю Россию, а телеканалы показывали картиночки. Нынче подобных преступников размножилось невероятное количество, остается надеяться, что судьбой Никиты не заинтересуются ни НТВ, ни другие каналы Москвы…

Отец говорил: оставайся в Иркутске. Культурный город. В Байкале чистейшая вода, выводит все шлаки. Нет же, сыну захотелось самостоятельности. Уехал в Красносибирск.

Здесь и с будущей женой встретился…

Как ты могла, дрянь длинноногая?! Ты обрушила небеса. Ты растоптала мои откровения… мои великие, стыдные теперь мечты… Всё рухнуло, как бетонный дом в землетрясение.

Что же остается делать? А остается одно: валить на себя всё, что можно… чтобы ИХ, ТЕХ, совесть прогрызла, как крыса прогрызает дерево.

— Хочу сделать признание!.. — от непривычки негромко крикнул Никита, стукая кулаком в железную дверь. Но никакого и стука не произошло, и никто не откликнулся.

Никита упал на грязный матрас, заменявший в этой камере койку, и, глотая слезы, вскоре забылся…

И сразу — опять! — приснилась она…

У нее был странный выговор. Она пела, меняя, как певичка, голос то вверх на несколько нот, а потом вниз, а потом снова вверх: «Ну поче-МУ-У же ты так плохо КУ-УШАешь?»

И смеялась смешно: «Сы, сы, сы!..», трясясь, как ребенок, изображающий работу двигателя. А хохотала звонко, как мальчишка, широко разинув рот с белыми красивыми зубами.

И вдруг (в постели) — у нее же! — лицо совсем другое, полудетское, глаза закрыты, скорбная улыбка, как в мастерской у дяди Лехи Деева, помнится, на слепке с лица Мадонны Микеланджело… а груди белые светятся, как белый наметенный снег…

Среди ночи (или дня) Никита вскинулся, проснулся — первая, страшная мысль: теперь у нее будет всё то же самое — с другим мужчиной? С тем пухлым ментом с рыжими усиками??? И точно так же она будет взвизгивать и вонзать мизинец с острым ноготком ему в шишечки хребта…

— Я хочу сделать признание!.. Вы, р-работнички!.. — но никого.

А какое я могу сделать признание? А любое.

Но не идут к нему, даже в дверь не заглядывают, в дырочку с заслонкой. Дядя Леха Деев говаривал: у них есть такой прием — посадят и не появляются. Чтобы ты думал, да и придумал, за что взяли. Но я-то знаю за что. Я еще могу добавить…

— Эй!..

А может, «синие» не тронут? Что-то им надо бы сказать. Про дядю Леху Деева? Да вряд ли они наслышаны о нем. Это же когда он сидел. А сам ты не можешь себя защитить? Что в тебе есть ценного такого, что тебя в тюрьме поставит на неприкосновенное место? Стишки с матом, частушки — нет, Никита этого не любит. Анекдоты? Никита их мгновенно забывает… всё это сор, «спам» по-английски…

Если набросятся несколько человек, Никита не отобьется. Хоть все же и не слабый — могут изнасиловать… Даже воображение отказывается представить в картинах, что могут устроить с ним подонки…Что же придумать? Что?!

Самое страшное, говорят, после убийства преступление — это торговля наркотиками. Наркокурьеров содержат отдельно, ими занимаются отныне особые спецслужбы. Взять на себя? Опасно. Скажут: еще и СПИДом заражал молодежь… мало того, что насиловал девчонок… Убьют, придушат в темноте. В бетон замажут.

Что придумать, покуда за ним не идут? И почему не идут?

8

Итак, Алексей Деев оказался на свободе, да вот беда: его комнатку в бараке уже занял некий механик с Речфлота. А куда делись картины и прочие вещи художника? Струганые рамы, понятно, пошли на дело, а холсты… Только три свои работы обнаружил Алексей в коридоре под ведрами и кадками. Старик Шухер не мог присмотреть: он совсем почти ослеп и в последнее время жил у дочери.

Родители Зины, рабочие с Красмаша, хоть и были на свадьбе дочери, хоть поначалу Алексей и нравился им своей бойкостью, остроумием, но, когда его посадили, переменили к нему отношение. Кому охота вылететь с номерного завода, где хорошо платят?

И когда Зина вернулась с Алексеем из Решот, встречаться с бывшим зэком не захотели…

И молодожены пожили какое-то время в барачной комнате старика Ивана Шухера, он сам предложил, да еще деньги с пенсии отдал любимой внучке…

Но надолго ли их хватит? Что было делать? Что?!

Алексей, крутя бородатой головой, как флюгер, здороваясь со всеми знакомыми и незнакомыми и визгливо похохатывая, как дурачок, конечно же, в тюремных валенках, зашел в Дом художника, где располагалось местное отделение Союза художников СССР. Бывшие коллеги, особенно начальники, встретили молодого человека напуганными глазами.

— Простите сироту, — заявил Алексей искренним, певучим голоском, — я сейчас уйду, уйду трудиться дворником али кем предложит любимая власть. Вы тут все гении, я вас обожаю… Серова, Коровина и вас… Ой, какой галстук!.. — он восхищенно ткнул пальцем в грудь одному из местных классиков. — Но мне еще рано такой носить. Вот хотел подать на областную выставку… — И он вынул из картонной папки три своих сохранившихся холста (натюрморт с брусникой и обглоданной рыбкой, «Осень» и «Композицию 000»), а также листы ватмана с лагерными рисунками.

Старшие коллеги молча и с усиленным вниманием просмотрели все предложенное и, переглянувшись, так же молча покачали головами, при этом все они со значением показали на потолок.

— Ах, жисть-жемьянка!.. — Леха Деев омрачился, вынул из кармана брюк перочинный ножик, раскрыл и, подержав острием на мизинце, вскинул вверх — и нож исчез. Затем бывший зэк шевельнул рукой — ножик выскользнул из рукава и лег точно в ладонь, как если бы Лехе надо было кого-то пырнуть. Бывший зэк с треском расхохотался, выпросил у одного из коллег из огромной его сумки альбом и карандаш 2М, выбежал на улицу и, перекрестившись, стал рисовать прохожих: цыганок, милицию, смеющихся детей. Поскольку он вертелся перед гранитным домом, на входе которого сверкало черное стекло с золотыми буквами «Дом художника», милиция его не тронула. А утром Деев отослал бандероль с двенадцатью рисунками в Москву, в орган ЦК КПСС «Правда», с письмом, в котором кратко изложил свою жизнь. В конце приписал: я мечтаю служить народу, хочу рисовать нашу замечательную действительность, но из-за того, что один раз в жизни оступился (и то в домашнем кругу, по вине опьянения), мне не дают жить и дышать.

Редакция молчала с месяц. И вдруг выходит очередной номер газеты «Правда», а на первой странице, а потом еще и на третьей напечатаны пять его рисунков! И милиционер там, и девушка с книгами, и дети… только цыганок не напечатали… Подпись: Алексей Деев, Красносибирск.

Из крайкома позвонили в Союз художников: куда смотрите? Москва оценила, а вы спите?!. и Алексея Ивановича немедленно приняли в члены СХ, помогли с красками и кистями, выделили комнату-мастерскую, где и стал он отныне жить. Это узкое, с покатым потолком помещеньице располагалось там же, в Доме художника, под чердаком, где в одном из отсеков хранятся отбракованные с выставок картины…

Только вперед! Только провоцируя дураков! И только в валенках!

Чтобы жить стало еще веселее, Деев со строгими глазами стал распространять слухи, что ему будто бы заказал свой портрет один из секретарей ЦК КПСС, который родом из Сибири… И что Зинка — дальняя родственница этого секретаря… Пусть завистники трепещут!

— Так и выстраивалась линия судьбы! — рассказывал он Никите. — Я понял: только на опережение надо идти. Ведь если развесишь аксельбанты из носу, мол, достоин ли я хлебать кислород, тебя тут же в конец очереди поставят. А дожидаться, пока исполнятся предначертания Библии: первые станут последними, а последние — первыми, можешь не дождаться. Верно, птичка? — восклицал лысый бородатый Деев, строя забавную рожу в окно подлетевшей синице. — Или это агент ФСБ? Но, кажется, такой электроники пока не придумали, да и зачем?! Я патриот! Патриа о муэрте!

Синица, что-то чирикнув в ответ, улетала. А дядя Леха, смеясь, продолжал:

— Вот мыслишь красиво жизнь построить, поскольку какой-никакой, а талантёнок есть… очки носишь, загадываешь серьезные победы… да вот беда! Какая-то пьянь вдруг сшибает тебя на драндулете — ему лет пять зоны, а тебя уже нету на свете, превратился, ха-ха, в цветочки, в туман над землей, а если и остался жив, сидишь, вроде краба, боком на земле и подаяния просишь… А бывает, обидчику успеешь дать по мордасам — тебя же и посодят… и какая-нибудь тварь нечесаная ткнет в бок пальцем: «Чегой-то ты такой симпатишный? Уж не девица ли?..» — и забьешься ты в страхе, Никитушка, под нары, в угол. Ко мне приставал один амбал, до смерти его запомнил. Я же был тогда вовсе хрупкий, глаза горят, ну, прямо добыча для услаждения при отсутствии присутствия. Вот тогда и решился бежать. А у Зинки пышная золотая коса… Жаль, у твоей нету такой, ежели что… ха-ха… шучу, конечно… Но закон один, Никитушка: если держишься с достоинством, тебя боятся.

Если бы у меня Зинки не было, я бы взял роль гр-розного человека. Я бы им про Страшный суд, про жизнь и смерть говорил! Я, стоящий на пороге, на шухере!

И на Никиту глянул на мгновение совершенно незнакомый старичок — с суровыми, в красных прожилках глазами, с сухим ртом, с бородой, зажатой в костлявый желтый кулак, — ни дать ни взять странник из Ветхого завета.

9

Никиту вызвали на допрос на рассвете. Сначала он стоял с такими же, как сам, бедолагами в коридоре, сцепив, как приказали, руки за головой.

Охранник в пятнистой одежде, вроде леопарда, рыскал вдоль шеренги, заглядывая в картонные карточки и сверяя, выкликая арестованных, хрипло матерился, что не держат строй. Поодаль топтался другой охранник, сдерживая на поводке поджарую овчарку. Собака волнуется — у нее мокрый нос, уши прижаты.

— На выход! — Колонну по два повели во двор и стали грузить в уже знакомый автозак с открытой задней дверью. В темный железный ящик набилось человек двадцать пять, ехали — кто сидя, кто стоя. Время от времени в городе машина резко останавливалась, люди валились друг на друга, дверь отпахивалась — и милиция выкликала на выход то одного, то другого арестанта.

Наконец и Никита, минуя сломанную железную лесенку, сполз на землю и был препровожден в знакомое ОВД, на второй этаж.

Только на этот раз его ожидал другой сотрудник, в свитерке и джинсах, куртка висит на спинке стула. Лицо у милиционера невзрачное, парень говорит как бы что попало, при этом подмигивает.

Да и кабинет, кажется, другой.

— Ну, как ночевали? Старший опер Тихомиров. Я тоже плохо сплю. Да вы садитесь!.. — Он раскрыл папочку с белыми лямочками. — Итак, сегодня очная ставка. Начнем с киоска, — и, сняв трубку телефона, буркнул: — Тетки тута? Вводите.

Никита тоскливо сжался. Что говорить?

Открылась дверь, вошли две молодые женщины в китайских пуховиках и сапожках «Канада», одна, с красными губами сердечком, помнится, кричала на Никиту, что это он грабил. А вот вторую женщину среди милиционеров Никита, кажется, не видел. Темно было. Хотя она-то могла его запомнить…

Никита по интеллигентской привычке привстал, кивнул и снова опустился на стул. Он сидел перед явившимися продавщицами сутулый от усталости и горя, небритый, в мятом, посеченном старостью кожаном пальто, смяв в руках мохнатую, как кошка, кепку.

— Вот пострадавшая сторона… гражданка Шамаева, ее сменщица Боркина.

Дамы, посмотрите внимательно. Это тот человек, которого вы видели возле киоска?

— Он! — сразу же заявила первая. — В коже, шелестел, когда убегал.

— Вы тоже так считаете? — спросил Тихомиров, подмигивая почему-то Никите.

— Н-нет… — растерянно отозвалась вторая. — Пусть он встанет.

Никита, не ожидая просьбы со стороны оперативника, вновь поднялся.

— Нет, — уже потверже произнесла вторая. — Те были оба широкие такие… а ростом ниже. А шелестели штаны кожаные. А у этого пальто.

Оперативник обратил взгляд на первую продавщицу.

Та в смятении молчала и даже покраснела.

— Ночью… плохо ж видно, — наконец сказала она.

— Вы свободны, — подмигнул старший лейтенант, подписывая пропуска, и женщины удалились.

Тихомиров долго молчал, глядя на Никиту. Тот все стоял.

— Поехали к вам домой, смотреть перчатки, — поднялся и оперативник. — Нож тоже дома?

— Я не поеду… — простонал Никита. — Смотрите сами. Ключ, наверно, у соседей. Там записка должна быть в дверях, у кого ключ.

— Не понял! — улыбнулся оперативник и подмигнул. — Что значит «не поеду»? Браслеты надеть? Мы здесь не шутками занимаемся.

Через минут двадцать на довольно грязном вишневом «жигуленке» они подкатили к общежитию ВЦ. Лишь бы не встретился кто-нибудь из знакомых. Но, к счастью, таковых у подъезда не оказалось.

— Какой этаж?

— Верхний. Пятый, — буркнул Никита, и они затопали по лестничным пролетам вверх, мимо стен с мерзкими рисунками и надписями, выполненными цветным фломастером и распылителем красок. Тут и груди, и зубы, и раздвинутые ноги… Сегодня Никита словно впервые увидел их, и внутри всё сжалось. Какая может быть любовь среди такого дерьма?

Что же ты не стер, не замазал? Ну и что с того, что не сам рисовал эту гадость? Ты здесь живешь. Высоко глядел, мыслями умными был занят? Шварценеггер сраный.

Комната 506 заперта, записки в дверях нет. Никита стукнулся к соседям справа, к Хоботовым, — к счастью, открыла дочка с обмотанной полотенцем головой.

— Дядя Никита… — обрадовалась Настя. — А ключ у нас. И записка.

— Записку мне, — тихо приказал оперативник и развернул бумажку.

Потом бесстрастно подал Никите.

Никита прочел:

«Пожалуйста, прости. Деньги в серванте. Белье сменила, отвезла в чистку. Квитанция на столе. Вот увидишь, всё у тебя будет хорошо, ты хороший. А у меня… это вихрь, молния… помнишь, в „Мастере и Маргарите?“».

Никита в сопровождении оперативника вошел в свою комнату. Здесь пахло сладкими цветочными духами бывшей жены. Здесь тесно, всё спрессовано, как на микросхеме: узкий диван, столик, на котором «Пентиум» с монитором и клавиатурой, два стула.

Со странной улыбкой, как во сне, Никита повертелся в прихожей, сунулся в угол и подал старшему лейтенанту перчатки с красными резиновыми наконечниками, после чего сел на собранный и застланный ковриком диван, схватившись за голову.

— Спасибо, — пробормотал Тихомиров, стоя над Никитой. — Ну, что?..

Как я понимаю, у вас семейные неприятности? Зачем же нужен был весь этот спектакль?

— Не спектакль. Я… как бы маньяк.

— Сейчас буду дико хохотать. Где темные очки? Где нож с ложбинкой, ширина двенадцать миллиметров?

Никита молчал.

Они поехали обратно в центр, вновь поднялись в кабинет Тихомирова.

Оперативник что-то спрашивал у Никиты, а у Никиты слезы, как слизни, торчали в глазах. Видите ли, и белье в стирку отнесла, и даже деньги в сервант положила…

В кабинет стремительно вошел капитан милиции со сталинскими усами, которого Никита видел вчера. От него пахло сегодня бензином.

— Ну, как? Ушел в непризнанку?

— Да нет, — отвечал Тихомиров. — Все ясно, как на стекле под микроскопом. — Он, поднявшись, стал что-то нашептывать на ухо капитану, но тот оборвал его:

— Ты охерел?! У меня семь документов! Подписи мамаш! Его опознали по фоткам! И ты отказываешься от очной ставки?

— Я не отказываюсь, — Тихомиров снова что-то начал объяснять капитану. Никита расслышал только. — Будем посмешищем…

— Это еще посмотрим кто! — снова отрубил капитан и, отойдя к двери, сверкая белыми глазами, рявкнул Никите: — Доживешь до завтра? Мамаши придут… тех самых девчонок, кого ты, сучара, в березняке душил!

И Никиту отвезли под конвоем обратно в СИЗО.

10

Вот про такие камеры и рассказывал Алексей Иванович. Никиту определили в помещение, где стоят рядами двухэтажные койки и расположилась тьма народу, человек двадцать, а то и тридцать, полуголых из-за духоты. Пахнет едой, грязным тряпьем, хлоркой.

Не видя никого вокруг себя, Никита машинально прошел на свободное место, сел. Никто на него не набросился, никто на него не заорал, хотя краем глаза он видел и синие — в наколках — голые плечи, и карты на чужой постели, и угрюмые, почти черные лица…

Днем привезли обед, он поел хлеба и обломком валявшейся на матрасе алюминиевой ложки поковырялся в каше, баланду же — что-то жидкое и коричневое в миске — хлебать не смог…

А вечером, после ужина (вновь каша, два куска сахара и чай), пузатый дядька с вислыми усами, в майке и широких штанах, добродушный на вид, похожий на старого украинца, подсел рядом и, громко дыша, спросил:

— А тебя за что?

Никита не знал, что и ответить.

— По глупости… — только и нашел слова.

— Это верно, все мы по глупости, — вздохнул сипло толстяк. — Скучно тут. Покуда нет приговора. Может, расскажешь чё? Все ж таки с воли.

О чем им рассказать? Как жаль, что Никита столько времени отдавал в последние годы компьютеру, мало читал книг, почти не смотрел телевидение. А вот дядя Леха прямо-таки сыпал цитатами, вычитанными остротами. Выводит, например, кисточкой сине-желтую церквушку, окруженную огромными тракторами и кранами, а сам:

— Вот послушай «Колыбельную», которую сочинил Николай Эрдман в тридцатые годы. Заранее отмечаю, академик Шмидт был знаменитый человек, организатор экспедиций в Ледовитом океане. А уж Сталин…

Видишь, слон заснул у стула,

Танк забился под кровать,

Мама штепсель повернула,

Ты спокойно можешь спать.

За тебя не спят другие,

Дяди взрослые, большие,

За тебя сейчас не спит

Бородатый дядя Шмидт.

Он сидит за самоваром —

Двадцать восемь чашек в ряд,

И за чашками герои

О геройствах говорят.

Льется мерная беседа

Лучших сталинских сынов,

И сверкают в самоваре

Двадцать восемь орденов.

«Тайн, товарищи, в природе

Не должно, конечно, быть.

Если тайны есть в природе,

Значит, нужно их открыть».

Это Шмидт, напившись чаю,

Говорит героям.

И герои отвечают:

«Хорошо, откроем».

Перед тем, как открывать,

Чтоб набраться силы,

Все ложатся на кровать,

Как вот ты, мой милый.

Спят герои, с ними Шмидт

На медвежьей шкуре спит.

В миллионах разных спален

Спят все люди на земле…

Лишь один товарищ Сталин

Никогда не спит в Кремле.

Дочитав, дядя Леха Деев оглядел еще раз картину, звонко рассмеялся и даже покраснел от удовольствия.

— И что ты думаешь? Артист Качалов прочитал эту милую «колыбельную» на встрече со Сталиным в Кремле. И тому она почему-то очень не понравилась. В итоге Эрдмана выслали в Енисейск. А ты, кстати, читал его комедию «Самоубийца»? Очень полезная пьеса для нашей интеллигенции.

Никита удивленно спросил:

— И когда вы успели все это прочитать?

— А в зоне. Там, братан, такие скопились библиотечки… еще с тридцатых годов… есть даже от руки переписанные романы… почерк — как у Пушкина, я тебе скажу! С завитушками! — Алексей Иванович помахал кисточкой, как дирижерской палочкой, шепотом продекламировал: — «Мой дядя самых честных правил… когда не в шутку занемог, он ей такую штуку вставил, что даже вытащить не мог!» Прошу извинить, фольклор.

Но мне как русскому сироте нравится…

И Никиту осенило. Он улыбнулся толстяку-сокамернику:

— Я работал в одной конторе, часто выходил в Интернет.

— В туалет? — кто-то переспросил смешливо.

— Не мешай, — проворчал старик. — Это про компьютеры. Говори.

— В Интернете есть такой… — Никита хотел сказать «сайт», помедлил и произнес другое, менее рискованное по звучанию слово — «адрес». — Туда пишут все кому не лень, какие смешные истории из детства помнят. Могу рассказать. Пишут разные подростки, иногда взрослые. «Я в детстве думал, машины ездят за счет реактивной тяги выхлопной трубы — дымком отталкиваясь». «А мне мама говорила: не ешь тесто, кишки слипнутся, придется операцию делать». «А я думал, какое счастье, что я родился в СССР, а не в какой-нибудь Америке!» — Глядя, как его удивленно слушают и на соседних шконках, Никита продолжал: — «А еще я думала, под кроватью сидит баба яга, я на кровать с разбегу запрыгивала, чтобы она меня за ногу не поймала!» «Я, когда был совсем юный, думал, что женщинам можно верить… хоть иногда».

Смех в камере нарастал по мере рассказиков Никиты. А слова про женщин и вовсе вызвали хохот.

— Это так!.. Это, брат, что и говорить…

— Давай еще! — попросил, подсев поближе на противоположную койку, паренек вроде студента, с недельной щетиной. — А я и не знал, что есть такой сайт.

— Вот вспомнил еще такие письма. «Я думал, когда женщины сикают, у них из того места обязательно вылетает бабочка».

Сиплый дядька оглушительно захохотал, шлепая себя ладонями по коленям.

— Это так, что и говорить…

— «А я думала, что секс впервые стали практиковать в Америке где-то в двадцатом веке». «А я верила в деда Мороза и очень была расстроена, что его нету…» «А я думал, я какой-то дефектный, с одним членом». «А я думал, гонка вооружений — это спортивная машина…»

На хохот с повизгиваниями открылся глазок в железной двери, а потом и сама дверь.

— Чё ржете, воры и бандиты?! — за порогом стоял в афганке лыбящийся громила с резиновой палкой в руке. — Тунеядцы и алкоголики! — Он явно копировал полюбившиеся слова из какой-то знаменитой, сейчас и не вспомнишь какой, кинокомедии. — Я тоже послушаю. Новенький кино гонит?

— Давай-давай, не боись! — заторопил толстяк Никиту.

— Что-то еще помнил… — попытался улыбнуться Никита. — Вот. «А я был уверен, что в холодильнике живет гномик, который свет включает, когда открываешь дверку». «А я, когда маленькая была и летела первый раз на самолете, думала, что если туда он летит носом вперед, то обратно полетит хвостом вперед». «А я думал, когда тетя говорила, что садится на диету, что она залазит на крышу магазина „Диета“». «А я думал, если заниматься онанизмом, на ладошках волосы вырастут». «А я маленький пальцем часовые стрелки на четыре переводил. Потому что тогда папа с работы придет»…

— Ну, память! — одобрил охранник. — Во маньяк! У девчонок перед их смертью и наслушался?!

— Да какой я!.. — испуганно буркнул Никита и замолчал.

Охранник со смутной усмешкой посмотрел на него и захлопнул дверь, лязгнул засовом. И в камере некоторое время длилось молчание.

— А вы хитрый… — неожиданно отметил из глубины камеры чернявый, остриженный мужичок со стальными зубами. — В душу лезете. Нашли ход.

Прямо крот. А сами, значит, тот самый… в белых перчатках.

— Давайте ему кликуху дадим: Крот, — предложил миролюбивый дядька.

— При чем тут кликуха? — был ответ.

И снова наступило молчание.

Никита понял и подобрал ноги: по закону дяди Лехи нужно немедленно идти в наступление. Смело и уверенно.

— Согласен! — кивнул он. — Пусть будет Крот. Только что касается маньяка… я согласился взять на себя эти белые перчатки, чтобы отвлечь от другого дела. На самом деле… ну, расскажу… стрелял в одного политика… Редкая сука. Но промахнулся. А сижу, как вы понимаете, по другому делу. Ментов шпыняли за висяк, народ волнуется, а теперь рады, что я дал признательные показания. А мне что? Пусть маньяк, хотя жаль, что этот больной где-то по свету бегает. — Никита зевнул, как некогда дядя Леха, маскируя волнение. — Если кто из вас стукнет, они все равно уже не откажутся от меня. Тем более что менты и безопасность всегда враждовали.

— Это верно, — хмыкнул толстяк.

— С вашего позволения, господа, я спать.

И Никита, стараясь как можно спокойней вести себя, стал укладываться. Расправил горбатый, как верблюд, матрас, положил под себя брюки, в изголовье пальто и кепку.

Паренек со щетиной не уходил, неловко шепнул:

— А мне вот как быть? Поссорился с женой… мне рассказали о ней кое-что нехорошее… ну, сели дома, выпили… слово за слово… Хлопнул я дверью, пошел в гостиницу. А оказывается, если ты из этого города, в гостинице номер не дают. Почему?! Я же готов был платить! Начал шуметь, а они милицию вызвали. Ну и сюда меня… за хулиганство… исколотили дубинками, да еще наручниками звезданули по голове… у меня два дня была рвота… по-моему, сотрясение мозга… Я пригрозил, что напишу в Генеральную прокуратуру, а они вдруг: вспомни, что делал третьего марта в десять вечера. Хотят что-то навесить на меня.

Откуда же я помню, что я делал?..

«Какая нелепая история. И в чем-то похожа на мою». И Никита, против желания, шепотом, поведал ему про свою беду.

Сам не понял, как это получилось. Наверное, подкупили тоскливые глаза соседа по СИЗО.

— Надо же!.. — огорчился тот. — После этого как их любить!.. — и опустил голову, даже, кажется, заплакал.

— Я подумаю, как вам помочь, — тронул его за плечо Никита. Наверное, стоит надо рассказать о случившемся беззаконии старшему оперу Тихомирову. Он, судя по всему, человек хороший, он поймет…

И Никита уснул, и снова ему снился звонкий ее смех, убегающий в небеса, как если его прокручивать на магнитофоне с убыстренной скоростью…

11

Дядя Леха Деев был, кажется, всегда весел. Мог при гостях в своих вечных валенках вприсядку пройтись. Или дурашливо, тоненьким голоском песенку запеть:

Сталин — наша слава боевая,

Сталин — нашей юности полет.

С песнями, борясь и побеждая,

Наш народ за Сталиным идет.

— Хоть и выслал моих родителей кум усатый из Костромы, люблю его, люблю! Только так и надо с нашим народишком!

— Вы серьезно? — недоверчиво спрашивал, помнится, некий гость. — Конечно, идеи хорошие… но ведь были перегибы..

— А где их не было? — мягко пел Алексей Иванович, оглаживая бороду. — Я всех люблю. И палачей прощаю, прощаю. Дело житейское.

Такая уж была служба. Куда денешься!

Потрясенный гость, в душе, видимо, коммунист, уходил, заказав за хорошие деньги натюрморт для дочери: на столе в серебряной тарелке — виноград, рядом бутылка вина, серебряный стаканчик…

Закрыв за ушедшим человеком дверь, дядя Леха становился очень-очень серьезным и долго молчал, болтая кисточкой в банке с растворителем или покуривая возле окна. А затем, обернувшись, объяснял свое поведение Никите:

— Ему приятно — и слава богу. Не мне судить, в чем его вина. Не судите — не судимы будете. Христос-то что говорил: прощать всех надо. А кто мы против него? Конечно, вижу — упырь. Но у него своя жизнь, у меня своя. Не хочу, чтобы весь пар уходил в свисток. Надо быть выше, Никитушка, во имя дела своего. А как иначе защитишься?

Имей в виду — если беззлобно соглашаешься, смеешься по любому поводу, тебя любят. Конечно, найдется гаденыш, начнет копать, чего, мол, радуется. Ему зависть кишки жжет, вроде синего денатурата. А ты брякни: мол, нашел три рубля, вот и радуюсь. Если скажешь, что гениальную штуку придумал, готов будет убить. А вот что три рубля нашел… или даже рубль, ру-бл-ль!.. — И художник, лысый, как глобус с подвязанной бородой, трясся от смеха, продолжая работать кисточкой перед мольбертом. — А чего бы и не посмеяться, Никитушка?! Вот иду я по улице, автобус мимо пролетел. А толкни меня кто — я бы под колесами оказался. А меня не толкнули. Значит, хор-роший народ в капиталистической Р-россии! — Дядя Леха даже взвизгнул и пояснил Никите, подмигивая в сторону радиорозетки на стене. — В прежние годы, как входили куда — громко в любую дырочку объявляли:

«Замечательное правительство в СССР! Самая гуманная влас-сть!»

Положил кисточку и сел, отбросив ноги, закурил, с силой затягиваясь дымом сигаретки «Прима» и тут же кашляя, колотя сухим кулаком в грудь…

После того как его поддержала «Правда», он, как рассказывал Никите, стал получать пригласительные билеты на обсуждение чужих выставочных работ. Нет, Деев не был введен в члены худсовета, но и отталкивать его не решались. Это при том, что он вновь создавал малопонятные картины, например, изображались на рыжих холмах высокие деревянные кресты, и к ним приколочены полунагие люди… Алексей Иванович уверял, что это борцы за свободу, декабристы… Ему партийные коллеги объясняли, что декабристы были повешены, а вовсе не приколочены к крестам…

— А у меня это как бы метафора! — сокрушался Деев, размахивая руками. — Неужто не поймут люди? Ну, хорошо, я поработаю, подумаю… — И на следующую же выставку приносил полотна, на которых дробными цветными мазками возникал город, как сквозь туман, и тут же, рядом, светилось нечто странное… опять-таки чей-то огромный глаз… Но даже если и вовсе понятный был сюжет — допустим, свадьба с гармошками, — то все равно вставлялся в уголок холста крохотный красный лозунг с призывом: «Вперед к коммунизму!» Зачем он тут?!

Сказать, что это издевка, чиновники не решались, а умные критики сердились: к чему дразнить гусей?

А народ веселился…

Да и вел себя Деев все более странно: даже на улицу из мастерской выходил в тельняшке и валенках. Иногда средь бела дня (если явились незваные гости) вставал задумчиво с горящей свечкой около холста…

— Понимаешь, чтобы дураков отвадить, надо легенду себе придумать, — однажды откровенно поделился дядя Леха с Никитой, — что ты припадочный или чахоточный… будут не то что жалеть — бояться. Ой, ну его на фиг… В нашей стране только так…

И слава Алексея Деева прорвалась-таки НАВЕРХ. Одна из первых его композиций, знаменитый пароход «Святитель Николай» с разнонаправленными дымами из труб, была вытребована у Речного пароходства и повешена в обкоме партии, в кабинете секретаря по идеологии. Правда, лишь во времена перестройки Дееву станет известно, что кто-то из коллег (видимо, по приказу начальства) переделал «неправильный» дым над одной из труб ленинского парохода — направил к корме, дабы подчеркнуть удвоенное движение вперед. Наверное, М. или С., из живописцев, приближенных ко двору…

Черт с ними!

— Смешно! — прикрыв рот ладонью, похохатывал Алексей Иванович. — Вчера один чиновник, пунцовый, как китайский помидор, глазки сверкают бдительно, встречается мне лицом к лицу на улице, на переходе, стоим на «зебре». Он испуганно молчит, а я вспоминаю, какие же идиотские речи он произносил… Я начинаю улыбаться ему и руку ему жать, а он еще больше бледнеет. Я говорю: все нормально, старик, слушай анекдот. И мы смеемся, загорается зеленый свет, и мы расходимся. Хрен ли мстить? И он помрет, и я помру… — после нарочитой паузы, — наверно…

И дядя Леха снова смеется.

— Недавно к мне немцы приходили… кто-то дал им адрес, искали полдня…

— Ну как? — осторожно спросил Никита. Имелось в виду: купили что-нибудь?

— А как же! Семь картинок… за семьсот марок. На краски хватит. Ничё, Никитушка! Придет время — мои картины в Третьяковке будут висеть! А может, и не будут висеть. А может, я сам буду висеть. Ха-ха!..

И лицо его мертвеет.

— А Зинка померла… я тебе рассказывал как? Хотела ребенка родить… да ведь тоненькая… врачи — мясники, руками развели… Ах, золотая косичка! Лучше оставалась бы моей безгрешной музой! Светила бы, как лампочка!

И дядя Леха хлопал дверью, уходил в магазин. Казалось бы, ни с того ни с сего начинался новый запой.

Водка его и свела в могилу. Этого гениального, по всей видимости, человека…

12

При очередном вызове на допрос Тихомиров был неожиданно суров. Он не подмигивал, он хмуро оглядывал Никиту, а тот переминался перед ним.

— Скажите, Никита Михайлович, вы обычно налоги платите?

«При чем тут налоги?» — не понял Никита.

— Ну, вы же работаете на ВЦ, программы гоните…

— Я налево ничего не делаю, — пробормотал Никита.

И это было почти полной правдой. Только однажды некая фирма попросила его составить программу отчетности для бухгалтерии в два слоя: один — официальный слой, для налоговиков, второй слой — через особый код — истинный. Никита предложил сделать программу в три слоя — второй, фальшивый, открывается легко и почти соответствует истинному. Если налоговики его вскроют, то убедятся, что фирма обманывает власть только по мелочи. А вот третий слой… Но поскольку с оплатой фирма тянула до неприличия, Никита по совету коллег загнал через интернет в подаренную программу вирус и запутал свою работу в дым. Больше к нему никто не обращался с аналогичными просьбами.

— Знаем. Я беседовал с вашим коллегой… — офицер заглянул в блокнот, — Пинтюховым. Кстати, он сам приходил. Характеристику дал на вас положительную. Я про другое. Вот вы платите налоги… часть этих денег идет на мою зарплату. Зачем же вы дурака валяете? Неужели вы думаете, мне нечем заняться? Позапрошлой ночью было убийство в парке отдыха… сегодня явный поджог гаражей… Милый человек, — уже смягчился он. — Так нельзя. Мне же теперь все известно про вас. Что делать… конечно, обидно…

А вот руководитель ВЦ Китаев, скучный и холодный человек, вряд ли осведомлен про разрыв в семье Никиты. Если увидит по ТВ фотографию Никиты, поверит любому бреду, затаится, оберегая честь мундира… А если бывшая жена узнала об аресте Никиты?.. или ее майор?.. не пойдут же они объясняться в милицию? Скорее всего, молодожены телевизор вечерами не смотрят — придя с работы, валятся в кровать. У них медовый месяц.

Тогда кто рассказал? Кто-то из соседей по камере. А именно — тот небритый паренек со схожей бедой. Про беду он, конечно, наврал.

Очень уж схожа с тем, что случилось у Никиты. Подсадная утка.

— Понял. Информатор.

— Ну и что! — хмыкнул Тихомиров и наконец подмигнул. — И зачем вы травили про депутата? А если всерьез заинтересуются парни из серого дома? Сесть не сядете, но год следствия гарантирую. Им палец в рот не клади — рот как у щуки, зубы загнуты вовнутрь. Короче, — он протянул Никите лист бумаги и ручку, — пишите повинную… из-за чего пошел на эту глупость… и просите милицию простить. Так как есть и статья за дачу ложных показаний, к коим относится и самооговор.

Никита готов был уже взять ручку, как открылась дверь и вошел узкоплечий, как фитиль, усатый капитан милиции в сопровождении миловидной девицы.

— Так! — удовлетворенно хмыкнул капитан. — Сейчас мы всё изобразим.

— Анатолий Петрович… — хотел было его остановить Тихомиров, но тот отмахнулся. — Погоди, — и кивнул девице: — Садись туда, строчи.

Девица села за второй стол с пишущей машинкой, вложила лист бумаги, поправила кудри, приготовилась. Капитан милиции вынул из кармана и подал Никите солнцезащитные очки, грубо потребовал:

— Надеть!

Никита напялил очки офицера, и снова мир перед им предстал в зеленом цвете, веселым и безобидным.

— Войдите! — капитан толкнул дверь, и в кабинет вошли три женщины.

Вошли и остановились, испуганно глядя на высокого молодого человека в кожаном пальто.

«Очная ставка», — вспомнил Никита и растерянно улыбнулся.

— Гражданка Сипатова, узнаете?! — рявкнул капитан, обращаясь к женщинам.

— Это он… — пролепетала в страхе одна низенькая и сняла с головы платок. — Он, бандюган.

— Минуту, — вмешался Тихомиров. — Вы что, Сипатова, видели маньяка собственными глазами? Где, когда?

Женщина заплакала.

— Дочь в больнице рассказала… подробно… а потом умерла. Это он!

— Гражданка Иванова! Смотреть внимательно!

Женщина в пуховике и в берете словно очнулась и затрясла зеленым лицом.

— Я… я… я возле нашего подъезда его видела… потом в роще из автобуса… Быстро шел, один. Может, как раз и убил мою Таню.

— Но позвольте, — не унимался Тихомиров, машинально подмигивая. — Что вы, Иванова, запомнили? Высокий? В темных очках?

— Да, да.

— Но ведь сейчас вся молодежь высокая… в темных очках…

— И все они бандиты! — резко заявила третья женщина, сухолицая, в очках. — Я лично верю фотороботу. Его же по рассказам народа делают?

— Так точно, гражданка Гоц, — процедил капитан.

— Копия! — заключила Гоц, отдав честь, как военная, и сделала шаг вперед. — Я бы тебя задушила, негодяй, да рук не хочу марать. Сними очки, в глаза тебе хочу посмотреть.

Никита трясущимися руками снял очки и выронил — они упали, и одно зеленое очко вылетело и закрутилось по полу.

— Видите! — взъярился капитан. — Он нарочно! Подними, ты, сучара!..

Никита молча поднял очки и попытался вставить зеленую линзу на место, но ободок треснул, и линза выпадала.

— Но ведь эти очки ваши, не его! — мягко сказал Тихомиров. — Он купит вам очки. А вот сам-то он очки темные не носит, я проверил.

— Он, может, на людях и не носит!.. — зашипел злобно капитан. — А на вечернюю работу носит!

Женщины закивали, отступая к двери.

— Момент! Распишитесь! — Капитан кивнул в сторону девицы за пишущей машинкой. — Всё, свободны. Пригласят на суд — обязательно быть.

Преступник должен сидеть в тюрьме. Что говорил Жеглов? Давайте ваши повестки!

— Жаль, что отменили высшую меру, — пробормотала гражданка Гоц, и женщины наконец покинули кабинет.

— Ты почему мне мешаешь?! — заорал капитан на Тихомирова. — Шибко умный? Ну я тоже знаю, знаю, что у него с бабой случилось! Мне доложили! А тебе не кажется: она потому и ушла, что почувствовала… испугалась… бабы чуют кровь… я читал! Это, брат, такая аппаратура, баба! Верно, Наташа?

Девица улыбнулась ему и выскользнула из кабинета.

— А он решил использовать, что жена ушла. Он переиграл тебя, Вася! А дезу насчет депутата запустил — тоже, чтобы… — И капитан повернулся к Никите. И улыбнулся страшноватой улыбкой. — Ты нам всё расскажешь!

У Никиты потемнело в глазах. «Но разве я не этого хотел?»

И он кивнул.

13

— Всё познается в сравнении, — хихикал дядя Леха Деев, карябая бороду пальцами в краске разного цвета. — Вот был я однажды на даче у одного лауреата… на огороде у него работяги складывали из кирпича забор… а обломки штакетника валяются… Мы выпили, ходим босиком по горячей земле… я бац — наступил на гвоздь, торчал, подлец, из доски… вошел в мякоть, между мизинцем и безымянным, длинный такой, ржавый…

Ну, выдернул я ногу, облили мы дырку водкой, потом прижгли йодом… и я подумал: а ведь могло быть хуже… в пятку, например… случилось бы нагноение, а, Никита?.. И стало мне весело. С тех пор любую неприятность давлю, как кирпичом, такою мыслью: а если бы… придумаю что-нибудь пострашнее и веселюсь. Почему мне и в лагере не было страшно. Вот если бы у меня кто-нибудь Зинку отнял… а она у меня там рядом была. Я же тебе рассказывал про ее золотую косу. Так чего мне бояться? А у твоей есть золотая коса? — и, запнувшись, великодушно добавил: — Будет! Надо будет — и отрастит, и спасет. Женская любовь, брат, творит чудеса… Если она любила меня, значит, я чего-то стоил.

Посмотри!

Он доставал из стола который уж раз фотокарточку своей жены. Милое, бледное личико девчонки. Одна бровь приподнята, словно сейчас о чем-то спросит и рассмеется…

Алексей Иванович, поглаживая глянец фотоснимка, говорил негромко, ласковым голоском.

— Ничего не повторить… каждый человек — штучное изделие… Вот за твоей более чем спокойной внешностью наверняка что-то замечательное таится. Талант. Может, гений! За что я тебя и полюбил. Выделил среди суетящихся и блеющих. Но ты сам-то хоть иногда улыбаешься?

Никита смущенно молчал.

— У вас, у программистов, наверное, свой юмор. Скажи какую-нибудь хохму.

Никита пожал плечами.

— Так, глупости. Разговаривают мужчина с женщиной. Она говорит: срочно перезагрузись. Он отвечает: дай отдышаться.

«Перезагрузиться» — это выключить и заново включить компьютер. А имеется в виду…

— А что не смеешься?! Нет, ты умный, умный… ты на Байрона похож… только не хромаешь… Но это дело наживное! — Обняв Никиту за плечи, он хмыкал, кхекал, словно в горло ему соринка попала.

Никита навсегда запомнил это мгновение. Но тогда он еще не задумывался, соответствует ли великим надеждам художника…

И вдруг лицо смеющегося старичка менялось. Деев иногда страшил Никиту: сдерет с себя рубашку, майку, останется в старом трико, сверкая всякими голубыми якорями и надписями на худом теле, схватит лезвие бритвы и полоснет по костям груди, и выдавит каплю крови, а они уже сами, как горошинки, катятся… протягивает на черной ладони Никите:

— Милый, ничего тебе не могу подарить на память, только вот это, но это уж точно мое… прими, прими как сосед, как младший брат…

Страшно пугали Никиту эти зэковские штучки. Впрочем, дядя Леха тут же опомнится, смущенно насупится, отвернется, наклеит на порез пластырь, сядет, свесив голову, положив крупные руки на острые коленки. И шепнет:

— Иди спать. У меня минус.

Или вдруг с треском вновь расхохочется:

— А вот хрен им, а не капуста! — Сорвет пришпиленный холст с подставки и — швырнет в угол, подготовит новый, свежий холст… и — расплачется. Навзрыд.

— Что с вами, дядя Леха?!

— Со мной ничё! — вдруг начинал кричать мастер неожиданно тонким, как у мальчишки, голосом, топая ногами в валенках. — Н-ноль!

Пустот-та! Никому я не нужен! Несчастный маляр!.. Да, да!.. — не давая слова сказать Никите, бормотал в слезах дядя Леха. — Нету Зинки, я бы горы перевернул… я, Деев, кому силы великие дадены, жить не хочу! Вот и малюю говно!.. Тоскливо мне, пацан! Как я завидую тебе! Без женщины, без любви нет человека.

Чему завидовать. И у Никиты нет любви.

Да и не было, наверно. Точнее, так: у Никиты была, а вот у нее…

Сам виноват. Засиживался на работе. Он и ночью дома строчил на компьютере. Зарабатывал. На нее и зарабатывал. Кольца, перстни, кулоны, жемчуг белый, жемчуг черный… однажды попросил ВСЁ нацепить на себя, на почти голую… ослепительно получилось! Как новогодняя елочка! Она сама была восхищена, долго перед зеркалом вертелась! И даже попросила ее в таком виде сфотографировать и фотку потом сестрам послала…

— Удавятся от зависти! — сказала.

Что еще ей нужно было???

Детей она пока сама не хотела.

14

Его поместили в другую камеру, здесь всего восемь коек в два этажа, пара коек свободна. Не успев толком разглядеть своих новых соседей при свете единственной слабой лампочки под потолком, Никита пробормотал:

— Здравствуйте, господа… — и скорее забрался наверх. От грязного комковатого матраса пахло какой-то мерзостью, спермой, что ли.

Никита лег лицом вверх, отказался от ужина. Его трясло, душили слезы.

А ночью его, сонного, столкнули вниз. Слетев на пол, он ударился виском о стойку и, скуля, шмыгая носом, сел в углу, возле двери.

Голова словно раскалывалась по шву.

Лязгнул замок, отворилась тяжелая дверь, в камеру заглянул охранник с резиновой дубинкой.

— Кому не спится в ночь глуху-ую? — балуясь, прорычал детина.

Ему в рифму угодливо пискнул кто-то из глубины камеры. И рядом заржали.

— А ты чё не на месте?! — спросил охранник, заметив скорчившегося Никиту.

— Упал маньяк, — пояснили сидельцы. — С непривычки.

— А. — Охранник поиграл палкой и захлопнул дверь. Снова скрип засова, лязг замка. И тишина.

«Какой я вам маньяк?!» — со страхом вскинулся и сел на место Никита.

И сообразил: в тюрьме доподлинно знать не знают, что он играет в игру. Могут и придушить, как бы выражая негодование населения ненормальным человеком, который насилует и убивает девочек. А возможно, по приказу капитана решили попрессовать? Как быть?

Рассказать правду? Слушать не станут… все они уже отвернулись, изображают сон. Да и не поверят. Если бы я сразу, как вошел…

Пригрозить? Поблефовать?

В камере стояла тишина. Может быть, обойдется? Не было сил что-то сейчас говорить.

Если будут бить, надо сжаться в комок, гудящую голову обнять руками, сцепить пальцы, колени подтянуть к животу. Так показывали по телевидению.

— Все-таки сделать маленькую дырочку? — спросил один спокойный голос.

— Успеется, — ответил другой спокойный голос. — Ночь длинная.

Нет ничего ужасней ожидания подлого удара. Но не сидеть же на ледяном мокром полу. Никита поднялся и снова полез на свой этаж. И только теперь разглядел смеющегося подростка под собой, а рядом, на соседней шконке, круглую морду с недобрыми узкими глазками.

— Можете делать дырочки… можете убить, — с ненавистью произнес Никита. И возвысил голос: — Да, да! Вас кэп подбил… а вот над ним есть майор, Григорий Иваныч. У них там свой футбол, кто кому в пасть горячий уголь закинет. Если что со мной случится, Григорий Иваныч вас в асфальт закатает. Прямо во дворе нашей тюряги. Там как раз еще ямка осталась слева, с прошлого года, надо сгладить двор. А на воле Саша Кочерга… лучше вам здесь сдохнуть, чем волю повидать.

И Никита замолчал. Что он такое намолол, прочитанное ли в дешевых книжках или услышанное в детективном кино? В сумраке неподалеку зашушукались. Слова Никиты оказали воздействие, или сокамерники решили отложить очередные пакости до завтра, но до утра его больше не трогали.

Но как же не стыдно тому пареньку в прежней камере, перед которым Никита душу открыл?

Тюрьма развращает. Ради свободы и даже ради лишнего куска сахара люди могут пойти на подлость…

Раньше Никита об этом не задумывался. Читал «Архипелаг ГУЛАГ» — не до конца. Думал: зачем?..

Ну-ну.

15

— Не верь, не бойся, не проси, такая конституция на Руси, — с ухмылкой говаривал дядя Леха, набрасывая на ватмане лицо Президента России для пищевого техникума. Надо же и зарабатывать на жизнь.

Картинку вставят в раму под стекло и повесят на стену. — Я добрый человек, Никитушка, только бывало обидно: доверишься хорошему — якобы — человеку… ну, влез он в душу, симпатяга… ты ему всё под ноги, как самосвал алмазы. А он же тебя же потом с потрохами!.. Я, Никитушка, больше уважаю трудных людей. Прямо скажу, как один мой кент говорил: мужик не должен быть шибко красив и нежен. Ты вот мне чем нравишься — все время думаешь. У тебя на лбу написано, что ты думаешь. Ты — мыслящий мрамор.

«Дались им всем камни».

— Да ничего я не думаю!.. — смущался и отворачивался Никита. — Я так.

— И отец у тебя, наверно, умный, слова зря не скажет.

— Вот он — да, он военный хирург.

— Неважно. Знавал я врачей — бисером сыплют слова красивые. А толку…

Разрежут — и зашить забывают. — Деев закончил портрет, взялся за другой, тоже рисуя по памяти, — Андрея Сахарова. — Это «прохфэссоры» попросили, в университет, на кафедру физики. Им, конечно, бесплатно. — Портрет великого ученого-демократа дядя Леха рисовал пастелью, получалось нечто воздушное, светлое. — Как вспомню, билад (так произносил один мой знакомый узбек-охранник), как ему микрофон отключали на съезде… стыдно за Горбача до сих пор. Ты еще в школе учился, не помнишь? Полный песец, я тебе скажу! Коммунисты ржут, топочут в зале ногами, а бедный Андрей Дмитриевич еле слышно квакает… перед выключенным микрофоном… Фофаны! Каких людей оскорбляли. Каких погубили. — Он отбросил цветной мелок и закурил, открыв разболтанную форточку и уставившись в небо.

Наверное, вспоминал, как и его самого обижали. В последний раз — три года назад попросили вон из мастерской в Доме художника как единственного бедного приживалу. Новые времена, капитализм! — начальство отдало почти все квадратные метры в аренду непонятным конторам с иностранными названиями, консультациям, юридическим службам и даже аптеке.

Алексей Иванович особо-то и не унывал, конечно, — побегал по городу и устроился на ВЦ лаборантом (у него золотые руки, он умеет всё).

Впрочем, спокойно здесь ходить мимо серых стен не смог — за первые же полгода бесплатно превратил здание ВЦ изнутри в грандиозное зрелище, изрисовал все четыре этажа, как Сикейрос: отныне из стен выглядывали выпуклые до галлюцинации Королев и Ландау, Прохоров и Алферов, Менделеев и покойная жена Зина с золотой косой вокруг головы… она даже в трех видах! И всё это изображено обычными масляными красками! К счастью, унылый директор ВЦ Катаев оплатил ему эту гору красок. Наверное, потому не пожалел денег, что как раз в то время здесь проездом оказался академик-секретарь Н. из Новосибирска — ему роспись Деева чрезвычайно понравилась…

Вот тогда и познакомились Никита и Алексей Иванович. Да еще соседями оказались!

А в комнатке-то у дяди Лехи как интересно! На двери написана в рост все та же тоненькая синеглазая девица-ангел, обмотанная вся до пят золотистой косой.

Правда, дни знакомства были внезапно омрачены. Какая-то сволочь буквально через день-два порезала большим гвоздем или ножом работу Деева, особенно досталось Зине… не поленился неизвестный человек, во всех трех местах, где была Зина, шаркал и чиркал острым предметом… дескать, что за глупость — из ромашки она выглядывает, и из солнца она же смотрит, и еще у пролетающей птички ее же головка с золотым нимбом…

К счастью, дядя Леха не сразу увидел, что картина испорчена — он быстро ходит, пробежал мимо, как обычно. А вот Никита заметил.

Остановился, будто его по голове шмякнули, стоял, не веря глазам. И машинально провел пальцем по трещинам, по серому следу, из которого выкрошилась краска. И за этим занятием его увидел директор ВЦ.

— Вы что там, Никита Михайлович? — возмущенно спросил директор.

— Да вот кто-то напортачил… — только и пробормотал Никита. Ему и в голову не пришло, что Катаев может подумать на него. Он пошел сказать Алексею Ивановичу, раздумывая по дороге, какие слова бы подобрать, подготовить художника к ужасной новости.

Конечно, дядя Леха огорчился, но виду не показал.

— Ни фига-а, — пропел художник, взял ящичек с красками и вечером за полчаса поправил изуродованные лики любимой жены. — Это даже хорошо, это чтобы я забывался, за грехи мои…

— Да бросьте, какие ваши грехи? — Никита хотел поддержать старика, но услышал более чем странный монолог.

— Грехи, милый, они и в мыслях бывают. Иной раз возгордишься: мол, второй ван Гог или Врубель-Дай рубель. А народ-то раз и напомнит: ты кто такой? Ты сидел? Вот и радуйся, что на горшке сидишь, а не над парашей корячишься.

— Вы думаете, кто-то знает, помнит?! — удивился Никита.

— Да если не помнит… я-то помню!

— И вообще, в наше время сколько талантливых пересажали… экономистов…

— Уж не завидуешь ли?! — блеснул темными шарами глаз старик. — Ой, пацан! — Он долго смотрел на молодого человека. — Ничего тебе не буду говорить… не приведи только бог. Неизвестно, кем оттуда выйдешь.

В узкой комнате общежития ему, конечно, жить было душно. На антресолях под потолком теснились непроданные картины… книги стояли на полу штабелями вдоль стен… единственное окно завешено драной марлей от комаров (на зиму так и осталась марля), а в яркие дни еще и газетой прикрыто… И, конечно, резко пахнет скипидаром, олифой, красками…

И первое, с чем дядя Леха познакомил молодого соседа, — с интересными рассуждениями Ницше о художниках.

— Я читал Ницше, — успел сказать Никита, хотел похвастать, что тоже не лыком шит.

— Ничего особенного… хвастун… — отмахнулся Деев, доставая из угла, с полу, томик со сверкающей обложкой. — Однако ж про нашего брата любопытно.

И прочел вслух полторы страницы. Никита слушал внимательно и даже запомнил. «Мы художники! Когда мы любим женщину, то очень скоро начинаем ненавидеть природу, лишь только вспоминаем о тех отвратительных ее законах, которым подчиняется естество всякой женщины… обыкновенно мы стараемся и не вспоминать об этом, но наша душа, которой претит малейшее случайное соприкосновение с такими явлениями, непроизвольно вздрагивает от чувства брезгливости, коли случается такое, и смотрит на природу с презрением… мы оскорблены, и нам кажется, будто природа посягнула на нашу собственность… Мы затыкаем уши, дабы не слушать все эти разговоры о физиологии, и принимаем про себя категорическое решение: Человек „есть душа и форма, и я не желаю слушать всякие выдумки о том, что в нем есть еще“. „Человеческий организм“ — для всех любящих это мерзость, нелепица, вздор, богохульство и поношение любви».

Дальше идет замечательный поворот мысли: «Теперь представьте себе — точно такие же чувства, каковые испытывает ныне каждый любящий по отношению к природе и естеству, некогда испытывал каждый, кто благоговел перед Богом и его „святым всемогуществом“: всё, что говорилось о природе астрономами, геологами, физиологами, врачами, он воспринимал как посягательство на свою драгоценнейшую собственность и, следовательно, как неприятельский выпад — причем неприятеля наглого и бесстыдного! „Закон природы“ — уже в самом этом слове слышалось ему богохуление. В сущности, ему пришлось бы по душе, если бы вся механика была бы сведена к актам свободного волеизъявления и своеволия… но поскольку ему никто не смог оказать такой услуги, то он запрятал, как умел, природу и механику в укромный уголок, подальше от себя, и зажил спокойно в грезах и сновидениях».

И неожиданный вывод: «Ах, эти люди былых времен — они знали толк в снах и сновидениях, им даже не нужно было для этого сначала засыпать — но ведь и мы, современные люди, еще не утратили такой способности… Стоит только начать любить, ненавидеть, страстно желать, словом — начать просто чувствовать, в тот же миг мы почувствуем, как снизойдет на нас дух грез, ощутим, как прильют силы сна, и восстанем мы, спокойные и невозмутимые, бесстрашно глядя вперед, отправимся по лихим и опасным тропам, не страшась никакой опасности, мы поднимемся высоко-высоко, обойдем все крыши и башни безрассудства, и не закружится у нас голова, будто от рождения привыкли мы к высоте, мы — лунатики дня! Мы — художники!

Мы — укрыватели естества!..»

— И в самом деле, — старик впервые тогда пред Никитой заплакал, отшвыривая книжку. — Когда любишь — она ангел, божество, живой свет!

А художник… художник, милый, любит всех… старается любить… — и тут же простонал, даже прорычал: — Как же я ненавижу з-зону!

Он прожил в общежитии чуть больше двух лет. Когда пришла нынешняя зима, а батареи грели плохо, дядя Леха стал крепко попивать вечерами. Он валялся, закрыв глаза, на тахте, накрыв босые ноги ветхим пледом, подарком Зины, и мурлыкал жутковатые песни про неволю. И, судя по его собственным словам, перестал работать «на вечность».

— Зачем? Не у Федора ли Михайловича сказано: а может, и вечности-то никакой нет… а есть консервная банка, и в ней паук засохший?..

Но ведь еще совсем недавно…

— Я гений! — хвастался бородатый старичок, закончив яркий холст.

Выпячивал грудь, как петух, и бегал взад-вперед по комнате. — Видишь? Мне в мире во все времена только двое-трое ровня!

Слышал про Босха? Вот по кому я горюю… еще по Валентину Серову… потому что это был мастер! А все остальное фуфло!

Никита с недоумением разглядывал новые холсты Алексея Ивановича.

Холм, на нем накренившийся вперед крест, низкие, ужасно быстро летящие тучи… Подпись «Голгофа».

Запрокинутое лицо в венце из колючей проволоки… правый глаз словно вывернут, с кровинкой… левый тускло глядит на тебя… Подпись «Моление о чаше»…

Степь… ветер… лежит старушка лицом вниз… ее рядом ждет ослик, оскалив в смехе зубы… Подпись «Истина».

О чем это?! Зачем эти мотивы?!

А в последний вечер Алексей Иванович долго стоял у окна с открытой форточкой и курил, курил, курил. И вдруг хрипло, с горловым свистом, словно едва сдержав кашель, с усилием произнес:

— Нет, брат… всё — черный квадрат. И даже не квадрат — черная дыра.

И даже не дыра, а дырка!

— Это вы говорите?!

— Ну и что? — и, вышвыривая окурок в форточку (прежде себе этого не позволял!), он процедил: — Не верь, брат, никому.

— Даже вам? — спросил Никита.

— И мне не верь. И себе! — обернулся и захихикал дядя Леха, показав сломанные временем желтые и пару стальных зубов. — А верь… — Он вскинул измученные глаза к потолку. — Там особо помнят про всех нас.

Особенно тех, кто на шухере. Будь на шухере!

Не поймет и не заметит

Гор-р-дый взор иноплеменный

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смирен-нной.

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В р-рабском виде (заметь!) царь небесный

Исходил, благословляя.

Вот когда тебе оттуда что-то посоветуют — верь. Если посоветуют.

— Я неверующий, — пробормотал Никита. — У меня не получается.

— А зачем непременно со свечкой в церкви?.. — Художник помолчал, вернулся к мольберту, отставил в сторону прекрасный портрет Сахарова и вновь глянул на портрет политика. — Только он двуликий.

— Двуликий?!

— Ведь если допустить, что сатана — а это так и есть — может творить свои безобразия только с согласия главного хозяина всех миров, иначе какой он хозяин?.. то не лучше ли предположить, что у него два лика?

Как на игральной карте: сверху — милосердное, снизу — насмешливое.

Дядя Леха значительно кивнул Никите.

— Только вот нижнее почему-то бьет всех козырей. Если хозяин не спас святую мою Зинку, какой он хозяин? Он так, вроде английской королевы. Это как дробь в арифметике… числитель маленький, а знаменатель… Всё! Я сегодня больше не работаю. Сов-сем! — Деев подошел к кухонному столику, налил из откупоренной бутылки с полстакана водки и, что-то пробормотав, выпил. И хрипло рассмеялся. — Беги, молодой и красивый! Я — спать.

И дядя Леха Деев лег на свою узенькую тахту лицом к стене, поджав коленки, как ребенок, и замер.

Никита уже привык к подобным неожиданностям и тихо ушел к себе в комнату…

И это была их последняя встреча.

Ночью того дня Алексей Иванович Деев удавился, содрав со стены электрический шнур.

16

В камере, где Никиту столкнули со шконки на пол, под утро случился мучительный разговор. Сквозь дерганый сон Никита услышал: внизу, под ним, кто-то икает и плачет.

Перегнувшись, при тусклом свете лампочки Никита разглядел: хнычет тот самый парнишка, что недавно смеялся над Никитой. Наверное, потому смеялся, чтобы его самого не тронули.

— Ты чего? — спросил раздраженно Никита.

— Мне дают девять… а я не виноват…

— Девять лет?! — ужаснулся Никита.

— Девять лет! Клянусь моей мамочкой, я не виноват. И школой своей клянусь номер двенадцать… За что?!. За что, суки ментовские?!

Может быть, парнишка решил, что Никита и вправду под надежной «крышей», силу имеет, вдруг да поможет. Он ловко, как обезьяна, поднялся на этаж к Никите и, трясясь от страха и обиды, рассказал такую историю. Славка Белов (его так зовут) живет на улице Щорса, ночью шел с девушкой, вдруг за домами слышны крики и выстрел.

Девушка сказала: не ходи туда, но Славка решил глянуть. Он увидел, что на площадке перед рестораном лежит в луже какой-то человек. А рядом валяется наган. И никого вокруг.

— Я по глупости, наверно… поднял его. А в это время из ресторана целая толпа… вопят: это он застрелил… Я бросил наган и бежать… Меня догнали, скрутили, избили… И целых семь свидетелей будто бы видели, как я стрелял в убитого. Они врут! Или спьяну им показалось. После выстрела еще сколько-то секунд прошло… я же из-за домов на звук вышел… И вот мне суд присяжных вкатил девять. А у меня невеста Настя… она меня не дождется…

И вдруг завопил:

— У тебя есть бритва?! Дай мне, я макароны порежу! Я не хочу жить!..

— Тише, ты! — пытался его успокоить Никита. — Может, еще оправдают.

— Нет!.. Решение присяжных, мне тут объяснили, не может отменить даже Верховный суд.

— Может, на имя президента написать?.. — шептал Никита несчастному парню, который уже и не плакал, а только звонко икал. Никите стало невыносимо жаль мальчишку. Он ведь куда моложе Никиты, хотя уже совершеннолетний, потому получил наотмашь от судебной системы. И, судя по всему, осужденный не лгал. Он случайно оказался на месте преступления.

— Я люблю ее… я с ума сойду… я повешусь… — бормотал паренек. — Мне не жить. Клянусь мамочкой… клянусь двенадцатой школой… я там половину сада посадил…

Или и этот лжет?! Но почему-то слова нового знакомого до рассвета не уходили из памяти Никиты. «А я кого люблю? Я уже никого не люблю.

Если бы можно было подменить его да уйти в зону? Но я старше его… да и запомнили меня менты хорошо…»

На рассвете всех соседей по камере увезли на допросы и суды, а Никиту долго еще мариновали в неведении. Наконец часов, наверное, в десять выкликнули и довольно миролюбиво сообщили, что его ждут в комнате для переговоров.

Никита от неожиданности смутился. Неужели она?.. со своим майором?..

Но даже если коллеги из ВЦ… нет, нет! Он не пойдет на встречу.

Охранник пожал плечами, хлопнул резиновой дубинкой себе по колену и исчез. А через минут пять в камеру вошли двое — незнакомая остроносенькая девица в старомодном сером костюме, в серых туфлях с бантиками и некто в милицейской форме, с кривым ртом и рыжими усиками, которые шмыгают, как у мышки…

Ах, все-таки явились, господин майор!

Не желая встречаться с ним глазами, Никита впился взглядом в его грудь, в его медные пуговки с такой ненавистью, что взгляд прожег бы майора, если бы взгляд мог работать, как луч лазера. Увы! А девица-адвокат продолжала что-то объяснять.

Оказывается, фотографию Никиты показали-таки по телевизору, объявив как раскаивающегося маньяка. Наверное, бывшая жена и увидела. И погнала сюда нового своего мужа словами, надо полагать, восходящими по высоте тона до визга:

— Ну, поче-МУ-У же ты не ид-Ё-ЁШЬ к нему-У-У?

— И зачем он тут? — спросил наконец Никита у адвоката.

— Хочет с вами поговорить. Андрей Николаевич, пожалуйста! Он говорит, у вас неприятность в семье, и вы наговариваете на себя.

Никита почувствовал, как схватилось пламенем его лицо, и поэтому изо всех сил усмехнулся, не найдя что сказать. Адвокат, решив, что подследственный готов побеседовать с майором, быстро вышла за дверь, и гость со ржавыми усиками, сделав шаг вперед, как-то униженно кланяясь, пробулькал:

— Никита Михайлович, это не по-христиански.

И тут же сам побагровел, ибо никто же никогда не подтвердит, что уводить чужую жену — это по-христиански.

— Она ничего про меня не знала, — сквозь зубы прозудил Никита. — Я в самом деле… вел двойной образ жизни. М-маньяк. Говорю правду. — Никита усмехнулся еще раз и добавил памятные слова дяди Лехи Деева: — Не верь, не бойся, не проси, когда заводят в «иваси».

Надеюсь, он знает, что такое «иваси». Али на руководящей работе просидел годы становления? Политруком? Комсоргом? Да он же старый!.. как могла она втрескаться в этот гриб?

— Уходите, — пробормотал, отворачиваясь, Никита. Очень хотелось выматериться, но не любил он черных слов. Только добавил слышанное в камере, достаточно деликатное выражение. — Чтоб ты сел на самого себя!

— Послушайте!.. — не отступал майор, скрипя казенной обувью. — Ну, беда… ну, бывает… У меня когда ушла моя первая… стреляться хотел, верите? А потом перекипел: значит, судьба. Ну, что нашла она в том человеке?! А он, кстати, известный в городе артист театра… Черт же знает, чего им надо! Я понимаю, я коротышка… некрасив, так сказать… но вот так вышло, что же теперь, Никита Михайлович, жизнь себе ломать да и нам?.. Погодите! Ну, искалечите вы себя… заболеете здесь… ну, вернется она к вам… будет жалеть, помогать… но любить-то уже не сможет…

— Да уходите же! — крикнул Никита, сорвавшись на фальцет, и майор, шмыгнув рыжими мышиными усиками, угрюмо побрел прочь.

Но к Никите еще раз заглянула адвокат. Остроносая, как птичка, девочка. Интересно, кто ей покупает зернышки, кто оплатил работу по делу Никиты?

— Суд состоится через неделю, — сказала она, строго глядя на подследственного. — Они почему-то торопят. Да ведь и вы не возражаете. Даже не захотели с делом ознакомиться. Это глупо.

— Пусть.

— Вы за какой вариант? Пусть судит тройка или суд присяжных?

«Суд присяжных — это много людей. Это хорошо. Я им устрою театр, расскажу, как влез в лапы милиции и как с радостью она обманулась».

— Присяжные.

— Я так и думала. Очень хорошо.

— Но с другой стороны… — Он вспомнил ночной рассказ соседа по камере.

И изложил суть дела: — А если присяжные ошиблись? Это на сто процентов не развернуть?

— Практически да.

Значит, паренек из двенадцатой школы точно пойдет в зону.

17

Алексей Иванович, бывало, под настроение, за водочкой, лихо поигрывал ножичком, пряча и доставая, как фокусник, его из рукава, и вспоминал страшные истории, услышанные в тюрьме и в зоне. И, рассказав очередную байку, часто говаривал:

— Но я бы на месте советского судьи не стал его топить по самую макушку… он же из-за любви… А что выше любви? Только сам Бог, ибо он есть отец и мать всего этого волшебства! — и, чтобы снизить слог, добавлял: — Блям.

Или другую историю вспоминал:

— А я бы простил, не ломал ему жизнь. Господи, из-за мешка муки!..

Что такое мешок в сравнении с космосом, которым полна любая живая душа!..

Однако, размышлял Никита, во времена молодого преступника Деева в местах, не столь отдаленных, еще не сидели (во всяком случае, в большом количестве) маньяки, насиловавшие и убивавшие девчонок десятками, не случалось, как ныне, хладнокровных поджогов ночью по всему селу из зависти ко всем, кто живет справнее, не воровали бесстрашно с военных складов тротил, не покупали на базарах или даже напрямую у милиционеров автоматы, отнятые еще вчера ими же у бандитов…

Всю эту публику простил бы дядя Леха?

— Люди еще недавно были животными, только вчера открыли Достоевского и задумались, кто же мы такие…

Сам Никита в ту пору Достоевского еще не прочитал, только случайно — «Преступление и наказание» (брал у соседа Хоботова). Слишком уж много об этом романе говорилось, да и старый фильм показывали по ТВ.

Что читал Никита? О, через Интернет много чего поглощал — в основном бестселлеры американских авторов, психологов, миллионеров о том, как построить счастливую семью, как стать преуспевающим. С диалогами, наставлениями. И жене своей юной вслух докладывал, они вместе порой в постели обсуждали… тексты-то на английском! А если брал кое-что печатное в руки, лишь облегченное — романы в стиле фэнтези…

А вот Бердяева, Ильина или Розанова, которых Деев поминал часто, Никита и вовсе ни одной книги не видел никогда. Если дадут большой срок, он закажет эти книги за деньги. Итак, Бердяев, Розанов, Ильин, Ренан, Кафка, Джойс… что-то у Кафки листал, но не вник… да и «Дон-Кихота» бегом… всё компьютеры, компьютеры, программы, программы…

Даже если Никита чудом выйдет на свободу, надо, надо срочно запастись личной библиотекой. И читать, читать. Что-то огромное прошло пока мимо сознания. Не говоря уж о мире поэзии, ее Никита никогда не понимал… и лишь недавно задумался, что уж такого в стихах того же Тютчева, которые с восторгом, побледнев, как бумага, декламировал перед своим самоубийством дядя Леха…

Так и вышло, что Никита жил в мире очень узком, ограниченном, специфичном. Даже встречаясь в ВЦ каждый день с Алексеем Ивановичем, полюбив этого худенького, как мальчишка, сутулого, лысого человека с бородищей, как у Менделеева, с давно не синими, а красноватыми глазами, как у посаженного на цепь быка, Никита не задумывался, вправду ли он интересен старику. Ему льстило внимание художника, но не от скуки ли, не от одиночества ли с ним общается мастер? Тем более, Никита не всегда понимал его скачкообразные речи, многое пропускал мимо уха, увлекаясь нарочитыми чудачествами художника.

Дядя Леха мог, сбросив рубашку с тельняшкой, картинно напрячь мышцы живота: «Вот вдарь кулаком!.. не бойся!..», а то хвастался силой рук (мог взять в ладонь два грецких ореха, сжать и смять!), а то рассказывал ужасные, похабные анекдоты, но после пронзительных стихов они иначе воспринимались…

Но теперь Никита, находясь под арестом, несмотря на подавленное свое состояние, вдруг почувствовал, что мир его бытия мучительно стремится расшириться, Никите душно из-за своего незнания, из-за примитивности существования… душа как бы надорвана… он теперь слышит очень многое вокруг себя, многому внимает с состраданием, несмотря на провокации и подлости тюремной жизни… И если бы дядя Леха был жив, Никита бы, наверное, уже угадывал, улавливал, о чем сейчас неожиданно вспомнит или скажет художник…

Наверное, Алексей Иванович щадил своего юного друга. Только раз ему бросил, зорко глядя в глаза:

— То, что ты рослый парнишка, это хорошо, в темноте не тронут. А вот много макарон не ешь. У талантливого человека в желудке всегда должно быть место как минимум для поджаренного фазана.

И в самом деле, в последнее время из-за малоподвижной жизни Никита раздался, стал грузноватым. Жена в компании приятелей со смехом хвалила: заматерел… И вот же — все равно сбежала.

Убить ее мало!

— Слушай людей и не верь, — будто по радио слышит Никита надтреснутый, хихикающий голос дядя Лехи, — но все равно люби их!

Всю правду, бедные, о себе не расскажут, но, даже если помножить их грех на сто килограмм, все равно прощай. Ведь жизнь такая коротенькая, друг друга не исправишь, нас потом выслушает поодиночке, сам понимаешь кто. Он как жираф, ему видней. На том свете каждый получит по полной программе. А пока — жалей. И если не шибко занят, слушай в оба. Это очень полезно для самообразования.

И Никита теперь слушал, слушал. Как жаль, что тебя нету больше на свете, Алексей Иванович! Ты бы навестил меня в тюрьме и что-нибудь мудрое сказал…

Хотя… хотя… он и обидел однажды Никиту. В здании ВЦ, на людях. Как с цепи сорвался. Шли на обед мимо изрисованной им стены, вдруг Деев остановился — видимо, вспомнив про царапины на лице своей Зины, а зазевавшийся грузный Никита нечаянно толкнул его в спину. У Никиты бывало такое, когда он задумается. Алексей Иванович вздрогнул, покраснел и рявкнул на весь холл:

— Ничтожества! Серые мышки! И ты — ничтожество! Потребитель! Так и будешь жить с температурой тридцать шесть и шесть? Ни с кем не ссорясь, никому не переча?!. Семечки подсолнуха и то талантливее — они прорастут!

— Дядя Леха… — растерялся Никита.

— Какой я тебе дядя?!. В зоне дядя! Там тебе и кумовья с маслеными зенками!.. — и старик, захрипев, с белой слюнкой на губах, замолчал.

И Никита, оглянувшись, увидел: на них удивленно смотрят сослуживцы, в том числе и директор ВЦ Катаев, вездесущий, бледный, как молодая, но уже трижды изогнувшаяся свечка.

Великий артист Деев, мгновенно оценив ситуацию, театрально раскинул руки и с треском расхохотался. И, кружась, как в вальсе, пошел на выход. И Никита, неуверенно засмеявшись, последовал за ним…

Алексей Иванович обидел Никиту, и — странно — при его чуткости не извинился. Несколько дней был мрачен. Видно, прорвало, больно ему было: не с кем больше дружить. А Никита, если сказать сегодня честно, не совсем в свой адрес воспринял его быстрые страшные слова.

А напрасно…

Его уроки теперь пойдут на пользу Никите. Самое время подумать о смысле жизни…

К счастью, в камере Никиту перестали обижать. Его теперь, кажется, просто сторонились. Видимо, наросла за спиной Никиты для соседей по нарам некая тайна, размышляя о которой арестанты говорили: а ну его к лешему. Но, впрочем, и не выказывали особого недоброжелательства.

Даже порой, рассуждая о чем-либо, обращались и в его сторону, как бы приглашая, если у него есть желание, высказать свои соображения по поводу того или иного уголовного дела.

Запомнились диковинные сюжеты современной жизни.

Рыжий дылда в очках (фамилия, кажется, Суровов… не Суворов…) выстрелил в управляющего банка, но промахнулся и ранил проходившего мимо случайно, совершенно неведомого человека. И ему ничего не оставалось, как заорать, размахивая руками: я его и хотел убить, падлу. Он жену мою обесчестил!

Он вопил об этом и в милиции, куда его доставили охранники, исколошматив ботинками и дубинками, а затем в больнице, на очной ставке с человеком, которому он прострелил плечо, разбив кость:

— Он, он, гад, мою жену…

Управляющий банка захотел узнать, кто же стоит за этим стрелком, кто его, банкира, захотел убрать. И сделав всё, чтобы невезучий киллер не сел в официальную тюрьму, он посадил его в свою неофициальную (в подземный гараж) и, когда выдавалось время, за ужином или даже обедом беседовал с ним.

Пригласил жену его, показал ей фотокарточку раненого.

— Узнаете?

И она, умная женщина, кивнула.

— Конечно.

— Да-а? — изумленно протянул банкир, заинтересовавшись теперь ею.

Она — невероятная красотка… И все бы этим кончилось, но тот, в кого стреляли, сделал всё, чтобы стрелявший попал в СИЗО…

Что было дальше, Никита не успел узнать: Суровова вызвали на допрос, и человек больше не вернулся.

А вот угрюмый тип с брюхом в трико (ему все время жарко), лежащий на нижней шконке, рассказал, что его взяли за драку и сопротивление милиции. Он сильный, розовый, как боров. У него коттедж, семь телекамер, которые смотрят во двор и вокруг коттеджа, маленькие дети от молодой жены. Ехал с ней, вышел почистить стекло — его случайно толкнул в ноги, пятясь, «жигуленок». Олег подскочил, взвыл, обежал ту машину и, вскинув ботинок, выбил ветровое стекло. Потом схватил и — оторвал дверцу! Клянется, что оторвал дверцу! Владелец «жигуленка» выбежал из машины и унесся от страха прочь. Но ситуацию видели менты. Стали толстяка вязать, он не давался — орал, что ему ноги чуть не перебил тот кретин. Убежавшего нагнали, да он и был недалеко — сидел за углом, перепутанный случившимся. Маленький шибздик. Его заставили написать заявление о несоответствии ответных мер громилы тем бедам, которые шибздик причинил. Теперь силач кается.

А другой человек, маленький, щекастый, как хомяк, в очках с толстыми линзами, поведал такую байку. Он участвовал в работе одного из штабов во время выборов в Госдуму. И чтобы поднять народ, он и его товарищи отключали в отдельных районах свет и воду, благо что были свои, верные люди в энергосбыте и водоканале.

— Коммунисты же в ответ крутили по ТВ кадры с одним нашим кандидатом. Он как-то стоял на улице и сморкался. И вот, суки, уловили на видеокамеру и показывали раз сто до самых выборов, с комментариями: он, мол, так на всю нашу область… когда победит и уедет в Москву…

Четвертый сосед рассказал, что милиция боится вооруженных наркодельцов, а ловить кого-то надо, вот и устраивает провокации в отношении слабых людишек, интеллигентов, бомжей. Схватят, лезут в карман — и как бы достают пакетик… ловко работают, куда тебе Игорь Кио! А недавно сами создали канал снабжения героином Сибири и сами его раскрыли…

— Я попытался об этом рассказать, придя в управление собственной безопасности МВД, — и вот я здесь.

— Надо на них ФСБ натравливать, они там все куплены! — прорычал толстяк, оторвавший дверь «жигуленка». — О, ФСБ, КГБ… это все ж таки сила… Я был когда молодой, ни хрена не боялся. А вот однажды, братаны, чуть штаны не обмочил. Это в Канске, в шестидесятые годы… был в командировке, сижу на вокзале, в буфете, жду поезда. Уж вечер, тишина. Какие-то небритые типы рядом пьют портвейн «Три семерки».

Я — коньячок. И вдруг, братцы, заходит этакая фейка… Ну, как можно описать красотку, причем явно неместную? Здесь таких не может быть ни на табачной фабрике, ни на швейной. Села отдельно, улыбочка. К ней сам буфетчик как на колесиках: чего изволите? И по имени. То ли Инна, то ли Нина… Сидит, нехотя кушает яблоко и, по-моему, тоже коньячком запивает. То ли ждет кого, то ли на охоту вышла? Мне улыбнулась. Сам не могу поверить счастью… Думаю, подсяду, билет — хрен с ним… только куда я с ней пойду? В гостиницу не пустят. Может, сама куда предложит? И встал, и с рюмкой направился… а мне буфетчик так незаметно пальцем: подойди. И я по кривой, как бы к нему и шел, к прилавку. Мол, чего? Может, это его подруга? Но я с этим дохляком одной левой справлюсь. А он мне и шепчет: ты бы не рисковал, брат… она тут только с начальниками спит, и то не со всеми… У ней начальник райотдела КГБ куратор… ее из Москвы, с молодежного фестиваля выслали… А то смотри. Я в ответ усмехаюсь, мол, хрен ли мне какой-то начальник КГБ! В голове коньячок-то уже шумит. И все с такой же улыбочкой — дальше, по кривой — к ее столику. И сел, и она улыбается. Как погода, то да сё. И небритые мужички на меня с состраданием смотрят. Или показалось? И вот только тут до меня дошло… куда я голову сую? А как раз поезд подкатил.

Вскочил, горю от стыда, прячу глаза, расплатился с буфетчиком за себя и за нее и — как бы в туалет надо… мимо здания вокзала — к своему вагону… И уехал. Раз сто мне она потом снилась. Почему, думаю, не остался! Ну не застрелили бы меня! Все-таки другие были времена, киллеров не было… а посадить за что? Или нашли бы, как голову свернуть? А я ей понравился, я сразу понял. Я ж тогда был жеребец. — и, помолчав, добавил: — А может, он ее нарочно отправлял на охоту… чтобы потом обвинить очередного хахаля в каком-нибудь шпионаже или еще в чем? И она бы подтвердила. Или я чересчур?

— Кто знает, — отозвался бывший имиджмейкер в очках с толстыми линзами. — А может, она сама, чтобы выслужиться перед ним, искала жертву. Мол, вот, ругал советскую власть. А он рад поверить, служба такая.

Сосед, которого арестовали за продажу наркотиков, вдруг воскликнул:

— Но как Сталин мог поверить провокации Гитлера? Когда перед войной ему «липу» положили на стол, мол, все его маршалы — агенты абвера! В итоге усатый обезглавил армию.

— А сейчас?! — простонал имиджмейкер. — Один кандидат сам себе гранату подкинул и взорвал… чтобы народ пожалел и за него проголосовал. И ведь поверили! Хотя уж который раз этот приемчик!

«Везде провокации… — Никите вспомнился дядя Леха, его слова. — Весь мир движется вперед только через провокации».

Он не заметил, как вслух произнес эти слова. И они мгновенно нашли отклик среди арестованных.

— Вот надо рассорить красивую семью — письмо ему и письмо ей. Мол, то-то и то-то.

— А у нас был честный судья, трех начальников посадил. Как его сняли? Очень просто. Открыли счет в банке на его имя. И в газетах написали. А он щепетильный… сам подал заявление… мол, покуда разбираются, не имею права судить… разбирались долго, а вернуться обратно уже не дали…

— Провокации — это оружие. Вон президент… назначил жулика из губернаторов в начальники по черной икре — чтобы тот себя окончательно скомпрометировал… потом можно будет его убрать в ящик.

— Поганое время!.. — заключил толстяк. — Раньше было лучше. Выбора особого не было, но и жить можно было. А так — зря пытать судьбу…

«А вот знаменитый путешественник Конюхов решил до девяноста лет плавать в одиночестве по бурным океанам — чего он хочет и от кого хочет? Чтобы что-то понять? Или чтобы сам Бог ответил ему на какой-то вопрос, учитывая всю его беспримерную храбрость и терпение?

Кто знает. Не ответит ли ему только тогда, когда тот будет совсем погибать? Как, может быть, ответил он Бруно, когда того сжигали на костре, или Андре Шенье, смелому поэту, когда тому рубили голову на плахе гильотиной? Но мы-то об этом не можем узнать. Выходит, имеем дело с высокомерием Бога? „Живым не скажу. Скажу на пороге. А покуда торкайтесь, вперед“».

Вдруг вспомнились слова дяди Лехи Деева:

— Пушкин спровоцировал себя «повестями Белкина». Там всё до конца.

Так и случилось.

Что хотел сказать Деев? Что не надо все-таки кликать судьбу?

— Вы знаете, господа, — сказал негромко Никита. — У меня друг был, он рассказал: в какой-то стране некий миллиардер оставил завещание: все мои деньги Иисусу Христу, ну, когда тот снова сойдет на землю. А деньги в известном банке в Швейцарии. И вот к банкиру в Швейцарии приходит человек, в руках пергамент, доверенность на старом еврейском языке — от имени Христа. Мол, мне самому сейчас некогда, а деньги прошу выдать такому-то такому. Номер паспорта и прочее.

После того как все отсмеялись, бывший политик спросил:

— А это к чему вы рассказали?

— Не знаю, — ответил Никита. — Может быть, к тому, что на свете дураков хватает… но наглых все же мало… Это почти гениальность — наглость.

«Как он мог, этот майор, со своей внешностью увести мою красавицу???

А почему ты думаешь, что красивее его? Ты моложе, но ты вечно волновался в постели… а он, наверное, со своим пистолетом… военная выучка… Правда, ты зарабатывал ей деньги. Думал, чем больше, тем больше будет любить. Ты просто глуп. Банален, как червонец. Ей надо было, наверно, в уши стихи читать… Помнишь, дядя Леха вспоминал, какие он Зинке декламировал? И про чудное мгновенье, и Маяковского про цепь любовной каторги… конечно, неловко так вот, прямым текстом, но, наверно, им надо говорить именно таким текстом? А майор — он, видно, и напел: ты — моя звезда, ты — моя ромашка… или, как поет по телевизору идиот Киркоров: ты — мой тазик, я — твой веник…»

Слова имеют огромную силу.

17

Тем временем, время шло… кстати, остроумная фраза, верно? (Так заметил бы, хохоча, дядя Леха.) В самом деле, это как у французов: ничто нас так не старит, как годы. Ждешь черт знает какого продолжения, а вот тебе провокация простотой…

Подступал назначенный день суда. Адвокат Светлана Анатольевна приходила пару раз в СИЗО посоветоваться с Никитой о будущей процедуре. Сидя перед ней в комнате для встреч, за железным столиком, привинченным к полу, на железной же решетчатой табуретке, также привинченной к полу, Никита, как бы на секунду просыпаясь, вслушивался в слова адвоката. Она разъясняла, каких людей хотела бы убрать из списка присяжных. Светлана Анатольевна сама впервые имела дело с таким судом — в Сибири дело новое. А Никита вдруг почувствовал, что смертельно устал, ему становится безразлично, как пройдет суд. Его все равно, конечно, оправдают.

А девушка волнуется, грызет кончик карандаша, сережки на ушах, этакие серебряные серпики, мотаются. Девушка предварительно вычеркивает карандашиком всех, кто под сомнением, кто избирался, как ей стало известно, когда-то народным заседателем или работал в райкомах-горкомах КПСС, или даже тех, у кого мужья или жены служат или некогда служили в правоохранительных органах (на них может надавить прокуратура).

Из сорока предложенных кандидатур присяжных надо отобрать четырнадцать (двенадцать основных и двое запасных).

И хоть Никита никого не знает из списка, Светлана Анатольевна спрашивает его:

— Не возражаете? На суде скажете, что не возражаете?

Никита молчал, отупело глядя на ее сережки, в ее круглые за стеклами очков глаза. Он сам не мог бы определить, о чем он размышляет в эти минуты. Одно удивляло: где адвокат взяла подробные биографические данные всех этих людей?

Светлана Анатольевна таинственно улыбалась.

— В редакции вырвала. Правоохранительные органы обязаны публиковать список присяжных данной территории, чтобы народ знал. И вот список подготовлен к печати, а я уже звоню знакомым адвокатам, судьям, в том числе уволенным за своенравие, определяю круг нежелательных лиц.

Как потом Никита увидит уже в зале суда, при утверждении необходимой дюжины на его долю остались пенсионерки смиренного вида да с тоскливыми, усталыми глазами несколько мужчин среднего возраста — с судостроительного завода, с комбайнового. Хотя кто знает?.. При желании можно и там найти управляемых людей… Да черт с ними! Пусть решают, как хотят.

Тем более что перед самым судом, вечером в воскресенье, в СИЗО произошло нехорошее событие, которое выбило из Никиты всякое желание что-либо доказывать. Его почему-то вдруг после вечерней пятнадцатиминутной прогулки по двору повели в другую камеру. Никита, пересекая порог, успел заметить, что здесь нет света. Охранник, который толкнул Никиту в эту тьму, хмыкнул:

— Лампочка Ильича крякнула.

Дверь с треском захлопнулась, лязгнул засов, щелкнул замок. Никита, вытянув руки вперед, побрел наугад, ему показалось, что здесь никого больше нет. Но в ту же секунду его сбили с ног страшным ударом в живот и по голове.

— Вы что?.. За что?.. — попытался было бормотать Никита, но губы уже были разбиты, в правом ухе словно лопнула перепонка. На него навалились, шумно дыша и хрипя, неизвестные люди, человека три или четыре, у которых на ногах грозная тяжелая обувь, как у милиции. Это Никита успел сообразить и запомнить.

— Маньячок… — жарко прошептал кто-то. — Тебя, падла, на колбасу прокрутить и с-собакам…

— Какой я маньяк! — Дался им опять «маньяк». — Вы шутите?..

— За наших дочерей!.. — Словно молния ослепила Никиту и словно тяжкий холм земли его накрыл. Когда очнулся, вокруг было тихо. И по-прежнему мрак — хоть глаз выколи. А может, уже и выкололи, потому что глазные яблоки невыносимо болели.

— Охрана!.. — хотел позвать Никита, но голос не слушался… только вырвался писк… — Помогите… — Зажав уши и раскачиваясь, он посидел, ожидая новых ударов ногами, но его больше не били. И не слышно было в камере чужого дыхания или шороха одежды… треска подметок, когда крадутся…

«За что?! Я же ни в чем не виноват!» Никита вытянул перед собой трясущиеся руки и пополз на неверных, подвертывающихся коленках в одну сторону, потом в другую, пытаясь попасть на дверь. Но ему не везло — пальцы царапали только каменную шершавую стену.

Он упал набок, забылся от пронизывающей боли и смертной тоски. Было понятно: его перед судом решили обработать, чтобы не слишком права качал.

«А я там покажу синяки! Я расскажу!.. Сволочи!.. Ведь я еще не осужден… какое имеете право?..»

Среди ночи (или уже утром?) дверь с грохотом, высасывая вонючий воздух, открылась, и перед Никитой появился в сумерках коридора охранник, только уже не тот, что вечером. У этого морда поуже. Но тоже в пятнистой одежде, как ягуар.

— А что, света нет? — спросил он.

Никита, с ненавистью глядя на него, молчал. Отталкиваясь левой рукой от бетонного пола, он еле поднялся. Встал, прижав дрожащий правый кулак к ноющей печени… они и в печень били, и по почкам, это сейчас было уже ясно…

— Идите, вас ждет адвокат.

— Адвокат? Хорошо… это очень хорошо…

Волоча ноги, шаркая, как старик, Никита медленно поплелся по коридору, охранник топал сзади.

Светлана Анатольевна в ужасе посмотрела на подследственного:

— Что с вами? Что случилось?!

Никита, трогая разбитую губу, с трудом рассказал.

— Сядьте, сядьте немедленно! Я сейчас вызову врача!.. мы составим акт!..

Но, странное дело, врача вызвать не удалось: он уехал с группой больных в туберкулезную больницу, а медсестра не могла взять на себя такую великую ответственность — осмотр избитого и составление официальной бумаги.

— Я не думаю, чтобы вас били сотрудники ГУИН. Скорее, доверенные люди из круга заключенных… или кто-то из милиции… так сказать, мстили за попранную честь… хотя тюремная охрана их не должна бы сюда пустить… Бедненький! — Девушка качала головой. — Я попрошу судью отложить процесс.

— Н-нет!.. — промычал Никита, наливаясь страшной злобой к правоохранительным органам. — Я поеду! Я им все скажу!..

— Выдержите?.. — Светлана Анатольевна тронула платочком щеку Никиты. — Они умеют бить. Я думаю, и синяков нет.

— Как же нет? А вот губы…

— Скажут, запнулся и упал…

Да всё бы ничего, Никита явился бы на заседание областного суда вполне готовым для показаний, как и за что он был арестован, если бы Светлана Анатольевна ему почему-то не поведала вдруг, кто такой майор Егоров.

— Может, пригодится для последнего слова. Я расспросила в РОВД… коллеги его рассказали… При всем том, что многие там не одобряют, что… ну, вы понимаете… он же значительно старше ее… Но присяжные оценят, если вы скажете доброе слово о своем, так сказать, сопернике.

Итак, Андрей Николаевич воевал два года в Чеченской республике, был ранен, контужен, награжден орденом Мужества и орденом «за заслуги перед отечеством», позже здесь, в Сибири, участвовал в задержании опасных преступников, в том числе наркокурьеров из Таджикистана, был отмечен медалями и специальной грамотой министра… обладатель черного пояса по карате, на досуге пишет стихи (вот как!), сам поет их под гитару, любимец милицейского коллектива…

Вот почему! Вот почему! Вот почему! «А ты кто такой?!»

«Но я ведь тоже… я же еще как бы молодой…»

«Какой же ты молодой?! Тебе скоро двадцать семь. В твоем возрасте Лермонтова похоронили, а Билл Гейтс стал миллиардером… Ты именно и есть ничтожество».

И Никите всё стало безразлично, как если бы он умер. Да сажайте, коли хотите!

18

Нацепив наручники, Никиту доставили в здание областного суда на улице Ленина в новом автозаке, с целой железной лесенкой. Затем два милиционера провели его через толпу под прицелом видеокамер и фотоаппаратов в узкий пенал в правой части зала заседаний, составленный из решеток. У выхода из решетчатого мирка встал охранник-бурят с автоматом Калашникова.

С этого дня полторы недели длившийся суд слился в один день.

Перед Никитой — чуть правее — вертит головой Светлана Анатольевна, как теперь понимает Никита, очень добрый человек и вообще симпатичная девица. Он же ничего ей не платил и не догадался пообещать — зачем взялась за столь безнадежное дело? Сегодня она в том же старомодном костюмчике, в каком в тюрьму приходила, только на шею навертела розовый платочек, как известная московская правозащитница Падваева.

Слева от железной конуры — две женщины из прокуратуры, в темно-синей форме, в голубых рубашках, в синих галстучках. На лацканах золотистые значки, там, кажется, мечи крест-накрест. У одной, у самой важной на вид, как у подполковника, погоны с двумя звездочками.

Впереди — вдали, за столом — нахохлился сутулый судья лет пятидесяти пяти, он в черной мантии, правее — ближе к зашторенным окнам — сидят двенадцать мужчин и женщин, в два ряда, на стульях, как в театре.

Все сосредоточенно ждут начала.

Дядя Леха Деев учил:

— Улыбайся! Смейся! Люди почувствуют твою правду.

А если я теперь хочу, чтобы меня осудили? Ведь они верят, что я страшный насильник. Неужто заставят темные очки надевать? Неужто решат, что похож? Нет, не то говорю… Надо, чтобы им показалось, что вопрос ясен, что со слов представителей обвинения я должен быть осужден на полную катушку. А вот в последнем слове я и расскажу им в глаза, да еще в присутствии «папарацци», что на самом деле представляет мое дутое дело…

Но почему словно гиря пришита к сердцу??? Сегодня ночью, в краткие мгновения бредового сна, после того как его избили в полной темноте, Никите приснилось, что он и вправду есть тот самый непойманный маньяк. Вот он идет в сумерках по улице, приглядываясь к молоденьким красивым девочкам. Во внутреннем кармане пиджака — кухонный (почему кухонный?!) нож, обернутый в газету, чтобы не продрался карман. В боковом кармане — большой платок, затыкать рот, чтобы жертва не кричала. Да, и перчатки, перчатки… они на руках, да… белые с красными, из резины, кончиками, которые для работы на огороде покупают и какие бывшая жена купила…

— Девушка, не скажете, как пройти на автовокзал?

— Вы же в другую сторону идете!..

— Ой, какие у вас глаза… как у птицы, печальные. Вас кто-то обидел?

Каждую девочку кто-нибудь да обидел. Неужто вот так, очень просто, можно познакомиться? А то нет! Кто же знает, что ты сумасшедший?

— Девушка, — снилось дальше. — Дайте мне руку, я вам погадаю…

А рука узкая, нежная, на пальчике намотана цветная нитка, даже колечка дешевого пока нету. И глаза, правда же, доверчивые, нежные…

Боже, неужели я похож???

— Никита!.. — адвокат, обернувшись, что-то спрашивает шепотом, да он не расслышал. Все нормально. Лишь бы раньше времени не испортил игру муж бывшей жены. Придет, нацепив все ордена…

Но майора в зале суда, к счастью, не видать. Нет и его теперешней жены…

Как, впрочем, нет и руководителя ВЦ Олега Сергеевича Катаева, унылого, застегнутого на все пуговицы… уже ясно: испугался, что преступник с ним рядом работал… Да неужто никто из знакомых не явится? Нет, есть, есть… на задней скамейке, у стены, даже привстали и машут руками сосед Витя Хоботов, трезвый, в белой рубашке, при галстуке, и Юра Пинтюхов, волосы всклокочены, очки сверкают.

Спасибо, ребята! Сейчас вы всё узнаете. Если дадут сказать, конечно.

Могут ведь и лишить последнего слова по желанию общественности. Как вскочат и завопят присяжные: МОЛЧАТЬ, убийца! К высшей мере его!!!

Судья угрюмо стукнул молоточком по столу и объявил о начале слушания дела. Интересное у него лицо… как электронная панель с чипами, в красноватых бугорках, в сизых точках. Голос глуховатый, доносящийся, как из дерева… Сколько видел, наверное, этот человек перед собой разных людей, сколько слышал страшных признаний и лживых заверений!

Очнись, Никита. Дама с двумя звездочками на погонах, представитель обвинения, она же — заместительница прокурора области, рассказывает о завершенном следствии, о том, что доказательная база более чем убедительна, чего не отрицает и сам подсудимый, а главное — матери двух убитых.

— Ваша честь, позвольте вопрос? — поднялась адвокат. — Как же эти женщины могли опознать насильника и убийцу, если они не присутствовали во время преступления?

— Одна из девочек, а именно Сипатова Оля, успела подробно рассказать своей матери в больнице, прежде чем умерла…

— Как можно со слов: высокий, в очках…

— А мать другой девочки, гражданка Иванова, — загремел голос усатого капитана милиции (он здесь!), — сама видела его, крутился возле подъезда, а также из автобуса в роще, а потом при очной ставке опознала в моем кабинете!

— Ваша честь, — голос у Светланы был тих, но четок, — могу ли я задать вопрос гражданке Ивановой? — И она обернулась к маленькой, скуластой женщине: — Нина Ивановна, а вы уверены, что это был именно он? В роще, у вашего подъезда. Дело в том, что у Никиты Михайловича работа на ВЦ длится до семи вечера, а чаще всего — до программы «Время». Смерть девочки наступила, по данным врачей, в пределах пятнадцати-семнадцати часов. Ну, восемнадцати, никак не позже.

Низенькая Иванова обернулась и посмотрела исподлобья на Никиту, поймала его взгляд, спокойный, печальный. Никита даже улыбнулся ей: мол, говорите, говорите.

Нина Ивановна опустила глаза.

— В ненастное время года ошибки возможны и куда более значительные, — пояснила дама из прокуратуры.

И Никита не понял смысла ее слов: то ли заместительница прокурора признала, что женщина могла обознаться, то ли все же стоит на своем.

Все внимание Никиты было теперь отвлечено на лица присяжных — лица усталые, угрюмые. Правильно ли мы сделали, что настояли на таком суде? Следят ли они за тем, что здесь говорится?

— Причем, ваша честь, — продолжала Светлана Анатольевна, — мой подзащитный — левша, почему-то все об этом забыли… а удар ножом был нанесен, по единодушному мнению экспертов, человеком-правшой. Вот результат обследования, прошу приобщить к делу, — и адвокат подала судье бумагу с печатью.

— Как левша? — забормотал капитан. — Он не говорил!

В зале суда рассмеялись.

— Это неубедительно! Молодой человек, в расцвете сил… — Перекрывая шум, дама в синем со звездочками и мечами повернулась к решетке, за которой стоял Никита, и громко заявила. — Но главное не это! У нас есть признание обвиняемого с припиской от руки, что на него никакого давления не оказывали и что он дает показания по своей воле. Маньяк, судя по всему, оправдывает свои бесчеловечные поступки тем, что от него ушла жена.

«При чем тут жена?! — содрогнулся Никита. — Это Тихомиров им сообщил?.. Так же нельзя, господа!»

— Но, товарищи, — продолжала заместительница прокурора, — она ушла гораздо позже тех страшных злодеяний, которые он совершил. Ведь случаи убийства и насилия в лесном массиве Октябрьского района начались два года назад. Когда молодой человек и начал…

— Смешно!.. — вырвалось у Никиты. — Вы спятили, мадам!..

Судья стукнул молоточком по столу, гневно вскинул глаза:

— Подсудимый!.. Предупреждаю вас: за оскорбительные слова в адрес правоохранительных органов, да еще в здании суда, существуют санкции. — Заместительница прокурора в мертвой тишине продолжала: — Но и это не всё. Оказывается, Никита Михайлович и беду поставил себе на службу: уговорил солидного человека, майора Егорова, нынешнего мужа жены, обойти присяжных и подбить их оправдать убийцу и насильника.

«Да что она такое говорит???»

Вокруг поднялся шум.

— Слышали?..

— Тихо… тихо!..

— Впрочем, товарищ майор, — звенел безжалостный голос обвинителя, — осознав, что стал орудием в руках этого человека, вчера госпитализирован с приступом ишемии в первую клиническую больницу.

Но то, что он побывал почти у всех присяжных, я надеюсь, они подтвердят.

У Никиты пол под ногами поплыл. Зачем, зачем этот придурок Андрей Николаевич взялся, видите ли, помогать?! Это же медвежья услуга!

Люди в самом деле поверят, что Никита тот, за кого его выдают милиция и прокуратура.

Кстати, от имени следователей МВД явился лишь усатый безумный капитан, который сверкает сейчас белыми глазами и не скрывает улыбки. А Тихомирова нет! Почему, почему не пришел старший оперуполномоченный?! Или ему стыдно, что вписал в уголовное дело строки про ушедшую жену? Или он и не должен присутствовать на суде?

«Меня, конечно, посадят, — озноб пронизал Никиту. — Но все равно я должен рассказать». Ему показалось — он даже потерял на несколько секунд сознание. Вокруг перешептывались, работница прокуратуры продолжала говорить.

Обернувшись, адвокат Светлана Анатольевна, округлив глаза, максимально артикулируя губами, участливо что-то шептала Никите. Он не слышал.

— Есть ли вопросы? — спросил судья.

Адвокат Светлана Анатольевна вскинулась, подняла руку.

— Могу ли я обратиться к присяжным?

— Категорически возражаю! — заявила представительница прокуратуры.

— Но разве мы боимся правды? Если к ним приходил майор, пусть скажут. — И поскольку судья кивнул, она повернулась к присяжным: — Можно? Правда ли, что к некоторым из вас приходил майор Егоров с просьбой оправдать моего подзащитного?

— Да, — закивали три женщины.

А один мужчина, грузный, седой, тяжело вздохнул:

— Конечно, при всем этом я никак не могу быть уверен, что подследственный уполномочивал товарища майора…

— Это не важно! — выкрикнул, вскакивая, капитан. — Ходил — ходил.

— Ваша честь, почему он прерывает? — спросила адвокат у судьи.

Судья хмуро посмотрел на офицера милиции. Светлана Анатольевна тоже уставилась на него.

— А если завтра окажется, что кто-то, — продолжала она, — и не по вашей просьбе, нет, господин капитан… а просто, желая сделать вам приятное, подбросит вам в окно пачку ворованных денег… или зарезанного чужого барана… вы будете виноваты?

— Что за шутки?! — взревел, крутясь на стуле, капитан. — Если бы да кабы… А майор ходил и просил! Мы проследили!

— Но мой-то подзащитный не просил! — возразила адвокат. — Он об этом скажет.

— Конечно, он скажет… еще бы… Но сначала я скажу, — прервала ее заместительница прокурора. — Вот письмо директора ВЦ, Катаева Олега Сергеевича, где гражданин Катаев извещает, как наш подсудимый на его глазах изрезал ножом картину известного художника Деева… и он, Катаев, оказался свидетелем того, как упомянутый художник называл подсудимого ничтожеством! И дал ему прилюдно пощечину! Позвольте присовокупить документ.

— Он не давал мне пощечину!.. — не удержался Никита. Надо же, и этот бред хотят вменить в вину! — И вообще, около картины мы оказались случайно… речь шла о метафизике, о смысле жизни…

— Ну-ну, давай-давай… — забормотал, наслаждаясь его смятением, усатый капитан и демонстративно поник под взглядом судьи. — Извините! Всё, всё!..

Далее все шло, как во сне. Это уже было на третий день? Или в понедельник? Никита почти не слушал — ждал момента, когда ему предоставят слово. Надо же, всё валят в кучу! При чем тут Деев, с которым как раз Никита-то и дружил… и дядя Леха к нему хорошо относился… а то, что сорвалось у него с языка, сорвалось случайно… И даже если не случайно, то это никак не доказывает, что именно Никита порезал картину… наоборот, он тогда пытался пальцем загладить порезы и трещины на разрисованной стене… а этот бледный сморчок подглядывал…

А женщина из прокуратуры, сверкая скрещенными мечами на грудях, звонким уверенным голосом требует, учитывая злодеяния Никиты, подпадающие под действие статьи сто шестьдесят пять, «Убийство, совершенное неоднократно — пункт „н“, совершенное с особой жестокостью — пункт „д“, а также сопряженное с изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера», определить ему наказание — двадцать лет лишения свободы в колонии строгого режима.

— Двадцать лет! — кто-то ахает испуганно.

— Двадцать лет! — кто-то хмыкнул удовлетворенно. — А лучше бы вышку!..

«Они шутят?! Скорей бы мне дали слово! Или я с ума сойду!..»

И наступила эта минута.

И показалось Никите: словно в небесах захихикал дядя Леха Деев, притопывая валенками: говори, говори! Говори, смеясь.

— Спасибо!.. — буркнул Никита и, стараясь улыбнуться, с кривыми губами, еле слышно поведал, как его задержали в парке. И как единственный сотрудник МВД Тихомиров заподозрил неладное в связи с его арестом. И как безграмотно и нагло капитан выстраивал доказательную базу — с своими солнцезащитными очками и исстрадавшимися женщинами, готовыми узнать маньяка в любом высоком парне в темных очках.

— Ваша честь, милицию надо как бы чистить. — И тут же смутился: это проклятое молодежное «как бы» влезло. — Просто чистить! В СИЗО со мной парень сидел, он пошел пожаловаться на провокационные действия милиции в отдел их собственной безопасности — и его же посадили. А вот такие опера, как старший лейтенант Тихомиров, в милиции редкость. Не удивлюсь, если его принудят уйти со службы.

— А он уже уволен, — обернувшись, тихо шепнула адвокат.

— Если говорить про мои семейные дела, это никого не касается. Я никого не уполномочивал за меня хлопотать, я и адвоката не просил заниматься моим делом. Хочется надеяться, что и господа присяжные сами составят собственное мнение об услышанном… — Никита забыл все, что хотел сказать, потер кулаком лоб. — Хотя… готов к любому решению суда. Осудите — буду там заниматься самообразованием. Надо через всё пройти. Только вот убивать и воровать не учен. — И снова запнулся. — Но… но если спросите: виноват ли я? Я скажу: да, виноват.

— Слышите?! — радостно прошелестел голос капитана.

Адвокат Светлана Анатольевна, присяжные, да и все в зале удивленно уставились на Никиту.

— Виноват в том, что до сих пор, в свои двадцать семь, ничего пока хорошего не сделал. Отсюда мои проблемы. — И вдруг вспомнил. — Да… только вот что… скажите, ваша честь, список присяжных напечатан?

— Конечно. Наверно, — вдруг слегка смутился старый судья. Он повернулся к сидевшей слева носатой, в очечках, заседательнице, выслушал ее шепот и кивнул Никите. — Будет завтра в газете. Все нормально. — И пристукнув молотком, поднялся. — Объявляется перерыв на час.

Тут же поднялись и присяжные, пошли гуськом в левую дверь заседать.

Никита вцепился пальцами в стальную решетку.

«Зачем я сказал „виноват“? Вот и влепят, если виноват. Я же не в этом смысле виноват! Или правильно поймут?.. Может быть, следовало все-таки рассказать про дружбу с Алексеем Ивановичем! Что его горестные слова, прогремевшие тогда в холле ВЦ, ничего не доказывают! Хотя нет, они доказывают… доказывают… он разочаровался, в какой-то миг понял: я — ничтожество… Но насчет того, что я никак не мог поднять руку на произведение искусства, присяжные-то догадаются? Или нет? Тем более сам признал, что ты малограмотная дубина. Программист. Герой нашего времени, так сказать. Мурло с каменным лицом».

Никто не покидал зал. Ждали.

Светлана Анатольевна подбежала к решетке, нахмурилась:

— Напрасно вы… — О чем она? — Но ничего! Ничего! Шанс есть!

19

Юра Пинтюхов протянул через решетку Никите бутылочку питьевой воды.

— Нельзя! — гаркнул охранник и передернул затвором автомата.

— Чего?! — завопил Вася Хоботов. — И воды нельзя подать человеку?

Кровопийцы, враги народа!

Скуластый, узкоглазый охранник вдруг опомнился, заробел. Как-то сник, автомат убрал к ногам.

— Ну, если хочет…

— Спасибо, — во рту у Никиты все горело, но он не мог сейчас пить из горлышка под прицелом фотоаппаратов и видеокамер. — Потом.

Присяжные заседали не час, а два с половиной часа.

Наконец вышли и гуськом потянулись на свои места.

Напряглись на своих стульях черные (синие) дамы из прокуратуры.

Судья стукнул молоточком и объявил о продолжении работы суда.

Грудастая пожилая женщина в костюме с бордовым галстучком поднялась, надела очки, висевшие у нее на цепочке, и, приблизив к лицу лист бумаги с ребром сгиба, начала негромко читать.

Что, что она говорит?! Не слышу!

— Оправдан? — зашелестел зал. — Оправдан!

— Десятью голосами против двух… по всем пунктам обвинения… Что касается порчи картины, этот эпизод в случае подтверждения факта, изложенного в письме директора ВЦ, может послужить предметом особого разбирательства, — так закончила староста присяжных и передала вердикт судье.

В зале суда раздались жидкие аплодисменты.

— Как же так?! — воскликнула старшая из сотрудниц прокуратуры, оборачиваясь к белоглазому капитану. Тот сверкал зубами, даже усы у него шевелились…

— Освободите арестованного! — зашелестели голоса по залу.

Сейчас отворят с лязгом железную сквозную дверцу, охранник с автоматом отступит в сторону, и Никита выйдет на свободу. То есть это так называется. Он сделает всего лишь три шага.

Его о чем-то уже через решетку спрашивали, его фотографировали.

— Дайте попить… — Никита принял из рук Юры голубенькую бутылочку и взахлеб, закрыв глаза, пил. И сквозь бульканье в собственном горле услышал злобные слова капитана милиции — тот стоял неподалеку, воняя бензином и одеколоном:

— Страна еще хлебнет с этими присяжными… не для нашего народа эти игры… говорят, в Красноярске даже какого-то шпиона оправдали… шибко жалостливы стали… мало вас, бабы, душат и насилуют…

— Тихо!.. Тс-с!..

Никита увидел, что судья медленно поднимается и что-то говорит.

— Не слышно!.. — задышал зал.

Старый судья бесстрастным голосом повторил:

— Однако в связи со вновь открывшимися обстоятельствами объявляю, что рассмотрение дела подсудимого будет продолжено.

— Что?.. Что он такое сказал? Почему?..

— Список присяжных не был опубликован до рассмотрения дела. И согласно закону, вердикт присяжных не действителен. — Судья развел руками, обернувшись к присяжным. — Это наша недоработка… исправим…

«Так выходит, и предыдущий вердикт по убийству не действителен!.. — возликовал Никита. — Разве я не этого хотел, спрашивая, опубликован ли список? А что касается меня, я обнажил язвы милиции… и я думаю, они рады будут потихоньку выдворить меня на свободу».

Но Никита глубоко заблуждался. Посмотрел бы в эту минуту на радостно загоревшиеся глаза капитана УВД, на мстительно переглянувшихся сотрудниц прокуратуры.

Он ликовал, забыв о том, что ведь и его дело будет заново пересмотрено, и никто не поручится, что новый состав присяжных его опять-таки оправдает…

20

Никиту вернули в уже знакомую камеру, где его поначалу обидели, а затем, можно сказать, приняли за своего, достойного милосердия и внимания, стали при нем откровенничать, рассказы про свою судьбу рассказывать.

Из старых знакомцев здесь остался только угрюмый брюхатый тип в трико (ему все время жарко), который в гневе оторвал дверку «Жигулей», случайно толкнувших его в ногу. И еще лежал на своей нижней шконке маленький, щекастый, как хомяк, в очках с толстыми линзами имиджмейкер. Это он поведал, как во время выборов в Госдуму со своими товарищами отключал в отдельных районах города свет и воду, чтобы поднять народ.

Рыжего Суровова, который стрелял в управляющего банком, да промахнулся и попал в совершенно случайного прохожего, в камере уже не было. Не было и соседа, который хотел вывести на чистую воду милиционеров, устраивающих провокации в отношении интеллигентов, бомжей. «Схватят, лезут в карман, — рассказывал он, — и достают пакетик героина… ловко работают, куда тебе Игорь Кио!» Он ходил с заявлением в управление собственной безопасности МВД и за поклеп загремел в СИЗО.

— Здравствуйте, — поздоровался Никита, валясь на свободный матрас на нижнем «этаже».

Ему кивнул издалека валявшийся, как морская корова, толстяк, а имиджмейкер с верхней шконки свесил голову, придерживая очки:

— Ну, что там на свободе? Обещали телевизор, не дали, гады.

Никита неопределенно пожал плечами и закрыл глаза. Что он может сказать?

— Вас по новой будут как маньяка трепать? — осведомился кто-то из незнакомых ему сидельцев. Люди всё знают. И откуда что становится известно?!

— Не должны, я всё объяснил. — Никита покосился в сторону голоса.

Спрашивал бледный человечек неопределенного возраста, сухонький, в сером костюме при бабочке. Бабочку не отняли, видимо, по той причине, что на жидкой ее резиночке не повесишься.

— Но ведь и присяжные будут новые, — тихо продолжал человек с бабочкой.

— Лучше обычный суд, — дернув пузом, пророкотал толстяк. — Это профессионалы. Если надо посадить — посадят. А если никому дорогу не перешел — оправдают.

«А я никому дорогу не переходил, — хотел было сказать Никита, но промолчал. — Как же не переходил? Сыграл в дурацкую опасную игру с милицией. Тебя как раз и могут запаковать на большой срок. Пусть уж лучше присяжные».

— Из-за скандала, что вы учинили, — добавил бледный человечек, — теперь, покуда не перетрясут список присяжных, много времени пройдет.

— Лучше ждать надеясь, чем сидеть без надежды, — отозвался и вовсе новый, глуховатый голос из угла слева. Там лежал старик с длинной бородой, глядя желтыми глазами в пространство. — А может, парень и вправду девок резал, кто же знает. Только господь бог!

— Да вы что!.. — дернулся Никита, вновь впадая в тоскливое состояние одиночества и неопределенности. — Я рыбу-то разделывать боюсь. И зачем бы мне девчонки, у меня жена была…

— А вот как ушла, так и стал резать.

— Так она недавно ушла! — ввязался-таки Никита в бессмысленный разговор. — Да ну вас!

Старик хмыкнул:

— Вот и мне говорят: печати подделывал, деньги печатал. Поскольку старый печатник, а попался на зуб ментам, стало быть, на меня можно все валить. А нынешние деньги только на цветном принтере вытянешь, а уж гербовую печать… с хоть колосками, хоть с двуглавым орлом — разве что Леха Деев умел.

— Вы его знали? — обрадовался Никита. — Я с ним жил дверь в дверь.

— Великий был человек. Царство ему небесное!

— Так он печати подделывал?!

Старик сурово посмотрел на Никиту.

— Я не сказал: подделывал. Мог. Что угодно мог вырезать — на ремне, на резине. На медной пластине. — Бородач ухмыльнулся, голос его несколько помягчел. — После зоны к нему приставали… говорят, пару раз помог письмо из генеральной прокуратуры нарисовать…

— Да, были люди… — почему-то пробормотал имиджмейкер.

Никиту не вызывали из камеры дней десять. Что происходит в прокуратуре? И адвокат не идет.

Зато здесь вновь случились перемены. Толстяк, сменив трико на широченные брюки, размашисто перекрестясь, ушел со своим узелком и более не вернулся. Как-то незаметно исчез и имиджмейкер.

Зато появился злой, с темным лицом парень, пожалуй, ровесник Никите.

Он был в грязных джинсах и джинсовой же куртке, на ногах белые пышные кроссовки на липучках. Матерясь, он залез на освободившую койку и продолжал там материться.

Дед из угла проворчал:

— Ты маму-то не поминай, короед!

— Пошел на х…, я не свою!

— А они твою помянут.

— Кол им в глотку! — захрипел от ярости парень. — Ты чё, поп?!

— Жалею, что не поп. Тебе, вижу, скоро понадобится.

— Что, менты придушат?! У меня шея жилистая, вроде электрокабеля.

С-суки!..

И только часа через два, отдышавшись, он рассказал, за что арестован. Все рассказывают, рано или поздно. От великой скуки и беспрерывного напряжения во всем теле и Никита ждал этого момента.

За что же парень так поносит ментов?!

Никита протянул ему руку и назвал себя.

— А, это тебя присяжные оправдали, а власть по новой в ж… заткнула? — Джинсовый парень пожал ему ладонь, как родному. — Убивать их, б…, на всех углах, под всеми фонарями!

Выяснилось, произошла такая история. Вадим (это его имя) с двумя дружками решил выкатить из гаража свою машину. Долго не могли отпереть гараж. То ли кто сунул в гнездо замка тряпку или деревяшку, то ли рука не слушалась…

— Ну, были малость подшофе.

И тут появился милиционер. Шел бы он мимо, и ничего бы не случилось.

Так нет, стоит и смотрит.

— А когда на тебя мент смотрит, как нарочно, б…, не получается. И вроде пьянее становишься.

Короче, милиционер подошел и попросил показать документы. Документов ни у кого из троих с собой не было, не оказалось даже водительских прав.

Милиционер потребовал пройти с ним в отделение. Парни начали возмущаться: мол, какое твое дело, пошел вон, мы тут живем. Тогда он позвонил по сотовому и вызвал наряд. А чтобы пьяные не разбежались, достал пистолет. Тогда парни переглянулись, а один заорал во все горло:

— Стреляй, мент! Всех не перестреляешь!..

Милиционер растерялся от этого крика и не заметил, что Вадим зашел со спины.

— Ну, я его и уложил… маленько помяли мужика… у него наган-то выстрелил, слава богу, никого не задел, только по жестяному гаражу: жжик. Мы врассыпную.

Но далеко убежать им не удалось. Милиционеры подъехали и мигом за гаражами поймали квелых от водки хулиганов.

— А кто докажет, что мы его били? Где свидетели? Кого они ни спросят, никто не видел. Только его показания. Самое главное — ключ-то подошел… гараж наш…то есть непонятно, зачем он к нам пристал… Хотя я тебе так скажу, Никитка: жаль, мы его не укокали. С гонором мужик, видишь ли, представитель власти! Нет, ментов надо мочить.

На эти слова никто в камере не откликнулся.

— Не согласны?! А теперь шьют триста восемнадцатую… «за применение насилия, опасного для жизни и здоровья, в отношении представителя власти в связи с исполнением должностных обязанностей»… от пяти до десяти лет! Тоже мне, должностные обязанности! Недавно один мент студента застрелил со страху, шел среди ночи, и ему показалось, что тот в него метится. А тот прикурить собирался. Суки со звездами!

Злобно продолжая что-то бормотать, парень уткнулся в тряпки и затих.

А к вечеру в камеру привели симпатичного белокурого мужчину лет пятидесяти, в опрятном костюме, под глазом горит синяк, как некогда у Никиты. Он перешагнул порог, продолжая спорить с теми, кто его арестовал:

— Не понимаю! Нонсенс, господа! — И сразу же поведал свою историю: — Зашли в павильон купить яблок и шампанского. Приятель говорит, кстати, кандидат наук: «У меня ноги замерзли, не принять ли грамм по сто коньяку». Я говорю: «Отчего же нет?» И мы выпили. А продавщица все время улыбалась нам, вдруг вышла куда-то, а потом вернулась. «Хотите — конфеткой закусите». Отчего же не закусить? «А у меня день рождения. Выпейте за мое здоровье». Отчего же не выпить?

Затем мы выходим из павильона — прямо в руки двум милиционерам. «Это вы устроили драку в павильоне?» — «Какую драку?!» — «А был сигнал». — «Какой сигнал?» — «А вот зайдемте в павильон». Ну я не выдержал, говорю: «Вы люди без чести и здравого смысла. У вас что, план по задержаниям?» Почему-то обиделись. В протоколе записано:

«Оказал сопротивление представителям правопорядка, нецензурно выражался».

— А товарищ ваш где? — спросил злой парень.

— А я схватил их за рукава, держал, пока он не убежал. У него больное сердце, ему сюда лучше не попадаться. Да и мне некогда. Где можно прилечь, господа?

— А вон свободный диван, — скаля зубы, показал злой парень. — Говорю вам, мочить их надо. Никитка вот тоже так говорит.

Вежливый господин посмотрел на Никиту и, помедлив, кивнул:

— Маньяк?.. Помню ваше лицо по телевизионной картинке. — И вытащил из кармана свернутую газету. — И в газете вот… можете полюбоваться.

— Какой я маньяк?! — огрызнулся Никита. — Они могут и вам припечатать нераскрытое дело. Что содержали, например, бордель. — И уже с неловкостью в голосе: — Можно посмотреть?

— Пожалуйста.

Никита дрожащими руками развернул газету и на второй странице увидел свое лицо с пририсованными редакционным художником поверх фотографии черными очками. В статейке говорилось, что обвиняемый признал свою вину.

— Гады! Я же не об этом говорил! А что, и по телевидению показывали?

— Конечно. Прямо из зала суда. Разумеется, я пошутил, сказав «маньяк». В городе говорят, это была просто глупейшая с вашей стороны провокация. А указанные господа шуток не понимают…

Ночью Никите не спалось. Его вдруг бросило в жар: а если его показывали и по центральному какому-нибудь каналу? В зале суда, кажется, были корреспонденты из «Вестей», из НТВ… Вдруг мать и отец в Иркутске увидели?! Или знакомые увидели, сказали? Какой же это будет ужас!

Ну почему не идет Светлана Анатольевна??? Ведь всем уже всё понятно.

И его должны немедленно освободить.

21

Минуло еще несколько дней. Вежливого человека вызвали, и он, уйдя, не вернулся. Видимо, отпустили на волю.

Зато в камере тут же возник, как из воздуха, новенький — лысый, низкого роста старичок с черной бородой, который до скуления в сердце напомнил Никите дядю Леху Деева.

Он был весь исполнен некоей значительности. Молча, с особым значением во взгляде он оглядел заключенных, каждому медленно кивнул, но кивнул так, как если бы он кивнул в ответ на свои мысли, затем значительно проговорил мягким, обволакивающим голосом:

— Я вас приветствую, кем бы вы ни были, братья мои во Христе. Я здесь временно и случайно, я бедный цыган, мое дело кочевать, я никому не причинил зла. Мне говорят, я гипнозом вымогаю у граждан деньги… но разве граждане нынешней России могут поддаться гипнозу?

Эпоха Кашпировского и Жириновского позади. Люди несут мне деньги как маленькую награду за мои труды.

— Ты фокусник? — усмешливо прожужжал сквозь зубы злой парень.

— Я илллюзионист. Фокусник, молодой человек, вытаскивает из рукава птичку. А я могу заставить вас поверить, хотя бы на секунду, что она сама возникла на моей руке. — Старик вынул из кармана колоду карт.

Показал всем нижнюю карту — она оказалась дамой червей. — Я не буду прикасаться к ней. Просто прикрою ладонью и открою. Какую бы карту вы хотели через секунду видеть на ее месте?

— Туз крести, — с вызовом буркнул парень и приподнялся на локте.

Старик подошел к нему ближе:

— Тогда смотрите, юный мой братец, сюда. — Старый цыган прикрыл растопыренной ладонью даму червей, при этом на его безымянном пальце остро блеснуло колечко, непонятным образом не отнятое службой ГУИН. — Вы хотите, чтобы был туз крести? Так он здесь.

Старик отвел руку, и Никита, ожидавший чуда, увидел, что карта осталась прежней — дама червей. Но, к его удивлению, ошеломленный парень в джинсах пробормотал:

— Ну ты даешь!.. Верно!

Старик подмигнул ему и лег на свободную шконку. «Наверное, он внушает то, что хочет, лишь тому, в чьи глаза смотрит, — подумал Никита. — Все равно здорово! И, конечно же, он быстро выйдет отсюда.

Я не умею себя защищать. Потому что все время чувствую свою вину.

Прежде всего за свою слепую жизнь».

Открылась дверь и охранник гаркнул:

— Маньяка на выход. Свидание!

— Перестаньте меня так называть, слышите, командир?! — прошипел Никита, проходя мимо него. — Меня, б…, оправдали, б…

Его повели в левую сторону, по коридору, в ту комнату, где он встречался с адвокатом. Светлана пришла или муж бывшей жены, а то и сама она?!

Но в комнате подсудимого ожидала не Светлана — со стульев поднялись его родители, высокий Михаил Никитич и маленькая Галина Михайловна, вдруг показавшиеся сыну старыми и больными. У отца на костистом лице глаза запали, у матери губы лиловые (кусала их?). Прилетели к нему из Иркутска… Значит, всё знают?!

— Мама! — великовозрастный сын обнял припавшую к его груди мать, в зеленом старомодном женском костюме, от которого пахло ее привычными духами «Сирень», и повернул голову к отцу. — Папа!

Но тот смотрел на сына странным, отчужденным взглядом. Даже, показалось, отшатнулся. Он был такой же высокий, импозантный, в шерстяной кофте на молнии, в идеально выглаженных брюках. Ну, разве что немного ссутулился и осел из-за возраста. Наконец он протянул сыну руку-клешню и больно сжал ему пальцы, словно хотел их вывернуть.

— Это правда?.. — прохрипел Михаил Никитич.

В дверях шевельнулся охранник:

— Свидание десять минут, — и вышел.

— Папа!.. — застонал Никита. — Ты о чем?! Конечно, тут куча недоразумений и моя глупость.

Вмешалась мать.

— Мои маленькие, не надо так!.. Миша, тебе же сказала адвокат, что присяжные его оправдали. Никакой он не это… — она даже не смогла произнести слово «насильник» или «маньяк». — Ну, подрался… и вот…

— Нет, пусть он мне скажет! — прорычал отец и дернул руку Никите так, что ему плечо прорезала боль. — Правда? Нет? Да?

— Нет!.. — воскликнул Никита. — Нет, нет!..

— Твою Марину мы не нашли… адрес у нас записан… говорят, она там больше не живет… — жалобно произнесла мать. — Она тебя бросила в трудную минуту?

Никита высвободил руку и замотал головой. Нет, нет!

— Как мы увидели тебя за решеткой в зале суда по НТВ… у папы приступ случился… мы «скорую» вызывали…

— Прекрати! — пробурчал отец. — Ничего особенного! Не об этом речь!

В любом случае позор! Люди говорят.

— Да понимаете… — забормотал, уже обливаясь горючими слезами, Никита, пытаясь рассказать, как это было. — Ну, да… она ушла… и я…нет, трезвый, я же не пью… в парке шпана какая-то киоск грабила, а меня взяли…

Он что-то еще говорил, вспоминал хорошего следователя Тихомирова, но в это мгновение дверь открылась, охранник сказал виноватым голосом:

— Свидание окончено.

Мать повисла на шее сына, отец неприязненно продолжал смотреть на него, левая щека у него дергалась. Но вот и он, пересилив себя, обнял Никиту и, оттолкнув его, зашагал на выход.

— Сыночек… ты уж держись… правосудие у нас хорошее… — шептала мать, уходя из комнаты для свиданий. — Твой адвокат — золото человечек. Мы тебя в гости ждем, сынок. А может, и на работу у нас устроишься.

— У меня есть работа, — горделиво ответил Никита.

Мать и отец за порогом переглянулись, они, видимо, что-то знали. И Никита догадался: его, скорее всего, уволили из ВЦ.

— Оля о тебе спрашивала!.. — последнее, что успела крикнуть сыну мать.

«Оля? Что за Оля? А, вместе учились… круглолицая девочка… грудки вперед и глаза выпученные… нет-нет, при чем тут Оля?.. Найду я себе подругу… скорей бы на волю… Почему же не идет адвокат? Что они там тянут? Ведь меня оправдали!»

22

Всю ночь думал о родителях. Неужто хотя бы на секунду они могли поверить, что их сын стал преступником? Да еще таким ужасным преступником — насилующим и убивающим девочек в лесу!

Отец с детства заставлял сына говорить, глядя в глаза. Даже если требовал ответить на простейший вопрос: «Какие у тебя оценки?», или «Тебе понравился фильм про Павла Корчагина?» (как раз в те времена вышел телевизионный фильм с Конкиным в главной роли), или «Ты спишь, не просыпаясь?»

И зачем ему такие мелочи? Он врач, насчет сна еще понятно, спит сын или нет, или у него поллюции… а какая разница, понравился ли Никите лихой революционер на коне или нет?

И не то чтобы просит, как следователь, смотреть именно в глаза, однако сам смотрит, расспрашивая, так, что и ты отвечаешь взглядом на взгляд. Правда, однажды отец обмолвился:

— Понимаешь, во время операции не будешь же заглядывать всем в лицо, утверждаясь, верно поняли просьбу или нет, подадут тебе нужный инструмент или иной, включат искусственные легкие или искусственную почку.

Помимо требования быть правдивым до конца, отец учил, а порой и заставлял сына закаляться: утром они, зимой еще в синих сумерках, вместе бегали вокруг дома, а затем друг за другом обливались в ванной из ведра ледяной водой и обтирались докрасна жесткими полотенцами.

Иногда — правда, редко — отец возвращался с работы под хмелем. Это случалось в те дни, когда операция оказывалась безуспешной, а значит, человек умирал. Вины хирурга в этом не было, отец брался за все трудные операции, хотя мог бы поручить в госпитале и своим более молодым коллегам. Ну, например, один солдатик попал под траки танка, его практически разорвало, но чудом уцелел позвоночник. отец пытался сшить кишочки, вены и артерии паренька — не получилось. Прилетели родители, упрекнули при встрече: мол, умер бы мальчик спокойно, не мучился, а так поверил, наверно, надеялся, бедненький… Отец сказал, что солдатик был в бессознательном состоянии, на что мать погибшего закричала: что только физическое тело было в бессознательном состоянии, а есть еще астральное тело и еще какое-то…

Когда вечером отец, угрюмо скаля зубы, в крепком, наверное, подпитии пересказал жене (и Никита слышал из детской комнаты) об этом разговоре с начитанными родителями солдата, а потом ушел в ванную лить на голову холодную воду, Никита решил: он узнает подробно про астральные и прочие тела человека.

И на какое-то время увлекся модными книгами, написанными про жизнь и смерть, про тайны человеческого сознания, но написанными почему-то не врачами, не психологами, а людьми совершенно сторонних профессий: кандидатами технических наук, в лучшем случае — офтальмологами.

Отец, полковник медицинской службы, увидел у Никиты одну из таких книжек, полистал и, швырнув ее в угол, сказал сыну:

— Не стыдно? На что тратишь тям свой? — Тям — это ум, как объяснял отец. — На что тратишь время? Лучше почитай Достоевского «Братьев Карамазовых» о цене жизни или хотя бы перечитай «Робинзона Крузо», как может выжить смелый человек в полном одиночестве.

Иногда отец задавал ему странные быстрые вопросы, и сын должен был так же быстро отвечать:

— Ты завидуешь красивым мальчикам?

— Н-нет.

— Хочешь научиться китайским приемам борьбы?

— Не знаю. Наверно.

— Наверно да или наверно нет?

— Да.

— Так учись. Ходи в кружок.

— А занятия? — Никита пропадал в университете, за компьютером.

— Любишь, чтобы на тебя обращали внимание?

— Не знаю.

— Значит, любишь. А почему нет? Ты не урод, у тебя глаза от мамы, ресницы. Я бы хотел, чтобы от меня перешел железный характер. — Может быть, отец старался преувеличить «железность» своего характера. Особенно когда жена рядом, было видно, что нарочно хочет показаться сердитым: вытянет дудочкой вперед губы и сдвинет брови, а у самого в глазах смешные чертики прыгают. — Мастурбацией занимаешься?

— Чем?.. Н-нет, — краснел сын.

— Врешь. Лучше не надо. Пробегись лишний раз вкруг квартала или водой облейся. Кстати, насчет пива… пьешь? Что молчишь? А мне сказали, что видели, втроем на углу из горлышка сосали, герои!.. В долг часто берешь у приятелей?

— Нет.

— Даешь?

— Редко, — честно ответил Никита. Право же, он был не то чтобы прижимист, но, дав в долг, стыдился напомнить о своих деньгах…

Мать усмиряла своего мужа, когда он лишнего гневался.

— Ну, что ты печенку свою сжигаешь, мой маленький?!. — это ему-то верзиле полковнику, а затем и сыну, тоже не по возрасту рослому, с сонным от страданий лицом. — И ты, мой маленький… Попейте чаю с молоком, очень-очень полезно.

Один только раз Никита вправду проштрафился: накурился вонючего табака во дворе с пацанами и явился домой бледный, шатаясь, как пьяный. Его рвало. В первый же раз — и взатяжку — полную сигарету, таким было условие дворовых старших мальчиков…

И еще был случай. Дружки футбольным мячом разбили окно дворничихи — вину взвалили на Никиту, у него папаня богатый, Никита не стал отнекиваться, за что получил от отца ремнем по спине. А признался, что соврал, только в десятом классе, и отец сказал ему, что он это сразу понял. А стукнул, чтобы понимал, что выгораживать негодяев тоже негодяйство.

Отец, казалось, видел сына насквозь и неужто же поверил, что тот мог стать ужасным преступником?! Боже, как он смотрел, приехав в красногорский СИЗО, на Никиту! Как на вымазавшегося в натуральном дерьме…

Вот дядя Леха Деев был бы жив — он бы мигом убедил отца, что такой парень, как Никита, по определению не может совершить ничего противоправного. Уж он-то, дядя Леха, физиономист и психолог, присмотрелся за эти пару лет и полюбил Никиту, поверял ему свои сомнения и страхи…

Как-то вспоминал ночь того самого пожара, когда над Ангарой сгорели изб десять подряд… стояли знойные дни и ночи со знойным же ветерком, и пришла сухая гроза… бывает такая — молнии и громы без дождя… тучи желтые, быстрые…

— Мне было лет пять или шесть, — рассказывал Алексей Иванович, вонзив пальцы в бороду и жмуря глаза. — Спали кто где… я на сеновале, мать с отцом в сенях… сестренка ушла в гости к тете Пане — у них ледник в лабазе, постелили тряпье на землю вокруг колодца с этим ледником… Потом говорили: молния ударила по крайней избе, где жила одинокая старуха Мария Игнатьевна… добрая, тихая, согнутая уже, как колесо… Изба вспыхнула, как зарод соломы, и полетело длинное пламя по ветру, а гром гремит, а дождя нету, зарево, ночь, крики… Я и спать-то не спал от страха и все же вроде задремал, вдруг слышу голос матери: «Горим!..» И вопли с стороны улицы: «Воды!.. Бегите!.. Корову, корову спасайте!..» Я — кубарем с сеновала во двор — и словно в горящую печку лицом заглянул… и понесся куда глаза глядят, упал возле пруда в жесткую траву… Над селом звон от набата, подвешенного рельса… «Мама, папа!..» — вспомнил я и понесся назад, в гору, к нашему двору… мужики стоят с ведрами, не пускают… Отец, говорили, какой-то сундук мамин хотел вытащить, да на него горящая доска с полотка упала… мать вбежала к нему в дом и сознание потеряла… пытались багром ее выдернуть, да побоялись поранить… пока орали, прыгали возле дверей, пылающая изба вся рухнула… А я рыдаю, трясусь, меня держат, в огонь не пускают… Сестренка тоже жива осталась, ее тетя Паня к себе забрала на воспитание, а меня определили в детдом…

— А сейчас жива ваша сестра? — спросил, помнится, Никита.

— Если бы!.. — отвечал с зубовным скрежетом художник. — Если бы!

Иногда смотрю в небеса и говорю: «Что же ты, бородатая колода, хоть ее не спас? Что же твои Березовские живут, жируют на русские деньги, а девочка на одной морковке и картошке росшая, красавица вселенной, от туберкулеза истаяла… жизни так не повидала…» Я вот всё про нашу фамилию думаю. Деевы. Что мы деять-то рождены были?

Соловьем-разбойником греметь по урочищам али истину царям с улыбкой говорить? Али хлеб растить, смиренно дни свои вести на зеленой земле? Вот стал я живописцем… иной раз такое увижу во сне или даже средь бела дня, что сам себе говорю: не пугай людей, не пиши этой картины. Иероним Босх со своими жуткими фантазиями может спокойно спать — Россия еще явит миру смрад и зверства. Человек будет есть человека. Кровь станет сладкой пищей.

— Почему вы так говорите? — поежился Никита.

— Второе смутное время, которое мы переживаем, отличается от того, первого, что тогда на руках были одни ножи да копья… а ныне в любом дворе тебе и миномет припрятан, и динамит, и Калашников… свобода, бля! А поскольку всех ободрали, как липку, злоба растет, как черная туча. Еще лет пять — России не станет… Обнимутся меж собой Китай и Польша, Украина и Кавказ. Никого так не ненавидят, как нас! Мы жандармы по благословению Ленина-Сталина! Ты скажешь, было и доброе?

Россия их несла через горы и реки на горбу своем? А за всё доброе, Никита, всегда особенно страшно ненавидят!

И вдруг:

— Ты веришь в бога? Мне ведь только соседи потом сказали, что я крещеный. А к чему меня это обязывает? Ну, сунули с головой в бочку и вынули. И что?! Да ничего. Человек САМ должен решить про себя, верует он или нет, и даже не это важно, а важно, следует из этого хоть что-то, вытекают хоть какие-то нравственные ограничения или нет? Вот это и есть крещение или, вернее, посвящение самого себя — и не в примитивную бочку с водой, а в бездну мира, полную хаоса и смерти, с единственною жаждой — умножать красоту! Тогда скажи мне: зачем же писать ужасы?! Вот три работы о Христе… — Он вскочил на стул и достал с антресолей холсты в грубых рамах: «Моление о чаше», «Голгофа» и «Истина», которые всякий раз пугали Никиту каким-то темным светом, исходящим от них. Словно та самая, без дождя, сухая гроза. — Я, наверное, десятитысячный, кто повторяет эти сюжеты. Так это надо сжечь!

— Нет!.. — воскликнул Никита. — Это потрясающе нарисовано!

— Нарисовано?.. — хмыкнул Деев. — Ну пусть нарисовано. Так надо, брат, рисовать не смерть, а жизнь! Цветочки надо рисовать, зонтики под мерцающим дождем, ножки женские… напрасно человек по фамилии Деев, всего лишь Деев, в гордыне своей изображал Гордеева — спорил с самим господом Богом! Я напрасно прожил жизнь! И если я что сделал хорошего, так это в зоне портретики красавиц по фотографиям, да, может быть, еще лицо Зины на этой двери… А весь мрак, окружающий нас, распад, муки великие — зачем?! Про них и без меня помнят… и без меня этот час ждет каждого смертного… ведь все мы дети Божии, стало быть, каждый из нас в маленькой своей жизни повторит путь Христа… — Дядя Леха судорожно обнял Никиту. — Не пугайся. Только с тобой я открыт. Я всю жизнь, как помнишь, юродивого играл. Это маска. Чтобы дураки не трогали. Им так понятней: художник. Даже власть уважает, если ты, как придурок, среди лета в валенках и шапке, да еще со свечой в яркий день. И тебе надо какую-то маску, милый, но только при условии: если надумаешь жить невероятной жизнью, делать что-то высокое в стане серости.

— Да нет… — смущенно признался Никита. — Куда?.. Я пока не готов.

— А я-то думал, — хмыкнул художник, — твоя каменная морда и есть маска. А она по наследству перешла, так? А ты нежный. Ранимый, как мякоть ракушки, если ее ножом раскрыть. — Он рассмеялся. — У тебя отец, наверное, очень серьезный человек.

Никита кивнул.

— Но имей в виду: серьезных народ не любит. Если во власти — да. А вокруг любят юродивых. Не стыдись иногда показаться развеселым простачком.

— Но это же лицемерие?

— Нет, не лицемерие. В России — лучший прием борьбы с великой серостью.

Как позже с горечью увидит Никита, три картины о Христе будут замазаны, а поверх их небрежно написаны хохочущие дети («Кино»), хохочущие молодые женщины («Базар») и хохочущие старики («Старый анекдот»). И этюд к этой работе — карандашный рисунок веселящегося старика — Деев подарит Никите за несколько дней до своего ухода из жизни…

23

Наконец Никиту выкликнули, он проследовал, заведя руки за спину, в сопровождении охранника в комнату для следователей и увидел там адвоката. В светлой блузке, в кокетливой юбке с разрезом, Светлана Анатольевна была тем не менее грустна и молчалива. Она принесла газеты. В них уже не было ни строки про суд над Никитой.

— Ничего не могу понять, — призналась она. — Наверху шушукаются и шушукаются… прокуратура кивает на судью, судья на прокуратуру… Ясно одно: будут пересуживать. Здесь многое зависит от вас. Если вы захотите непременно вновь суда присяжных, суд отложится, я полагаю, до лета. Пресса вцепилась в список, трясет его. Здесь вы молодец, хотя себе же и повредили.

— Но если бы не я, а позже кто-нибудь вспомнил про список, напечатанный после вердикта, меня бы снова вернули в суд, поскольку вердикт не действителен?

— Это неизвестно, — сказала адвокат. — Понимаете, Никита Михайлович, суд присяжных — для постсоветской России дело новое. Может быть, и не вернули бы… но коли вы уж сами заявили о зыбкости позиций присяжных, они только рады. Но не надейтесь, что пожалеют, — она прошептала: — Они что-то готовят.

— Я уже стал это понимать. Полторы недели молчания…

— Если же вы потребуете обычного суда, в формате «тройки», дело может завершиться до конца мая. Но кто знает, что им взбредет в голову.

— А сегодня какое число?

— Десятое мая.

— А, вот почему и вы не приходили.

Адвокат слегка смутилась.

— Нет. Я болела.

— Что у вас?

— Пустяки. Весенняя бессонница. Батареи греют, как зимой, а окно откроешь — бензиновая вонь. Я в центре живу.

— Так поменяйте квартиру, — воскликнул Никита.

Она покачала головой.

— Во-первых, здесь удобно для работы. Во-вторых, бетонка. Даже на окраине я не куплю равноценную по площади. Да ерунда!

Никита в свою очередь, покраснев, заглянул ей в глаза.

— Вы столько потеряли времени со мной… но как только освобожусь, я заплачу…

— Прекратите! — рассердилась она. — Необходимые деньги мне платят.

— Кто?! — поразился он. — Надеюсь не она… не ее майор?! Мне их благородство…

— Нет-нет! — адвокат поднялась со стула. Вскочил и Никита. — есть такая группа — «правозащитники». Абсолютно поверив вашим показаниям, они решили поддержать вас.

— А кто такие? Я их знаю?

— Думаю, что нет. Их убедил Тихомиров, помните, первый ваш следователь.

— Есть люди везде! — убежденно закивал Никита. — Мой знакомый художник, Алексей Иванович, говорил: надо любить людей… если любишь, короста распадается сама собой, как створки у ракушки. Может, есть не совсем пропащие и в прокуратуре?

Адвокат улыбнулась, пожала плечами.

— Почему нет? — и негромко спросила: — Так на какой формат суда вы согласитесь?

Никита не стал ломать голову. В конце концов, все его доводы были услышаны общественностью, и уж профессиональные юристы, судья в том числе, убедились: следственная база обвинения равна нулю. Ждать, пока снова соберут присяжных, долго. Пусть уж решает тройка.

— А судья будет тот же старик? — спросил Никита.

— Наверно. Анастасьев Сергей Николаевич.

— Вот и хорошо.

24

И наконец наступил день нового суда.

Был теплый день, он чувствовался даже в сыром дворе СИЗО, а в городе уж точно распустились тополя и цвели яблони: запах зелени проникал вместе с духом бензина внутрь железной коробки автозака, когда Никиту в наручниках вновь повезли на улицу Ленина.

Вот оно, старое здание областного суда с двумя колоннами по бокам крыльца, вот и зал суда, где, видимо, только что прибирались — в воздухе запах пыли, вот и длинная железная клетка, куда вводят Никиту и где слева у выхода встает автоматчик.

В помещении очень мало народа. Присяжных, естественно, нет. Против Никиты за столом восседают все тот же угрюмый судья с молоточком и два заседателя-женщины. Прессу почему-то не пустили в зал суда, не видать и знакомых. Странно! «Видимо, народ уже потерял интерес к моему делу, — подумал Никита с легким сожалением, но одновременно и с радостью. — Хватит мучить друг друга. Наверное, решат быстро и легко».

Представитель обвинения, все та же моложавая женщина в синей форме, сегодня показалась даже красивой Никите. Очень умное, целеустремленное личико с острым носиком, глаза синие в голубых прорисованных веках, как у… забыть, забыть!.. на плечах погончики с двумя звездочками… Давай же скорее, начинай, госпожа советник юстиции! Сказать тебе нечего!

«А куда я сегодня прежде всего пойду, — задумался Никита. — С работы меня уволили, но комната, наверное, еще осталась за мной, там же мои вещи? И куда я их потащу? В гостинице жить дорого, да и придерутся еще, скажут: в нашем городе прописан, нельзя, да и с компьютером… много энергии небось дерет…»

Можно, конечно, временно перебраться в комнату Деева… хотя уж она-то давно, наверное, отдана какому-нибудь молодому специалисту ВЦ или НИИ физики.

Представитель прокуратуры что-то говорит. Но что это? Она зачитывает странный текст, из которого явствует, что подсудимый сознательно вводил в заблуждение следователей, из чего за дачу ложных показаний следует его осудить по трем статьям:

— По статье двести девяносто восемь Уголовного кодекса Российской Федерации, «Клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание», наказывается исправительными работами на срок от одного года до двух лет либо лишением свободы на срок до двух лет.

По статье триста три, «Фальсификация доказательств по гражданскому делу лицом, участвующим в деле», наказывается сроком от двух до четырех месяцев.

По статье триста шесть, «Заведомо ложный донос о совершенном преступлении… деяние, соединенное с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления либо с искусственным созданием доказательств обвинения», наказывается лишением свободы на срок до шести лет.

В общей сложности мы просим высокий суд для подсудимого меру наказания — лишение свободы на срок в шесть лет с отбыванием наказания в колонии общего режима.

«Она с ума сошла?!. А как же вина милиции, их вечная жажда показухи, их неумение выслушать??? Почему молчит Светлана??? Почему ей не дают слово??? И почему нет свидетелей защиты??? Почему нет Тихомирова???»

Никита обернулся — рядом радостно дышит белоглазый капитан милиции, он сегодня в штатском, в ожидании праздника облился «Шипром» — не продохнуть. Не хватает еще бантика красного, революционного на грудь.

Адвокат подняла руку, что-то спросила.

Судья покачал головой.

Что она спросила? Почему ей судья отказывает?

По просьбе представителя прокуратуры входит майор, тот самый, который благословил разработку «маньячного» дела.

— Да, ваша честь, — говорит он, — я лично присутствовал при даче ложных показаний подследственного, как он именно фальсифицировал показания, клеветал на органы правопорядка. По его вине органы правопорядка потеряли почти месяц рабочего времени, за которое мы могли бы раскрыть десятки настоящих преступлений… но, к сожалению, из-за ложного доноса, из-за фальсификаций, совершенных указанным гражданином, следственные работники милиции были как бы обезоружены… например, у оперативника Тихомирова случился нервный срыв, и он был госпитализирован… Я считаю, что шесть лет — это минимальный срок, чтобы другим не было повадно играть с милицией, чтобы люди понимали: от этого страдает наша работа, страдает безопасность людей…

Никита вдруг понял, и сполна понял: только так и должны были выступать эти люди. Разве не этого ты хотел, Никита??? Если уж идти до конца в своей роли! Пусть народ ужаснется! Чем больше они будут теперь вешать на тебя обвинений, тем меньше поверит народ! Что, что они еще говорят?

Вышел белоглазый капитан. А его зачем пустили?

— Я лично вполне допускаю, что все ложные показания подследственного, все фальсификации были совершены им для того, чтобы скрыть какое-то истинное преступление, которого мы еще не знаем. Здесь еще есть над чем подумать. Я не утверждаю, что он виновен в кровавых злодеяниях, мы за презумпцию невиновности, но меня, как старого опера, не оставляет такая мысль… Так что шесть лет — это минимум, какого заслуживает…

Судья стукнул молоточком:

— А это не ваша компетенция — комментировать меру наказания в суде.

Слово предоставляется адвокату.

С растерянной улыбкой поднялась Светлана Анатольевна. Она сегодня была вновь в сером деловом костюмчике, и вновь на шее — розовый платок.

— Если бы я случайно попала на сегодняшнее заседание суда и услышала бы только со слов обвинения, за что предлагается лишить свободы данного гражданина, я и то бы засомневалась: что-то здесь не так.

Гражданин сам на предыдущем заседании суда, откровенно объяснил свои действия, рожденные бездоказательным обвинением милиции в грабеже.

Если бы уже на первой стадии дела милиция разобралась, кто виноват, не было бы всего этого запутанного дела. Человеку ломают жизнь, на него вешают ужасное злодеяние, в прессе смакуют: маньяк из Академгородка… и вы еще хотите, не найдя подтверждения своим заблуждением, упечь невиновного на шесть лет за решетку?

— Ваша честь, — обратилась заместительница прокурора области к судье, — я могу задать вопрос адвокату? — и, дождавшись вялого кивка, продолжала: — Скажите, уважаемая Светлана Анатольевна, а что, самооговор, а затем и откровенная фальсификация, за которой скрывалась издевка, клевета, распространенная про наши органы правопорядка в средствах массовой информации, — все это не должно возыметь никаких правовых последствий? Не кажется ли вам, что в последнее время в средствах массовой информации злонамеренно и последовательно ведется дискредитация силовых структур России?

«Она про глупую заметёночку в молодежной газетке? Но это же была моя горькая шутка… и даже не впрямую высказанная корреспонденту, а подслушанная им во время моего разговора с Хоботовым».

— И не только силовых структур… — продолжала представительница обвинения. — Например, я читала, что некоторые адвокаты нашего города получают миллионные гонорары из теневых структур, заинтересованных как раз в развале наших силовых ведомств. Но это же, я надеюсь, неправда?!

— Я этого не знаю, — сухо ответила Светлана Анатольевна, — кто и что получает из теневых структур. Мои заработки строго зафиксированы, а в случае с нашим подследственным я и вовсе работаю из профессионального интереса, пытаясь добраться до истины.

— Когда отказываются от денег, часто вступают в дело личные интересы… Видели мы про это кино, — хмыкнул капитан, и все услышали.

Светлана Анатольевна, покраснев, не стала отвечать на глупейшие домыслы усатого идиота. Но доводы обвинения нужно было отмести.

— Я уверена, что человек, окончивший вуз с красным дипломом, до недавней поры считавшийся лучшим программистом ВЦ, непьющий и некурящий… да-да, господа, и это говорит о нравственном облике человека… не заслужил огульного бездоказательного обвинения в страшных грехах, кровавых и мерзостных. Почитайте свои собственные интервью в газетах… я сочла невозможным показывать их подследственному… но он, выйдя на свободу, все равно их прочтет. Нам бы извиниться перед ним, а не сажать в тюрьму.

«Значит, были газеты, в которых поносили меня? Как это подло. Не дождавшись суда. Сволочи! Ну так сажайте меня!.. Сажайте! Что там такое говорит судья? Предоставляет мне последнее слово???»

— Я отказываюсь от последнего слова. Вы все равно ничего не услышите. Вы невменяемые люди.

— Суд удаляется на совещание.

Судья и его заместители ушли. Никита вцепился пальцами в железную решетку. «Наверное, все-таки здравый смысл возьмет верх… Попугают и освободят».

Подошла адвокат. Она пыталась улыбаться, но было видно, что и она удручена неожиданным напором со стороны прокуратуры.

— Ничего-ничего. Они же не могут просто так отпустить. Я думаю, самое страшное — условная мера наказания. Сроком на месяц-два.

Наконец судья и его заместители вышли и сели на свои места. Затем Анастасьев поднялся, стукнул молотком по столу и произнес слова, от которых сердце у Никиты словно повалилось:

— Именем Российской Федерации…

Что? Что???

— … сроком на четыре года с отбыванием наказания в колонии общего режима.

И вдруг в сознании Никиты что-то произошло. Он расхохотался. Он, как дядя Леха Деев, вдруг обратился с улыбкой, да еще раскинув руки, к судье и представительнице прокуратуры:

— Люблю вас! И всем вам желаю счастья! Вам, господин судья! И вам, дамы! И вам, господа офицеры, блюстители закона! Новых вам раскрытых преступлений, хорошей зарплаты, женской любви, новых деток! Если вы считаете, что я должен провести лучшие свои годы в заключении, что там я буду полезнее родине, так тому и быть! Главное — я жив, вы меня в темноте СИЗО, по счастью, не убили! Спасибо вам!

Из-за странности его неожиданной речи, все промолчали, Никиту не прервали. Судья деловито передал папки с делом своей заместительнице слева, охранник отпер клетку и отступил на два шага. И Никита, картинно звякая вновь нацепленными наручниками, зашагал на улицу, где его ожидал угрюмый автозак. И ни одного репортера.

25

Его вновь вернули в родную теперь уже камеру, но там из старых знакомых остался лишь цыган-картежник. Остальные люди были новенькие.

Картежник спал. А из новеньких никто не спросил у Никиты: как дела?

Как, мол, на воле? Или как в суде?

Никита спал и не спал — ждал утра. Есть ничего не хотелось. Да и вправду тюремная баланда не еда. Только хлеб и сахар можно есть.

Иногда — если не переварили — рисовую кашу, которую подают через окошко с откидывающейся решеткой-подставкой, именуемой «скатертью-самобранкой».

Адвокат пришла рано, к половине девятого, и сказала, что вчера случилась еще одна новость: некоего паренька, осужденного на девять лет присяжными, судья Анастасьев освободил из-под стражи за отсутствием состава преступления. Так что Никита помог невиновному человеку своим вопросом: публиковались уже списки присяжных или нет?

А вердикт парню был вынесен ДО публикации списка.

— А что будет дальше со мной? Меня уже сейчас повезут в колонию?

— Нет, конечно. Приговор должен утвердить или отменить Верховный суд. Пока здесь перепечатают уголовное дело, протокол суда и переправят в Москву, пройдет месяца два-три. Сама я апелляцию отсылаю завтра.

— Значит, у меня есть время. А взять где-то книги почитать можно?

— Конечно, здесь есть библиотека.

— А если нет книг, какие мне нужны? Купить на воле можно?

— Думаю, да. Вы напишите список, я куплю и принесу.

— У меня есть деньги, я вам потом отдам.

— Пишите! — она, улыбаясь, смотрела на него. — Что вас интересует, я постараюсь найти. — Она подала ему шариковую ручку и блокнот.

Он нахмурился, заранее сердясь на возможные догадки Светланы о его малограмотности, но стал писать своим мелким, однако четким, как рисовые зернышки, почерком: «Бердяев, Соловьев, Ильин… — Он помнил, что именно эти фамилии часто вспоминал Деев. — Блок, Маяковский, Тютчев… „Дон Кихот“, „Приключения Робинзона Крузо“, „Мастер и Маргарита“… — он читал Булгакова, но поверхностно, хохоча вместе с бывшей женой над похождениями в Москве темной компании Воланда…»

— Это для начала, — буркнул он, возвращая адвокату блокнот и ручку. — Да, и Уголовный кодекс, пожалуйста.

— Уголовный кодекс? Пожалуйста. — Светлана Анатольевна кивнула и, смешно наморщив нос, быстро просмотрела список.

— У меня есть кое-что из этого… только уточните, который Соловьев?

Историк или поэт-философ?

Никита почувствовал, что лицо его занимается пламенем стыда. Он не знал, кого имел в виду дядя Леха.

— Философа, — наугад отрезал он. — И еще… — он вспомнил, — «Опыты» Монтеня. Да! «Опыты»! Еще такая просьба. Не можете ли вы сходить ко мне домой, ну, в общагу ВЦ.

Он вписал ей в блокнот номер комнаты, этаж, название улицы.

Приписал: в комнате слева живут Хоботовы, справа — Михалевы. Если жилье Никиты уже кем-то занято, узнать, куда переместили компьютер и прочее барахло. И еще хорошо бы стукнуться в комнату напротив: не занята ли она? Главное, зайти к Хоботовым — они все новости сообщат.

Когда Никита вернулся в камеру, один новенький сиделец, тараща глаза, с южным акцентом рассказывал трем слушающим его подследственным:

— Ви понимаете?! Им тепер нилза слово попирок. Вот он идет, ему шесть лет дали! Эй, друг, вщира тиба судили?

— Меня, — улыбнулся Никита. — Мало дали. Надо было больше.

Соседи по камере улыбнулись.

— Ты чудак на букву «м» или так шутить? — спросил один с повязкой на шее.

Никита лег на матрас и закрыл глаза.

— Он маньяк, — шепотком уточнил третий. — Выскочил из той статьи, согласился на эту. Шесть лет не двадцать пять.

— Да брось ты! Присяжные его оправдали. Там такие тетки… если бы маньяк, они бы оторвали колбасу.

— А я от следователя слышал…

— Они тебе расскажут…

«Неугомонная жизнь продолжается, — усмехнулся Никита. — Все мы люди, все мы слабы. Только своим собственным поведением можно что-то доказать. Не теряй головы, не теряй времени впустую. Обижаться на негодяев, которые со страхом обходят настоящих преступников, а ловят таких лохов, как ты, бессмысленно. Займись пока что самообразованием. Сейчас хорошенько выспись».

Книги ему принесла Светлана Анатольевна на следующее же утро, сказав, что в общежитие еще не ездила, но заглянет туда вечером.

— Светлана Анатольевна! — вдруг шлепнул себя ладонью по лбу Никита, при этом поймав себя на мысли, что этим жестом немного играет перед адвокатом. — А если мой «комп» не украли, нельзя его сюда? Я бы что-то конспектировал, кое-какие программы по специальности доработал.

Адвокат, как от конфуза сморщив носик, оглянулась на дверь.

— Это непросто. — И шепотом поведала, что, для того чтобы пользоваться компьютером, Никите придется подарить его тюрьме, ГУИН.

А вот затем служба СИЗО выдаст ему аппарат в аренду, как выдают здесь телевизоры и вентиляторы, и он, Никита, должен будет платить сколько-то денег за аренду собственного компьютера, а также за расход электричества. — Теперь так. Рынок!

— Но у меня новейший «Пентиум»!.. — жалобно пробормотал Никита. — Я потом не скоро такой куплю. Может быть, купить бэушный, попроще… долларов за четыреста-пятьсот… у меня есть деньги на книжке, а книжка на полке, между томиком «Виндоуз» и «Технической энциклопедией»…

— Но вы же не сможете пользоваться книжкой, пока не выйдете на свободу.

— А! — вспомнил Никита. — Я заполнял доверенность на три года… ей… ну, бывшей… — и, вдруг омрачившись, замотал головой. — Нет! Нет! Мы попросим в долг у Хоботовых.

«А вдруг меня законопатят надолго… дадут ли Хоботовы в долг на неопределенное время?..»

— В конце концов, я вам займу, — предложила Светлана Анатольевна. — У меня есть деньги, скопленные на лето. Но я нынче никуда не еду.

— Нет, езжайте!.. У вас бледное лицо.

— У меня с детства бледное. Но это не малокровие! — засмеялась адвокат. — Просто когда я думаю, у меня лицо бледнеет. В отличие от тех, кто краснеет, когда думает. Мы в университете даже, помню, делились на белых и красных.

И вдруг Никита поймал себя на мысли, что ему очень нравится говорить со Светланой Анатольевной. И что она очень-очень красивая…

— Мне нужно идти, — уловив его смущение, нахмурилась адвокат. — Вот вам еще карандаш и шариковая ручка, пригодятся. До завтра, Никита Михайлович.

Вернувшись в камеру, при слабом свете лампочки Никита впился в тексты, талантливые, парадоксальные (как он их раньше не знал?..), но и трудные, требующие работы мозга…

26

Светлана Анатольевна оказалась догадливой или просто опытной: вложила в книги конверты с марками и чистые листы бумаги, сложенные пополам.

И Никита сразу же написал письмо родителям в Иркутск.

«Спешу поделиться радостью, — писал он, — с меня сняли все обвинения. Правда, припечатали новое, блюдя честь мундира, — за то, что я их дурачил… но это обвинение плевое, скоро я буду на свободе».

И когда Светлана Анатольевна вновь пришла в СИЗО, отдал ей запечатанный конверт, хотя, как она объяснила, письма положено отсылать через тюремную почту.

— Впредь лучше так, иначе начнут на меня коситься. Когда нужно будет очень, не разрешат встретиться.

Затем адвокат рассказала ему, что происходит в общежитии Вычислительного центра.

— Во-первых, не расстраивайтесь, — она заглянула ему в глаза. — Все ваши вещи у соседей Хоботовых, компьютер, книги. А диван ваш и прочее — в их гараже. В бывшей вашей комнате проживает новый лаборант. А в комнате художника Деева — новая секретарша директора.

— А вещи Алексея Ивановича? Картины? Старик увез их?

— Какой старик?..

И Никита с болью подумал о себе, какой же он заторможенный да и просто равнодушный человек. Во всяком случае, был таким. Чего резину тянул?!. Надо было давно найти старика Шехера, помочь забрать картины и книги.

— Я попробую уточнить, — пообещала адвокат, выслушав сбивчивый рассказ Никиты про художника и его родню. — Но есть и радость.

Оказывается, Тихомиров выздоровел, перевелся в УБОП — в управление по борьбе с организованной преступностью. Дай ему Бог! Из городской милиции выжили парня… А насчет ноут-бука ребята обещали скинуться, купить. Юра Пинтюхов проверит машинку и сам напишет дарственную тюрьме.

— Спасибо, — Никита неотрывно смотрел на молодую женщину. И радостная мысль мелькнула: «А может, вот моя судьба?..»

Но адвокат — хороший психолог. Она прекрасно понимает, что должен испытывать молодой мужчина, когда после двух месяцев камеры возле него стоит молодая чистая женщина с воли.

— Я, возможно, не смогу теперь часто бывать, — сказала она, уводя взгляд. — Ко мне приезжает мать из деревни… ухожу в отпуск. Но все, о чем мы договорились, ваши друзья доведут до конца.

Вернувшись в камеру, Никита сказал себе: «К ней не мать приезжает… она тебя щадит… у нее жених или муж… она хочет, чтобы ты успокоился и подзабыл ее… Займись самообразованием, дубина. Всё! Никаких женщин!»

Но увы, судьба начнет мучить — так уж до упора.

Вечером начальник тюрьмы Михаил Михайлович Хабалов, или, как его называют заключенные, Отец родной, обходил камеры, что случалось раз в месяц. Причем заранее заключенных не предупреждали, и неожиданное появление хозяина могло иметь грозные последствия, если он заставал своих «деток» за выпивкой (а в СИЗО, случалось, гнали самогон из антибиотиков) или за карточной игрой на деньги.

Сегодня же, высоченный, сутулый, с багровыми пятнами атеросклероза на лице, Михаил Михайлович, заглянув, как медведь, в сумеречное логово, где отдыхали арестанты, постоял, щурясь, пару секунд и вдруг гаркнул голосом истинного полковника, обращаясь к Никите, который лежал, обложившись книгами:

— Как же ты читаешь, сынок? Тут сапоги станешь надевать — промахнешься, не на тот предмет наденешь!

Переждав неизбежное «ха-ха-ха», он глянул на единственную желтую лампочку над дверью и буркнул сопровождающему замполиту Ваське Казаку, чернявому болтуну на всякие темы:

— Сколько тут ватт? Двадцать?!

Казак сделал обиженное выражение:

— Михал Михалыч, обижаете. Сорок пять. Это энергетики недодают… вчера мерили — не двести двадцать вольт, а двести десять. А поскольку мощность…

Михаил Михайлович, нетерпеливым жестом руки прервав объяснения Казака, приказал:

— Ввернуть сто десять. Не каждый день вижу на нарах избу-читальню. — И, подмигнув Никите, величественный полковник зашагал дальше, не обратив внимания на упавшую на пол возле «скалы» (или параши, если вам угодно) игральную карту туз крести, а также на «коней» — нити, тянущиеся под потолок, к зарешеченному крохотному окну, — это местная почта. Сегодня Отец родной был милостив, а причину его милости уже с порога, обернувшись, пояснил замполит Казак, скаля зубы и грозя кулаком человеку кавказской внешности на всякий случай:

— Внучек родился у Михалыча… Мишкой и назвали, — а потом, как бы вспомнив, подозвал пальцем к себе Никиту, шепотом объявил: — К тебе бывшая жена просится. Михалыч спрашивает: может, на ночь в комнату для свиданий пустить? Там диванчик есть. Она через милицию на него вышла… Что сказать Михалычу, пока он добрый?

Никита густо покраснел. «Зачем она пришла? Она что, разводится со своим майором? Или собирается ему нотации читать?»

— Нет-нет, — пролепетал Никита. — Не надо на ночь.

— Ну ты даешь! — заревела камера. — К нему баба пришла, а он…

— Нет-нет, — повторил Никита. — Если ей надо поговорить, то как положено…

Казак словно темную занавеску на лицо опустил.

— Хозяин-барин. Иди тогда, конвоир отведет… через стекло и пообщаетесь.

«Через стекло?! Есть же служебная комната, где я с папой и мамой виделся!» — удивился Никита. И понял: «видимо, адвокат приводила прилетевших родителей в служебную комнату, уговорив руководство СИЗО. И сама имеет право там с подсудимым говорить. А вот с иными лицами Никите придется общаться, как в кино показывают, через стекло, при помощи микрофона и радиодинамика».

Но, к сожалению (или к счастью), в большой комнате для встреч микрофонная связь не работала. По эту сторону мутного оргстекла на стульях сидели заключенные, человека три, а по ту сторону — пришедшие в СИЗО на свидание женщины. И среди них Никита не сразу признал бывшую жену.

Она была в простенькой кофте, в вельветовых брючках, ненамазанная (обычно и губы яркие, и щеки в розовых облачках). Сидит, моргает, как от табачного дыма, сложив руки на коленках, на левой руке — браслет с зелеными камушками, что-то новое. Видимо, подарок майора. Если надела, значит, дает понять: пришла вовсе не жаловаться на жизнь. Тогда зачем???

— Привет! — буркнул Никита, прекрасно осознавая, что она его не слышит. Но уж, верно, догадается по движению губ, что он поздоровался.

«Здравствуй!..» — ответила она. И что-то спросила.

Что? Наверное: «Как дела?» или «Как себя чувствуешь?» Рядом с ней, привстав со стула, кричит, забивая звенящим голосом всех других говорящих, девчонка в просторном белом, как березка, платье:

— Скорее возвращайся!.. Я беременна!.. У нас будет ребенок!

Сказали — мальчик!.. Скорее возвращайся!

Унылый молодой мужчина, сидящий по эту сторону стекла, опустил голову, ничего не отвечает.

Никита кивнул бывшей жене. Нет, в нем не было теперь ни раздражения, ни — тем более — ненависти к Марине. Любовь зла. Бывшая жена вполне цветущая на вид женщина. Одно непонятно: явилась пожалеть, из благородства?

«Мне вашей жалости не надо. Я уже другой».

Она снова что-то спросила, голосок тихий — не слышно. Вдруг замигала глазами, достала из сумочки тетрадку, выдернула страничку, что-то начирикала фломастером и подняла листок, чтобы Никита прочел ее послание.

«Я УШЛА ОТ АНДРЕЯ. ПРОСТИ МЕНЯ».

«Бедная!.. как же это тебя угораздило? Ты же к нему сбежала! Ты же мне изменяла, даже еще живя со мной! Ты же любила! Я же видел, как сияли твои глаза, когда пришла забрать свои вещи… как у кошки… или как у коровы… глупые и счастливые… Почему же ты его разлюбила?

Обидел? Мало украшений покупал? Нет, не говори так, Никита. Мало ли что могло случиться. Но я-то ничем уже не смогу отсюда помочь. Да и выйду на свободу — мирить не стану. Не потому что месть во мне кипит — когда уходит любовь, никто не поможет. Это страшная беда».

Ему вдруг стало жаль старого майора… Еще помрет, не дай Бог, от ишемии, от полночных метаний по городу, пытаясь перед всеми объясниться… из-за желания век обладать вертихвосткой… Кто знает, как еще она взбрыкнет…

Бывшая жена напряженно через стекло смотрит на его губы.

Лицо ее становится бледным, как давеча у Светланы Анатольевны.

Она, кажется, понимает безотрадные мысли Никиты. Она понимает: ему она тоже больше не нужна.

Марина закрыла ладошкой глаза, встала. И, слегка вихляясь (такая у некоторых женщин походка), пошла прочь.

«Бедная. Как бы помочь ей? Да никак».

Никита вернулся, конвоируемый тяжело сопящим охранником, в родную камеру — здесь уже горел яркий свет и соседи по нарам ожидали рассказа о свидании.

— Спасибо за внимание, — улыбнулся Никита. — Спасибо вам за сострадание. Ничего уже не склеить.

Да, что еще заметил за собой Никита: если в первые недели был соблазн иногда ввернуть тюремное словечко, то теперь хотелось говорить нормальным человеческим языком. Даже немного книжным. Да, книжным!

И Никита вновь окунулся в стихию гениальных мыслей… О, Монтень!

— Вот только вслушайтесь, господа: «Если кто-нибудь пользуется славой человека решительного и стойкого, то это вовсе не значит, что ему нельзя уклоняться, насколько возможно, от угрожающих ему бедствий…» И вот дальше: «Сократ потешался над Лахесом, который определял храбрость следующим образом: „Неколебимо стоять в строю перед лицом врага“. — „Как! — восклицал Сократ. — Разве было бы трусостью бить неприятеля, отступая перед ним?“».

Общее молчание в камере говорило о том, что приведенные строки из Монтеня далеко не пустые, хотя, наверное, каждый использует их мысленно по-своему.

— Еще чего-нибудь почитай! — попросил тихий голос. — Да наугад.

Погадай мне из твоего Монтеня.

— Извольте, — отвечал Никита и, раскрыв томик на первой попавшейся странице, огласил первые же сверху строки: — «Финикиец Бессий, которого упрекали в том, что он без причины разорил воробьиное гнездо и убил воробьев, оправдывался тем, что эти птички без умолку зря обвиняли его в убийстве отца. До этого мгновения никто ничего не знал об этом отцеубийстве…»

— Не надо больше! — простонал кто-то другой из угла камеры…

— Читай, читай! — попросил настойчиво тихий голос. — Я заказал!

— «Шпанская муха носит в себе какое-то вещество, которое служит противоядием против ее собственного яда. Сходным образом одновременно с наслаждением, которое мы получаем от порока, совесть начинает испытывать противоположное чувство, которое и во сне, и наяву начинает терзать нас…»

В ту ночь по просьбе камеры Никита зачитывал вслух «Опыты» Монтеня до половины четвертого. Есть на свете настоящие книги! Какое счастье, что тебе объяснил это Алексей Иванович Деев! Лучше поздно, чем никогда.

27

Начитавшись, можно сказать, до одури за дни ожидания своей судьбы Монтеня, Достоевского («Преступление и наказание» — уже всерьез), Бердяева (про Христа и социализм), однажды утром Никита постучался в дверь, и когда охранник открыл заглушку и заглянул одним глазом, то обратился к нему следующим образом:

— Не откажите в любезности, не можете ли вы дать мне бритвочку заточить карандаш?

— Пошел на хер! — был громовый ответ, но, поразмыслив, голосом уже помягче охранник сказал: — Не положено же, гражданин заключенный.

— Но посудите сами, — продолжил Никита, уже отмечая про себя некоторую изысканность своей речи, не переходящую, впрочем в пародию, — посудите сами, командир: у меня шариковая ручка исписалась, так называемый химический карандаш я уже погрыз зубами и, как мне сказали собратья по местоположению, могу вполне отравиться. И ведь это будет для вас огорчительно.

Охранник захлопнул «шторку», но через минут десять отпер с неизбежным лязгом и щелком трехпудовую дверь и, неловко хмурясь, протянул Никите новую шариковую ручку.

— Пишите на здоровье.

А затем, уже днем, Никита с улыбкой (если вдруг вздумают его осмеять) обратился к соседу по нарам Козлову, тому самому, у кого тихий голос и кому светит статья за убийство невесты из ревности, хотя он ее никак не мог убить: валялся пьяный в сквере, и его видели там прохожие:

— Не окажете ли милость, уважаемый Николай Николаевич, не дадите ли глянуть в ваше зеркальце, насколько изменилась моя физиономия за последнее время.

И Козлов, слегка подыгрывая ему, но без натуги, отвечал, как в каком-нибудь фильме про аристократов:

— Отчего же не дать вам мое зеркальце, мне это не составит труда, наоборот, вызовет лишь удовольствие тем, что я смог хоть немного скрасить ваше пребывание в этом узилище…

Остальные арестанты лишь добродушно посмеивались, слушая их речи. И надо сказать, что-то изменилось во взаимоотношениях недавно еще незнакомых, угрюмых, недоверчивых людей. И Никита с неожиданной радостью подумал: «А ведь можно провоцировать не только злом, но и добром! И тогда в ответ большей частью получишь доброе отношение».

Почему он подумал так осторожно («большей частью»), потому что, выходя во двор на прогулку, попытался так же же мягко и доброжелательно поговорить с другим охранником, но наткнулся на звериное рычание:

— Интеллигенты сраные!.. Шагай, пока не получил по кумполу.

Но, право же, это был единственный случай грубости. Может быть, на смягчение нравов в тюрьме (особенно в том, что касается камеры № 81) повлиял памятный дружественный визит Хозяина в день, когда у него родился внук Миша. И Хозяин, судя по всему, продолжал пребывать в благодушном настроении. А добро, истинно говорят, порождает добро…

Вместо эпилога

Никиту освободили из СИЗО 27 июля, в девять часов утра. Он пробыл в заключении после второго суда более двух месяцев. Верховный суд Российской Федерации удовлетворил кассационную жалобу адвоката, отменив приговор областного суда в связи с ничтожностью проступков незаконно осужденного гражданина.

Ему вернули паспорт с вложенной в боковой карман обложки сотенной бумажкой (надо же, не позарились), а также кожаное, посеченное ветром и пылью пальто и меховую кепку. Посмотрев на прощание на Никиту из узкой своей комнаты, заваленной тюками, сотрудница тюрьмы, кастелянша, нашла ветхий, но еще целый рюкзак, и освобожденный уложил в него свои книги, которые также разрешили вынести с территории. Ноут-бук, купленный друзьями, остался собственностью тюрьмы. Что ж, надо помогать службе ГУИН, она бедная, и все же старается облегчить жизнь своим арестантам чем и как может.

— Благодарю вас, добрые люди! — сказал, уходя, вполне искренне Никита охране.

Те осклабились с пониманием: никогда ведь не знаешь, кто где завтра может оказаться. Может быть, и они за свои грехи еще получат возмездие… да все равно приятно услышать сердечное слово.

Никита брел по городу, шатаясь, как пьяный, от избытка свежего, сладкого воздуха. Из сквериков пахло спекшейся банной листвой берез, день начинался жаркий.

Мимо Никиты, цокая тяжелыми квадратными каблуками (мода!), торопились на учебу или работу девушки и, стукая копытами, шли лошади с девушками же в седлах (тоже мода!), медленно двигались, попав в пробку, запыленные машины, большей частью иномарки, с черными стеклами.

Дети во дворах, визжа, запускали разноцветные воздушные шары, нарядно одетые девочки в коротких юбках, посмеиваясь и кокетничая перед мальчиками, ели мороженое. Интересно бы знать, где сейчас бывшая жена? Вернулась к майору? Или мается без пристанища? У нее, кажется, сестра живет в пригороде, возле аэропорта, в собственном доме. Не пропадет бывшая жена.

Конечно, лучше бы не пропала…

А вот катится прямо на Никиту синяя машина, он знает эти машины — у них дверь с решеткой позади… Не передумали же они, не за ним же послали? Никита рывком отскочил в сторону, тяжелый рюкзак с книгами едва не повалил его на огороженные железным заборчиком цветы. Но милиция медленно проехала мимо…

Душно-то как! А почему он не снял свое горячее от солнца кожаное пальто? Словно до сих пор не очнулся от тюрьмы.

Поставил на землю рюкзак, освободился от пальто и, вновь надев книжный груз с лямками, перекинул тяжелую одежду через левую руку, а в правую взял мохнатую кепку. «Ну и видик у меня! Только вот вопрос: а куда идти? В академгородок, к Хоботовым? Они на работе, а дочка, судя по их письмам, собиралась в деревню к бабушке…»

Сел перевести дыхание на скамейку возле какой-то фирмы, выходящей окнами на проспект, на медной доске — по-русски и по-английски длинное название… мельком попытался прочесть… что-то вроде «Сибсбыттехремхолдинг…» Куда же мне пойти работать? Впрочем, успеется. Хорошие компьютерщики везде нужны. А Никита — программист высококлассный, ему это не раз и директор ВЦ Катаев говорил…

Знойный счастливый день обессилил Никиту. Не хотелось двигаться никуда. Дядя Леха Деев, бывало, выпив рюмочку вечером, пел песенки времен своего заточения. И Никита, никогда их не любивший, сегодня почувствовал, как же они пронзительны, страшны и прекрасны в своей правде.

Никита закрыл глаза и сам вдруг замычал:

Постой, паровоз, не стучите, колеса…

Кондуктор, нажми на тормоза…

Я к маменьке рудной с последним поклоном

Решился показаться на глаза…

Наверное, от мамы письмо лежит на Главпочтамте, до востребования — Никита уверил ее в письмах своих, что вот-вот выйдет на свободу и писать лучше туда.

Какие белые, ослепительные облака! А за ними синее небо, а за синевой, рожденной игрой солнечного света, если подняться всего лишь на сотню километров, — черный-черный космос. Не с кем поговорить.

Поговорить бы сейчас с дядей Лехой, да нету его… бывший зэк, художник, философ упокоился под сваренным из стальных прутьев крестом на кладбище в двадцати километрах от города…

Крест сваривал Юра, правда, оплел его зачем-то проводом и свесил компьютерную «мышку». Наверно, пьян был… дескать, кто захочет, тот на связь с дядей Лехой выйдет…

Я пилку достану с товарищем верным,

Железную решетку распилю…

И пусть луна светит своим холодным светом, меня не поймают, я уйду…

От Никиты, плохо выбритого, от его истасканного, не по погоде вынутого на свет божий кожаного пальто, наверное, плохо пахло — он заметил, как, проходя мимо, демонстративно отшатнулись две симпатичные школьницы.

Встал, купил в киоске дешевые солнцезащитные очки (от сотни рублей остались семь рублей), надел — и снова заметил, как его настороженно обходят люди. Да что же это такое? Все еще помнят про маньяка в очках? Ах, идите, мои дорогие, своей дорогой. Мне не до вас.

Может быть, все-таки разыскать Марину: как ни суди — родной человек, посидеть, потолковать? О чем? Да ведь не о чем.

— Изыди! — смешно кричал Алексей Иванович Деев, выгоняя свернутой в трубку газеткой залетевшую в окно осу, стараясь не повредить золотистые крылья непрошеной гостье…

И Светлана Анатольевна не пришла к СИЗО. И ясно почему: работа закончилась. Никита на свободе, задача адвоката выполнена. «Но я бы ей цветы купил, вечером хорошего вина бы выпили».

Он прибрел на главпочтамт. Но увы, в отделе «до востребования» ни одного письма из Иркутска не оказалось. Неужто отец или мать захворали? Или не верят, не верят ему? А вот коротенькое послание от адвоката Светланы Анатольевны как раз и дожидается Никиту.

«Никита, здравствуйте! Поздравляю вас с окончанием этой ужасной истории, — пишет она. — У меня все нормально, веду два дела, одно тяжелое — убийство с отягчающими… пьянство — страшный порок…

Простите, к вам в день выхода на волю не приду, чтобы вы скорее, без меня, адаптировались к жизни. Я бы вам напоминала… да и, сказать правду, меня всегда пугают добрые отношения с подзащитными… а потом происходит разочарование… У меня такое уже было, больше я такого не хотела бы… Я уверена: вы встретите хорошую подругу, вы по сути своей добрый и даже наивный человек. Вы просто обязаны встретить хорошую девочку. Только не сразу всё до конца рассказывайте о себе. Мы, люди, живем в мире агрессии слухов и чужих оценок. Доверие возникает не сразу. Удачи! Прощайте! С. А.»

Что ж.

Немедленно позвонить в Иркутск. Никита зашел в зал междугородной связи и вспомнил: денег-то всего ничего. Постой, у него в полах пальто всегда звякает металлическая мелочь, провалившись вниз через дырку кармана. Сунул руку до плеча, сгреб всё, что нашлось, купил карточку и принялся звонить. Набирал раза три домашний телефон родителей. Длинные гудки.

Хорошо, вечером. Идем дальше. Как сжигает неисправный самолет керосин, прежде чем приземлиться, так и Никита должен сегодня сжечь время до вечера. Он вышел и постоял возле главного городского фонтана, вместе с детворой и птицами дыша мелкими брызгами. Но почему он столь бездарно тратит время?! Если даже Хоботовых нет дома, Никита помнит, где они прячут ключ.

Метнулся в автобус, вот и пятый этаж, вот и дверь Хоботовых, вот и длинный ключ под половичком. А вот и второй плоский ключ за дверью перед второй дверью высоко на гвоздике справа! Оглядываясь, как вор (все-таки неловко, если увидят чужого человека, исхудалого, в щетине), проник наконец в квартиру.

И увидел на столе записку: «ПРИВОДИ СЕБЯ В ПОРЯДОК!» Спасибо, родные! Здесь же его чистая одежда, пролежавшая у друзей почти полгода: стопочкой майка, трусы, рубашка, выглаженные Лидой льняные брюки, и на спинке стула — светлый летний пиджак. И деньги Никиты в почтовом конверте. И бритва «Braun»…

Как приятно стать чистым! Через полчаса Никита уже сидел, румяный, косясь на зеркало Хоботовых и звонил по их сотовому телефону, оставленному здесь:

— Виктор! Новости!

Выяснилось: большой компьютер, книги и диванчик в гараже. Стулья можно будет забрать у лаборанта, которого поселили в комнату Никиты.

Да черт с ними!

— Что с картинами Алексея Ивановича?

Выяснилось: когда начальство ВЦ решило отдать бывшую комнату Деева секретарше, все холсты перевезли в подвал ВЦ. Три особо яркие картины (где смеются: на одной — дети, на другой — молодежь, на третьей — старики) повесил у себя в кабинете сам Олег Сергеевич Катаев. Так сказать, приватизировал собственность бывшего сотрудника.

— А дверь? — кричал в трубку Никита. — Дверь? Я же тебе писал!

Витя Хоботов рассмеялся.

— А дверь давно у старика. Мы поставили секретутке новую, евродверь, можешь выглянуть, посмотреть, а ту отвезли старику. Правда, пришлось Юрке Пинтюхову белый слой смывать. Эта дура, видишь, Зинку закрасила.

— Ну и ну! — Никита прекрасно помнил дивный портрет во всю дверь.

Стало быть, картина не пропала. Как мадонна из кучевых облаков, явилась к старику Шехеру юная прекрасная его дочь, в белом одеянии, обвитая до пят пышной золотистой косой, осыпанная цветами и звездами. — Ну и как принял ее дед?

— Он совсем ослеп. Но когда мы объяснили, он зарыдал: «Я понял, почему Лешка нарисовал ее на двери. Вот помирать буду — постучусь… а она услышит, откроет, примет меня в небесах… Она ангел там, я знаю!»

Никита запер квартиру, выбежал на улицу, на солнце и воздух.

Только-только пробило двенадцать — с караульной горы гавкнула пушка.

В киоске купил толстую местную газету «Бирюльки», где печатаются всякие новости и предложения, в том числе «Сдается квартира». И выбрал адрес однокомнатного жилья в самом центре. Немедленно, немедленно обзавестись своей норой.

Сразу поехал смотреть. Квартирка оказалась замечательная, с холодильником и телефоном, и аренда не очень дорогая, лишь одно омрачает душу: дом буквально через дорогу от тюрьмы, из которой только что вышел Никита. Да что поделаешь!

Две седые, но еще краснощекие, очень похожие друг на дружку женщины (видимо, сестры), внимательно осмотрев молодого человека, согласились сдать ему жилье на год. Наверное, у них есть для обитания и другая квартира.

— Вы где прописаны?

— Я выпишусь попозже. Но жить в гостинке надоело.

— Все равно дайте паспорт… — сестра постарше смутилась. — Мы же должны…

— Конечно, проверьте! Хоть в Интернете, хоть в милиции! — рассмеялся Никита, хотя что-то неприятно кольнуло его. Если старушки обратятся в УВД, уж, наверное, бравые пинкертоны не напугают их. Отдав паспорт, заплатив за месяц вперед (за больший срок хозяйки денег пока не взяли) и получив ключи, Никита вышел на улицу.

Может быть, сразу же поискать работу? Нет, потом! Да и друзья вечером подскажут варианты… Просто хочется побегать по городу, насладиться красотой летних деревьев, красотой девичьих лиц…

Машинально забрел в «Мир книги». Здесь после яркой улицы темно и прохладно. Красивые юные дамы покупают альбомы с живописью…

Рембрандт, Сомов, Петров-Водкин… Жаль, не нашелся спонсор, не успели издать альбом Деева… вы бы все ахнули! А у Никиты скоро на столе засияет карандашный рисунок, приклеенный к картонке, чтобы не изгибался (единственный подарок художника): хохочущий старик, очень похожий на самого Алексея Ивановича… лысый, с бородищей, отнесенной ветром в сторону, рот разинут, видно два-три зуба… это один из этюдов к его последней картине «Старый анекдот».

Кстати, надо будет, хоть расшибись, через Союз художников отобрать, высудить для города все работы Алексея Ивановича. Светлана поможет как адвокат. Сфотографировать на цифровую аппаратуру три главные картины, которые висят в кабинете Катаева. И затем смыть верхний слой красок, потому что под ним — потрясающие сюжеты: «Голгофа», «Моление о чаше» и «Истина». Об этом знает только Никита.

Он сделает это, сделает!

И ведь как получается — в двухслойности картин Деева и сокрыта, может быть, трагическая подоснова мира. А люди — пусть радуются веселью сюжетов.

Он надел темные очки и собирался уже выйти из магазина, как его на проходе к кассе ткнула нечаянно локтем высоченная девица в очках.

— Простите!.. — Эти рослые девицы такие неуклюжие.

— Да мне даже приятно, — улыбнулся Никита, оглядывая ее.

А она вдруг отшатнулась — отступила… что это? Вспомнила печатавшиеся портреты Никиты, или ему просто померещилось? Кажется, померещилось.

Девушка, ответно улыбнувшись ему, оплачивает том «Полостные операции». Будущий медик? Или уже сейчас хирург?

А у Никиты отец — знаменитый хирург. А мать — замечательная учительница в школе, из-под ее руки вышли в мир четыре академика, сотня докторов наук, два олигарха и один настоящий поэт, ныне преподает в университете в Вашингтоне…

— Сколько стоит томик Лермонтова? Спасибо. — Никита купил книгу любимого дядей Лехой поэта и выступил на яркий свет улицы. Он заполонит свою квартирку книгами. Если прежде на его полках теснились только технические тома: «Matlab 5», «Язык СИ», «Mathcad 6.0» и пр., и пр., то ныне встанут творения лучших мудрецов мира, в том числе и те, которые для него забрал у соседки Виктор Хоботов… помнится, там и про загадки перспективы в живописи (автор — физик академик Раушенбах!), и размышления «Вселенная и разум» профессора С. Шкловского, и мемуары художника Коровина, и «Психология толпы» некоего Венцера…

Никита торопливо шел по улицам города. Как бы желая скорее внедриться в жизнь. Ему сейчас казалось, что он — на зеленой горе и видит вдали невыносимой красоты пространства… синие леса, как слоны, пересекают поля… радуги, и кони пьют воду из рек…

«Но жить на авось нельзя! Правильно тебе крикнул старик:

„Ничтожество!“ Долго не хотел меня обижать, но он честный человек. Я плыл и до сих пока плыву щепкой по течению. В моем возрасте Ферма придумал великие теоремы, Лермонтов написал „Демона“, Лобачевский узрел в изогнутой небесной сфере свою геометрию. А я — ноль ростом под два метра.

Стыдно! Как теперь жить, чтобы перестать быть ничтожеством в ряду других ничтожеств? Нет, я числюсь вполне одаренным человеком.

Назовем такие ничтожества, как я, ничтожествами первого порядка.

Есть, кажется, и похуже. Так что же, это соображение тешит твое самолюбие? Сколько можно?!»

— Эй! Парень! — гудит желтая машина-такси. Она его чуть не сбила на перекрестке. — Жизнь надоела? Езжай в Чечню!

— Извините!..

«Я перестрою свою жизнь… докажу, что там у меня есть, что достоин быть сыном своих родителей.

Компьютер не просто игрушка. Я должен найти его приложение к чему-то очень важному… Думай. Может быть, внедриться через „хороший“ вирус во все компьютеры мира, незаметно, шифрованными фразами, как гипнозом, убеждая людей стать милосердными и нежными?..»

Господи! И радостно, и тоскливо! С кем поговорить?! До конца рабочего дня еще столько времени! Зашел в пустующую стекляшку-бар «Белая лошадь», выпил пива «Miller», вновь нацепил очки и побрел дальше по городу, весело всматриваясь во встречных красоток.

И улыбаясь, улыбаясь, как советовал Алексей Иванович. Да, да, вот же что он тебе советовал! Улыбайся! И мысли придут яркие!

И вдруг… это гром грянул? Молния разрезала небо на две половины?

Потому что оно распалось и дивными цветами осыпало землю. И смотри — кто это?.. по влажному асфальту торопливо шлепает в белых босоножках, огибая зеркала луж и пытаясь закрыть зонтик, незнакомая девчушка в чем-то белом или голубеньком, неважно… остановилась и уставилась в лицо Никите… Кстати, он по-прежнему в темных очках.

Рассмеялась.

— Что смотришь, маньяк? Извини, у нас сейчас такая шутка… как встретишь парня в черных очках… — И отвернулась к светофору. И снова глянула на него.

А может быть, это и есть… да, то самое? Love. Amore. Liebe. С первого взгляда. Потому что и Никита уставился на нее и замер, словно впал в сон.

Пристукивая мокрой босоножкой, задохнувшись, она молчит, и он молчит. Пролетавшая мимо лазурная синица прощебетала: говори-ите же!..

И они заговорили… Нет, сказка! Театрализованные мечтания! Соскучился в тюрьме Никита по сказкам!

Всё проще. Девушка стоит, пережидая светофор, да на Никиту больше не смотрит. И не такая уж юная, не школьница… разве что студентка… глазки блестят, цвета серо-зеленого, а из них длинные золотые стрелы летят, как продолжение ресниц… Куда спешит? Личико тонкое, вдохновенное, — может быть, про живопись Возрождения размышляет…

— Сударыня, — обратился Никита с улыбкой и полупоклоном, отступая в сторону, если незнакомка не захочет более говорить с ним и пожелает быстро пройти мимо. — С сегодняшнего дня все юные дамы в нашем городе такие красивые или пока только вы?

Она удивленно остановилась и мгновенно расцвела, как дерево в мультфильме. И все же постаралась нахмуриться: знакомство на улице никогда среди приличных девиц не приветствовалось.

— Не поняла.

Никита сегодня одет так, как должен быть одет молодой мужчина с достатком: на нем светлый костюм из льна, золотисто-желтые итальянские туфли, на левой руке цепочка. Под пиджаком — белая под горло майка. Никита снял очки и сунул во внешний кармашек.

— Сорри. Ай аск… — улыбнулся еще более доброжелательно. — Поскольку английский знаю только в том, что касается технических текстов, спрашиваю…

— Я поняла, поняла! — рассмеялась девушка и, крутанув пальчиком, пояснила. — Я отмотала. Не знаю, что сказать. Наверное, я пока что одна такая в городе.

«От скромности не умрет», — подумал Никита, отмечая ее ладную тонкую фигурку с острыми грудками.

— А не погулять ли нам вместе, как предлагал Киса Воробьянинов?

Когда идешь с прекрасной незнакомкой, в молодость возвращаешься.

— Пижон! Давно ли со школьной парты?! — оскалила зубы девушка. Она была чем-то похожа на адвоката Светлану Анатольевну — от хорошего настроения становилась красивее. А может быть, все люди так?

— Нет, правда же, если вы сейчас откажете мне, — продолжал Никита, — я утоплюсь в этом фонтане!

— А если вы еще раз обернетесь на других девушек, я заколю вас зонтом!

После обмена этими фразами, молодые люди зашли в бывший кинотеатр «Молодежный», который был недавно перестроен, расширен раза в три и теперь назывался «СОНЪ». Внутри него со всех сторон сверкали зеркала, улыбались нарисованные хари привидений с рюмками, горели камины, в аквариумах плавали золотые рыбки, в трех залах шли разные фильмы в ритме нон-стоп, в кафешках юные леди и прыщавые мальчишки кушали чипсы и мороженое.

Посмотрев какой-то грандиозный, со спецэффектами фильм про борьбу землян с инопланетянами, наша парочка села за уютный столик, и Никита, спросив, чего хотела бы отведать дама, заказал шоколад, яблоки и два бокала шампанского «Мартини» (знай наших!). Сам он не любил шампанское, быстро с него пьянел, да что делать…

Девушка, ее звали Алена, оказалась смешливой, после каждой фразы Никиты запрокидывала голову, показывая нежную белую шейку, и звонко хохотала, а он, поощренный, все больше и больше становился остроумным. И что только не вспомнилось, что только не пошло в ход!

Особенно восхитила Алену фраза Станислава Ежи Леца: «Я решил сойти на дно, спустился и сел. И вдруг снизу постучали». Она, хоть и учится на втором курсе филфака КГУ, про Ежи Леца слыхом не слышала.

И еще ей понравился рассказ Никиты, как он с друзьями по школе купался в Байкале, кто дольше выдержит… а вода плюс семь… а одежду какой-то хулиган унес, а был сердитый ветер… они бежали по улицам домой, их остановила милиция…

— В общем, ты закаленный, — похвалила Алена и поцеловала его в щеку.

В это время телевизор, висевший в дальнем углу, показывал новости. В некоей стране террористы взорвали дом правительства и потребовали особых льгот для эмигрантов из стран ближнего Востока.

И результат: правительство согласилось на условия террористов. Век провокаций катился по планете…

Никита, глядя в глаза Алене, прошептал:

— Если не хочешь, чтобы я сегодня прыгнул под трамвай, поедем ко мне.

— Поедем, — помедлив, ответила девушка. — Но если ты не хочешь, чтобы я сейчас зарезалась этим ножом, поцелуй меня.

И Никита поцеловал красавицу в мягкие смеющиеся губы. Ему показалось, что именно такую молодую женщину он искал.

И, заказав еще шампанского и сладостно захмелев, вдруг решил рассказать всё Алене о себе. Абсолютную правду. Но когда дошел в рассказе до ареста и допросов в милиции и вновь надел для смеху темные очки, она в сумраке кафе неожиданно вскочила.

— Так это вы… маньяк?! — со страхом прошептала она и схватила свой зонтик, махнула им. — Не прикасайтесь к мне! Не смейте!..

— Какой маньяк?.. Вы с ума сошли… я и говорю вам…

— Нет-нет!.. А я смотрю… — И она все отходила от столика.

— Алена! Вы шутите?.. — поднялся и Никита. — Меня же освободили… все обвинения…

— И не провожайте меня!.. — девушка отмахивалась от него, как отмахиваются от страшного наваждения, и пятилась к выходу. И едва не упала. — Не догоняйте, не догоняйте!.. Держите его!..

И убежала.

Угрюмый официант, амбал в тельняшке под вишневым пиджаком, подозрительно посмотрел на Никиту. Никита пожал плечами, растерянно снял очки.

Боже мой, да что же это такое?! Долго ли еще будут преследовать его мрачные тени его игры с судьбой? И как же напуганы люди! Да прекратите же, мои дорогие! Господи, как жить?!.

Он зашагал прочь по разрисованным коридорчикам бывшего кинотеатра.

Вспомнил про свои темные очки, зажатые в кулаке, бросил их на пол и с ненавистью раздавил каблуком…

И выскочил на слепящий свет дня…

Content

Солнцев Роман

― ПОЛУРАСПАД ―

Часть первая ГОСТЬ НА ПОРОГЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть вторая ОДИНОЧЕСТВО

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть третья ПОПЫТКА ПРЕОДОЛЕНИЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

ЭПИЛОГ

― ОЧИ СИНИЕ, ДЕНЬГИ МЕДНЫЕ ―

Глава первая НЕВОЗМОЖНОСТЬ ПОНЯТЬ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава вторая ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Глава третья ОТ ТРЕТЬЕГО ЛИЦА

24

25

26

27

28

― МИНУС ЛАВРИКОВ ―

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

17

18

19

20

21

22

23

24

― ПОПЕРЕКА ―

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

― КРАСНЫЙ ГРОБ, ИЛИ УРОКИ КРАСНОРЕЧИЯ В РУССКОЙ ПРОВИНЦИИ ―

ОСЕНЬ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ВЕСНА

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

― ГОД ПРОВОКАЦИЙ ―

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Вместо эпилога