Вера Колочкова

Зима Джульетты

© Колочкова В., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Увы, любовь желанные пути

Умеет и без глаз себе найти!

Уильям Шекспир.

Ромео и Джульетта

– Мам! Я серьезен, как никогда! Я люблю ее! Я действительно хочу на ней жениться.

– Что?! Что ты сказал?

– Ничего страшного не сказал, по-моему. Должен же я когда-то жениться.

– Значит, все-таки должен? Или любишь?

– Люблю. И женюсь. Такой вариант тебя устраивает? И не надо смотреть на меня глазами оскорбленного бультерьера.

– Глазами… кого?! Бультерьера?

Юля задохнулась, глянула на сына обиженно. Не хватало еще в разговорах меж ними собачьих сравнений. Докатились.

– Нет, ну ты совсем обнаглел, Гош… Мать бультерьером назвал. Спасибо, сынок.

– Ой, мам, прости. Я ж не думал, что ты такую болезненную реакцию выдашь.

– Это не болезненная реакция, к твоему сведению. Это растерянная реакция.

– Да какая разница.

– Есть, есть разница. Хотя – кто знает?.. Когда вот так обухом по голове тюкают, очень болезненно получается. Да, да, ты прав. Если обухом, то болезненно…

– Ой, ну каким, каким обухом? Где ты увидела обух, покажи мне его? Тоже, сделала из меня Раскольникова, обухом ее по голове тюкнули… И вообще, хватит придуриваться, чего на тебя вдруг такая вредность накатила? Другая бы мать радовалась.

– А чему тут радоваться? Не узнал человека, не видел в критических обстоятельствах. Вообще ничего про эту Варю не знаешь. И вдруг бах – женюсь.

– Да зачем мне ее критические обстоятельства? Я же на ней женюсь, а не на критических обстоятельствах. И вообще… Какой-то неприятный у нас разговор получается, не нравится мне.

– А мне-то как не нравится, если б ты знал.

– Мам… Я тебя очень люблю, но… Давай договоримся, что со своими чувствами и поступками я сам разберусь, ладно?

– Ты мне тоже не чужой человек, Гош.

– Значит, тем более. Ничего страшного не происходит, мам, правда. Я нормальный мужик, на нормальной девчонке жениться собираюсь. Или хочешь, чтобы я нашел себе подругу из тех… Которые с бородой да с песнями? Вот это уже был бы полноценный обух, не спорю. Но я ж на Варе женюсь! На хорошей девушке, во всех отношениях положительной. Без бороды, без песен. Нет, не понимаешь ты своего счастья, разбаловал я тебя.

Вот тут бы ей рассмеяться навстречу его неуклюжему шутовству да опустить пониже тональность неприятного, в общем-то, диалога. Но не смогла с собой совладать. Не смогла, черт возьми, не смогла! Понесло изнутри нотой утробного недовольства, и выстрелила сердито, в самом деле, как бультерьер:

– Эта Варя совсем тебе не подходит, совсем. Как бабушка говорила – не пришей кобыле хвост. Не подходит. Совсем не подходит.

Гоша весело и насмешливо поднял брови вверх, вроде того – все понятно с тобой, дорогая мамуля. И выждал, поганец, паузу, глядя на нее снисходительно. Будто она не матерью ему была, а глупой младшей сестренкой. Будто не он только что ее огорошил, а она ему объявила о скороспелом дурацком замужестве. Еще и протянул тихо:

– Ну-у-у, мам… Эк, тебя понесло.

– Ой, только не думай, пожалуйста, что я ревную! – взвилась Юля быстрым гневом, уже понимая, что сын прав… Прав, прав, надо признать. И впрямь понесло. И не просто понесло, а именно с ревностью «эк, понесло». Но отступать все равно уже поздно. Насмешливость оппонента – не тот плацдарм, на который можно отступить.

– Не ревнуешь, значит? – вкрадчиво переспросил Гоша.

– Еще чего! Нет, конечно!

– А я думаю, вопрос именно в этом. Ревнуешь, мам, еще как ревнуешь, просто перешагнуть через материнскую ревность не можешь. В ступор вошла и не можешь. Это у нас семейная черта – до конца стоять на своем, даже если чувствуешь, что не прав.

– Ты так считаешь, да? Такая у тебя мать глупая курица, да? Ну, спасибо, сынок…

– Не обижайся.

– Вот еще! Дело совсем не в ревности и тем более не в моих обидах. Просто я хотела сказать, что… Что…

– Ну что – что?

– Что это в принципе неудачная затея…

– Затея? О, какое хорошее словцо. Для женитьбы – прям самое то. Лучше не придумаешь! А что, класс! Затеялся я как-то жениться, да мамка меня отговорила. Забавно звучит, не находишь? Хм, затея… Надо же.

Гоша смешно пожевал губами, пробуя на вкус «хорошее» словцо, и сморщился, будто собираясь его выплюнуть. Юля, глядя на него, произнесла тихо, со вздохом:

– Да хватит ерничать, хватит… Если хочешь, я могу объяснить, почему тебе Варя не подходит. Повторяю – если хочешь, конечно. А не хочешь, так и не буду.

– Да отчего ж? Давай, объясни, пожалуйста. Очень даже любопытно. Заодно и выговоришься, может, полегчает.

– Ладно, попробую. Хоть и хамишь напропалую, но я все же попробую.

Юля замолчала столь многозначительно, будто и впрямь в голове роилась масса доводов, объясняющих «неудачную» сыновнюю затею. На самом деле не было там, в голове, никаких доводов. Много чего было, а доводов не было. Страх за сына был, например. Обыкновенный страх, сермяжный и глупый. Да, а куда от него денешься? Он в каждой матери живет и по-всякому проявляется, между прочим. У кого-то сидит внутри и затаился на краешке подсознания, и ждет удобного случая, чтобы отнять сына себе обратно у коварной захватчицы. А у кого-то сразу наружу выскакивает и начинает корчиться в падучей, как у нее, например. И это еще поспорить можно, какой страх честнее. Хотя – какая разница, в общем… Все материнские страхи корнями из одного места растут. Из любви. Не протянешь руку и не выдернешь, как сорняки из грядки. А если прибавить к этому страху собственное одиночество – почти потенциальное? Как жить одной, без Гоши? Ждать, когда одиночество перейдет в сумеречно неприкаянное состояние? Ой, лучше не надо… Лучше пусть за руку возьмет – и на Фудзияму ведет помирать, как делали раньше со стариками родителями в Японии. Правда, до старости еще далеко, семь верст киселя хлебать. Но все равно! Если он так… Пусть за руку – и на Фудзияму!

А молчание-то затянулось, хоть и многозначительное. Пока она внутри сама с собой капризы разводит, Гоша послушно ждет, думает, мамка с мыслями собирается. Ага… Эгоистка у тебя мамка, Гоша, жалкая и перепуганная эгоистка!

Ладно, хватит себя ругать, поздно. Пора голосок подавать, чтобы совсем уж материнский авторитет не обрушить. Сама виновата – зачем в тему ввязалась? Помолчать мудро и по-матерински не могла? Вот и пляши на сковородке, как сорокапятка. Вернее, пробуй объяснять. Вернее, придумывай объяснения на ходу и очень быстро. Она ведь всему и всегда умела находить объяснения, особенно, если в этом назревала крайняя необходимость. Жизнь научила – надо уметь вертеться на горячей сковороде…

– Сынок, вы так мало с этой Варей знакомы… Хотя я предполагаю, что ты мне на это ответишь. Да, дело в не сроках знакомства, конечно. Можно годами узнавать человека и так до конца его и не узнать. Нет, нет, дело в другом…

– Мам, не напускай туману, давай конкретику. Желательно по пунктам и с аргументацией. Почему, по-твоему, Варя мне не подходит?

– Хорошо, хорошо… Скажи мне, Гош, Варя ведь с мамой живет, да?

– Ну да…

– Насколько я обладаю информацией, она очень давно живет с мамой? То есть отца у нее не было?

– Почему – не было? Был… Не от святого же духа дети рождаются. Был, но ушел из семьи, когда Варюхе то ли пять лет было, то ли шесть… В общем, соплячка еще была. Она его и не помнит почти.

– Значит, ее одна мама воспитывала?

– Ну да… А к чему ты клонишь, не пойму?

– И замуж ее мама больше не выходила? И отчима у Вари не было?

– Да нет же, говорю тебе!

– Во-о-от… Во-от! Вот тут собака и зарыта, Гош! Очень опасная собака!

– Не вижу на горизонте никакой собаки, мам. И вообще… Какая связь?

– А такая. Самая примитивная, но железно непробиваемая. Дело в том, что девочка, выросшая без отца, никогда не сможет построить нормальную семью, понимаешь? Такая девочка умеет жить либо одна, либо с мамой. Нет, она, конечно, очень хочет жить с мужчиной, чтобы все как у всех… Но не получается у нее. Не умеет. У нее стереотипы полностью отсутствуют, понимаешь? В психической природе навыка к полноценной семейной жизни не заложено. И результат всегда один и тот же выходит – весьма плачевный… Такой брак заранее обречен на неудачу.

– Да? И откуда ты постулаты такие выкопала, интересно? Из Домостроя? Или из телевизора об этом рассказывали? Смешно же, мам.

– Нисколько не смешно. Потому что это правда, сынок.

– Хм… Правда, говоришь? А как насчет мальчиков?

– Не поняла… Каких мальчиков?

– Ну… Если следовать этой твоей логике… Я ведь тоже…

– Что – ты тоже? При чем тут?..

– Ну, ты же так уверенно декларируешь про стереотипы, про навык к полноценной семейной жизни! Можно подумать, будто я рос в семье, где отцов и отчимов было – завались сколько! У меня ж тоже… Как это… В психологической природе навыка не заложено! Так что мы с Варюхой на равных условиях. Она без навыка, я без навыка… А дальше уже – чистая математика! Отсутствие навыка, помноженное на отсутствие навыка, дает положительный результат! И весь твой Домострой и телевизор летит к черту! Или по твоей логике как-то по-другому получается и отсутствие отца либо отчима в семье мальчика за исходную точку не принимается?

– Георгий! Прекрати сейчас же! И вообще… замолчи! Ты что, совсем не чувствуешь, как сильно меня обижаешь? Что за тон ты взял? Да как ты можешь… Ты же знаешь прекрасно, что… Ты же все, все про меня знаешь… И про отца…

Юлин голос звенел слезой, но она знала, что не заплачет. Позвенит голос и перестанет, и ничего. Слезы – это ж откровенно гнилой аргумент в любом споре, чистой воды шулерство. Но и то, как сын яростно бросился на ту сторону баррикады, ей совсем не понравилось. И потому замолчала, отвернулась к окну, переплела руки кралькой под грудью. Дурацкая такая кралька, простоватый бабий жест, совсем ей не свойственный. Говорят – вдовий. Но ведь она и есть вдова. Если по большому счету, без допущений. Нельзя же сказать про женщину – почти вдова или неофициальная вдова.

– Извини, мам. Я совсем не хотел тебя обидеть, извини, пожалуйста.

Голос у Гоши прозвучал мягко, виновато. Можно сказать, проникновенно. Она хотела было повернуться к нему от окна, махнуть непринужденно рукой, разлепив свою дурацкую кральку, и улыбнуться, и сказать что-нибудь хорошее, ничего, мол, бывает, обоих нас понесло, только в разные стороны. Но Гоша вдруг заговорил снова:

– И тем не менее, мам… Давай сделаем так – будем считать наш разговор неудавшимся. Не знаю, может, у тебя сегодня настроение плохое. Но ты все равно должна принять мое решение, я прошу тебя, постарайся, пожалуйста. Ты же у меня умница. Я вообще удивляюсь, что на тебя нашло.

– Тебе этого не понять, сынок.

– Почему? Я прекрасно все понимаю! Да, тебе не просто меня отпустить. Ты привыкла, я привык. Мы замечательно жили с тобой на общей родственной территории. В любви, в понимании, и котлетки у тебя вкусные. Ты не думай, я очень это ценю.

– Что ценишь? Котлетки?

– Ой, зачем ты так? Хватит, а? Ну да, трудно, но не смертельно же!

– Да не о моих трудностях речь, как ты не понимаешь. Как раз о твоих трудностях, которые ты сам себе старательно готовишь. Ну вот скажи… Что, обязательно в загс бежать, да? Оно тебе прям приспичило? А просто встречаться нельзя, что ли? Влюбился – так и люби. Я же не против. А брак – это другое, это серьезно, это большая ответственность! Откуда у тебя такая стремительность взялась? Или… Или?!.

Спина у Юли напряглась, но от окна она так и не повернулась. Дыхание вдруг перехватило. Но Гоша понял ее с полуслова. Он всегда понимал ее с полуслова.

– Нет, мам, Варя не беременна. В том-то и дело, что я просто так женюсь, по свободному волеизъявлению. Можно сказать, в кайф женюсь.

– Что значит – в кайф?

– Это значит, по любви. И больше нет других поводов. И этим все сказано. Тебе придется меня отпустить, мама. Ну… Давай будем считать, что я просто поставил тебя в известность, если по-другому не хочешь принять… Хорошо, мам? Только без обид!

– Хорошо. Как скажешь, Георгий. Будем считать, что ты поставил меня в известность. И на том спасибо.

– Ма-ам… Ну что ты, в самом деле, опять начинаешь.

– Все, Георгий, все. Наш неудавшийся разговор закончен.

Он стоял, ждал, когда она обернется. Не обернулась. Замерла перед окном как статуя Командора в голубом домашнем костюмчике. Подтянутая, стройная, с вихорками модной стрижки на затылке. Друзья ему всегда завидовали – такая молодая и клевая мать, такая продвинутая. Вот вам и продвинутая! Уперлась с ревностью, как домостроевская дремучая баба. Еще и это холодное напоследок – все, Георгий, все…

Она очень редко называла его Георгием, только когда морозилась. Вообще-то в обычной их домашней жизни, гармоничной и отнюдь не морозной, он был просто Гошей. А еще чаще – Гошиком. А он называл ее Мамьюль. Просто соединилось в одно от мамы Юли, и получилось Мамьюль… Уютное, дорогое, округло ласковое, как пушистый помпон на ее домашних шлепанцах, как всегда свежее полотенце в ванной, как чистая наглаженная рубашка по утрам, как сырники на завтрак да изумительной вкусноты котлетки на ужин.

Да, жили, как говорится, не тужили. Росли корнями из одной лунки. Без всяких там комплексов, о которых любят потрындеть зануды психологи. Хотя… Теперь выясняется – были комплексы, что ли? Затаились и не показывались, а сейчас вылезли и расцвели махровым цветом? Да ну, ерунда… Просто Мамьюль во временном ступоре пребывает. Очнется, и все будет хорошо. Они же всегда понимали друг друга. Они мать и сын, одна семья, хоть и фамилии у них разные. Мама Симонова, а он – Луценко. По отцу. Которого, кстати, Гоша никогда не видел…

Да, зря он ее сегодня поддел относительно его отсутствия. Некрасиво получилось. Она ж ни в чем не виновата. Она ж наоборот, получается, героиня. Совсем юной вдовой осталась. Беременной.

Он с детства знал, что его отец был самым хорошим, самым лучшим. И что отец погиб. Ему рассказывали. И каждый год был особенный день весной – день поминовения. Скорбный, торжественно молчаливый, с богато накрытым столом, со скорбными лицами мамы, бабушки и ее сестры тети Люды… Годы шли, а лица в этот день были одинаково опрокинутыми. И портрет отца всегда на стене висел. Настоящий, масляными красками писанный по отцовской фотографии, бабушка специально к хорошему художнику обращалась. Красивый на портрете был парень, длинноволосый по той моде, белокурый, голубоглазый, как викинг. Жаль, что погиб. Тут уж мать нельзя обвинить в пресловутых фантазиях про героического летчика-испытателя или не вернувшегося из дальних морей капитана дальнего плавания. Был, был отец, хороший парень Саша Луценко, мамин однокурсник, альпинист-любитель. Сорвался на Эльбрусе в расщелину и свадьбу с беременной мамой сыграть не успел. Вот тогда бабушка, то есть мама погибшего жениха, позвала маму жить к себе. А мама и пошла, потому что идти ей было некуда.

Вообще, если честно, история для Гоши не совсем ясная была, что-то они, мама с бабушкой, все время недоговаривали. Однажды, правда, тетя Люда сказала что-то такое насчет мамы – вроде того, могла с абортом успеть, срок еще маленький был. Нет, не с досадой сказала, наоборот, с гордостью за маму. И вздохнула, и его, маленького, по голове погладила. Выходит, мать и впрямь подвиг любви совершила? То есть во имя любви?

Нет, а кто посмеет сказать, что это не подвиг? Да, со свадьбой не успели, но любовь-то у них была! Настоящая, большая, как у Ромео с Джульеттой! А он, выходит, результат любви и подвига. Наверное, это неплохо в конечном итоге – быть результатом большой любви. Говорят, дети качественные рождаются. Хотя бы внешне.

Что ж, в этом смысле судьбу гневить не приходится, внешне он вполне симпатичный парняга получился, по имени Гоша Луценко. Даже похож немного на того, популярно киношного и ужасно обаятельного почти тезку, подумаешь, первой буковкой в фамилии не совпадает! И Варя говорит – похож… Ну, может, уверенности в себе поменьше и до брутальной лысины еще далеко. Зато обаяния – хоть отбавляй. Так Варя говорит. И даже смеется при этом – ничего, мол, скоро перешагнешь за тридцатник, там и лысина сама собой организуется… А пока терпи, совсем немного осталось! Варя… Забавная она все-таки… Кстати, а ему ведь бежать пора! Договорились в семь встретиться, а стрелки на часах половину седьмого показывают!

Дернулся было Гоша к двери, но остановился. Мама… Она ж так и стоит у окна… Вот же вредный Мамьюль какой!

– Мам! Ты в порядке? А то мне уходить пора. Меня Варя ждет.

– Иди… Хотя погоди! Задержись еще на минуту. Успеешь. Уж извини, что я тебе об этом напоминаю. Ты, случаем, не забыл, что уже был женат однажды? Я, например, не забыла. Помнишь, как ты выбирался из этого ужаса? И я… Как потом в себя приходила… Ты помнишь? Я уж не говорю, что сталось с бабушкой.

Он ничего ответил. Зачем, зачем она?!. Договорились же – никогда не вспоминать. Получается, удар ниже пояса.

– Ладно, мам, я пошел.

– Обиделся, да? Ну и зря. Ведь это было, правда, было!

– Давай потом об этом поговорим, если уж ты… А сейчас не могу. Опаздываю. Все, я ушел.

Уже в дверях толкнулся в спину ее досадливый тихий голос:

– Обиделся все-таки…

Значит, обернулась от окна. Ну, теперь уж все равно. Наверное, снова отвернется к окну, будет смотреть, как он в машину садится, как со двора выезжает. А еще – будет ждать, что он махнет рукой по привычке.

А может, ну ее, эту машину? Хочется пешком пройтись, переварить неприятный диалог с матерью. Нет, как она его напоследок-то… Финкой меж ребер. Не забыл, говорит, случаем, что уже был женат однажды? Даже звучит раздражающе, врезается сверлом в голову – ж-жженат… уж-ж-же… однаж-ж-ж-жды…

* * *

Не забыл, конечно. Такое разве забудешь. Глупый студенческий брак, по глупому залету. То есть по обманному залету. То есть, никакого залета вообще не было. Купила его Элка придуманным залетом с потрохами, и маму с бабушкой тоже купила, всех за рубль двадцать взяла, чертова кукла.

Да, звали ее не как-нибудь, а вполне литературно карикатурно. Красивое имя – Эллочка. Эллочка-людоедка. Еще и фамилия была под стать – Волкова. Снаружи аппетитная конфетка в розовом фантике, а разверни… Бабушка, бабушка, отчего у тебя такие большие зубки? А чтобы аккуратнее тебя съесть, Красная Шапочка! Нет, как его угораздило вляпаться? Волка под чепчиком не разглядел.

Впрочем, чего он там мог разглядеть, обалдуй-первокурсник, направляемый обезумевшими гормонами, да еще и на фоне обильной выпивки. Взрослым себя почувствовал – студент! Надолго из дома вырвался! Мамьюль с таким трудом организовала ему липовую справку о состоянии здоровья, так нет же, пренебрег ее материнской заботой, сам напросился в деканате на студенческую «картошку», на эту обязаловку для первокурсников, как на праздник! Все они тогда друг перед другом выпендривались, показывали себя, кто на что способен. Знакомились. Приглядывались. Все-таки пять лет в одной группе учиться… И обстановка для пригляда и выпендрежа была соответствующая – деревня Коптелово с ее бескрайними картофельными полями, и месяц сентябрь, теплый и дымчатый от ночных костров, и группа пополам девочко-мальчиковая, и гитара, и дурная водка из деревенского магазина, и отвратительно ржавая селедка с какими-то печенюшками вместо хлеба… Да, помнится, в магазине даже хлеба не было. Романтика, блин. Говорят, сейчас в институтах всю эту картофельную ботву отменили. Правильно сделали, между прочим. Спасли техническую интеллигенцию от вырождения.

Однажды они с Элкой вместе проснулись в стоге сена. Каким образом туда забрели – не вспомнили оба, как ни старались. Тем более объекты желаний для подобного пробуждения у них были разные: Элка с ума сходила по Косте Лихачеву, самому яркому в группе парню и самому «на гитаре играющему», а ему нравилась тихая Оля Синицына, умненькая и красиво задумчивая, которая ни за какие коврижки не отправилась бы ночевать за здорово живешь в какой-то стог сена.

Обратно в деревню шли молча. Он мучился похмельным беспамятством, поглядывал на Элку сбоку, все хотел спросить как-то поаккуратнее – было, мол, не было?.. Так и не спросил. Ответ на этот вопрос остался тайной за семью печатями. Скорее всего, и не было ничего. Просто Элка запомнила его воровато виноватые взгляды, сложила их в коробочку на дно памяти. А потом достала, когда надобность появилась. И выросла из надобности повесть-легенда в Элкиной людоедской головке, как развесистая клюква в саду, непритязательная в доказательствах и потому особенно наглая.

После вся группа глядела на них с ехидным пониманием. И Оля Синицына тоже глядела. Только без ехидства. Очень грустно глядела. Разочарованно. И ведь не докажешь ничего. Тем более он уехал скоро. Бабушка заболела, Мамьюль позвонила в деканат, отпросила его с «картошки». А потом как-то закрутилось… У него первые лекции начались, потом бабушке серьезную операцию сделали, потом послеоперационный период был, пролетели в заботах дождливые и снежные ноябрь с декабрем. Не до Элки было. Даже не до Оли Синицыной. Сессию бы не завалить.

Элка училась плохо. Туповатая оказалась на учебу. Странно, что она вообще в институт поступила. Понятно, что не на бюджетное место, но все равно… Соображать же надо, что способности к точным наукам в дурную голову вместе с ежемесячным платежом не начисляются. Платежи платежами, а сессия сессией. Ее, сволочь такую, хоть и в умело преподавательской подаче, то есть вместе с ласково подстеленной для «не бюджетника» соломкой, но все равно сдавать придется. Вот и завалила Элка экзамены все до единого, умудрилась-таки, даже счет ни одним хилым трояком не размочила. Ребята из группы после новогодних праздников собралась в общаге последний экзамен отмечать, а она сидит на своей кровати, рыдает…

И опять его понесло к ней в комнату по доброте душевной. Завалился с бутылкой вина, с нарезанной колбасой на тарелочке:

– Элк… Хватит реветь. Давай лучше выпьем. У тебя стаканы в хозяйстве найдутся?

– С какой это радости? – всхлипнула она, утирая ладошкой черные от туши разводы под глазами. – Это тебе можно пить, жизни радоваться. Сессию на одни пятерки сдал, и вообще, весь в шоколаде.

– Чего это я вдруг в шоколаде? Из какого места у меня шоколад вылезает?

– Конечно, в шоколаде! Давай не придуривайся, я же все про тебя знаю! Мы все почти общежитские, а ты городской. И одет всегда хорошо, и видно, что по утрам булкой с маслом питаешься. И квартира, говорят, хорошая.

– И это весь шоколад, что ли? Да брось, Элка. Одет я в обычные шмотки, булки с маслом терпеть не могу, а квартира… Она ж не моя, ты чего. Я в этой квартире живу на хлебах у мамы да бабушки. Тоже мне, шоколад! Скорее уж тарелка борща со сметаной или карамелька с повидлом!

– Да ты иди эти сказки другим рассказывай, а мне не надо! Стоит, прибедняется, карамелька с повидлом, ага… Все вы здесь такие, разбалованные, сами своей жизни не понимаете. Это ж такое счастье – жить в городе, в благоустроенной квартире. Мне и не снилось. Мне вон придется теперь пилить в свою деревню, меня отчислять собираются. Слышал? Скоро приказ будет.

– Да брось… Сходи в деканат, упади в ноги, пусть разрешат пересдачу.

– Нет, бесполезно, я уж ходила… Тем более в моем положении.

– А что у тебя за положение? Не понял.

Элка икнула слезно, уставилась куда-то в угол, сморгнула короткими мокрыми ресничками. Прикусив губу, простонала тихо, утробно и так жалобно, будто ее долго били вусмерть, прежде чем вырвать признание:

– В общем… Я тебе не говорила, Гош… Я не хотела… Я ведь беременная, понимаешь… Ну то есть помнишь… Там, на картошке? Это в самом конце сентября было, помнишь?

Он сидел перед ней на корточках, держа на весу бутылку и тарелку с нарезанной колбасой. Колбаса была «Московская», с крупными крапинами белого жира, пахла сытно. Странно, что он чувствовал ее запах. Кроме запаха, вообще ничего не чувствовал. Тело замерло в ужасе, окаменело, и в голове было пусто и звонко, и единственная эмоция, что выбралась через ужас и хмель наружу, была обида. Детская обида – как же так-то, ведь это все давно было? Конец сентября! Он уж забыл, успокоился.

– Как же так, Элка? – повторил вслед за своей обидой, морщась от боли в затекшей ноге и вдруг сильно раздражаясь от сытного колбасного запаха. – Как же так… Это что же… Ты хочешь сказать… Три месяца уже?!

– Ну да… Чуть больше даже… Я не знаю, я у врача не была. Хотела аборт сделать, все думала, вот сейчас пойду. Вот завтра… Вот послезавтра… Так и дотянула… Что, что мне делать, Гош?! Ой, а когда мать узнает… А бабка! А сестра старшая! А тетка! У меня же половина поселка родственников! Ой… Ой-ой-ой… Я ведь им должна буду все рассказать… И про тебя тоже… Они ведь к твоим приедут, Гош! Они такие!

– В смысле – к моим? К кому – к моим?

– Ну, к родителям… У тебя кто? Мама и папа?

– Нет. Мама и бабушка. Мы ее вчера из больницы привезли. Ей операцию делали очень сложную…

Он с трудом поднялся с корточек, глянул на Элку сверху вниз умоляюще, будто хотел вымолить индульгенцию для бабушки. Потом устыдился вдруг. Ведет себя, как сопливый нашкодивший пацан. Бабушкиной операцией решил прикрыться. Отец будущий. Надо же не прикрываться, а решение какое-то принимать! Но – какое? Какое тут может быть решение? Жениться на Элке? Ой нет… Он и не любит ее совсем. Или ради ребенка – надо? Что, что делать-то полагается в таких случаях?

– Я… Я что-нибудь придумаю, Элк. Я пока не знаю… – тихо проговорил он, пятясь к двери и сильно сжимая в пальцах бутылочное горлышко. – Ты прости, я пока не готов… Растерялся как-то. Мне надо одному побыть… Осознать… Я пойду, ладно? Но ты не бойся, я не сбегу… Я что-нибудь придумаю, обязательно придумаю…

Тарелка с колбасой вывернулась из пальцев уже в дверях, грохнулась на пол и не разбилась. Грубо сработанная, фаянсовая, столовская. Подребезжала немного и затихла. Значит, не будет счастливого решения. Да и какое может быть в этой ситуации счастливое решение?

Он быстро переступил через кружочки рассыпанной по линолеуму колбасы, вышагнул в коридор, не оглядываясь. Очень хотелось на морозный воздух. Скорее, скорее. Чтобы голову обдуло. Чтобы протрезветь.

Последняя мысль еще больше его напугала. Трезветь не хотелось. Автоматически поднес к губам бутылочное горлышко, сделал несколько торопливых глотков, закашлялся. Шел по общежитскому коридору, то ли кашлял, то ли рыдал от страха.

Ой, если вспомнить себя того… Стыдоба. Молодой еще был. Первокурсник. Мамин сынок, бабушкин внучек, на чистом сливочном масле да на Майн Риде с Джеком Лондоном воспитанный. Такого вокруг пальца не обвести – себя не уважать.

Не знал он тогда, что подобными вещами вообще можно как-то манипулировать. Растерялся. Не учел Элкиной наглости и глупости, опыта не было. Это уж потом понял, что бабья глупость и наглость – величины прямо пропорциональные. Как мудрость пропорциональна порядочности. Не всегда, конечно, но зачастую.

Отдельная песня была о том, как он сдавался маме с бабушкой. Сидел перед ними, опустив голову, бормотал невесть что. Слова выходили какие-то неправильные, и звучало жалко и глупо. И про «картошку», и про Элку, и про «сам не знаю, как получилось». Последнее вообще стало рефреном его виноватого выступления. Потом поднял на них глаза…

У мамы на лице была написана озадаченность. Вовсе не обвинительная в его сторону, а просто – озадаченность. Будто он заболел и рассказал ей о симптомах болезни, а она решала, к какому врачу лучше обратиться и где его взять, чтобы хороший в своем деле специалист был. Но бабушка… Лучше бы он и не смотрел ей в лицо. Нет, и на нем тоже не было ни презрения, ни обвинения… Было другое, еще хуже. На лице у бабушки был написан торжественный ужас. И озабоченная сосредоточенность. И проговорила она тоже весьма торжественно, распрямив спину и указав на него перстом, как царица Савская:

– Будем играть свадьбу, Георгий!

– Елизавета Максимовна… О чем вы? Какая свадьба? – выныривая лицом из своей озадаченности, тихо спросила мама.

Бабушка повернула к ней голову, смотрела долго и многозначительно. А мама смотрела на бабушку. Тоже многозначительно. Так они вели взглядами свой молчаливый диалог минуты три. Потом мама на тихой истерике произнесла вслух, почти сдаваясь:

– Да, да… Но при чем здесь Гоша, Елизавета Максимовна? Это же другое совсем… У нас с вашим сыном любовь была, взаимное чувство. А тут.

– Какая разница, Юля. Ребенок не должен страдать. Ты что хочешь, так же потом, как я, всю жизнь себя казнить? Нет, Юля, нет. Нельзя по-другому. Я вот хотела по-другому и сына потеряла. Да что я тебе буду доказывать, ты и сама все знаешь! Нет, Юля, нет!

– Но, Елизавета Максимовна! Это не тот случай! Даже близко не тот! Да и не виноваты вы ни в чем.

– Я сказала, будет свадьба! Пусть женится!

– Но он ее не любит!

– Зато ребенок будет расти с отцом! Твой внук, Юля. Или внучка. И ничего Георгию не сделается. Главное, он живой и здоровый, и при тебе… А мой Сашенька…

Бабушкины губы задрожали, и мама смолчала. Потом поднялась с места, подошла к бабушке, огладила по плечу. И вздохнула грустно.

Он тогда и внимания не обратил на подоплеку этой меж ними недоговоренности. Потому что, странное дело, но ему вдруг легко стало. Будто гора с плеч свалилась. Наверное, доминанта воспитанной с детства порядочности взяла верх. Так всегда бабушка говорила – ты должен вырасти порядочным человеком, как твой отец… Да, пусть лучше будет порядочность, черт с ним со всем! Даже в ущерб себе! Свадьба так свадьба, Элка так Элка!

– Мам, бабушка… Я женюсь, ладно. Я решил.

– Молодец, Георгий. Ты настоящий мужчина, – без особого энтузиазма отозвалась бабушка.

– Не надо, сынок… – тихо вздохнула мама. – Можно ведь как-то по-другому. Помогали бы, алименты платили.

– Нет. Все, я решил. Женюсь.

Да, ему легче стало. Только на краешке подсознания билась испуганная мыслишка – неправильно все это. Бред, бред какой-то. Надо немедленно все прекратить. Встать и уйти, хлопнув дверью. Но куда уйти? Сбежать от проблемы? И кому – хлопнуть дверью? Маме и бабушке, которые его проблему, дурака инфантильного, как-то решают? Пусть и неправильно?

Потом он привел Элку в дом. Встретили ее ласково, мама назвала Эллочкой, а бабушка – деточкой. Мама по настоянию бабушки нашла знакомых в загсе, их расписали через неделю. И свадьбу сыграли, скромную, но с нашествием деревенских родственников. Они сидели за столом, важничали изо всех сил, пытаясь показать, что тоже не ликом шиты в части «культурности приличного застолья», как выразилась одна из Элкиных бойких теток, и в то же время страстно ощупывали его глазами, будто примериваясь, какой кусок и с какого боку получше оттяпать. Впрочем, это потом выяснилось, что относительно «оттяпать» у них были совсем другие намерения. У вампиров этих.

После свадьбы молодая жена сразу вошла в конфронтацию и обструкцию с мамой и бабушкой. Без промедления, можно сказать, ввинтилась штопором. Ввязалась в бой. Гоша сам при этом не присутствовал, в то утро на лекции в институт убежал. Но мама рассказывала, как Элка после его ухода вышла из комнаты, села на кухне пить чай и заявила с ходу:

– Хорошо, что вы сегодня дома, Юлия Борисовна. Надо бы с вами срочный вопрос порешать. Ну и с вами тоже, Елизавета Максимовна.

– А что такое, деточка? – ласково подняла брови бабушка. А мама насторожилась.

– Надо бы квартиру разменять срочно. Хочу, чтобы ребенок в нормальных условиях родился. Что мы тут с Гошей у вас…

– То есть как это… разменять? – все еще улыбаясь, подняла брови бабушка.

– Ну как, как… – по-деловому подступила к вопросу Элка. – Вам на двоих однушку, а нам на троих с Гошей и с ребенком двушку. Это будет по справедливости, я считаю.

– Господи, деточка… Да что ты такое говоришь?.. Не понимаю, чем мы тебе не угодили, – тихо проговорила бабушка, хватаясь за сердце.

А мама хвататься за сердце не стала. Отставила от плиты сковородку с сырниками, повернулась к Элке, глянула ей прямо в глаза и заговорила четко, громко, почти по слогам, как с недоумком:

– Послушай меня, Элла. И уясни себе раз и навсегда. Эта квартира никогда меняться не будет. Эта квартира издавна принадлежала семье Елизаветы Максимовны. Здесь жил ее сын, отец Гоши. Эта квартира ей дорога как память. И даже не в этом дело… Не будет она меняться, и все. Вопрос закрыт, Элла. Ты меня поняла, надеюсь?

– Нет, ну… Как-то вы странно говорите… А зачем тогда меня прописали?

– Потому что ты вышла замуж за Гошу. Живи, рожай, радуйся жизни.

– Нет, ну… Странная вы какая… Мы же молодые, нам надо свое жилье! Тем более квартира ведь не приватизирована, ее можно разменять на две муниципальные… Я знаю, мне мама говорила. А она ходила к юристам консультироваться. Они, между прочим, немалые деньги за консультацию берут.

– О, как интересно! Значит, твоя мама уже к юристам ходила! А ты не спросила, чего ради мама вздумала распоряжается нашей квартирой?

– Она, между прочим, не ваша. Она государственная. Так ей юрист сказал. Я уже и фирму нашла, которая занимается разменом таких квартир. Там и варианты уже подобрали. Есть квартиры свободные, и документы очень быстро сделают. У вас хорошая квартира, метраж большой, от желающих съехаться отбою не будет. Правда, денег ужасно много за срочность запросили, но мне мама обещала дать. Я с вас даже денег за размен не возьму!

– Элла, ты что, не понимаешь? Ты не слышала, что я тебе сказала? Я еще раз повторяю, вопрос закрыт. И больше никогда к нему возвращаться не будем. Запомни это.

– Нет, как это – не будем? Как раз и будем. Сегодня мама моя с тетей Зоей приедут. Где-то после обеда, наверное. С утра уже выехали. Пока из нашего поселка до города доберутся… На автобусе до станции два часа пилить, потом два часа на электричке… Вам хорошо, вы таких проблем не знаете, вы в городе живете, на автобусе до станции по грязной да ухабистой дороге не колыхаетесь. Вышли из дома – все рядышком, топай себе по чистому асфальту. Да, хорошо вам… Ну ладно, я пока к себе пойду. Спасибо за сырники, вкусные были. А маме с тетей Зоей я сама обед сготовлю, вы особо не хлопочите. Продукты какие в холодильнике есть?

– Погоди, Элла… А Гоше ты уже озвучила свои наполеоновские планы? – встала у нее на пути мама.

– Нет. Зачем?.. Да кто мужика вообще спрашивает? Мне, главное, ребенка родить в нормальных условиях. Давайте потом поговорим на эту тему, ладно? Когда мама с тетей Зоей приедут. А то как-то несправедливо получается, я одна, а вас двое. Потом, ладно?

А потом был кошмар. То есть кошмар для бабушки с мамой. А для тещи с тетей Зоей – совсем наоборот, привычная ситуация. Особенно «свою тарелку» поймала тетя Зоя, женщина-кипяток. Да, такое чувство было, что все время бурлит в ней что-то шипящее, держит в скандальном тонусе. Она даже ходила, слегка подпрыгивая, и все время дула на пальцы. И всем телом была направлена на скандал, то есть вперед, на врага: пузо – вперед, титьки – вперед, щечки – вперед…

– Да… Кватира у вас большая, хорошая, всем хватит… Хорошая кватира, хорошая, не жмитесь…

Она так и говорила – «кватира». Слышалось в этом что-то зловещее, хамски неуправляемое. Впрочем, так оно и было на самом деле.

– А вы как себе думали, баушка? – склонялась тетя Зоя насмешливо над сидящей в кресле Елизаветой Максимовной. – Думаете, если вы городская, так можете нашу Элку в служанках держать? Не, баушка, и не мечтайте. Еще не хватало, чтобы она за вами горшки выносила.

– Прекратите немедленно, что вы несете! Не смейте, слышите? – возмутилась мама, но тетя Зоя ее и не слышала. Вернее, слышала, конечно, но старательно игнорировала ее возмущение. Только на пальцы дула.

– Мы вам тоже хорошую кватиру подыщем, баушка, не переживайте. Где-нибудь на окраине, чтобы всегда свежий воздух был. И заживете там со сватьей нашей, Юлией-то Борисовной, красавицей писаной. Ишь ведь! Вроде мы с ней одногодки, а выглядит как молодо. Это оттого, Юлия Борисовна, что работать ты не привыкла! Ни сенокоса не знаешь, ни огорода, ни стайки с навозом! Чего так на меня смотрите, баушка, разве я не дело говорю? А то приезжайте к нам в Охлопково, у нас тоже баушки есть… Будете на завалинке семечки лузгать да на печке косточки греть! А, баушка? А Юлию Борисовну за нашего агронома замуж пристроим. Он хоть и пьющий, но так в общем и целом хороший мужик. Нет, не хотите? Ну ладно…

В принципе, бабушка вообще плохо понимала, что происходит. Сидела в кресле, с удивлением глядела на Юлю.

– А я ведь сейчас милицию вызову, уважаемые… – зло, вкрадчиво прошелестела Юля, наступая на тетю Зою. – Вас отсюда выкинут в два счета и фамилию с адресом не спросят!

– Тю, испугала! – усмехнулась женщина, плюхаясь на диван. – Милицию! Мы, между прочим, не к тебе приехали, а к Элке. Она, между прочим, здесь законно прописанная!

– А кто ж ее здесь прописал, не вспомните?

– Так ведь и я о том же, милая Юль Борисовна! Ну сделала хорошее дело, и молодец. А ты бодаешься, как бешеная корова. Надо ж все мирно решить, по справедливости, чтобы всем хорошо было. Элка – она ж тоже человек… Тем более за твоего малахольного сынка замуж вышла, все честь по чести. Или ты хотела, чтобы он за изнасилование в тюрьму сел?

– Юль… Чего они хотят, объясни мне? Я никак в толк не возьму… – тихо и виновато проговорила из своего кресла бабушка.

– Чего хотят? Они хотят всего и сразу, и как можно больше, Елизавета Максимовна, – рассеянно проговорила Юля, нажимая дрожащими пальцами на кнопки телефона и выискивая что-то в его памяти. – Не обращайте внимания, сейчас разберемся. Такое тоже бывает… Есть, есть еще женщины в русских селеньях… Живы-таки, курилки, ничем их не вытравишь, даже дустом… Вот и мы с вами на таких нарвались.

– А куда ты звонишь, Юля?

– Соседу с третьего этажа, Володе. Он же раньше в ОМОНе служил. Говорят, против лома нет приема, но я все же попытаюсь.

– Володе – это сыну Надежды Петровны?

– Да, да…

– Попроси, пусть Надежда Петровна придет, мне укол поставит. Что-то мне плохо, Юль… Давление поднялось… И найди там, на кухне, мое лекарство. Желтенькие такие таблеточки… Да ты их знаешь… Я с утра забыла выпить.

Она вдруг задышала прерывисто, со свистом, схватилась за сердце. Юля уже торопливо говорила по телефону с Надеждой Петровной, медиком, которая, будучи на пенсии, обслуживала соседок по дому, таких же пенсионерок-приятельниц.

Элка глянула на бабушку, трусливым зайчиком прыгнула к себе в комнату. Даже про маму и тетку забыла. Но те тоже быстро засобирались:

– Ладно, сватья Юль Борисовна, пойдем мы… Уж не останемся у вас в гостях, коли вы нас так неприветливо встретили. Уж приезжайте лучше вы к нам, уж мы с хлебом-солью… Чем богаты…

– Да идите уже, идите быстрее! – в сердцах крикнула из кухни Юля, где отыскивала в коробке с лекарствами нужные таблетки для Елизаветы Максимовны. – Хватит, поговорили! Больше не надо!

– Некультурные какие… – громко фыркнула из прихожей Элкина мать, возясь с замком. – Правда, Зой? Чего мы такого сказали-то? Сразу давление поднялось, гляди-ка… Помрет еще, а мы виноваты будем! Плохо, плохо мы Элку замуж выдали, красавицу нашу.

Гоша как раз в дверях с ними и столкнулся – из института пришел. Поздоровался вежливо, но в ответ получил только злые кособокие усмешки. Поглядел, как они быстро спускаются с лестницы, пожал плечами, закрыл дверь…

– Мам, чего они? Ты их выгнала, что ли? – зашел на кухню.

– Нет. Сами ушли.

– А почему такие злые?

– Злые? Хм… Нет, это не злость. Это хамство как способ существования. Грубое упрощенное естество, ничего из ряда вон выходящего… Да куда эти таблетки запропастились, господи?

– Какие таблетки?

– Да бабушкины. Эти сволочи тут выступали так, что у нее давление резко поднялось. Они же не понимают, что творят, они уверены, что так надо. И хорошо, что оказались трусливы. Нет ничего страшнее, сынок, наивно воинствующей простоты. И впрямь хуже воровства… А когда простота труслива – это еще полбеды.

Юля говорила отрывисто, коротко, пытаясь справиться с гневом. Но руки все равно тряслись. Нашла наконец таблетки, бегом бросилась в комнату и, обернувшись, сказала сыну:

– Открой дверь, слышишь, звонят? Это Надежда Петровна пришла! Бабушке укол надо сделать.

После укола Елизавета Максимовна уснула, Юля предложила соседке выпить чаю на кухне.

– Чего она так разволновалась-то? – спросила Надежда Петровна, присаживаясь на кухонный стул и подвигая к себе вазочку с крыжовенным вареньем. – Учти, Юль, ей нельзя… Тем более после операции.

– Да родственники наши новые приезжали, она пообщалась с ними на свою голову… – грустно махнула рукой Юля. – Представляете, требуют, чтобы Елизавета Максимовна квартиру разменяла! Совсем обнаглели. Главное, по-хамски так наступают, что и впрямь в какой-то момент теряешься. Я уж Володе начала звонить, а тут Елизавете Максимовне плохо стало… Хорошо, что вы оказались дома и взяли трубку.

– Погоди… Что значит – требуют? Странные какие. А счета в банке открыть на свое имя они не требуют?

– Так и я о том же. А Елизавета Максимовна разволновалась. Она ж как лучше хотела. Гошу чуть не силой жениться заставила, а тут такое…

– А зачем силой? Что-то я не понимаю ничего.

– Так Элла же в положении! Четыре месяца уже.

– Да не говори ерунды, Юль…

– В каком смысле?! Она беременная, Надежда Петровна. Говорю же, четыре месяца.

– Ох, дорогая моя… Ты не забыла, где я сорок лет своего рабочего медицинского стажа отмотала? Если забыла, так я тебе напомню.

– Ой, точно. Вы же в нашей женской консультации…

– Вспомнила, слава богу. И сколько через мои руки беременных девиц с разными сроками прошло, тоже можешь себе представить. И ты меня будешь учить, кто в положении, а кто нет? Что я, четырехмесячную беременность не увижу? Да если она есть, я ее третьим глазом на расстоянии разгляжу, как герой моей любимой писательницы врач Кукоцкий… Меня-то не обманешь… Опыт, Юлечка, великое дело.

– То есть вы хотите сказать?..

– Да, Юлечка, именно это я и хочу сказать. Не беременна ваша Эллочка, это совершенно точно. Чего ж вы у меня сразу-то не спросили?.. Эх вы, интеллигенция мягкотелая! Обвела вас девчонка вокруг пальца, потому и с разменом квартиры торопится! Ишь какие у нее планы-то наполеоновские! Нет, милая моя, нельзя быть в наше время шибко порядочными, непозволительная роскошь! Даже и слово придумали для порядочных вон какое обидное – лохи… Каждый хам считает своим долгом ногами потоптаться да покувыркаться.

Юля сидела ни жива ни мертва, слушала соседку. Потом выдохнула, подняла на сына глаза…

Не договариваясь, они одновременно поднялись, пошли гуськом в Гошину комнату. Элка порскнула из коридора, мелькнул край ее розового халатика – подслушивала…

Потом много еще было всякого. И развод, и скандалы. Больше всего проблем было с Элкиной пропиской. По тем временам закон не позволял вот так, за здорово живешь, человека из квартиры выписать. Мало ли что – развод… Прописан человек – выдели ему положенные метры, не греши. Не можешь – твоя головная боль. Да плюс наскоки Элкиных родственников, одна тетя Зоя как боевая единица чего им стоила. Вспомнить страшно. И все бы ничего, да только бабушка этих потрясений не выдержала, инсульт ее подстерег. Через два года похоронили.

Гоша чувствовал себя виноватым в ее смерти. После похорон решил для себя – никогда больше. Какие, к черту, загсы да свадьбы, да ни за что! Но… Как говорится – никогда не говори никогда. И какое счастье, что он Варю встретил… Вон она, сидит на веранде кафе, отсюда, из аллеи, уже видно. Можно постоять еще минуту, понаблюдать, как она ждет, как на часы поглядывает. Послушать, как тихо перекатывается внутри нежность, звенит колокольчиком.

Какой он сентиментальный стал, однако! А казалось, успел за эти годы превратиться в законченного и холодного циника, когда переплываешь из одной короткой привязанности в другую, и несть им числа… Долгая вереница, бесконечная. Ухоженно-перламутровая и ни к чему не обязывающая, где слово «любовь» произносится походя, игриво, с единственным и обоим понятным подтекстом. И удобным к тому же подтекстом. Да, сейчас почти все таким удобством это слово пользуют – любовь… Почти все, за редким исключением. Кто-то совсем другой смысл в это слово вкладывает, это уж кому как повезет. Выходит, ему повезло оказаться в редком исключении?

Вообще, если со стороны посмотреть, если уж совсем-совсем объективно, Варюха далеко не красавица. Модной нынче кричащей деньгами ухоженности и вызывающего перламутра в ней нет. А есть небрежно забранные на затылке волосы природного русого цвета, очки в строгой черной оправе, немного растерянное, чуть опрокинутое в себя нежное лицо с робкими покушениями на мейкап и тоненькая, как у цыпленка, шея, выглядывающая из растянутого ворота серого джемпера. А если прибавить к этому еще и небольшую сутулость… Получается – ничего особенного. Шесть раз мимо пройдешь – не взглянешь и не запомнишь. И друзьям не похвастаешь.

Но. Но!.. Было, было в ней что-то. Может, в жестах. Может, в манере держать себя с робким достоинством. Может, в энергетике интеллекта, который, черт возьми, делает свое молчаливое и «неперламутровое» дело!

Вот и сейчас – медленно посмотрела на часы на тонком запястье, чуть оглянулась через свое сутулое плечико, поправила очки на переносице… А у него сердце зашлось. Стоит в кустах, как дурак, смотрит. Оторваться не может. Вот она, зараза-любовь. Попал ты, парень, попал…

На той вечеринке, где они познакомились, он ее вообще поначалу не заметил. Ну, сидит в уголке что-то серенькое, смотрит на всех грустными насмешливыми глазами. Не танцует. Не пьет. Не курит. Нет, а чего тогда сидеть-то? Зачем пришла? Если пришла – будь как все, расслабляйся. А если нет – в библиотеку иди, там и грусти, и насмешничай. Его, если честно, как-то задело даже. Завелся. Подсел к ней с разговорами, с выпивкой, то да се… Сейчас я тебя, мол, серенькая мышка, в два счета обаяю, хоть мне такого добра сто лет и не надо! Тут и без тебя достойные лапочки водятся!

Ага, обаял. Кончилось тем, что предложил ей вместе смотаться с вечеринки. А она вдруг неожиданно согласилась. Встала с дивана, оправила трикотажный джемперок, протянула ему руку – поехали!

А что было делать? Повез ее на дачу к другу. Дальше – тоже все как по писаному сценарию. Она не удивилась и не испугалась, что друга на даче не было. Будто знала – так надо. И отдалась без предварительного жеманства и удивила искренней страстью. Нет, правда, удивила… Может, глупо звучит, но для такой неприличной скоропалительности в отношениях все было нежно и честно, будто они сто лет уже вместе и знают друг друга до мелочей. А потом он, удивленный, учинил ей настоящий допрос:

– Варь, я не понял… Ты с виду такая серьезная, неприступная… Такой вроде чулочек синенький… Чего вдруг?

– Ты хочешь спросить, как меня угораздило после часа общения в постель прыгнуть?

– Ну да…

– Не знаю, Гош. Сама не знаю.

– У тебя секса давно не было?

– Да. Это правда, давно не было. Года три, наверное. Или четыре… Но не поэтому, нет… Просто для потребности организма я бы в такую даль неизвестно с кем не поехала, да еще ночью. Я ужасная по природе трусиха.

– А сколько тебе лет?

– Почти тридцатник. Я была замужем. Давно.

– И мне столько же… И я был женат… Но ты не ответила на мой вопрос. Почему все-таки?

– Говорю же – не знаю! Наверное, ангел притянул.

– Кто? Ангел?

– Ну да… Я читала где-то, что, мол, ангел сведет с кем надо. И когда он делает свою работу, то убирает из души страх, стыд, препятствия всякие… Надо его просто слышать и идти за ним. Вот я и пошла, наверное. Не отдавая себе отчета.

– А меня, значит, тоже ангел притянул?

– Не знаю. Ты спроси у него.

– А как?

– А вот так… – потянулась она к нему губами. – Поцелуй меня, и он тебе все расскажет…

Да, про ангела, конечно, это Варюхины сказки. Но ведь и впрямь влюбился, никогда такого не было! Так, чтобы сердце исходило нежной болью. Да разве можно сравнить это счастье с прежним комфортом бытия, которое он и принимал за относительное мужское счастье? Когда нет никаких обязанностей, когда веселая подружка рядом, и расставание не приносит печали… Когда мама смотрит на вновь появившуюся подружку вполне снисходительно и терпит ее ночное-утреннее присутствие в доме, и даже халатик может предложить, и новую зубную щетку. И пощебетать за завтраком с Настенькой, или Леночкой, или Дашенькой… Так, ни о чем пощебетать. Все равно они надолго не задерживались. Наверное, он подсознательно таких выбирал. А мама одобряла – тоже подсознательно. Хорошая мама, продвинутая. И это ли не есть мужицкое счастье – жить такой жизнью? Казалось бы – какого еще рожна? Им ведь и в самом деле очень хорошо с мамой жилось на общей территории любви и взаимопонимания. И с портретами отца и бабушки на стене. Только вот на Варю маме понимания не хватило.

Да, он слишком быстро позвал ее замуж. Может, неправильно, на фоне этой нежной сердечной боли. Но ведь она есть эта боль, есть, никуда от нее не денешься! И притяжение – тоже есть. Притяжение, как дар того самого ангела. Притянул, связал в узелок, без которого никак нельзя жить дальше, просто смысла не имеет. Только вместе.

Он, кстати, любил раньше наблюдать за жизнью женатых друзей. И всегда им сочувствовал, чего греха таить. Сочувствовал этой привычке – идти в дом, к семье. Не хочется тебе, а ты иди, понурив голову. Помнится, как Олег Воронов женился, отличный парень… Всем хвастал – вы посмотрите, какую взял, а? Какие ноги, какая грудь… А готовит как вкусно! Потом не знал, как развестись, как детей поделить… И куда, интересно, его чванство мужское делось – какие ноги, какая грудь? Потихоньку перешло в неприязнь? Да разве можно – глазами жениться?.. Или умом, что еще хуже. Были и такие, которые все по полочкам рассудительно раскладывали – из какой, мол, семьи, какое образование, какой характер… Они, дураки, просто своего узелка от ангела не дождались. Теперь и сами про себя часто говорят – «женился, дурак». Или глазами был «дурак», или умом был «дурак» – у каждого своя интерпретация семейного недовольства. Выходит, он более качественным дураком оказался, тем самым Иваном-царевичем, которому удалось волшебную лягушку на счастье заполучить? Нет, Варька права, права… Надо доверять ангелу. Ангел знает, куда приведет.

Все, надо идти. Варюха уже волнуется. В сумку за телефоном полезла – звонить.

Не звони, Варюха! Вот он я, уже бегу, уже с тобой!

– Ой, привет, Гош! Ты чего опаздываешь? Я уже волноваться начала.

– Я не опаздываю. Я вон там, за деревом стоял, на тебя смотрел.

– Зачем?

– Да так… Мне нравится смотреть на тебя издали.

– А вблизи не нравится, что ли?

– Ну, вблизи… Вблизи тем более. Ты же знаешь. Так мы ужинать будем или нет? Ты заказала себе чего-нибудь?

– Нет, я не буду… Я только кофе и десерт. Гош… А ты маме сказал про нас?

– Сказал.

– И что?

– Да ничего особенного. Конечно, она от радости не прыгала. Но это и не важно, Варь…

– Я ей совсем не нравлюсь, да?

– Варь, это в принципе не имеет значения. Главное, ты мне нравишься. Мы ведь любим друг друга?

– Да, любим…

– Это хорошо, что мы встретились?

– Да, хорошо.

– И мы будем жить вместе?

– Да…

– Всегда?

– Конечно, всегда. Я в этом не сомневаюсь.

– Ну вот видишь… А остальное, я повторяюсь, не имеет значения. Остальное само приложится постепенно. Скоро ты будешь моей женой, а я твоим мужем…

Он вдруг замолчал, глядя на нее рассеянно. И улыбнулся. Отчего-то вспомнилось, как бабушка в детстве заставляла его читать «Войну и мир»… Он сопротивлялся, а она все равно заставляла, иногда читала вслух самые трогательные, как ей казалось, места. С годами все рассеялось, выветрилось из памяти, что для нее у Толстого было особо трогательным. А сейчас вдруг накатило, вдруг вспомнилось! Да так, будто зазвучали внутри все интонации бабушкиного голоса. «Слушай, слушай, Гоша! Это же прелесть что такое! Это так правильно, так верно подмечено!»

А ведь и впрямь – верно. Да, бабушка права… Что там чувствовал Андрей Болконский, когда сделал предложение Наташе Ростовой? Не любовь и не восторг, а что-то большее? Ответственность за нее? И огромную нежность в сердце? Нет, дословно не вспомнить… Да и не надо. А только похожее ощущение и он сейчас испытывал. Да, то же самое счастливое чувство. Не любовь и не восторг, хотя они тоже никуда не делись по большому счету, а именно ответственность за Варюху, за ее счастье, за ее будущее… Пусть она и не Наташа Ростова в смысле наивности и неопытности, и даже замужем побывать успела… Говорит, брак ее был ранним, студенческим. Надо бы потом расспросить подробнее. А впрочем, не важно. Мало ли что у кого было раньше.

– Ты чего, Гош? Так странно задумался.

– Ничего. Все будет хорошо, Варь. Есть ты, есть я, это главное. У нас даже квартира есть, мое неожиданное наследство! Тетя Люда, добрая душа, позаботилась! Я и не думал даже… И вдруг…

– А кто это, тетя Люда?

– Это бабушкина сестра, старая дева. Всегда молчаливая. Она бабушку любила, очень ей доверяла… Я помню, как тетя Люда приходила к нам по воскресеньям, сидела где-нибудь в уголке, как маленький грустный воробышек. А когда бабушка умерла, ходить перестала, и мы с ней почти не общались. Да и кто я ей? Подумаешь, внучатый племянник! Да еще и не в браке рожденный! А у них, у тетушек того поколения, знаешь, это важное обстоятельство. Чтобы все было по расписанию, чтобы дети рождались в законном браке. Но игрушки, помню, она мне всегда в детстве хорошие приносила, дорогие.

– Повезло тебе… А меня моя бабушка вообще знать не хотела. Как мама с папой развелись, так все. Нет брака, нет внучки. Тебе еще повезло в этом смысле. А давно твоя тетушка умерла?

– Нет. Еще и года не прошло. Знаешь, она ничем не болела даже и помощи никогда не просила. Хоть и тщедушная, а крепкая такая была. Но в одночасье легла спать и не проснулась. Тромб во сне, что ли, оторвался, не помню… Мы с матерью на похороны пришли, а на нас другие родственники волком смотрят! Говорят – завещание на квартиру у нее в бумагах нашли, а там я числюсь в единоличных наследниках, сволочь такая, байстрюк наглый. А мне даже и спасибо сказать некому. Только и смог, что памятник хороший тете Люде на могилу организовать.

– Да, бывает же… Значит, она любила тебя.

– Нет, скорее бабушку. Это она бабушке подарок хотела сделать, а не мне. А хочешь, прямо сейчас поедем, посмотрим квартиру? Это недалеко, на Белинского, тоже в центре. Правда, она убитая, надо будет ремонт делать…

– Нет, Гош. Потом. Сейчас мне не хочется. Лучше здесь посидим…

– Ты из-за моей мамы расстроилась, да?

– Ага. Напрягает как-то. И ты не ответил – она именно меня не хочет или вообще не хочет, чтоб ты женился?

– Да все будет нормально, Варь, не бери в голову. Что я, своего Мамьюля не знаю? Ей просто немного времени надо, чтобы привыкнуть. Погоди еще, сама к тебе примчится дружить на всех парусах… Вот увидишь… И вообще, их надо познакомить, как полагается, твою маму и мою. Ты, кстати, своей-то сказала?

– Ой, нет…

– А чего? Все равно ведь скоро придется их знакомить.

– Ну да…

– Вот и будем знакомить. Как там полагается? Чтобы жених с родителями пришел в дом невесты… Просить руки…

– Ой, не надо, Гош!

– Почему?

– Я боюсь…

– Чего ты боишься? Мама замуж тебя не отпустит?

– Нет, тут другое… Я вообще очень переживаю, как она эту новость воспримет. Мама Люба у меня женщина ранимая и в эмоциях непредсказуемая. Знаешь, такой взрослый ребенок… У нас в семье я взрослая, а она – ребенок. Причем ребенок проблемный, испуганный. Но давай пока не будем об этом… Смотри, какой вечер хороший! Ужасно люблю осень…

* * *

Гоша давно прошел по двору и скрылся в арке, ведущей на шумную улицу, а Юля все стояла у окна статуей Командора. Казалось, если отойдет, если расцепит сплетенные под грудью руки, надо будет начинать жить заново. А как заново – она не знает. Лучше смотреть на сентябрь, на буйную липовую желтизну за окном и думать свою испуганную думу…

Вот. Правильно. Хорошо, что нужное слово найдено. Она просто испугалась, и все. И никак не может из этого состояния выйти. Странно даже, она – и не может! Господи, да она все может, чего она только не смогла в своей жизни! Институт закончить с маленьким ребенком на руках – смогла! Работу перспективную найти – смогла! И лбом пробивалась, и на горячей сковородке прыгала, и чего только не было на этой работе! Потому и карьеру, хоть и не ахти какую, тоже сделать получилось. По крайней мере, должность ведущего и высокооплачиваемого специалиста по финансовым проектам очень не просто было занять, для этого дополнительные усилия требовались, и наглость требовалась, и железный характер. А тут вдруг – съежилась… Да разве она похожа на испуганную старую тетку, пусть и накануне своего законного полтинника? Да фиг вам! Еще и фору даст резвым и наглым молодайкам! А если надо, и отстреляться может! Не лезьте, и под пули не попадете!

Нет, правда, чего она так испугалась? Будто жизнь рушится. Но ведь она и в самом деле рушится – такая привычная жизнь… Такая устроенная, такая счастливая… Нет, как без Гоши-то? А смысл?

Наверное, со стороны все ее страхи по меньшей мере смешными выглядят, и каждый мало-мальский доморощенный психолог закидает ее камнями. Ага, вцепилась в сыночка мать-клуша, жениться не отпускает. Удобно ей, видишь ли, около себя сыночка держать. Эгоистка.

Но вовсе она не чувствовала себя матерью-клушей! Она просто любила сына. Просто – жила. Так – жила. Надо же человеку чем-то жить, во что-то себя вкладывать! Ну не образовалось у нее особенных стимулов, так уж случилось. Работа? Да что работа… Цифры, отчеты, продажи, борьба. Надо все время быть в тонусе, иначе затопчут. Нет, рабочий тонус – это не стимул жизни. Стимул – это другое. Это дом, любовь, дух счастливый. Дом – это хорошо… Уют, чистота, котлетки сыну на ужин, чистая рубашка, его улыбка приветливая по утрам. А по вечерам – ожидание с работы… Да, был смысл и уютом заниматься, и кухней, и счастливой себя чувствовать. Принять за суррогат семейного счастья. Ей хватало…

Какая у них с Гошей была хорошая жизнь! Легкая, веселая. Даже в отпуск иногда вместе ездили, нисколько не отягощая друг друга. Ни разу она не почувствовала себя ненужным отработанным материалом, как чувствуют свою ненужность детям женщины в ее возрасте. Привыкла к хорошему. Расслабилась… Ага, ага… Давайте, дорогие психологи доморощенные, кидайте в меня камнями.

Да, конечно, это неправильно. Кто спорит? Да, эгоизм с ее стороны. Но поедать сладкое – тоже неправильно и вредно. Но ведь все едят. И доморощенные психологи тоже.

Ох, надо себя ломать… Конечно, надо, чтобы он женился спокойно. Чтобы ушел… Так надо. Так надо… Так надо!

Неблагодарное дело – саму себя уговаривать. И бесполезное. Похоже на присказку про чай. Если повторять все время – сладко, сладко, сладко, – то чай слаще не будет. Ладно. Надо отвлечься как-то. Пойти, что ли, Гоше рубашку погладить? Он же привык, чтобы каждое утро… Тем более он еще не женился. Никто еще рубашку ему не погладит и сырников на завтрак не приготовит. И телефон звонил несколько раз, она слышала… Надо заняться делами! А там, глядишь, и перепуг сам собой рассосется. Нет, правда, что случилось-то? Это разве беда – сын женится?

Гоша пришел поздно, но она не спала. Рада была бы уснуть, да где там! Встала с постели, накинула халат, вышла на кухню. Гоша стоял, повернувшись спиной к окну, с удовольствием уплетал холодную котлету.

– Давай, я разогрею… Голодный, что ли?

– Ага, голодный. От Вариного дома пешком шел.

– Зачем?

– Да так… Пройтись захотелось. Осенью подышать, ночным городом.

– Каким ты романтиком заделался, однако…

– А что, смешно выгляжу?

– Не знаю. Никогда не гуляла ночью одна по городу. Я скорее прагматик в этом смысле.

– Нет, ты не прагматик. Ты тоже очень романтичная, я знаю. А я весь в тебя. Кстати, мам, ты не передумала?

– Ты о чем, Гош?

– Ну, сердиться на меня… Не передумала?

– Я вовсе на тебя не сержусь! С чего ты взял!

– Тогда пойдем в субботу к Варе?

– Я? К Варе? Зачем?

– Ну, как там это называется… Сватать. Знакомиться с Вариной мамой. Что там еще происходит, не знаю? У вас товар, у нас купец?

– А ты уже успел забыть, как это происходит? Не помнишь, как побывал в этих купцах? И как тебе там было?

– Мам, ну зачем ты опять?.. Это так давно было. Тем более мы же договаривались – не вспоминать.

– Да ни о чем мы не договаривались. Просто у тебя память короткая, только и всего.

– Значит, не пойдешь? Я правильно понял?

– Да, ты правильно понял. Не пойду. Не хочу. Вот убей меня, не хочу, и все! Просто я знаю заранее, чем это кончится…

– Ну, как хочешь. Тогда мы сами. Я завтра соберу вещи, перееду в тети-Людину квартиру. Мы с Варей там будем жить.

– Вот и поживите, и узнайте друг друга лучше, зачем сразу в загс-то бежать! Да кто вообще сейчас женится? Все живут в гражданском браке!

– А я не хочу, мам. Я хочу нормальную семью.

– А гражданский брак – это не нормальная семья?

– Нет.

– А какая?

– Суррогатная. Как растворимый кофе. Вроде и кофе, и в то же время совсем не кофе.

– Это твоя Варя такая умная, да? Это она растворимый кофе не любит?

– Да, не любит. И я не люблю.

– Но ведь пьешь?

– Пью, когда нет возможности сварить настоящий. Но мы опять не в тему, мам… Поможешь мне завтра вещи собрать?

– Господи, Гош… Да как вы там жить будете, в этой квартире? Там же нельзя жить, она совсем убитая!

– Я ремонт сделаю.

– Ты хоть представляешь себе, каких денег нынче хороший ремонт стоит? А у тебя еще кредит за машину не выплачен… Это нерационально, Гош!

– Ну да… Тебя послушать, так все нерационально. И жениться тоже нерационально.

– Да! Надо все просчитывать и все делать правильно! Лучше вообще не делать, чем абы как! Надо сначала выплатить кредит за машину, потом сделать ремонт, а потом о женитьбе думать. Можете ведь пока просто встречаться, можешь даже к себе ее приводить, я ж никогда тебе не мешала жить своей мужской жизнью…

– Мам, ты о чем? У нас уже на пятницу поход в загс запланирован, чтобы заявление подать… А месяца через два, я думаю, регистрацию назначат. А может, и раньше, потому что мы только расписаться хотим, то есть никакого торжественного Мендельсона не требуется. Мне, по крайней мере, точно не требуется.

– Погоди… Как, в следующую пятницу? Так скоро?

– Да, вот так… А ты с Вариной мамой даже познакомиться не желаешь! Пойдем, а?

– Да никуда я не пойду знакомиться! Надо же, в следующую пятницу… Через неделю, значит… Нет, это без меня, понял? Знать никакую маму не хочу! Отстань от меня, даже не заговаривай об этом больше! Все, я спать пошла…

* * *

Люба подняла глаза от книжки к темному окну, вздохнула – что-то Вари долго нет… В последнее время стала совсем поздно возвращаться. Опять, наверное, с этим Гошей гуляет, и откуда он только взялся, интересно! Говорит, на вечеринке познакомилась…

Странно, отчего думается об этом Варином кавалере так неприятно. Вроде радоваться надо – у дочери какая-никакая личная жизнь появилась, и слава богу, и хорошо! Так нет ведь! Ужасно тревожно на душе. Лучше не думать, лучше в книгу смотреть…

Книга была старая, с желтыми хрупкими страницами. «Анна Каренина», издание Сытина 1914 года. Коллекционная, в библиотеке взяла. Отчего бы и не взять, пользуясь служебным положением? Не навсегда, конечно, на время… Чтобы дома посидеть, полистать спокойно, сидя в кресле, под желтым светом торшера. На работе не сядешь с таким комфортом, не почитаешь. Хоть народу и мало нынче в библиотеку приходит – за день посетителей можно по пальцам пересчитать, – но забот все равно хватает. Как и на всякой честной службе, наверное.

«…Положение было мучительно для всех троих, и ни один из них не в силах был бы прожить и одного дня в этом положении, если бы не ожидал, что оно изменится и что это только временное горестное затруднение, которое пройдет…»

Ах, как точно и красиво сказано – временное горестное затруднение… Лев Николаевич, вы гений, гений. Хотя и не люблю я вас так сильно, как Бунина или Куприна. А этих, которые нынешние, совсем не люблю. Может, за редким исключением…

Лампочка в торшере мигнула и погасла, будто дух Льва Николаевича рассердился за такое ее небрежное отношение к «этим, нынешним». Люба вздрогнула и застыла, глядя в темное окно, за которым нагло заглядывал в комнату желтый диск луны. Надо бы встать из кресла, пойти поискать новую лампочку… Да есть ли она? Наверняка нет. Надо сказать Варе, чтобы завтра купила.

Нет, а хорошо в сумерках… Романтично. И луна вовсе не наглая, а забавная такая, как детский мячик. У кого-то стихи есть про сумерки, очень милые… Недавно попались в одном поэтическом сборнике… Ах да, Иннокентий Анненский, забытое сейчас имя! Как же там…

Не мерещится ль вам иногда,

Когда сумерки ходят по дому,

Тут же с вами иная среда,

Где живем мы совсем по-другому?

Ой, дорогой Иннокентий, мерещится, еще как мерещится! Особенно мне, женщине с рождения впечатлительной… Такой впечатлительной, что сижу и с классиками да с поэтами беседую! Не дай бог, если кто услышит… Не поймут. Сразу смирительную рубашку наденут. И ведь не объяснишь никому природу своих странностей!

Да, у нее была исключительная память на стихи, но только на те, которые ложились на сердце. И оставались там навсегда, с первого прочтения. Такая вот сердечная выборочная память, живущая своей жизнью. Много, много скопилось в сердце стихов… Она могла читать их сутками напролет, было бы кому! Жаль, не было рядом благодарного слушателя. Можно было бы, конечно, Варе читать, но она так уставала на работе, не до стихов ей было. Морщилась, просила виновато – мамочка, давай потом, позже…

Кстати… А как дальше-то у Иннокентия Анненского? Что-то про глаза… А, вот…

С тенью тень там так мягко слилась,

Там бывает такая минута,

Что лучами незримыми глаз

Мы уходим друг в друга как будто.

Да… Друг в друга – это хорошо. Это счастье, когда друг в друга можно «лучами незримыми глаз»…

Люба вздохнула, огляделась, всматриваясь в полумрак. Тени бродят по комнате… Проехала по двору машина, свет фар выхватил на секунду кусок потолка с люстрой, книжный стеллаж… Успело сверкнуть золотым тиснением собрание сочинений Гоголя на четвертой полке и спряталось в темноту. И правильно, Николай Василич. Сиди уж там, не высовывайся. В темноте с тобой как-то не очень уютно себя чувствуешь.

А книг много, весь стеллаж забит, от пола до потолка. На работе библиотека, дома библиотека. Такая вот жизнь…

Нет, не сказать, что плохая. Дело не в этом. Просто много в ней накопилось энергетики чужого таланта. Столько всего прочитано, будто выстрадано вместе с классиками… Много, много чего внутри накопилось. А самое главное – стыдно даже подумать в ее возрасте! – ощущение невостребованной любви тоже накопилось. Кажется, уж она-то теперь все знает про чувства… Жалко, нет рядом благодарного объекта. Живого, настоящего мужчины, а не Льва Николаевича с Федором Михалычем или все с тем же Николаем Василичем, не в сумерках будь помянутым.

Да, того самого, живого и настоящего, в ее жизни, можно сказать, вообще не было. Даже в памяти не было, как у всякой порядочной женщины. Некого было любить. Некого было вспомнить с любовью. Даже имя свое ни разу не оправдала – Любовь. Жалко.

Правда, был муж когда-то, Варин отец. Но она его не любила совсем… Она его боялась. Она тогда всех людей боялась, не получалось у нее дружбы с социумом. Да и чего с нее взять? Сирота пугливая. Когда из детдома выпускалась, определили ее не в ПТУ, как большинство ребят, а в библиотечный техникум. Директриса постаралась, зная ее страсть к чтению. А может, пожалела по-человечески. Так и говорила, глядя на нее и тихо вздыхая – ну какая из тебя, Любочка, может получиться пэтэушница, ос-с-спади… Съедят же вместе с потрохами и не подавятся. А в библиотечном техникуме общежитие хорошее, девочки все тихие, смирные. Напротив аккурат здание строительного техникума расположено, может, ты, Любочка, и жениха себе приличного найдешь, бог сироту не обидит… Уж ты постарайся, Любочка, жениха-то найти порядочного, который о тебе позаботится. Потому как после техникума тебя в библиотеку распределят, а там на их зарплату не разживешься, даже угол не снимешь…

Напугала она ее тогда этим «углом». И в самом деле, куда податься сироте? Только замуж за того, который «позаботится». То есть который этим самым «углом» способен обеспечить. Это сейчас всем сиротам детдомовским жилплощадь от государства положена, а раньше – кто с таким делом разбежится? Ага… Выживай как хочешь, на общих, так сказать, основаниях.

Жених и правда нашелся. Приличный. Основательный. Звали его Коля Трифонов. Бука и молчун был Коля, слова из него не вытянешь. Она и не вытягивала никаких слов, тоже помалкивала, когда Коля приглашал туда-сюда прогуляться. Так и ходили в молчании. Правда, иногда Коля не молчал, а вдруг проговаривал что-нибудь односложно-сердитое, когда видел совершающийся на его глазах непорядок. Мог дворника дураком обозвать за то, что неправильно клумбу из шланга поливает. А парикмахершу – «сукой безрукой» за плохую, по его мнению, стрижку. Официантку в кафе за несвежую скатерть таким словцом однажды припечатал, что она всхлипнула и убежала в слезах… Очень, очень Коля порядок любил, чтобы все было аккуратно и правильно. Когда глядел исподлобья на кого-нибудь из «неаккуратных» и наливался багровым возмущением, она его боялась – жуть… И от страха мелко трясла головой, вроде как с ним соглашаясь, и улыбалась подобострастно – да, Коля, да… Ей в тот момент казалось, что и она тоже возмущена непорядком. И что все «приличные» и «порядочные», за кого надо замуж выходить, именно такие и есть, как ее кавалер Коля. Тем более что он и сам про себя говорил – видишь, какой я порядочный, до свадьбы ни-ни… Даже с поцелуем не лезу…

Разве ж она знала, что эта «порядочность» скорее похожа на психическое расстройство, чем на положительное качество жениха? Да и она – чем лучше была? Вбила себе в голову страх – замуж надо, замуж… Чтобы заботился, чтобы порядочный был… Замуж, только там для нее спасение! Отступать после техникума некуда, позади Москва! Податься некуда, жить негде, угол снять не на что! А у Коли проблема «угла» была как раз решена – его бабушка к себе прописала. И вскоре на тот свет отправилась, оставив внука завидным женихом с «углом». Тут и к свадьбе дело пошло, и к знакомству с будущими родственниками…

– Ты че, Колька, совсем охренел, общежитскую девку замуж берешь? – огорошила его вопросом мама, не стесняясь присутствия невесты. – Да еще и детдомовскую к тому же?

– Да че ты, мам, все нормально. Я думаю, наоборот, правильно. Зато всю жизнь благодарна будет, уважать будет, – пояснил свою позицию Коля. Тоже, кстати, не стесняясь присутствия невесты.

Они вообще оказались такие – нестеснительные, мама с сыном. И всегда нежно лелеяли свою правоту. И всегда имели право на возмущение. А она, наоборот, права не имела, потому что не оправдала их доверия. Неумехой оказалась. Неаккуратная была. Готовила и стирала неправильно. Непорядка в доме было столько – никакого возмущения не хватит. Хоть и старалась изо всех сил, изнемогала вся от старания. Да только не учат девочек в детдоме науке домашнего хозяйства, не умеют они ничего толкового в принципе! Нет, были, конечно, уроки домоводства, стряпали они там хлеба какие-то… Но ведь это надо изо дня в день видеть, в этом надо жить, чтобы с мамкой, чтобы каждодневно и ненавязчиво… Но не объяснишь же этого Коле. И свекрови не объяснишь. И тем более не объяснишь, почему она «с книжкой засела», когда окна не мыты и полы до идеальной чистоты не надраены. А если еще и борщ мужу не сварен, так вообще – расстрел на месте. Да она и не мечтала про книжку, тем более Варенька через год родилась.

Так они дотянули до Вариных семи лет, больше Коля не смог. Не выдержало его правильное сердце такой горькой неправильности. Всем так и говорил – от горя развожусь, плохая жена попалась. Вроде и суетится она, и старается, а толку – никакого. Не всем дано, не всех баб в макушку боженька может поцеловать. Только избранных.

Она к тому времени совсем затурканная стала. И в голову не приходило, чтобы за себя постоять. Конечно, когда тебя ругают каждый день, пальцем в неправильность тычут и досадуют без конца, то и в самом деле поверишь в отсутствие боженькиного поцелуя… Еще и свекровь захотела ее из квартиры выгнать. Но на сей раз Колина правильность сыграла для нее роль скорее спасительную…

– Мам, да ладно, пусть живет. Ты посмотри на нее, мам… Куда это чудо в перьях пойдет? Неумеха… Да еще и с ребенком. Не, мам… Пусть живет, не изверг же я…

– Ишь ты, добрый какой! Квартира-то мамы моей, между прочим! Я здесь росла да воспитывалась, а теперь, значит, отдай! Она тебя как любимого внука прописала, думала, жить счастливо будешь… А ты… Обидно же, сынок!

– Мам, да куда ж теперь ее девать-то?

– А зачем женился? Я ж тебе говорила, говорила!

– Да дурак был… Думал, тихая такая, домашняя…

– Да откудова домашняя-то, если детдомовская?

– Я думал, воспитаю. Да ладно, мам, чего уж теперь. Все равно на улицу с ребенком не выгонишь.

– Ну да, засудят еще. У нас ведь закон что дышло. Пусть остается пока, а там видно будет…

Коля ушел к маме, а она вздохнула свободно. Хотя, конечно, трудно жилось на библиотекарскую зарплату, алиментов Коля не приносил ни копейки, вообще будто забыл про них с Варей. Иногда денег даже на хлеб не хватало. Плакала ночами, все думала, как будет дочку растить. Но все равно – без Коли лучше было! Зато можно было читать сколько душе угодно! Компенсировать свои ночные страхи и слезы!

Помнится, как однажды начальница на работе грустно усмехнулась в ее сторону:

– Любаш… Чего у тебя глаза все время заплаканные? Ну, бросил муж, с кем не бывает. Сколько можно носить в себе этот незавершенный гештальт?

Начальница тогда на модных психологических курсах училась, мечтала профессию сменить, вот и козыряла новыми знаниями. Да не на ту напала…

– Вы думаете, это мой бывший муж – незавершенный гештальт? Что вы, отнюдь… Мое замужество было всего лишь попыткой найти проводника в социуме. Социум – вот мой незавершенный гештальт. Но вряд ли он когда-нибудь завершится, это у меня первородное.

Начальница моргнула, глянула на нее с уважением. Вроде того – наша молчунья заговорила, да как умно заговорила, сразу и не поймешь, о чем толкует! Но головой важно покивала – да, понимаю, мол, а как же. А потом двигать ее по служебной лестнице начала. Хотя – какая уж там служебная лестница в библиотеке? Но до заведующей отделом дослужилась-таки, а там зарплата, что ни говори, на порядок выше. Тоже не ахти, но все равно жить легче стало, ночами от страха уже не плакала.

Варя росла тихой, спокойной девочкой, хорошо училась. И все девчачьи пубертатные комплексы как-то ловко проскочила, колготки в сеточку на себя не напяливала, бормотуху в подъездах с подружками не распивала. Наверное, потому, что читала много. Сначала все подряд, потом выборочно. После школы легко поступила в университет на юридическое отделение, хотя конкурс был огромный. Умница, что еще скажешь.

Когда Варе исполнилось восемнадцать лет, нарисовался к ним Коля. Они обе одинаково растерялись, глядели на него настороженно.

– Ну, чего смотришь? Угости отца чаем! – скомандовал Коля, и Варя развернулась, послушно пошла на кухню.

Коля пошел за ней, уселся по-хозяйски на табурете, показал глазами ей, застывшей в кухонных дверях, на Варю:

– Ишь, какая выросла… Моего вообще ничего нету, вся в тебя, такая же ивушка-березонька вялая. Неправильно это. У меня сынок в новом браке, весь в мою основательную породу пошел.

Варя лишь плечом дернула, а она подумала про себя – и слава богу, что ничего твоего нет. Это была бы катастрофа, наверное, если бы Варя в твою породу пошла.

– Ну, как вы тут живете? Замуж не вышла, Люба?

– Нет, Коля, не вышла.

– А я женился, и правильно на этот раз женился, хорошую бабу взял, боевую, хозяйственную. Огонь-баба, все у нее в руках горит! Что тебе обед, что тебе варенья-соленья, все хорошо умеет. Правда, с ребенком баба… Дочка при ней, но это ничего. Воспитаю, как свою…

– Хм… – дернулась Варя, то ли усмехнулась, то ли возмутилась.

Коля глянул на нее исподлобья, вздохнул, заговорил тяжело, будто камни ворочал:

– Я чего, собственно, пришел-то… Я документы принес. Хочу квартиру приватизировать. Вам надо в двух бумагах расписаться – вот тут и тут, – ткнул он квадратным пальцем в бумаги, аккуратно подшитые в пластиковую папочку.

– А можно посмотреть? – тихо спросила Варя.

– Чего тебе посмотреть? – удивленно поднял бровь Коля.

– Ну… Статус документа посмотреть, где мы будем с мамой расписываться.

– Ишь ты, статус! Умная какая! Понимала бы чего.

– А чего тут понимать? И без того все понятно. Это, наверное, наш отказ от права на свою долю? Мы ведь с мамой здесь прописаны.

Она видела, как глаза у Коли начали наливаться гневом. И пронеслось в памяти Колино сакраментальное, благополучно забытое – что я, изверг, что ли… Пусть живут… И поспешила сгладить ситуацию, подсаживаясь к столу:

– Мы все подпишем, Коль… Спасибо тебе. И маме твоей спасибо. Ей, наверное, до сих пор обидно, что я в этой квартире живу?

– Мама умерла два года назад.

– Ой, а я и не знала.

– Ничего. Подписывай давай. Вот здесь и здесь. И ты, Варвара. И не гляди на меня так! Вон мать лучше послушай! Она тебе объяснит, что к чему. Я должен собственником быть, это справедливо. Мне ведь только и надо, чтобы справедливость соблюсти, а так чего, живите себе. В жизни все должно быть правильно, запомни, Варвара!

– Хорошо. Я запомню.

– Молодец. Вот тебе, Варвара, мой телефон, звони. Или приходи, с братом познакомишься.

– Спасибо.

– Ну, ладно, пошел я тогда.

– А чай?

– Расхотелось чего-то. Дома попью. Бывайте здоровы. А ты заходи, Варвара. Иначе как-то неправильно получается, дочь все-таки.

Коля ушел. С тех пор они его не видели.

Люба махнула в темноту ладонью, отгоняя дурное воспоминание. Мысли медленно перетекли в настоящее… Интересно, который час? Надо встать из кресла, на часы глянуть… Не задремать бы тут, в темноте.

Как же, однако, Варя загулялась долго. Наверное, голодная придет. Хотя она на ночь не ест, худобу свою сохраняет. Но все равно, надо бы встать, пойти на кухню, приготовить легкий салатик. Должна же быть дочери от нее хоть какая-то польза! Пусть маленькая польза, выраженная в бытовой материальности. Варя так много работает. Весь дом, весь быт на ней держится. Еда, одежда, квартплата. И работа у нее трудная, суетливая. А что делать? Не подсуетишься – не заработаешь. Бедная, бедная девочка… На мамкину-то зарплату библиотекаря по нынешним временам не проживешь, с голодухи помрешь. Нет, все-таки Варя умница, сумела выскочить из «книжного» витания в облаках. А ведь была ей туда прямая дорога, если по психотипу. Коля-то прав, дочка вся в мамку пошла, такая же книжница-созерцательница, ивушка-березонька вялая. И когда в институт поступила, такой была…

Оттого, наверное, и влюбилась на первом курсе, да так, что голову от любви потеряла. Даже до загса с потерянной головой добежать успела. И привела молодого мужа в дом…

Ох, лучше не вспоминать, как они вместе жили. Поначалу еще туда-сюда, а потом юный зять раздражаться начал. Чем-то он ей мужа Колю Трофимова напоминал, может, похожим посылом гневливого раздражения… И книжки его тоже раздражали. И тоже в разговоре двух слов связать не мог, но чтобы «поесть» и чтобы «порядок был» так же исправно требовал. Да и было у них, в принципе, и «поесть», и порядок был относительный. Ну да, не стерильно, конечно. Тем более к тому времени домашняя библиотека значительная собралась. А это, хочешь не хочешь, но пыль… Особенно на верхних полках.

Она, как умела, старалась угодить зятю, чтобы не злился. Когда он ужинать садился, тоже на кухне пристраивалась, пыталась ему стихи читать. Хорошие стихи, Ахматову, Цветаеву, Веронику Тушнову. Самые лучшие стихи! А у него было такое лицо… Будто зубы болели.

А однажды к ним в гости его мама приехала. И она услышала случайно, как та шипит на сына:

– Что, лучше не мог найти, да? Глянь, какая нищета хренова… Книг много, а диван старый, продавленный. Еще и с этой дурной перепелкой в придачу. Такую тещу искать будешь – с поиском не найдешь! Эх, и угораздило же тебя, сынок.

Она Варе ничего про это не рассказала, конечно. Да и незачем было – все равно любовь по швам затрещала, разругались молодые в пух и прах, зять собрал вещи, ушел. Варя на развод заявление подала. Это уж потом, когда их развели, решила спросить:

– Варь… А почему его мама меня дурной перепелкой назвала? Что она имела в виду?

– Да не обращай внимания, мам. Дурак он. И мама у него такая же. Просто я ошиблась. Ничего, мам, бывает, приму в качестве опыта. Зато я одно обстоятельство хорошо усвоила – пора мне на жизнь по-другому смотреть. Иначе пропаду ни за грош. Вот так-то, мам.

И в самом деле, она взялась за себя, другой стала. Хотя… Кто его знает, хорошо это, плохо ли… Будто сама себя в осьмушку свернула и вглубь самой же себя засунула. Снаружи – деловая и прагматичная, а внутри – осьмушка. И что в этой осьмушке – ей одной только и ведомо…

О, ключи в замке зашуршали, дверь тихо открылась. Ну да, света в окнах не видно, Варюша думает, она спит… А салатик так и не приготовила!

Откинула плед, вышла в прихожую.

– Добрый вечер, доченька.

Варя вздрогнула, потом выдохнула тихо:

– Чего ты меня пугаешь, мам. Я думала, ты давно спишь.

– Нет, я не сплю. Сидела в кресле, читала, потом в торшере лампочка перегорела.

– Понятно. И ты предпочла сидеть в темноте. А ввернуть в торшер новую лампочку уже не судьба, да? Или верхний свет включить?

– А разве у нас есть запасные лампочки?

– Конечно, есть, мам. Я покупала.

– Какая же я все-таки безалаберная, Варюш!.. Ты на меня сердишься, да?

– Нет, с чего бы? Когда я на тебя сердилась?

– Ну да… Никогда не сердишься. Ты голодная, наверное?

– Нет, я в кафе была.

– Это с тем самым молодым человеком, да? Забыла, как его зовут.

– Его зовут Гоша, мам.

– Гоша, Гоша… А полное имя, значит, Георгий? Что ж, хорошее имя. А у тебя с ним что-то серьезное намечается, да?

– Да, у нас намечается что-то очень серьезное, если можно так выразиться. Более чем. Я замуж за него выхожу, мам.

– Что?! Замуж? Опять? Но как же так, Варя… Опять на те же грабли…

– Да почему сразу на грабли? Зачем ты так? Или ты считаешь, мне вообще, в принципе замуж ни за кого выходить не надо? Всю жизнь одной жить?

– Ну почему же – одной… А как же я, Варенька? Впрочем, прости, прости. Я все не то сейчас говорю, я просто растерялась, ты меня своей новостью огорошила… Да, это большой эгоизм с моей стороны, я понимаю. Что ж… А он здесь будет жить, с нами?

– Нет. У него есть квартира. Мы там будем жить.

– А я? А как же я, Варенька? Я здесь совсем одна останусь?

– Мам… Возьми себя в руки, пожалуйста. Ты сейчас глупые вопросы задаешь.

– Глупые? Да, конечно, глупые. Да, да, конечно… Я все понимаю…

Не удержалась, всхлипнула. Понимала, что Варя права и ведет она себя действительно глупо, но остановиться уже не могла. Иногда жалость к себе бывает сильнее здравого смысла.

– Мам, ну чего ты плачешь?.. Ну прекрати, пожалуйста, – виновато поплелась Варя за ней в комнату, села рядом на диван, обняла за плечи.

– Не обращай на меня внимания, Варенька. Это я так, на эмоции. Фу, как глупо со стороны выгляжу!

– Да успокойся, мам, все будет хорошо. Надо же нам когда-то оторваться друг от друга!

– Да, да, ты права…

– А чего тогда опять плачешь?

– Не знаю. Не могу остановиться. Слезы сами бегут… Ничего, сейчас лягу спать и успокоюсь. Ты иди к себе…

Не смогла она успокоиться, наоборот, плакала в подушку еще горше. Слышала, как Варя в своей комнате тоже вздыхает, ворочается. Потом Варя встала, прошлепала босыми ногами на кухню, принесла ей воды.

– Мам, ну перестань, пожалуйста… Я тоже так не могу…

– Все, все, доченька, я уже не плачу! Правда, все хорошо! – прогундосила на слезной оптимистической ноте, садясь на постели и отпивая воду из керамической кружки. – А скажи мне, кто у этого Гоши родители? Кто отец, кто мать?

– У него нет отца. Одна мама.

– А! Ну я так и знала. Значит, он избалованный маменькин сынок. Мальчик, выросший в семье без отца, изначально женоподобен! Представляю эту его матушку…

– А зачем представлять, мам? Познакомишься, сама увидишь. То есть… Со временем познакомишься.

– А ты сама с ней знакома?

– Так, мельком. Пока шапочно.

– А знаешь, Варь… Только ты не обижайся, но я честно тебе скажу. Как-то я не горю желанием с ней знакомиться. Хватит с меня одного знакомства со сватьей. Помнишь, как это было? Перепелкой меня назвала…

Варя ничего ей не ответила, лишь тихо вздохнула.

– Нет, Варюш, не хочу, и не уговаривай… Ты уж сама как-нибудь, ладно? А меня избавь… Знаешь, я к новым знакомствам стала болезненно относиться. Избавь, избавь!

Варя снова вздохнула, снова промолчала, глядя на свои голые ступни. И вдруг стало ее ужасно жалко… Ну куда, куда ты опять вляпываешься, мой бедный ребенок? И она ведет себя не как мать, а как предательница…

– Ладно, мам, я тебя услышала. Давай спать! – встала Варя с дивана, забирая у нее кружку. – У меня завтра день трудный. Спокойной ночи!

* * *

Утром Юля встала с трудом. То есть момент пробуждения уже был плохим, и бодрая песенка телефона в режиме будильника показалась ужасно противной. Захотелось прихлопнуть его ладонью, как занудного комара, чтоб не верещал.

Поднялась с постели со стоном. Это она-то – со стоном! Всегда вскакивала легкой птичкой, бежала в душ… Она даже сама с собой в такую игру играла – чтоб напрячься всеми мышцами, чтобы выскочить из-под одеяла пружинкой и потянуться вверх, чувствуя хорошо отдохнувшее за ночь тело. А по пути в ванную стукнуть кулаком в дверь Гошиной комнаты – ваше величество, поднимайтесь, в нашем государстве сегодня рабочий день, нас ждут великие дела. Если Гоша один был, естественно. Если с подружкой – ни-ни, мимо двери только на цыпочках. Как она любила эти их совместные утренние часы! Когда лица еще свежи и улыбчивы, когда солнце в окно, когда пахнет кофе и тостами… Есть, есть особая прелесть в утреннем домашнем времени. Эти короткие десять минут, отведенные на совместный завтрак, дорогого стоят. Дураки те, кто не ценит, кто хватает зубами свой бутерброд на ходу, вечно опаздывая…

В это утро она прошла мимо двери Гошиной комнаты, не постучав. Пусть сам просыпается. Что она ему, нянька? Ничего, скоро жена будет будить.

А потом зеркало в ванной преподнесло сюрприз. Глаза! Почему веки такие набрякшие, будто всю ночь подушку слезами мочила? Но ведь не было ни одной ночной слезинки. И под глазами круги. И кожа на лице вялая, бледная, как сырая картофелина на срезе. Такое чувство, будто за одну ночь те десять лет, на которые она моложе выглядела, вернулись и расположились на лице по-хозяйски. Еще и усмехаются в зеркало. Сколько тебе годков-то, милая? Забыла, да? Если забыла, так иди, погляди в паспорт, про нас там все подробно прописано.

Вот что значит стресс. Не любит женский организм плохих новостей. Вполне адекватно на них реагирует. А если б еще и всплакнула?

Гоша, наоборот, вышел на кухню веселым. Только видно было, что веселость его нарочитая. Хотел, наверное, чтобы все было, как раньше. Она бы тоже хотела, но – как? Все равно прежнюю интонацию не поймаешь.

– День сегодня хороший будет, – вяло произнес Гоша, глядя в окно и делая первый глоток кофе. – Такая осень нынче выдалась – красота.

– М-м-м… – кивнула Юля головой, не разжимая губ, давая понять этим насмешливым мыканьем: что ж, мол, давай, про погоду поговорим… Нам ведь больше и поговорить не о чем…

– Мам, ты плохо выглядишь. Спала плохо, да?

– Хм… Вопрос можно считать риторическим? Отвечать не обязательно?

– Ой, да перестань, пожалуйста. Ну что ты капризничаешь, а? Не понимаю тебя… Я ж знаю, что ты не такая.

– Может, и не такая. Будем считать, что у меня временное помрачение рассудка. Те, у кого бывает временное помрачение рассудка, разве осознают свои действия? Ведь нет?

– Да, хорошо бы временное… А то я прямо пугаюсь, мам.

– Не пугайся, сынок, – не приняла она его старательно шутливого тона. – Ты уже большой мальчик. Тебе тост с маслом и сыром или с маслом и медом?

– С маслом и сыром… А может, ты просто устала, мам? Заработалась? Может, тебе в отпуск надо?

– Я недавно была в отпуске. Ты же знаешь. В Италию ездила. Ешь быстрее, а то опоздаешь.

– А ты?

– Я не хочу.

– И даже кофе не выпьешь?

– Не хочу. На работе попью. Ладно, я пошла, опаздываю уже.

– Пока…

– Пока.

Допивая кофе, Гоша слышал, как в коридоре захлопнулась за матерью дверь. Громче обычного захлопнулась. Ох, чего-то совсем расклеилась Мамьюль. Злая на работу ушла. Утро испортила.

Рука сама потянулась к мобильнику, Гоша быстро кликнул Варин номер. Срочно захотелось услышать ее голос. Но Варя на вызов не ответила, хотя он долго ждал.

– …Варь, у тебя телефон… Не слышишь, что ли?

– Слышу, мам. Это Гоша. Я ему потом перезвоню.

– А при мне что, не хочешь разговаривать?

– Да как, если ты… Плачешь опять…

– Я не плачу. Просто у меня лицо такое от ночных слез. И разбитая встала, будто меня всю ночь палками молотили. Не знаю, как на работу идти, наверняка все из рук валиться будет.

– Это я во всем виновата, да?

– Нет, нет, что ты… Сама ведь знаешь, какая я восприимчивая. Бывают люди толстокожие, а бывают с кожей, как папиросная бумага. Начнут о чем-то переживать, сами себя накрутят, и пошло-поехало. Я как раз такая, что ж поделаешь. Ты не обращай на меня внимания, доченька.

– Да если б я могла. Мам, а может, ты просто устала? Может, тебе в отпуск надо?

– Да какой отпуск, какая усталость?.. Вся моя усталость еще впереди. Старость-усталость. Вот ты от меня уйдешь, и я сразу начну стареть катастрофически. Изо дня в день, изо дня в день.

– Ма-а-ам… Ну перестань, пожалуйста! Я слушать этого не могу! Последней сволочью себя чувствую.

– Ой, прости, доченька! И впрямь, чего это я… Эгоистка настоящая, а не мать! Прости, я больше не буду, слово даю. Понимаешь, я пока осознать не могу… К мысли привыкнуть…

Варя отвернулась к окну, чтобы не видеть жалкого дрожания маминых губ. Ну что за наказание, а? Как ребенок, ей-богу…

А впрочем, действительно ребенок. Милый, наивный, восторженный. Такая вот мама досталась, другой не будет. Не самая плохая мама, если по большому счету. По крайней мере, всегда ее слышала, всегда понимала, излишним контролем не мучила. Давала ей жить свободно, будто наблюдая со стороны за ее развитием, взрослением… Очень уважительно наблюдая. Любя. С восторгом и преданностью. А что? Иногда самое лучшее воспитание в том и заключается, чтобы в природу ребенка не вмешиваться, а просто наблюдать. Даже теория такая есть, что в человеке все уже при рождении заложено, не надо туда со своим уставом. Человек сам рождается, сам растет и воспроизводит в натуре заложенный в нем ресурс, и сам за себя отвечает, ни на кого вину за плохое воспитание не перекладывая. И умирает тоже сам.

– Варюш, а ты на работу не опоздаешь? Сидишь, задумалась. О чем задумалась-то?

– О том, какая ты у меня замечательная, мам. И как я тебя сильно люблю.

– И я тебя, Варенька.

– Мам, все будет хорошо, поверь. Ты привыкнешь. Я же не в другой город уезжаю. Я все равно буду рядом.

– Да, Варенька, да.

– Не будешь больше плакать?

– Нет, не буду.

– Ну, тогда я побежала? А то и впрямь опоздаю!

– Беги, доченька. Счастливого дня!

Выскочив из подъезда, Варя достала мобильник, на ходу кликнула Гошин номер. Он ответил в ту же секунду:

– Привет, невеста… Я звонил, ты почему не ответила?

– Да с мамой проблемы!

– А, понятно. В нашем колхозе тоже аналогичный случай. Анекдот такой есть, знаешь?

– Не-а.

– Ладно, вечером напомни, я расскажу. Как мы, кстати, вечером? Я подскочу за тобой на работу?

– Давай… Гош, надо нам с мамами что-то делать. Так же нельзя. Моя вон тоже наотрез отказалась с твоей знакомиться. Как ты говоришь, в нашем колхозе аналогичный случай. Надо какой-то выход искать.

– А зачем? Они имеют право выбора. Не хотят, и не надо. Меня даже забавляет, что у двух разных женщин такие одинаковые капризы.

– Нет, это не капризы, Гош. Ты не понимаешь.

– Ладно, вечером эту нежную тему и обсудим. Я уже соскучился, Варь, очень хочу тебя видеть. И вечером я тебя не отпущу, ко мне поедем. То есть к нам. Ну, на ту квартиру, где мы жить будем. А может, с работы пораньше слиняешь, а?

– Попробую… Вроде сегодня дел не так много. Я тоже очень соскучилась, Гош. Я тебе перезвоню чуть позже, ладно? Доложу обстановку. Может, и впрямь убегу.

Ей удалось убежать перед обеденным перерывом, выдав легкий насморк за начинающийся грипп. Шеф испугался, что зараза перекинется на весь офис, махнул рукой – иди, мол, отлеживайся, и чтоб завтра пришла здоровой, долго болеть некогда! Терпеть не мог, когда сотрудники выпадали из строя. А тех, кто часто хворал, мог и под зад коленом пнуть, несмотря на заслуги и рвение.

Гоша ждал ее в тихом переулке за зданием офиса – конспирацию соблюдал. Плюхнулась на переднее сиденье, обвила его шею руками, взвизгнула радостно – и впрямь страшно соскучилась! Да за такую радость можно хоть чем пожертвовать, и недовольством шефа, и отложенными на потом делами, и даже под зад коленом стерпеть можно, если бы до этого дело дошло! Подумаешь, работа… Работу всегда можно найти, а любовь – вещица хрупкая, ее все время надо радостной эмоцией поддерживать, чтобы окрепла, в силу вошла. Даже и взвизгнуть можно, не сдерживая себя. Тем более Гоше нравится. Вон, поплыл в довольной улыбке.

Пока они с упоением целовались, гонимые ветром листья скользили по ветровому стеклу, будто пытались прикрыть влюбленных от людского глаза. Берегли, наверное. Еще бы. Такие сцены чаще весной случаются, это весна – время любви. А осень – грустное по всем канонам время. Только у них все вышло наоборот. Еще весной они не знали друг друга, были каждый сам по себе. Ангел в июне их друг к другу привел… И вот сентябрь! И любовь! И семья! И ничего, что мало знают друг друга! Кому какое дело, сколько они друг друга знают? Хватит им и того, что они друг друга чувствуют. А со знанием потом разобраться можно, по ходу дела. Да и не определяет знание сути любви.

– Гош, давай уедем отсюда, а? – выпутавшись из его объятий и воровато оглядываясь по сторонам, быстро проговорила Варя. – Боюсь, наши меня застукают. Я ж больной притворилась, нехорошо получится.

– А куда поедем? Квартиру смотреть или обедать?

– Ой, да, да, обедать! Я ужасно голодная! И утром не завтракала, только кофе выпила.

– Тогда в нашу любимую кафешку?

– Ага…

Гоша завел машину, тронулся с места. Осень крадучись побежала за ними, норовя бросить последнюю охапку желтизны вслед. Чудесной сухой желтизны, пронзенной солнечным светом и хрупко шелестящей, и горестно невостребованной в своем последнем отчаянии.

– Ужасно люблю осень, – тихо проговорила Варя, глядя в окно. – Мы всегда с мамой осенью в парке гуляем. А нынче она без меня и не ходит, бедная. Все дома сидит.

– У нее что, подруг нет?

– Да как-то не образовалось. Она у меня неправильная в этом смысле.

– Необщительная, что ли?

– Нет, не то… Наоборот, слишком открытая для общения, я бы сказала, наотмашь. То есть агрессивно-наивная. Сразу начинает про себя все рассказывать, стихи читать взахлеб. А таких людей боятся, с ними не дружат. Но в принципе она очень интересный человек. Читает много, классику в основном. И стихи… Сразу предупреждаю – не просто тебе будет с тещей, Гош.

– Да ладно, не пугай. Между прочим, у моей мамы тоже подруг немного. Но причина другая – она, наоборот, очень закрытая, очень… Вся в себе, редко кого близко подпустит. Хотя внешне – сама любезность и обаяние!

– Да, я уже поняла.

Они замолчали, одновременно вздохнув.

А город буйствовал осенью, слепил глаза мягким солнцем. На бульваре жгли листья, и в салон машины проник запах дыма, горьковатый и немного терпкий на вкус. А еще, пока ехали вдоль бульвара, листья бросались на ветровое стекло с отчаянием обреченных, будто молили о помощи.

– Странный нынче сентябрь, теплый и сухой, ни одного дождя не было, – тихо произнесла Варя.

– Так бабье лето вроде? – пожал плечами Гоша. – Так и должно быть?

– Ну да! В прошлый год весь сентябрь был холодным и дождливым! У нас еще шеф, помню, глупо шутил – какие, мол, бабы, такое и лето!

– А он что, женоненавистник?

– Да я бы не сказала…

– Пристает?

– А ты что, ревновать меня собираешься?

– Конечно. Я предполагаю, что я ужасно ревнивый.

– Предполагаешь?

– Ну да…

– А раньше никого не ревновал, что ли?

– Так я раньше и тебя не знал…

Они переглянулись, обменялись понимающими улыбками. Вдруг Варя чуть подпрыгнула на сиденье, заговорила быстро, указывая куда-то пальцем:

– Ой, давай вон там остановимся, у парка! Смотри, там столики стоят прямо на улице! Под липами. Не поедем в нашу кафешку, я здесь хочу. Смотри, как красиво! Хочу посидеть под липами!

– Ну под липами так под липами, как скажешь, – кивнул Гоша. – Сейчас припаркуемся где-нибудь.

Местечко оказалось и впрямь до одури романтичным. Несколько столиков было вынесено с крытой веранды на полянку, под липы, и сидящие за столиками люди выглядели скорее персонажами со старых открыток или любительских акварельных зарисовок. Грубые мазки желтизны – переплетенные над головами ветки лип, красное с белым – клетчатые скатерти на столах. Добавить к этому неуловимый цвет осенней травы на полянке – блекло-зеленый с явными проплешинами серого жухлого, и последний, последний мазок добавить – кусок неба в прорехе веток и улетающие в прореху листья… Красиво. Картинка состоялась. Можно отойти на два шага, полюбоваться.

Сели за столик, Варя поискала глазами официанта, сглотнула слюну.

– Есть хочу! Мяса с кровью хочу! И пива в большой кружке!

– Ух ты… Не пугай меня, Варь.

– А ты боишься, да? Бойся меня, бойся! Когда мне хорошо, я всегда мяса с кровью хочу. И пива. Такие вот низменные вкусы, признаюсь!

– А я с друзьями люблю на рыбалку ездить, уху варить. Сугубо мужской компанией, сразу предупреждаю.

– Да на здоровье… Было бы хуже, если бы ты меня предупреждал относительно сугубо женской компании.

– Хм…

– Вот тебе и хм! А мы ведь и впрямь очень мало друг о друге знаем. Тебя это не смущает, Гош?

– Не-а. Нисколько. Сама ж говорила, что ангелу довериться надо. Он знает, кого с кем свести.

– Ну да… Нет, мы сегодня есть будем или нет, в конце концов? Такой день прекрасный, такая осень, а я сижу голодная! Зачем они портят мне праздник?

– Да не ворчи… Вон уже осенняя фея к нам идет, сейчас заказ примет. Праздник продолжается, танцуют все!

Улыбчивая официантка приняла у них заказ, обещала обслужить быстро. Варя поставила локти на стол, сложила подбородок в ковшик ладоней, долго глядела Гоше в глаза. Потом произнесла тихо:

– Как хорошо, правда? У меня такая легкость внутри… И еще такое чувство… Такое… Будто всегда так будет.

– Но ведь всегда так не будет, Варь… Листья облетят, пойдет дождь… А нам все равно будет хорошо. Потому что мы оба с тобой ужасно легкомысленные особи.

– Мы? Легкомысленные? Это почему же?

– Хм, почему?.. Потому что легко и счастливо мыслим, вот почему! К примеру, говорим о чем угодно, только не о предстоящем событии. А оно ведь грядет, событие-то. Надо на нем как-то серьезно сосредоточиться. Постараться хотя бы.

– Это ты о походе в загс, что ли?

– Ну да.

– И чего о нем говорить? В пятницу пойдем, заявление оставим, через два месяца распишемся, и все. Подумаешь, делов-то.

– А как мы будем отмечать это событие?

– Да никак! – небрежно махнула рукой Варя. – Чего там отмечать!

– Погоди, я не понял?.. Как это – чего отмечать? Что, совсем не будем? Даже в узком кругу?

– Ну, как бы тебе объяснить?.. Вот этот момент сейчас – осень, столик под липами, солнце сквозь желтые листья, мы с тобой счастливые… Этот момент да, можно отметить. Мы его всегда будем помнить, я думаю. Потому что он настоящий. А зачем отмечать формальность? Да и сам по себе загс – достаточно противная конторка. Я даже представляю себе, как мы заявление пишем, как тетка с бюстом нам допрос устраивает с пристрастием. Потом выйдем от нее, словно пристыженные. Интересно, почему в загсах такие важные тетки сидят, а? Будто им денег все кругом должны и не отдают.

– Чего ты к тетке привязалась? Ну тетка и тетка… Это не тетка такая, это служба у нее такая. Думаешь, легко каждый день в десятки чужих счастливых лиц глядеть? Она ж завидует, наверное. Обрастает завистью, как панцирем. И ведь никому в голову не приходит на это место мужика посадить!

– Точно! Мужик бы лучше смотрелся. Колоритнее.

– Так я не понял, Варь… Значит, предлагаешь совсем не отмечать?

– Ну почему?.. Если родственники наше мероприятие отвергают, можно, например, в клуб завалиться с друзьями. Или на пикник поехать. Можно на дачу к моим друзьям… Вариантов много, Гош.

– Да я, собственно, не о том… Мне просто интересно… Ты разве белое платье не хочешь? Такое событие?.. Я думал, все женщины хотят.

– А я не хочу.

– Почему?

– Не знаю. Думаю, это у меня внутренний протест к атрибутике. Атрибуты – они ж наоборот, всегда от главного отвлекают.

– А что главное?

– А то ты не знаешь!

– Ну, скажи, пожалуйста…

– Главное то, что мы будем друг другу мужем и женой. То есть мы настолько доверились этому обстоятельству, что закрепили его походом к торжественной тетке. Мы выбрали этот путь, потому что честно хотим быть вместе и вместе растить наших детей… Разве этого мало, Гоша? И ты хочешь опошлить это доверие какими-то атрибутами?

– Уже не хочу. Должен сказать, что ты бываешь весьма убедительна в доводах.

– Ну я ж юрист все-таки. Мне положено. Ух ты, мясо несут… И пиво… Ура! Все-таки есть счастье в жизни…

Гоша смотрел на Варю, чувствуя, как внутри все плавится от нежности. Все, все ему в ней нравилось! Как она ест, как неуклюже подносит ко рту тяжелую кружку с пивом, как верхняя губа окунается в пенную шапку… Может, некрасиво со стороны, а ему – нравится. Скоро она будет его женой. А он ей мужем. Они оба доверились этому обстоятельству. И похоже, она никогда не даст ему заскучать.

Когда пообедали и улыбчивая официантка унесла папочку с вложенными в нее купюрами, он произнес решительно:

– Ну что, поехали?

– Куда?

– Как это – куда? Квартиру смотреть! Мы же вчера еще хотели!

– Слушай… А чего ты мне раньше эту квартиру не показывал, а? Все по каким-то чужим дачам возил… Боялся, что я запрошусь за тебя замуж, прельстившись наличием у тебя квартиры?

– Нет. Просто я не хотел туда. Это трудно объяснить, но… Будто мне стыдно было.

– Перед кем стыдно? Перед теткой, которая умерла?

– Ну да… У меня такое чувство, будто я ее обманул. Или нет, не так. Мне трудно принять это великодушие, вот в чем дело. И стыдно. Я ведь ничего для тетки не сделал, когда она жива была. Вообще про нее забыл… Да, памятник ей поставил. Но что – памятник? Скажи, Варь, я сейчас глупости говорю, да? Смешно выгляжу? Сидит здоровый детина, пеплом голову себе посыпает, вместо того, чтобы свалившемуся наследству радоваться.

– Не знаю. И впрямь немного достоевщиной попахивает. Но я тебя понимаю, я бы тоже, наверное… Да, в этом что-то есть, понимаю. И ты вовсе не смешон и не глупо выглядишь, наоборот, я тебя еще больше уважать и любить стала. И еще… Если тебе не комфортно, может, и сейчас не поедем?

– Нет, мы поедем. Надо эту неловкость преодолеть. Если тетушка так решила, надо ее решение уважать. Поедем…

– Господи, Гош! Какие же мы с тобой оба впечатлительные! Как жить-то будем?

– Да как?.. Впечатляться и жить. Жить и впечатляться. Как все, так и мы.

– Ладно, поехали. Далеко?

– Нет, тут рядом.

Он подвез ее к подъезду старого дома в центре города, серой оштукатуренной пятиэтажке-хрущевке. Варя вышла из машины, огляделась. Двор был тоже старый, уютно заросший кустами сирени и шиповника, с неизменными тополями и облупленными скамейками у подъездов. Странно, что на скамейках бабушек не было. Вымерли все, что ли?

– Пойдем… – мотнул головой Гоша, открывая дверь подъезда.

И резво зашагал по лестнице на третий этаж. Варя робко поднималась сзади след в след, чуть поеживаясь. Всегда чувствовала себя неловко на незнакомой территории, да еще такой, пропитанной чужими запахами. От одной двери несло тушеными овощами с чесноком, от другой – жареной пригорелой картошкой… Так и казалось, что одна из дверей вдруг откроется и сердитый голос произнесет резко – ты кто такая, зачем пришла?

Зачем, зачем?.. Замуж выходить, вот зачем. За любимого мужчину, между прочим. Скоро и наши запахи жизнедеятельности вольются в общую какофонию, дайте срок. У меня тоже часто картошка пригорает…

Квартира и впрямь оказалась убитой, пахла пылью и жалкими ошметками чужого быта. Человек ушел, а неприкаянные ошметки остались. Вот стоптанная тапочка посреди прихожей, почему-то одна. Жалкие пластиковые висюльки в кухонном проеме тревожно дрогнули от сквозняка. И сама кухня с розовым гарнитуром в цветочек, розовым плафоном с кружавчиками, наверное, уютная когда-то, теперь казалась нелепой, как старушка в детской пижамке.

Гоша шагнул к окну, распахнул его настежь. И сразу стало уютнее, будто осень с желтыми тополями ввалилась гурьбой в необжитое пространство, заполнила его ветром, шумом листвы и криками детворы с деткой площадки.

Варя тоже подошла к окну, проговорила тихо:

– А знаешь, здесь ничего. Энергетика хорошая. И окна во двор – тоже хорошо.

– А мне везде с тобой хорошо, где бы ни было, – обнимая ее сзади за плечи и притягивая к себе, нежно пробормотал Гоша. – Я хочу жить с тобой, хочу от тебя детей… И чтобы я с коляской гулял, пока ты обед готовишь. Во-о-он в той аллейке, видишь?

– Вижу…

– И чтобы ты ругала меня, когда я хлеб забуду купить.

– Ага. А еще – когда мусор забудешь вынести. Сама-то я всегда забываю…

И оба замолчали, наслаждаясь минутой счастья. Варя улыбалась, чуть покачиваясь в его руках.

– Странная все-таки штука жизнь… – тихо произнес Гоша ей в ухо. – И почему нам все это надо, а?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, банальщину эту… Обед, хлеб, общее мусорное ведро… А ведь надо, черт побери. Надо. Хоть убей. Почему?

– Это природа, Гош. Все рано или поздно к этому приходят, даже самые на моде взаимоотношений полов продвинутые. Всякие там пикаперы и чайлд-фри… А если не приходят, потом страшно жалеют.

– О чем? О мусорном ведре?

– Нет. О необходимых человеческой природе привязанностях. О семье. О любви. О детях. И о мусорном ведре, как бы это нелепо ни звучало.

– Да, ты права, наверное. Да, все это хорошо, но… Что с мамами будем делать? Оставим на самотек? Если оставим, тоже вроде неправильно…

– Не знаю, Гош. Проблема.

– Давай будем думать, как ее решать. Надо мягко как-то, хитренько, даже артистически. Надо как-то вместе их свести, будто бы невзначай. Без нашего участия.

– А как?

– Может, путевки им в один пансионат купим? А что, хорошая идея. И чтобы в один и тот же двухместный номер. Ты своей маме путевку подаришь, я – своей. Вроде того – заботу об их здоровье проявляем.

– А потом? Когда они узнают?

– Ну потом – это потом… Победителей не судят. И вообще, они к тому времени уже подружатся и общий язык найдут. Знаешь, как бывает на отдыхе? Совместные вечера, совместные прогулки, жизненные откровения, то да се… Многие женщины из отпуска такое приятельство привозят. Потом созваниваются, даже в гости друг к другу ходят. Не знаю, как у твоей, а у моей мамы была пара-тройка таких приятельниц. Мне кажется, отличная идея!

– Да, ты прав, пожалуй. Сейчас за городом хорошо… Осень буйствует, воздух вкусный… Красота, сплошная поэзия! Только путевки надо хорошие найти, с приличным проживанием и питанием. И привезти их надо туда по отдельности, чтобы не догадались о нашем коварстве. И пансионат пусть подальше от города будет, чтоб не сбежали. Пожалуй, я сама этим займусь, у меня знакомая в подобной фирме работает, она хороший пансионат подберет.

– Ага, займись. А я все оплачу. Мне для мамы и для будущей тещи ничего не жалко.

– Да уж, хорошо мы придумали… Если гора не идет к Магомету… Ой, не знаю я, что из этого выйдет!

– Что выйдет, то и выйдет, под лежачий камень вода не течет. Не переживай, нормально выйдет! Все, решили, больше к этой теме не возвращаемся! Пойдем квартиру смотреть! Там еще две комнаты…

Одна комната для рядовой хрущевки была относительно большая, хоть и неудобно вытянутая в длину, другая совсем клетушка, в которую помещались только узкая кровать и тумбочка. Гоша деловито постучал по межкомнатной перегородке, пробурчал что-то себе под нос.

– Что? – обернулась к нему Варя.

– Переделаем все здесь, говорю, перестроим! Спальню нормальную запланируем…

– А всю эту старую мебель куда? И все эти коврики, скатерти?..

– Выбросим. Куда еще эту рухлядь?

– Жалко. Пришли, называется, распорядились. А ведь ей все это дорого было. Вот так живешь и не знаешь, что придет кто-нибудь потом… А ты раньше сюда приходил, когда тетка жива была?

– Нет. Тетя Люда сама к нам приходила. Бабушка как старшая сестра для нее большим авторитетом была и потому не особо с ней церемонилась. Да она ни с кем особо не церемонилась. О, смотри, что я нашел! Альбомы с репродукциями, шикарные издания, старые еще! Сальвадор Дали, Дюрер, Гоген… О, Ван Гог! А вот еще избранное Третьяковки… Да тут целое богатство, Варь! Не знал, что тетя Люда живописью увлекалась.

– Да, по всему видно, что она женщина духовная была, материальное ее мало привлекало. Поэтому и энергетика здесь хорошая, несмотря на некоторую неловкость ощущений… А она здесь умерла, в квартире?

– Нет, в больнице. Не бойся.

– А я и не боюсь… Я думаю, если бы твоя тетя Люда жива была, мы бы с ней подружились. И с мамой бы моей она подружилась… Нет, я не боюсь. Нисколько. Мне просто привыкнуть надо.

– Так, может, сразу здесь и останемся?

– В каком смысле?

– Да в прямом! Утром отсюда на работу поедем, завтра с работы сюда вернемся! Сама же говоришь, надо привыкать!

– Ой, я не знаю, Гош… А как же зубные щетки, например… Или постельное белье…

– Да не проблема! Торговый центр через дорогу, сходим и все купим! Теперь это наш дом, Варь. Представляешь, наш дом!

– Ладно, уговорил. Я только маме позвоню, хорошо? Скажу, чтобы меня не ждала, а то она волноваться будет.

– Давай. И я своей мамочке тоже позвоню. Наверняка спать не будет…

Они разошлись с мобильниками по разным углам, не сговариваясь. Варя ушла на кухню, а Гоша встал у окна в маленькой спаленке. Варя закончила разговор первой, невольно подслушав Гошино виноватое бубуканье в трубку:

– Мам, ну зачем ты так?.. Да приемлемо здесь, вполне нормальная квартира. Ну да, с ней. Да, просто позвонил, чтобы предупредить. Как зачем? Чтобы не волновалась. Ну ладно, мам, все! Прекрати! Опять понесло тебя! Все, пока…

Закончил разговор, начал досадливо просовывать телефон в нагрудный карман рубашки. Варя стояла в проеме двери, смотрела на него с грустью, потом произнесла тихо:

– А знаешь, Гош, о чем я сейчас подумала? У нас с тобой почти одинаковые интонации были, когда мы с мамами разговаривали. Виноватые какие-то, будто мы заранее лжем, будто отпрашиваемся, как школьники, ночевать не дома, а у друзей и подружек. Смешно, наверное, со стороны. Взрослые вроде люди… Что это, Гош? Плохая привычка из детства?

– Нет. Просто мы их любим и не хотим огорчать.

– Но ведь уже огорчили. Не хотим огорчать, но все равно огорчаем. Неужели для всех матерей взрослые дети – одно сплошное огорчение? Взяли и заделались взрослыми, как посмели, заразы такие? И мы не исключение. Были рядом – и ушли…

– А что делать? Все равно рано или поздно пришлось бы отрываться. Хоть и с кровью, а надо. Сами виноваты – затянули процесс… А теперь это уже хирургическое вмешательство, без боли и крови не обойдешься.

– А может, все-таки обойдемся?

– Нет. Инфантильность – штука прилипчивая и живучая, как вредная бацилла, ей ни одного шанса оставлять нельзя. Даже самого маленького компромисса.

– Но я не считаю себя инфантильной, просто мне маму жалко. А вот ты – да. Ты инфантильный немного.

– Кто?! Я инфантильный? – нарочито гневливо пошел на нее Гоша. – Ах ты бессовестная девчонка! А ну иди сюда! Сейчас я тебе покажу, кто из нас инфантильный!

Варя только взвизгнула счастливо, оказавшись в его объятиях. Потом вдруг напряглась, прошептала испуганно Гоше в ухо:

– Слушай, он смотрит…

– Кто? – удивленно спросил Гоша, проследив за ее взглядом.

С портрета на стене на них смотрел Сергей Есенин. Любимый поэт тети Люды. И моментально в голове Гоши пронеслась картинка из детства… Тетя Люда, маленькая девочка-женщина с наивными восторженными глазами, читает с пафосом, чуть подвывая на концах есенинских строчек: «Шаганэ ты моя, Шаганэ! Оттого, что я с севера, что ли! Я готов рассказать тебе, поле!..»

Наверное, она тогда на Беллу Ахмадулину хотела быть похожей. А получалось смешно. Бедная, бедная тетя Люда. Поэзию любила. Лирику. А в обычной жизни места для лирики так и не нашлось…

* * *

– …В пансионат? С чего вдруг? Это что, твоя сыновняя забота о матери зачесалась, так надо понимать?

– Ага. Зачесалась. Будем считать, что я к тебе подлизываюсь. Представляешь, как сейчас в лесу хорошо? Осень, листья… М-м-м, красота… И погоду на две недели хорошую обещают.

– А путевка на две недели?

– Ага.

– Ничего себе, щедрость…

– Ага. Мне для любимой мамочки ничего не жалко.

– Да я не выдержу две недели! Это долго!

– Ничего, выдержишь. Отдохнешь, нагуляешься, свежим воздухом подышишь, приедешь как новенькая.

– А ты без меня, значит, жениться будешь?

– Нет, не успею еще. Тем более ты ж все равно не хотела участия принимать!

– Я и сейчас не хочу.

– Ну вот видишь.

– Да что – видишь! Будто я не знаю, чем все это кончится! Не подходит тебе эта девушка, я-то прекрасно понимаю! А ты влюблен и слеп, как осел! Неужели ты и впрямь думаешь, что я банально ревную и не хочу тебя отпускать? Нет, мой дорогой, материнское сердце никогда не ошибается!

– Мам… Не начинай, а? Во-первых, ты повторяешься. Во-вторых, ты говоришь сейчас противными штампами. В-третьих, голос у тебя ужасно противный. Ты сама-то себя слышишь? Ради бога, давай закроем тему, иначе опять поссоримся.

– Что значит – опять? Мы вроде не ссорились. Я просто высказала свое мнение, и все. А что касается твоих матримониальных событий… Не знаю, как это все называется, ну, когда надо знакомиться с родственниками невесты… Здесь моего трогательного участия не будет. От этого избавь.

– Хорошо, избавляю. Твое право. Видишь, даже путевку купил, чтобы повод был для избавления.

– Быстро сообразил, однако.

– А ты хочешь, чтобы я тебя умолял-таки трогательно поучаствовать? Да будто я твоего характера не знаю, Мамьюль! Чем больше тебя умоляешь, тем больше ты в позу встаешь! Знаем, проходили… Это у тебя от одиночества такая вредность-броня образовалась, наверное.

– Не хами.

– Я не хамлю. Наоборот, сочувствую и понимаю. Знаешь, если я с тебя пример возьму и тоже в дурацкую позу встану… Тогда уж вообще будет полный атас…

– Ах, какой у меня мудрый сын! Как он все понимает и сочувствует своей матери! Посмотрите на него! И в кого такой уродился?

– Ты говорила, в отца…

Они замолчали, одновременно повернув головы к большому портрету на стене. Красавец с портрета улыбался им белозубо и беззаботно, синие глаза светились веселым прищуром. Казалось, вот-вот рассмеется им в лица. А еще почему-то казалось, что через беззаботность и счастливый вид проскальзывает некоторое недоумение – не понимаю, мол, я ваших проблем, ребята… Хоть и дорогие вы мне люди, сын и любимая женщина, но все равно – не понимаю…

– Так ты поедешь в пансионат, мам? – тихо спросил Гоша, не отрывая взгляда от отцовской улыбки.

– Поеду… – так же тихо ответила Юля, вздохнув. – Не могу же я пренебречь сыновней заботой. Да мне и впрямь не помешает свежим воздухом подышать, в себя прийти от твоих новостей… Я думаю, меня на работе отпустят. Правда, придется без содержания отпуск брать, внеплановый.

– Да черт с ним, лишь бы дали.

– Дадут… Придумаю что-нибудь. Я никогда не брала внеплановый отпуск. А номер в пансионате одноместный?

– Нет. Двухместный. Одноместных не было.

– Ну хорошо. Вдвоем даже веселее. Лишь бы соседка адекватная попалась! Надеюсь, мне повезет.

– Конечно, повезет, мам. Я тоже очень надеюсь.

Гоша опустил глаза, отвел их в сторону, чуть прикусил губу. Юля глянула на него с удивлением – довольно странная, несвойственная ее сыну мимика, девчачья какая-то… Но удивление тут же и ушло, сменившись нахлынувшей вдруг душевной удовлетворенностью – все-таки приятно, черт возьми, когда о тебе сын заботится! Хоть и напоследок, пусть… Может, это вообще последняя проявленная забота о матери? Хотя потом обратно приползет, это ж очевидно. Прибитый семейной жизнью, издерганный… Но это же будет – потом! А пока… Пока пусть будет так, как есть.

Шагнув к Гоше, встала на цыпочки, чмокнула его в щеку. Протянула ладонь, стерла следы помады, проговорила тихо:

– Спасибо, сынок.

* * *

– …Спасибо, доченька, конечно… Вот обрадовала, так обрадовала! И не столько путевкой в пансионат, сколько проявленной заботой! Какая же ты у меня добрая душа, доченька…

– Да ладно, мам. Пустяки. Съездишь, отдохнешь, свежим воздухом подышишь.

– Ой, я уже представила себе… Сижу на скамье, смотрю, как листья с деревьев осыпаются… Буду Цветаеву читать… Ах, прелесть какая! Книжек с собой наберу, буду по лесу гулять! Читать и гулять, читать и гулять! А номер одноместный, да?

– Нет, мамочка, двухместный. Одноместных не было.

– Ну, это ничего страшного. Лишь бы соседка душевная попалась, вдвоем даже веселее. Буду ей стихи читать.

– Знаешь, мам… Ты осторожнее со стихами, ладно? Не увлекайся особо. Осторожнее, мам, осторожнее.

– Что значит – осторожнее?

– Ну без фанатизма, что ли. Есть люди, которые вполне нормально себя чувствуют без ежедневной поэзии. Ты спрашивай, нужны ли соседке стихи, ладно? Может, она элементарно спать хочет? Ну и вообще, подстраивайся к ней как-то. К ее настроениям. А то знаю я тебя! Запоешь, как глухарь на токовище, не остановишь!

– Хорошо, Варенька. Я учту. Только все равно не понимаю, хоть убей, как может не нравиться Цветаева? Или Ахматова, например? Неужели такое возможно?

– Мам, все люди разные. Один любит арбуз, а другой свиной хрящик. Не надо пропускать людей через свое восприятие мира.

– Хм, интересно. А стихи ты к чему относишь, к арбузу или к свиному хрящику? Ладно, шучу, шучу! Не смотри на меня так сердито.

– Да я и не смотрю… Я о своем думаю. Тем более чего мне на тебя сердиться?

Голова у Вари и впрямь была занята другими мыслями, немного тревожными. Закопошились вдруг сомнения – правильно ли они с Гошей сделали, решив столкнуть двух совершенно разных женщин в одном общем пространстве? И ладно бы чужих женщин… Это ведь их матери. Как-то оно все получится… С одной стороны, то есть технически, вроде бы все предусмотрели. Гоша везет свою маму в пансионат рано утром на машине, а она свою в этот же день, но позже, на послеобеденной электричке. Вроде никто ни с кем не сталкивается, инкогнито соблюдено. А там… Там уже будь что будет. Или победителей не судят, или виновных расстреливают. Но хочется все-таки надеяться на лучшее. В конце концов, мама же не монстр какой-нибудь… Ну, стихи. Почитает и перестанет. В конце концов, она собеседник интересный, может вполне забавно спорить и философствовать на любые темы. И в остальном наивна и безобидна, как дитя.

– А в лесу как сейчас хорошо, наверное! – восторженно бормотала Люба, помешивая ложкой в чашке с горячим чаем. – Листья под ногами шуршат… Ветер осенние паутинки гоняет… А речка там есть, Варенька?

– По-моему, речки нет, но есть большой пруд.

– С лодочками?

– Наверное.

– Ах, прелесть какая. Непременно на лодочке прокачусь! Сто лет не каталась на лодочке!

– Да, мам, конечно. Я даже тебе завидую.

– А может, со мной поедешь? Тебе тоже не мешало бы отдохнуть, вон какая бледненькая!

– Мам, ты же знаешь, я не могу.

– Ах да, ты же замуж выходишь… А ты что, именно поэтому отправляешь меня в пансионат, да? Я приеду, а тебя здесь уже не будет?! Чтобы я таким образом привыкла к новому для себя жизненному обстоятельству?

– Мам… Не начинай, а?

– Да, да… И все-таки это как-то неправильно… Да, именно с моей стороны неправильно. Дочка замуж выходит, а я… Как последняя эгоистка, сбегаю в пансионат…

– Мам, ты не сбегаешь. Это я тебя туда отправляю. Все нормально, отдыхай спокойно, без паники и чувства вины. Оставь это все там, в осеннем лесу. Приедешь отдохнувшая, поздоровевшая, с новыми душевными силами!

– Одна… В пустую квартиру…

– Ма-а-ам!..

– Все, доченька, все, больше не буду! Прости… А как ты думаешь, одежды много с собой надо брать? И какую одежду брать, нарядную или спортивную?

– Бери всякую, мам.

– А можно я твое красное платьице возьму, все равно ты его не носишь!

– Какое платьице?

– Которое давно в шкафу висит. Трикотажное, модненькое такое… Ты говорила, оно тебе велико. Висит и висит без дела.

– Ой, не помню я никакое красное платьице! Да бери что хочешь, мам, чего спрашиваешь? Лишь бы все с твоим отдыхом получилось!

– А что может не получиться?

– Нет, нет, это я так… Все получится, не волнуйся. Я сама тебя в пансионат отвезу, ладно? На электричке.

* * *

Утром в день отъезда в пансионат Юля поднялась в хорошем настроении. Представила, как за городом хорошо, и улыбнулась своему отражению в зеркале ванной. Впервые, наверное, за эти дни. На завтрак приготовила любимые Гошины сырники. Он вышел на кухню сосредоточенный, глянул на нее исподлобья:

– Ты уже собралась? Через пятнадцать минут выезжаем.

– А чего такая спешка? Можно и позже, ты же с работы до обеда отпросился!

– Ну, у меня еще дела. Лучше пораньше, мам.

– Дай хоть позавтракать спокойно! Какой ты нервный стал в последнее время! А что дальше будет, Гош?

– Ладно, закрыли тему. Давай и впрямь поторопимся, иначе на выезде из города в пробке застрянем.

– Да ладно, ладно… Я готова, мне только одеться. Торопыга.

Из города выехали быстро. Гоша поддал газу, и у Юли, как всегда, захватило дух от быстрой езды. Казалось, изнемогающие в осеннем буйстве деревья вдоль дороги слились в одну желто-красно-багряную полосу, и музыка из радиоприемника звучала разрывающими душу гитарными аккордами. Никогда она не понимала, что Гоша находит в роке. Все эти «Мановары» и «Назареты», «Металлики» и «Рамштайны»… Не понимала, но вкусовые пристрастия сына уважала и, когда сидела с ним рядом в машине, молча терпела это безобразие. Он же ее везет, а не она его. Вот если б наоборот…

Когда свернули с трассы на проселочную дорогу, Гошина лихость сама собой поубавилась. Казалось, и деревья подступили поближе, рисуясь в утреннем солнце желтизной и багрянцем. И ветер в окно подул вкусный и терпкий, с нотой грибных прелых запахов. Сентябрьский день только разгорался во всей красе…

Поднялись на взгорок, и глазу открылась уютная территория пансионата с одинаковыми зданиями корпусов, будто сбегающими стаей к большому пруду, опоясанному по кругу пешеходными дорожками.

– Смотри, вроде достаточно цивильно выглядит, – тихо прокомментировала увиденную картинку Юля. – Никакой тебе замшелости и заброшенности, даже газоны и кусты модно подстрижены. Пастораль!

– Ну так… – вскинул плечи Гоша, довольно улыбнувшись. – Чего ж я тебя в плохое место повезу?

Охранник у ворот улыбнулся им дружески, поднял руку, указывая в сторону главного корпуса. Остановились у белокаменного крыльца, вышли из машины. Одуряюще пахло настурциями из больших вазонов справа и слева и чем-то еще, аппетитно съестным. Похоже, яичницей с жареным луком.

Девушка на ресепшене тоже встретила их с улыбкой. Глянула в экран компьютера, без промедления выдала ключи.

– У вас третий корпус, номер на втором этаже, с балконом. В номере найдете всю нужную информацию – расписание работы столовой, лодочной станции, библиотеки, концертов… Если будут вопросы, приходите, все решим без промедления. Кстати, сегодня у нас будет скрипичный квартет из филармонии, очень рекомендую.

– Спасибо! – с улыбкой поблагодарила ее Юля, забирая ключи.

– Хорошего вам отдыха…

– Слышал? – слегка ткнула она Гошу локтем в бок, выходя на крыльцо. – Скрипичный квартет из филармонии! Вот где-где, а в филармонии я сто лет не была! Окультурюсь тут вся с головы до ног, растолстею на казенных харчах, в местной библиотеке олитературюсь… Будет тебе не мать, а мечта! Не узнаешь меня потом, добрая буду да покладистая!

– Ты и так у меня добрая, Мамьюль.

– Да ладно… Поздно подлизываться, сама про свою доброту все знаю, ага.

– Идем, я тебя до номера провожу.

– Идем…

Двухместный номер тоже оказался просторным, чисто убранным. И мебель была вполне современная, с покушениями на итальянский ширпотреб. Не модерн, конечно, но и на том спасибо. Главное, не постсоветская допотопная обстановка с лаковой полировкой, которую до сих пор можно встретить в других местах.

– А здесь ничего, вполне даже… – удовлетворенно огляделась Юля, присаживаясь на кровать. – Мне нравится, Гош.

– Я рад, мам.

Гоша озабоченно глянул на часы, охлопал себя по карманам в поисках мобильника.

– Ты что, уже опаздываешь? Но мы же рано приехали. Может, сходим, по лесу пройдемся? Тебе, кстати, не повредит, ты какой-то ты нервный сегодня с утра. А потом пообедаем вместе… А потом бы и поехал уже. Как тебе такой вариант?

– Нет, мам… А впрочем, не знаю… Я мобильник в машине забыл. Ты погоди, я сейчас до машины сбегаю, уточню кое-что…

– Ну сбегай. Уточни.

Она видела с балкона, как Гоша быстро дошел до машины, потом ходил вокруг нее кругами, прижимая к уху мобильник. Ага, дела у него. Понятно, какие дела. Наверное, этой своей звонит… Как ее… Варе. Докладывает, наверное, что от мамкиного бдительного ока избавился. Хотя какое там «око», сроду никакого «ока» не было. Нет, невозможно на это смотреть.

Развернулась, ушла с балкона, унося в себе нечаянную досаду. Прямо на ровном месте эта досада вспыхнула, будто спичку к сухому хворосту поднесли! Нет, не избавиться ей от этой досады, наверное… Хотя и надо бы. Надо, надо стараться, потому как неписаные законы материнской треклятой мудрости никто пока не отменял. И вообще… Может, он и не Варе звонил? Может, начальнику на работу?

– Ма-ам… Мам, иди сюда…

Вышла на зов, глянула вниз… Стоит под балконом. Улыбается.

– Спускайся, мам! И правда, пойдем, погуляем! Сто лет просто так по лесу не гулял! И к пруду спустимся, оглядим окрестности… А потом вместе пообедаем!

– Да? Но ты ж вроде торопился!

– Не… У меня время еще есть, как выяснилось.

– Надо же, какое счастье, сынок. Тебе разрешили немного с мамой побыть, да? Какая она у тебя добрая девочка, премногая ей благодарность…

– Ну, если ты хамить собралась, тогда я лучше уеду.

– Ладно, ладно… Иду! Сейчас, только переоденусь.

В лесу и впрямь было сказочно. Хотя это был не совсем лес, очень уж территория ухоженная, ни одной сухой коряги под ногами не попалось. В настоящем лесу так не бывает. Но если углубиться подальше… Да, там уже чащоба, заросли. Там и осень совсем другая. Не кружевная и нарядно праздничная, а суровая осень-старуха, знающая прекрасно, чем этот карнавал скоро закончится – голыми ветками под холодным дождем, вот чем. И настроение сразу испортилось, и неуютно стало, и повеяло холодной сыростью от еловых зарослей.

– Давай повернем обратно, а? Лучше до пруда дойдем, – позвала она Гошу, глядя на вьющиеся по ветру охапки желтых листьев. – Посмотрим, что там за пруд.

Вышли к воде, гладкой и зеленовато-мутной, постояли на берегу. Пахло тиной и рыбой и, как вдруг показалось Юле, немножко зеленой тоской. И ветер опять подул неприятный. Может, с непривычки после городского шума и суеты?.. Всегда бывает секунда неприятного ощущения от нового места, где предстоит провести довольно долгое время. Пока сознание смирится, обустроится в новом пространстве.

Вдали, на дорожке, показались две человеческие фигурки, довольно странные. Пригляделась – ого… Старушки бегут. То есть им кажется, что бегут, на самом деле слегка кандыбают пешей трусцой. Но – обе в шортах с лампасами и кроссовках, все, как положено. Наверняка здесь весь контингент такой… Трусцой кандыбающий. Тоска, тоска!

– Может, зря я сюда приехала, а, Гош? – озвучила Юля свою грустную мысль, глядя в небо. – Что я здесь буду делать целых две недели?

– Отдыхать, мам. Сама ж говорила, на работе устаешь, сил никаких не остается. Вот и набирайся сил, смотри, какая красота!.. Нет, я бы отдохнул тут недельку.

– Так оставайся и отдыхай, в чем дело?

Гоша не успел ей ответить – в кармане заверещал мобильник. Выхватил его молниеносным движением, прижал к уху и, как ей показалось, будто съежился весь, будто колпаком от нее укрылся. Был рядом сын – и нет рядом сына.

– Да, я понял, понял… Отлично. А ты? Ага… Где? Да, понял, понял… Да, я сейчас… Я быстро!

Поговорив, глянул на нее искоса, произнес делово и торопливо:

– Пойдем, мам… Мне ехать пора. Срочно.

– А чего вдруг? Ты же собирался со мной пообедать!

– Нет, не успеваю. Дела у меня, дела… Ну, идем быстрее.

Она проводила его до машины. По привычке потянулась поцеловать, но Гоша дернулся суетливо, заторопился, и поцелуй вышел тоже какой-то неуклюжий и смазанный. И опять нахлынуло то же чувство, что давеча на берегу: был рядом сын – и нет рядом сына… И пробежала холодная змейка внутри, нырнула от солнечного сплетения в самый низ живота, и горло сжалось глотком обиды.

А Гоша и не заметил ничего. Сел за руль, тут же сорвался с места, даже рукой на прощанье не махнул.

Вздохнула, побрела по аллее в сторону своего корпуса. Но в номер идти не хотелось. И в лес больше идти не хотелось. И к пруду. Зачем, зачем она сюда приехала? Сейчас бы рабочий день был в самой пиковой точке, и недосуг было бы грустные мысли в голове гонять. Повелась на сыновнюю заботливость! Ах, лес, ах, осень! Ах, свежий воздух! Ну вот он, воздух… Ешь его полными ложками… Хоть объешься. И что дальше?

А кстати, о ложках. Пообедать бы не мешало. Мысли мыслями, но здоровому аппетиту здоровой женщины даже грустные мысли не помеха. Тем более после прогулки по свежему воздуху… Тем более уже ветер несет со стороны столовой пряный душок чего-то остро-мясного! Может, на сытый желудок и праздная жизнь законной праздничной стороной заиграет? Ах, какой запах, ноги сами к нему ведут!

Кормили и впрямь недурно, хотя без особых изысков. А приманил Юлю запах сациви, как выяснилось. Дома она тоже часто готовила сациви – Гоша любил…

Вышла из столовой, почти смирившись с новыми обстоятельствами. Ладно, пусть будет отдых нежданный-негаданный, черт с ним. Долгий и крепкий сон, прогулки, еда от пуза. И пусть голова опустеет, пусть выветрятся из нее тоскливые досадные мысли. Надо еще спросить у девушки на ресепшене – может, у них тут косметолог есть?.. Или процедуры оздоровительные, или тренажерный зал?.. Чтобы уж убивать всех зайцев, разом из одной двустволки!

Подходя к своему корпусу, расслабленно подумала о том, как завалится спать после обеда. Для свежести лица очень полезен дневной сон… Бухнется в постель и сразу уснет…

Ага, не тут-то было. Сунула ключ в замочную скважину, а он не проходит. Значит, изнутри закрыто. Значит, подселили уже кого-то.

Постучала осторожно костяшками пальцев, прислушалась. Еще раз постучала. Ага, шлепают от балкона чьи-то тапки. Торопятся.

Дверь открылась так резко, что Юля не успела натянуть на лицо подобающую для знакомства приветливость. Зато выражение лица открывшей дверь женщины полностью компенсировало ее растерянность – таким оно было по-детски радостным, почти счастливым.

– Ой, извините, ради бога… Вы, наверное, долго стучали, да?

– Нет, не долго.

– Извините…

– Да что вы, пустяки какие! – сказала Юля.

– А я на балконе стояла и не слышала! Такой потрясающий вид с балкона, никак оторваться не могла! Я полчаса назад приехала, меня дочка привезла. Я обедать пошла, а она на станцию отправилась. Потом, после обеда, в номер поднялась. Такой вид с балкона! Лес какой! И пруд! Вы видели?

– Да, уже и погулять успела. Меня еще до обеда сын привез.

– Да что вы? И как там, в лесу?

– Обыкновенно, как… Осень, листья летят. Красиво, конечно. Меня, кстати, Юлей зовут. А вас?

– А меня – Любой. Очень, очень приятно познакомиться! Вы такая милая женщина! И такая красавица… Как с журнальной картинки! Или нет… Вы похожи знаете на кого? На Анну Каренину с иллюстраций художника Самохвалова! Выражение глаз у вас такое… Прекрасное и немного трагическое…

Юля слегка опешила от напора изысканных комплиментов, неловко пожала плечами. Наверное, в ответ полагается что-нибудь подобное выдать? Хотя… Чего там выдавать, даже и в голову никаких комплиментов не приходит. Слишком обыкновенная эта Люба. Маленькая, пухленькая, видно, что за собой не следит. Кожа на лице плохая, выдает возраст. И волосы тусклые. Даже следов косметики на лице нет. Ничего нет, кроме детской непосредственности да предложенного с ходу безмерного дружелюбия. Хотя спасибо ей, конечно, за комплимент, за Анну Каренину… Но тоже – перебор. Какая она Анна Каренина? Смешно.

– …И знаете, Юля, трагичность во взгляде вам очень идет! И вписывается в эту прекрасную осень… Ой, я вас, наверное, заговорила, да? Вы меня останавливайте, пожалуйста, когда надоем с болтовней, не стесняйтесь. Прямо с ходу и без церемоний, я не обижусь!

Люба улыбнулась так искренне, будто просила улыбкой, чтобы Юля ее остановила немедленно и без церемоний. А Юля опять слегка растерялась. Да, искренность явно неподдельная, но как-то ее непривычно много, тоже явный перебор. Видимо, у этой Любы со всеми эмоциями случается перебор. Даже неловко как-то – с чего бы ради? Впервые увиделись. И почему-то лезет и лезет в голову относительно соседки расхожая поговорка – заставь, мол, дурака богу молиться…

Да, не повезло. Выходит, придется целых две недели это дружелюбно навязчивое чудо терпеть. А с другой стороны – ну и что? Пусть себе лопочет над ухом, жалко, что ли? Было бы хуже, если бы на ее месте какая-нибудь хамка беспардонная оказалась. И потом – что ей, с этой Любой, детей крестить? Уедет и забудет… А пока надо расслабиться и получить удовольствие.

– Вы не будете против, Люба, если я лягу и немного посплю? Я утром очень рано поднялась.

– Ой, конечно, конечно… Ложитесь, отдыхайте! А я гулять отправлюсь, не буду вам мешать… Все, ушла, ушла! Отдыхайте!

Она и впрямь вылетела пулей за дверь, прихватив с вешалки куртку-ветровку. Такое осталось чувство, будто беднягу взашей вытолкали. Странная, странная женщина…

Растянувшись на кровати, Юля зевнула сладко, со вздохом, но успела подумать напоследок – надо будет потом глянуть на эти репродукции Самохвалова с Анной Карениной… Главное, фамилию не забыть… Самохвалов, Самохвалов… Придумала же эта Люба, заинтриговала прям.

Сон сморил ее в ту же секунду. Все-таки свежий воздух сделал свое дело, уставший организм торопливо воспользовался возможностью отключиться. Испугался, наверное, – вдруг хозяйка передумает отдыхать на свежем воздухе и побежит догонять свои переживания и обиды. Да еще и соседка ей не понравилась. Кто ее знает, эту хозяйку? Женщина себе на уме.

Проснулась Юля от странного звука – будто шлепнулось что-то на пол. Подняла голову от подушки, повернулась… И встретилась с испуганным взглядом Любы, сидящей на своей кровати.

– Ой, я вас разбудила, извините… Это книжка на пол упала! Я такая неуклюжая, вечно все из рук валится. Извините.

– Да бросьте извиняться, ничего страшного, – сонно пробормотала Юля, с удовольствием потягиваясь. – А который час, Люба, не подскажете?

– Так половина седьмого уже.

– Сколько?! Это что, я больше четырех часов проспала, выходит?

– Ну да… Я уж и нагуляться успела, сижу вот, книжку читаю, боюсь вас разбудить.

– Ну и зря. Надо было будить, не стесняться. И что я теперь ночью стану делать? Взяла и выдрыхлась. Надо, кстати, глянуть, что сегодня культурной программой предусмотрено. Надо же чем-то вечер занять.

– Ой, а я уже посмотрела! Там афишу вывесили – сегодня в кинозале будет чудесный фильм, одна из прекраснейших работ Николая Губенко!

– Это какой же?

– «Из жизни отдыхающих»…

– А! Ну понятно. Интересно, они что, специально тематику подбирали? Или это юмор такой? Не могли ничего старее выкопать? Еще бы «Броненосца «Потемкин» предложили, или «Чапаева»…

– Ну зачем вы так! Я, например, если вещь талантливо сделана, могу хоть десять раз ее смотреть. И книгу могу по десять раз перечитывать, если она талантливо написана.

– Нет, я не спорю, что вещь талантливая. Тем более муж-режиссер расстарался для жены-актрисы. Все понятно, о чем тут еще говорить.

– Ну зачем вы так?

– Как?

– Ну… Слишком просто, приземленно как-то.

– Хм… А если бы они были не муж с женой, а просто любовники, вас бы это больше устроило? Тогда не приземленно, а более высокохудожественно? А впрочем, не будем спорить… Пойдемте лучше на ужин, Люба.

– Да, идемте… Только я переоденусь, если позволите. Я ведь даже вещи разбирать не стала, боялась вас разбудить.

– Валяйте. А я пока в душ схожу…

В столовой они уселись за один стол, и Люба опять не удержала искреннего удивления, глядя в ее тарелку:

– Это что, весь ваш ужин, Юля? Несколько листиков салата, половина огурца и чашка зеленого чая?

– Ну да… Я давно приучила себя – после шести не есть. Железное правило.

– Это для фигуры, да? Ой, какая вы молодец. А на меня, наоборот, после шести зверский аппетит нападает. Да и железных правил я не люблю, я их боюсь почему-то. Вообще, я по природе ужасно, ужасно бесхарактерная! Если бы не дочка, не знаю, что бы со мной стало. Она и есть мой стержень и мой характер, и вся моя жизнь, и суть… Сама-то по себе я никто и ничего особенного из себя не представляю! Знаете, как в сказке… На дереве сундук, в сундуке утка, в утке яйцо, в яйце иголка, а в иголке – жизнь… А когда эту иголку вдруг ломают… И это так больно, вы себе представить не можете…

Юля вдруг увидела, как Любины глаза набухают быстрой слезой, и отвернулась к окну, тем самым, как ей казалось, проявляя тактичность. И одновременно испытывая прилив неприятного раздражения – не хватало еще жилеткой для этой Любы стать! Ей и самой расслабиться не мешает, а не нагружать себя чужими переживаниями!

Впрочем, Люба довольно быстро оправилась, когда начала уплетать за обе щеки жареного морского окуня, на вид весьма аппетитного. Юля даже позавидовала ей слегка… И даже попросила у самой себя разрешения – может, отступить от железных правил? Отпуск же… Свежий воздух… До завтрака еще далеко… Но тут же эта внутренняя «сама себя» на нее ногой и притопнула – молчи, ренегатка несчастная! Правило есть правило! Может, ты еще и пирожное с масляным кремом запросишь? Ага, щас…

– А пойдемте, Люба, после ужина в бар! – в пику «самой себе» предложила Юля, весело глядя на соседку. – Выпьем по бокалу шампанского за знакомство!

– Ой, я от шампанского совею.

– Хм… Это как Мюллер от коньяка? Помните, такой сериал был, тоже, кстати, талантливо сделанный?

– Помню…

– А от чего вы не совеете, Люба? Может, бокал вина вас взбодрит?

– Да я как-то вообще не пью… То есть очень редко. В Новый год бывает или на день рождения… Тем более я же в кино хотела!

– Да ну – кино… Кино и дома успеете сто раз посмотреть, его часто по разным каналам крутят. А на отдыхе я вам советую осоветь! Просто напропалую взять и осоветь! И чтобы все ваши проблемы и слезы тоже осовели, к чертовой матери! Пойдемте в бар, Люба!

Люба слушала ее зачарованно, чуть приоткрыв рот. И глаза светились искренним восторгом.

– Какая вы решительная женщина, Юля. Вы удивительная, удивительная! Вы меня восхищаете…

– Да чем?! Тем, что в бар позвала?

– Нет, конечно, не этим… Хотя, если честно признаться, я никогда не была в баре. Ни разу в жизни. Знаете, у нас в библиотеке всякие сотрудницы есть, и когда они начинают рассказывать о том, как бывали в подобных местах, я всегда замолкаю и отхожу в сторону. Мне стыдно признаться, что я не…

– Постойте, постойте! Так вы в библиотеке работаете?

– Да, в библиотеке.

– А, тогда понятно…

– Я вас разочаровала, да?

– Нет, что вы. Наоборот, очаровали.

– Это вы так иронизируете в мою сторону, я правильно понимаю? Что ж, ваше право… Но мне моя работа нравится! Я ею довольна!

– Ну еще бы… Сидите, наверное, среди книг в тишине и спокойствии… Или вообще в полном уединении? Насколько я знаю, нынче очереди в библиотеку не популярны? Или парочка пенсионеров все-таки забредает раз в неделю?

– Ой, что вы! У нас посещаемость даже немного выросла за последние полгода!

– Может, за счет пенсионеров и выросла?

– Может быть, может быть, спорить не буду… Да, Юля, должна признать, вы правы, люди сейчас не ходят в библиотеку. И читать перестали. А жаль.

– Да нормально люди читают! Бумажные книги, может, и не читают, а на гаджетах – вполне.

– А это все равно что и не читают! Потому что все ваши гаджеты – это от лукавого! Это не считается, когда на гаджетах!

– Ничего себе, какое смелое заявление! Впервые такое слышу, если честно. И почему же на гаджетах не считается?

– А потому, что в бумажной книге живет его величество художественный дух! Ведь это именно то, что мы подсознательно хотим получить от книги, беря ее в руки! Да, бумажная книга – это дом духа.

– Хм… А гаджет не дом?

– Нет, не дом. Это общежитие для информации. В гаджете любая книга становится информацией для развлечения, только и всего. Нет, в гаджете дух не живет… Не найдете вы там вкусной энергии междустрочия и голоса книги не услышите, как ни старайтесь.

– Да с чего такие умозаключения, Люба?!

– Из моего личного опыта. Я знаю, что говорю, поверьте. Я пробовала читать с планшета тот же самый текст, что и в бумажной книге… Да, в бытовом плане это удобно. Но кроме удобства, больше и нет ничего. Ну если только время убить… Но зачем его убивать так бездарно?

– Хм… Значит, если на вас из гаджета не снизошел дух, значит, его там и нет? Не слишком ли смелое заявление, а?

– Отнюдь. Бумажные книжные строчки несут в себе… Как бы это сказать… Установку на существенность, что ли… Печать духа в буквальном смысле. А что такое эти же самые строчки на экране гаджета? Обман, мираж, пустота… Глаз видит, мозг отражает, а душа остается глухой, не слышит его величества голоса.

– Чьего голоса?

– Голоса духа! Я ж вам объясняю… Я знаю, что говорю. Потому что это всего лишь игрушка дьявола. Даже не игрушка, а цель – лишить вас возможности слышать голос.

– О как, час от часу не легче… – откинулась Юля на спинку стула, с удивлением разглядывая странную собеседницу. – Ничего себе, пригвоздили! Не зря говорят – в тихом омуте черти водятся. Не ожидала от вас такой суровой анафемы!

– Нет, ну это же очевидно. Чему тут удивляться?.. Все ваши технологии – не что иное, как дьявольский хитрый соблазн. Да, технологии широко и заманчиво открывают пространство, казалось бы, летай, не хочу! Да не тут-то было. Открывать-то они открывают, но взамен забирают самое дорогое, что у человека есть!

– И что же? Неужели ее величество душеньку?

– А вы не смейтесь, Юля, не смейтесь. Это же, по сути, законы физики в чистом виде – ничего нигде не прибавляется, если в другом месте не убавляется. И душеньки соблазненные рассеиваются пылью по сети, оседают мириадами микроскопических частиц… А потом, когда пыльца накопится, приходит хозяин с метелочкой. Тот, о котором я говорила.

– То есть… Лукавый, что ли?

– Ну да. Он потому и лукавый, что умеет перестраиваться на новые методы. Как говорится, согласно новым технологиям… В борьбе за человеческие душеньки все средства хороши! И дело даже не в расширении пространства как таковом, а в его дьявольской доступности, в соблазне к халяве! А что? Не надо лишний раз ворошить свои духовные ресурсы, напрягаться на поиски пищи для ума… Вот она, пища, только кнопочку пальчиком нажми. Не та, что тебе истинно надобна и которую ты добыл, пройдя через тернии, а та, которую для тебя кто-то придумал. Готовая пища-фастфуд.

– И что же вы предлагаете? Всем дружно испугаться и не пользоваться новыми технологиями?

– Да я ничего не предлагаю – кому и что я могу предложить? Так, мысли свои озвучиваю… Каждый сам для себя выбирает, соблазняться ему или нет. Или вообще не задумываться над выбором, или счастливо отдаться соблазну. Да вы посмотрите, посмотрите на нынешних детей! Для них этот соблазн вообще стал правилом и мерилом успешности! У кого гаджет дороже, тот себя и ценит выше! А если глянуть, что у этой высокой самооценки за душой? А нет ничего. Тестовые знания по принципу «авось попаду» да банальная кроссвордная эрудиция, и то в лучшем случае.

– Ну, может, здесь вы и правы.

– Знаете, меня недавно позабавило, как нынешние чиновники в телекамеру возмущаются – отчего это, мол, так плохо экзамен по русскому языку нынче сдали? Наверное, во всем учителя виноваты. Как будто они не понимают, какая это беда! Что дети книжек совсем не читают! Весь русский язык – на уровне безграмотных телефонных сообщений. А еще хотят экзаменационные сочинения в школы вернуть. То-то лукавый повеселится по их результатам, помашет метелочкой!

– Ну вы уж совсем ужасную картину нарисовали, Люба. А главное, красноречиво так… Я даже заслушалась.

– Да разве в моем красноречии дело? Я понимаю, что вы сейчас обо мне думаете – несет, мол, ахинею всякую! Но если честно, если по большому счету, разве я не права?

– Нет, не правы. Просто вы в своей библиотеке от поезда отстали, Люба, вот вам и обидно. Я считаю, что жизнь идет вперед, и в любом случае это движение не остановишь. Тем более чтение бумажных книг уж точно никого не спасет.

– А я считаю – спасет! Ведь можно же придумать что-то! Ну хотя бы объявить войну гаджетам, а на чтение книг моду ввести! Именно бумажных книг, чтобы дьяволу лишний раз не потакать!

– Какую войну, о чем вы? Нет, война не прокатит. Это нынче вопрос принципа, понимаете? Удобство определяет качество жизни. Иному и не надо столько гаджетов, а он их покупает, меняет взахлеб, жаждет до дрожи в коленках, до одури, чтобы не прослыть отстающим! Тут уже другие законы, что вы…

– Нет, Юля, никакое удобство, как вы говорите, качества жизни не определяет, это самая большая ошибка, которую сейчас многие совершают. Качество жизни состоит в качестве духа, в том, что в голове, в душе и в сердце, а не в том, обыкновенное у тебя в руках техническое удобство или улучшенное. Все нынешние акценты на улучшении технического удобства – опять же от лукавого.

– Все это слова, Люба, слова.

– Да, я понимаю. Но все равно – надо же как-то противостоять!

– И как же?

– Ну хотя бы личным примером!

– Примером? Какая же вы все-таки наивная женщина, меня даже оторопь берет… Примером, ага. Пионер – всем ребятам пример. Нет, а что бы вы предложили? Если конкретно? Неужели вы чиновников и министров с депутатами обяжете в библиотеки записываться?

– А что, хорошая мысль.

– Ага! Все верно! Туда их, туда! И пока всю классику вкупе с нашими советскими и постсоветскими авторами не перечитают, к власти не допускать! Представляете себе картинку, а? Включаете вы однажды телевизор, а там какой-нибудь депутат Василий Пупкин с криминальным прошлым так и сыплет цитатами из прочитанного, так и сыплет… А вы сидите перед телевизором на диванчике и пальцем ему грозите – вот тут ты напутал, Вася, это не Достоевский сказал, а Сергей Довлатов… Плохо, Вася, плохо. Выкладывай на стол мандат, читай еще!

– Ой, Юлечка, не смешите меня! Надо же, до чего мы с вами договорились. Вася Пупкин! Цитатами! Ой, не могу, я сейчас рыбой подавлюсь…

– Ладно, не буду. Но мысль про обязаловку и библиотеку правда хороша, согласитесь! Кстати, были бы вам в этом случае и почет и слава, и зарплата соответственная. И возможность в бар ходить.

– Да что вам дался этот бар, не понимаю? Подумаешь, мерило успешности! Я, например, совсем не горю ни желанием, ни любопытством, мне и без бара хорошо живется. И не в том даже дело, что я библиотекарь и заплата у меня скромная…

– А в чем же тогда?

– Да вы посмотрите, посмотрите на меня внимательнее – где я и где бар! Явная же несовместимость! Но если уж так случится, если небо на землю вдруг упадет и появится у меня такая потребность… Тогда я просто открою книгу и почитаю об этом, и представьте себе, мне хватит! У Хемингуэя, например, почитаю или у Хейли!

– Да верю я, верю. И про Хемингуэя верю, и про Хейли. Но здешний бар, я думаю, на такое не потянет. Так что давайте, доедайте своего окуня и пойдемте знакомиться с обратной стороной прочитанного. Мы еще покажем этим вашим… Хемингуэям и Хейли, что такое бар в пансионате «Рассвет»! Кстати, название могли бы и сменить… Совковое какое-то… Идемте, Люба!

Юля и сама не могла понять, отчего привязалась к несчастной библиотекарше с этим баром. Да еще и спорить на сомнительные темы взялась. Но сидела, ворошилась в ней странная вредность, колючая и задорная, подоплеку которой она и сама не могла бы определить. Наверное, она больше сыну предназначалась, было внутри ощущение, что он ее каким-то хитрым способом облапошил. Но вот же, досталась эта вредность не сыну, а бедной Любе… Хотя – чего такого-то? Наоборот, пусть еще и спасибо скажет. Будет потом в своей библиотеке рассказывать, что в отпуске из бара не вылезала. А как она искренне в спор ввязалась, как правоту свою горячо доказывала – это ж вообще отдельная песня! Гаджеты, говорит, от лукавого! Смешно! И сама она ужасно смешная.

Бар оказался как бар, вполне заурядная забегаловка, но и не без покушений на самобытность. В том смысле, что самобытность выражалась во всякого рода украшательствах на осеннюю тематику – в гирляндах из желто-багряных веток, развешанных по стенам, и в таких же букетиках, расставленных по столам. Листья в гирляндах и букетиках давно вымерли, скукожились в жалких спиралях, на корню опошляя тематическую «самобытность». И даже престарелая барменша была в «тематике», то есть в напяленном на голову веночке из желтых листьев и рябиновых гроздьев. Не барменша, а красота неописуемая. Нет, если бы молодая была, куда ни шло… А так – просто издевательство над бедной женщиной.

Впрочем, пусть будет «тематика», так смешнее. Надо им подсказать, чтобы еще пару коряг замшелых из леса приволокли и на барную стойку взгромоздили. То есть наддали бы еще самобытности, гулять так гулять! Тем более Любе здешняя атмосфера, похоже, вполне по вкусу пришлась.

– Ой, как здесь необычно. Темно, музыка. И эта женщина в луче света – как валькирия… А что здесь делают, Юля?

– Как – что? Пьют. Подходят к этой самой валькирии, она всем наливает.

– Да, это я понимаю… То есть просто пьют, и все?

– Ну почему же? Выпьют и музыку слушают. Потом еще выпьют. Еще музыку послушают. Еще… А впрочем, что я вам рассказываю? Давайте-ка мы с вами приступим к разврату… Что будем пить? Коктейль? Вино, шампанское? Виски, текилу, коньяк?

– Ой…

– Я угощаю, Люба!

– Ой…

– Расшифруйте мне свое «ой», пожалуйста. Я не понимаю, что за ним кроется.

– Да, да… Тогда мне вино, пожалуйста. Если можно, красное сухое. Чтобы совсем-совсем кисленькое такое, знаете?

– Что ж, можно и кисленькое. А я хочу «Маргариту».

– А кто это – Маргарита? Ой, извините, я не то ляпнула, да? Не смейтесь надо мной, Юля!

– Да я не смеюсь… Просто здесь, кроме пьянства, больше ничего предложить не могут. Стало быть, «Маргарита» – это тоже всего лишь выпивка. Очень вкусная, между прочим. Хотите попробовать? Ну же, Люба, решайтесь! Все надо хоть раз в жизни попробовать!

– Вы так считаете? Что ж… А сидеть надо вот здесь, да? На таких высоких смешных табуреточках? Но это же ужасно неудобно, мне и не взобраться.

– Ладно, не будем на табуреточках. Идите за столик, видите, там, в углу, на двоих? Я сейчас все принесу.

Через пять минут Юля с удовольствием наблюдала за процессом совращения библиотекарши. Та, кстати, отнеслась к процессу очень ответственно. Подняла бокал за тонкую ножку, понюхала содержимое, потом отвела его в сторону – полюбовалась цветом напитка и чуть сощурилась, разглядывая кубики льда на дне. И выражение лица у нее было очень забавное – по-детски любознательное. Наконец, решилась попробовать, отпила глоток…

– Ой, вкусно! – вытаращила она на Юлю глаза. – Только… Почему тут соль? Плохо бокальчик помыли, да?

– Нет, это так положено, чтобы с солью.

– А почему?

– Потому что в составе коктейля – текила. Ну, это водка такая, из кактусов…

– Из кактусов?! Что вы говорите?! Из настоящих кактусов, которые с иголками?!

– Господи, Люба… Если кто со стороны нас послушает – просто диалог Робинзона и Пятницы…

– Но у Даниеля Дефо они коктейли не пили, я точно помню! А правда, вкус какой интересный… Сладковатый и соленый одновременно…

– Это апельсиновый ликер такой вкус дает.

– Да-а-а? Ой, а я уже все выпила… Как же так получилось, а? Сама не заметила.

– Это «Маргарита», Люба! Такая вот коварная штука! Ничего, я сейчас еще принесу!

– Не надо…

– Надо, Люба, надо! Зачем тогда мы сюда пришли?

Тем временем публика в баре начала прибывать. У стойки красиво устроились на «табуреточках» две молодые женщины, лениво потягивали минеральную воду из бокалов. Курили. По всей видимости, им было скучно. Но вдруг спины их напряглись, как у борзых перед главным прыжком, скука на лицах плавно переплыла в состояние ленивой вальяжности. Юля оглянулась на входную дверь – ага, понятно. Двое дядек выраженной восточной наружности, глубоко немолодых, с брюшками, но в очень дорогих костюмах, стояли, оглядывая пространство бара. Скользнули взглядом и по их с Любой лицам… Но только скользнули, не остановились ни на секунду. В глубине бара сидела еще парочка – мужчина и женщина. За соседним столиком устроились с чашками чая две тетки совсем уж глубокого пенсионного возраста. Да, не повезло дядькам… И почему-то в сторону молодых женщин у барной стойки они не очень стремятся взглядами. Наверное, потому, что других вариантов для взглядов нет. А им варианты нужны. Для чего, спрашивается? Логика где? Девчонки стараются, спины напрягают, лица выпячивают ленивостью – такой шарман! Одна вон уже ноги на табуреточке перекинула одну на другую, как Шерон Стоун, и лицу вальяжности поддала, то есть нижнюю губу оттопырила – дальше некуда. Какого еще рожна, дядьки?..

Ага, двинулись к ним все-таки. Можно сказать, вечер у девчонок удался, скучно явно не будет. Невооруженным глазом видно, что дядечки щедрые.

Вскоре вся компания переместилась за дальний столик, барменша начала сновать туда-сюда от стойки с подносами. Девчонки пили свои законные авансовые коктейли, и чем больше пили, тем громче смеялись незатейливым шуткам дядечек. Даже музыка перестроилась на более интимные, тягучие восточные интонации.

– А это что, девушки легкого поведения, да? – вдруг подала голос Люба, и Юля глянула на нее с удивлением.

– Ну почему сразу легкого поведения? Обыкновенное у них поведение, подумаешь, расслабляются девчонки. Они сейчас в большинстве своем такие. Общество давно уже стерло грани между легким девичьим поведением и поведением как таковым. Вы безбожно отстали от паровоза, Люба…

– Но у меня дочка не такая!

– А вы уверены? Может, рядом с вами она и не такая. Рядом с вами попробуй расслабься! Вы же наверняка в обморок упадете! Для вас вон даже невинный поход в бар – как дорога на голгофу! Так что не будьте самоуверенны, Люба… Мы вообще своих взрослых детей не знаем, кто они, что они…

– Нет, я свою дочку знаю! Она не такая!

– Да пусть, мне-то что. Такая, не такая.

Юля вдруг почувствовала прежнюю пустоту в душе, даже злая веселая вредность ушла, лопнула, как мыльный пузырь. Еще и Люба эта… Господи, да неужели остались еще подобные экземпляры, отсидевшиеся по библиотекам, как в бункере во время атомного взрыва? Такие доверчивые экземпляры, такие наивно начитанные и невольно вызывающие раздражение у тех, кому отсидеться не удалось? У тех, кто вышел из бункера и выживал как мог? И напрягался так, что читать было некогда… Чтобы хоть как-то пробить лбом эту жизнь…

Нет, а как эта библиотекарша разглядывает девчонок, резвящихся с восточными дядьками! Так откровенно и с таким искренним любопытством, будто они обезьянки в зоопарке! Даже неловко, ей-богу… Пора прекращать это безобразие, хватит.

– Пойдемте, Люба, подышим воздухом перед сном. Будем считать, сеанс вашего разврата закончен. Тем более две «Маргариты» для первого раза – многовато. Идемте, идемте… На ноги встать можете? Нормально себя ощущаете?

– Да, вполне…

Однако на воздухе Люба и впрямь осовела, как и обещала. Еле плелась рядом с Юлей, бормотала что-то себе под нос. Иногда принималась заливисто хихикать, запрокинув голову, и Юле пришлось крепко подхватить ее под руку, чтобы довести до номера. Хорошо еще, Люба сама разделась, сама постель расправила, легла и вскоре задышала, как паровоз, изредка всхрапывая. Юля вздохнула убито – еще и храпуньей оказалась, черт бы ее побрал… Вот же не повезло с соседкой!

Время было еще детское – десять часов. Спать совсем не хотелось. Юля попробовала включить телевизор, но попытка не удалась. Сломан, наверное. Надо завтра дежурной заявку оставить, чтобы отремонтировали или заменили… Как без телевизора-то? Любу, что ли, всеми вечерами по барам развлекать? И книжку никакую с собой не прихватила…

Да, не прихватила. Потому что и мысли такой не было – книжку с собой прихватить. Чего уж перед самой собой досаду в этом смысле изображать – не была она страстной читательницей. Видимо, каждому свое. Вот Люба – читательница, это да. Но с другой стороны – Люба есть Люба… Их и рядом в сравнении не поставишь, абсолютно разные типажи. Наверное, им в одном общем пространстве находиться противопоказано. Нет, почему так не везет в последнее время? Есть, есть в этом какая-то злая закономерность…

Юля вышла на балкон, постояла, вглядываясь в темные верхушки деревьев. Послушала, как ветер шумит. Прохладно… И скучно. Ужасно скучно.

Вернулась в комнату, села на кровать. Взять, что ли, Любину какую книгу? Вон их сколько на тумбочке.

Так, надо глянуть, что там у нее. Толстой, Куприн, Чехов, Цветаева… Бунин, Экзюпери… Так, а это еще кто? Анатоль Франс, незнакомый автор, но вроде о нем слышала, когда в школе училась. Понятно, не современный. И что эта Люба, одной классики набрала?! Вот это да… Странная тетка, очень странная. С виду совершенная дурочка, а поди ж ты, книги какие читает. И не просто читает, а перечитывает, судя множеству торчащих меж страниц белых полосок-закладок.

Юля выбрала томик Чехова, улеглась под одеяло, включила ночник в изголовье. Начала читать там, где была Любина закладка, и название повести было незнакомым – «Плохой хороший человек». Неожиданно сюжет увлек ее, даже Любино похрапывание перестало действовать на нервы. И даже захотелось поспорить с одним из героев повести, оборвать этого наглого фон Корена в излишне резких суждениях, и жалко было заблудшую жену несчастного Лаевского, и отчаяние его перед ускользающей безвозвратно жизнью было до боли знакомо…

Дочитала повесть до конца, захлопнула книжку. Долго лежала в темноте, думала. Надо же, и предположить не могла, что может сама себе Чеховым душу разбередить. Наверное, это Любины флюиды так на нее подействовали. Не зря говорят – с кем поведешься…

И сама не заметила, как уснула. И сон привиделся яркий такой. Будто гуляют в местном осеннем лесу чеховские герои, фон Корен с Лаевским, а меж ними дама в корсете, держит их под руки. Дама говорит что-то, а они склоняются к ней галантно, слушают, головами кивают… Вдруг дама резко обернулась, помахала ей приветливо – иди, мол, сюда, к нам! – и улыбнулась искренне. В тот же миг она ее узнала – Люба…

* * *

Утром Юле приснились стихи. Высокий голос звучал во сне красивыми строчками, обрывистыми, будто их приносило ветром:

…И осень в подруги

Я выбрала в этом году…

Живу, как в чужом,

Мне приснившемся доме…

Ей показалось там, во сне, что она сильно напрягла слух, чтобы расслышать последнюю строчку, и даже застонала досадливо, но строчка все равно ускользнула… А когда услышала свои стенания, вдруг поняла, что не спит. Что строчки звучат вживую, влетают в комнату звонкими нотами. Все выше, все отчаяннее высокий женский голос… Что это? Откуда?

Подняла голову от подушки, глянула на Любину кровать. А кровать-то пустая, лишь одеяло небрежно откинуто. Что ж, понятно, это Люба стихи читает. И где она со стихами? А, на балконе… Выспалась, настроение хорошее, и похмелья, видать, после «Маргариты» не чует, и отправляет в утреннее небо свои эмоции с большим удовольствием. И наплевать ей, что соседку разбудила. Нет, что за странная тетка… Вот опять голос высоко полетел, все выше и выше… И чем выше, тем тоньше дребезжит колокольцем:

Иду между черных приземистых елок,

Там ветер на вереск похож,

И светится месяца тусклый осколок,

Как финский зазубренный нож…

Ишь как чешет. Как по писаному, без паузы на вдох-выдох. Даже выходить на балкон неловко, вдруг испугается, поперхнется. Ладно, пусть дальше чешет…

Юля села на кровати, спустила ноги на пол, нащупала голыми ступнями тапочки. Потом вздохнула, улыбнулась грустно. Нет, а чего она все время над бедной женщиной подсмеивается? Сама-то она может вот так, чтобы встать с ней рядом, да подхватить, да отправить в утреннее небо что-нибудь эдакое… Ну вот что, что, например? Школьное, когда-то к уроку с раздражением пополам выученное «буря мглою небо кроет»? Или «я вас любил, чего же боле»? Как же мы порой любим скрывать за иронией, за неприятием в другом человеке то, чего в нас самих нет… Интересно, чьи стихи она с таким упоением наизусть шпарит? О, вроде бы замолчала. Надо пойти, спросить.

– Доброе утро… – Юля шагнула на балкон.

– Доброе… – вздрогнув, повернулась к ней Люба, испуганно прикрыв рот ладошкой. – Я вас опять разбудила, да?

– Ну и хорошо, что разбудили. Тем более таким оригинальным способом. А утро-то какое, господи… Благодать…

Утро и впрямь было фантастическое, как на картинах импрессионистов. Неяркое солнце поднялось над верхушками деревьев, еще не высветив буйства увядания, и краски были расплывчато бежевыми, то спокойно пасторальными, то вдруг разбегались крупными мазками под ветром. Да еще добавить в картину клочья тумана над прудом… Да одинокую лодчонку с фигуркой рыбака, согбенного, как его удочка…

– Да, утро чудесное. В такое утро выходишь, и жить хочется дальше, вот меня и понесло… Я, наверное, увлеклась, да? Со стихами…

– Да нет, мне понравилось. Вы очень эмоционально декламировали, Люба. А чьи стихи-то? Не ваши, надеюсь?

– Что вы… – в священном ужасе округлила глаза Люба. – Что вы, это же Ахматова! Вы любите Ахматову, Юля? Я вот, например, больше Цветаеву люблю. Не знаю почему. Не могу объяснить. А вам кто больше предпочтителен?

– Не знаю… Я не разбираюсь в поэзии. Мне что Цветаева, что Ахматова, все одно.

– Да бог с вами! Не наговаривайте на себя! Как же так можно? Они же такие разные… Или вы опять шутите? Слегка подсмеиваетесь надо мной, да?

– Нет, не шучу. Нисколько.

– Да ну, не может быть… Чтобы Ахматову от Цветаевой не отличить? Да ну…

Люба смотрела с неподдельным ужасом, будто ждала, что Юля рассмеется и опровергнет саму себя. А Юля опять запсиховала, не в силах унять внутреннее раздражение. Да что эта Люба к ней привязалась? Будто других забот в жизни женщины нет, как Ахматову от Цветаевой отличить… И ответила довольно сухо, не сумев скрыть досадливой интонации:

– Да некогда мне, знаете ли, поэзией увлекаться. И сейчас некогда, и раньше тоже… Слишком забот много было. Работала, как вол, сына растила. Одна, без мужского плеча…

– А у вас сын, да?

– Да. Я вам говорила вчера.

– Ой, не помню, простите… А я вчера напилась, наверное?

– Напилась?! Да что вы, Люба… – не смогла удержаться от короткого хохотка в ее сторону Юля. – В ваших устах слово «напилась» звучит с такой же интонацией, как «на панель пошла»…

– Да? Но все равно, для меня это большое событие. Я, можно сказать, впервые в жизни поняла, что такое опьянеть и себя не помнить. Ужасное состояние, кстати.

– Значит, вам не понравилось?

– Нет, не понравилось. И в голове, и в организме какой-то дискомфорт.

– Это называется похмелье, Люба.

– Да, я уже поняла… И потому решила стихами вылечиться.

– Вообще-то похмелье другими способами лечится… Я вам потом расскажу, какими. Может, пригодится еще.

– Да вряд ли…

– А стихи, значит, помогли?

– Да, помогли. Знаете, я дочке про свои подвиги расскажу – не поверит! У меня ведь дочка… И я ее тоже одна воспитывала, кстати. Когда мы с мужем развелись… То есть это он со мной развелся. Ей всего семь лет было. Представляете, муж потом о дочке и не вспоминал, будто вычеркнул. А я на него не обижалась вовсе, наоборот, рада была, что не вспоминает. Наверное, это ужасный материнский эгоизм с моей стороны, да?

– А у моего сына вообще отца не было… То есть был, конечно, но он его так и не увидел.

Юля произнесла последнюю фразу и застыла, будто устыдилась своего летучего откровения. И поморщилась досадливо – чего вдруг понесло перед незнакомым человеком? Развернувшись, быстро шагнула с балкона в номер, бросив через плечо:

– Люба, я в душ! Надо поторопиться, иначе на завтрак опоздаем!

– А после завтрака идемте гулять в лес? Компанию мне составите? – успела быстро спросить ей в спину Люба.

– Да куда ж я от вас денусь… Конечно, составлю. Вот там мне и расскажете, чем Ахматова лучше Цветаевой. Или наоборот.

Однако поэтической беседы на прогулке не вышло. И вообще это была не беседа, а скорее сумбур из монологов, совсем не поэтических. Шли меж осенних деревьев на приличном друг от друга расстоянии, вздымали ногами листья и каждая говорила о своем, о наболевшем. Причем по очереди, чтоб соблюсти видимость диалога. И каждая слышала только себя. Пока одна говорила, у другой вызревало во внутреннем средоточии продолжение своего монолога, и выскакивало нетерпеливо в образовавшуюся паузу.

– …Я ему объясняю, что нельзя с женитьбой, как в омут с головой, но разве он меня слышит? Да еще и девушку такую странную выбрал… Не понимаю, что он в ней увидел. Я, например, абсолютно ничего особенного не вижу. Правда, мы с ней шапочно знакомы, близко не общались, но все равно… Что у меня, глаз нет, чутья материнского нет? Смешно…

– …Нет, я понимаю, конечно, что веду себя как эгоистка! Но что делать, если мы так сильно привязаны друг к другу? Все-таки это плохо, когда дочка долго около матери задерживается. Да, я понимаю. Трудно от себя оторвать. Да если бы не тот ее первый студенческий брак… Это же был кошмар, настоящий кошмар!

– …Он же думает, что я просто вредничаю… Как будто я ему подружка легкомысленная, а не мать. Да если б он знал, что у меня на душе! И как мне плохо сейчас. Еще и в пансионат этот дурацкий зачем-то потащилась. Не знаю… Может, мне сегодня уехать, а?

Юлин вопрос прозвучал в никуда, будто улетел вместе с ветром и стаей мелких березовых листьев. Но Люба вдруг остановилась, глянула на нее, переспросила удивленно:

– Что вы говорите? Уехать? Зачем ухать? Вы же только вчера приехали.

– Да что-то не лезет в меня вся эта осенняя красота. Даже раздражает немного.

– Раздражает? Да что вы!.. Наверное, это я вам настроение испортила, Юленька. Иду рядом, ною, вываливаю свои переживания. Простите, простите меня! Я больше не буду! Давайте я вам лучше стихи почитаю, хотите?

– Ладно, валяйте стихи… – вздохнув, махнула рукой Юля.

– А хотите, вечером снова в бар пойдем? Нынче я вас буду «Маргаритой» угощать, моя очередь!

– О как, – остановилась Юля, глядя на собеседницу с ехидной улыбкой. – Это что же, вы таким образом решили себя в жертву принести, да? Или вам все-таки понравилось? А ну признавайтесь! Засосало развратное болото?

– Ну давайте в кино пойдем, если в бар не хотите. А завтра будет концерт скрипичного квартета, я афишу видела. По-моему, Шуберт у них в программе. Вы любите Шуберта, Юля? Ой, я опять неправильно спрашиваю, да? Извините…

– Да все вы правильно спрашиваете, Люба! И вообще, чего вы все время извиняетесь? Ну да, и про Шуберта я вам ничего не скажу, как про Ахматову и Цветаеву… И что с того? Мы с вами очень, очень разные женщины, но это не помешало нам оказаться в пансионате в одной комнате на двоих. Мы разные, но судьбы-то наши, как я понимаю, одинаково грустные своей бабьей неприкаянностью! Разве не так?

– Хм, грустные судьбы. Звучит, как название женского романа, вы не находите? Нет, Юля, я свою судьбу не считаю грустной. Правда, я не особенно эту тему обдумывала, как-то в голову не приходило. Живу и живу…

Люба вдруг остановилась, подняла голову вверх, втянула носом пряный лесной воздух. И замерла на секунду, прикрыв глаза и будто собираясь с духом. И заговорила быстро, на высоко восходящей ноте, на той же самой, утренней, когда читала на балконе стихи Ахматовой, чем ввела Юлю в состояние то ли недоумения, то ли испуганного удивления.

– Хотя не верьте мне, Юля, не верьте! Я вру безбожно! Да, сама себя обманываю сейчас! Иногда одиночество бывает ужасно невыносимо… Так невыносимо, что жить нельзя! Ох, эти минуты отчаяния! Да, именно так, грустные судьбы, вы правы… Когда накатывает грусть, когда одиночество и неприкаянность болью болят… Знаете, мне иногда просто необходимо, чтобы кто-то был рядом! Я не физиологию имею в виду, а духовную близость, надеюсь, вы понимаете.

– Да я-то понимаю, конечно. А если даже и физиологию иметь в виду, то что?

– Нет, нет! Уверяю вас, я вовсе не…

– Да ладно, не уверяйте. Я же просто так спросила. Безотносительно.

– Вы опять слегка иронизируете на мой счет, да?

– Ой, бросьте! И вообще, давайте оставим эти попытки душевного стриптиза! Поговорили, и хватит, хорошенького помаленьку.

– Да, да, вы правы! Не будем больше о грустном! Давайте будем гулять по осеннему лесу, наслаждаться каждой минутой этого праздника! Вы только посмотрите, какой вид отсюда, со взгорка… Ну не чудо ли? Аж дух захватывает…

Юля глянула в ту же сторону, куда зачарованно смотрела Люба, чуть склонив голову набок. Да, красиво… Молоденький березняк будто отгородился от остальных деревьев, сиял белизной нежных, отделившихся от стволов пленок. Юная поросль, гордая и самовлюбленная, кружащаяся в мелком золоте листьев… И невдомек ей, что суть этого кружения везде одна и та же – суть умирания. А по весне снова будет жизнь – для всех. И для молодого березняка, и для зрелой чащобы. Все, все, по сути, равны…

Потом они обедали. После обеда вздремнули немного. Перед ужином снова вышли пройтись. На афише, объявляющей о концерте скрипичного квартета, трепыхалось на ветру написанное чьей-то торопливой рукой объявление – «концерта не будет, о дате выступления сообщим дополнительно». И внизу листка трогательная корявая приписочка – «извините, обстоятельства так сложились»…

– Наверное, Шуберт приболел, – неудачно пошутила Юля, и Люба растерялась немного от ее шутки. Не знала, как реагировать. И потому чуть закаменела лицом и улыбнулась неловко. Все-таки пошутил человек, надо же хоть какую-то реакцию выдать, и лучше вежливую, чтоб не обидеть.

А Юля в этот момент про себя подумала – браво, Люба, твоя взяла. Иногда старание не заметить чужую глупость выглядит обиднее, чем когда тебя в эту глупость мордой ткнут, как нашкодившего кутенка. Так же и мы общаемся меж собой, будто на качелях качаемся. То я тебе по лбу, то ты мне в лоб. Какое-никакое, а развлечение.

За ужином Люба принялась рассказывать ей о Шуберте, и было видно, что очень старалась, будто Шуберт в ее стараниях страсть как нуждался. Будто защищала, оправдывала его в Юлиных глазах. И того не понимала, что тем самым еще более выпячивает чужое невежество. Юля слушала, кивала, вежливо улыбалась, а сама в это время думала – вот же черт дернул пошутить. Сейчас ведь не отстанет, так и будет весь ужин про этого Шуберта чесать. Как будто она обязана про него все знать, хоть тресни! Сама ж на раздражение провоцирует, зануда такая!

– …У него очень, очень трагическая судьба! Еще и оборвалась так нелепо – всего в тридцать два года… Отчего гении умирают так рано, как вы думаете?

– Наверное, потому, что за все надо платить… – задумчиво проговорила Юля, вздохнув. – Еще неизвестно, какая жизнь лучше – яркая и короткая или унылая и длинная. Если бы мы могли выбирать…

– А вы какую бы себе выбрали?

– Я? Не знаю… А вы?

Люба ей не ответила. Юля подняла глаза, глянула Любе в лицо. И в первый момент не поняла, что с Любой произошло. Плохо себя почувствовала? Сердце прихватило?

Лицо у Любы было удивленным и онемевшим – такое лицо бывает у человека, переживающего неожиданный приступ боли. Когда человек подвластен лишь внутренним ощущениям, ему не до вопросов и ответов извне.

– Люба, что? Что случилось? Да не молчите вы, ради бога! – испуганно потребовала Юля.

Нет ответа. Молчит. Смотрит куда-то вперед. Вдруг улыбнулась грустно, прикрыла глаза веками, чуть качнула головой, будто сожалея о чем…

– Люба, вы можете объяснить, что происходит? Не пугайте меня!

– Что? – вздрогнула Люба, глянув на нее с досадой. – Простите, Юля, я немного задумалась.

Юля возмущенно повела плечами – ничего себе, задумалась она! Зачем лицом-то неметь? А впрочем… Встрепенулась, и хорошо. Пора бы уж привыкнуть к Любиной непосредственности. Вон, снова глядит в ту же сторону, так же отрешенно и грустно.

Юля повернулась на стуле, проследила за Любиным взглядом. И сама в ту же секунду онемела, но не от увиденного, а от поразившего ее изумления. Люба – кто бы мог подумать! – смотрела не отрываясь на мужчину, который ужинал в одиночестве за дальним столиком у окна! Значит, вся эта отчаянная грусть, и онемение лица, и улыбка, и прикрытые веками глаза, и покачивание головой… Все вкупе предназначалось мужчине?! Кто бы мог подумать! Вот вам и тихий омут, и черти, и Шуберт с Ахматовой!

– Люба, этот мужчина – ваш знакомый, да?

– Нет, что вы… Я его впервые вижу.

– А почему вы… так на него смотрите?

– А как я смотрю?

– Вы его едите глазами, Люба. От него скоро живого места не останется.

– Что вы говорите? Это именно так выглядит со стороны? Правда?

– Правда. Я вам даже больше скажу – вы впали в состояние транса. Это что, любовь с первого взгляда, да?

Юля не удержалась, зашлась тихим коротким смехом и, опустив голову, поднесла к губам чашку с остывшим чаем. Надо было остановиться, но она не могла… Дикий какой-то смех, неуправляемый, так и рвался наружу. И вдруг Юля услышала Любино тоскливое и поперхнулась.

– Не смейтесь надо мной, Юля, пожалуйста! Меня и правда, как раньше писали в романах, будто громом поразило. Впервые со мной такое.

– Ага, знаем. Слышали. Как это в романах? Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду? Надеюсь, вы сейчас прямо из-за стола к пруду не рванете, нет?

Люба вздохнула, а Юля снова обернулась, чтобы лучше рассмотреть объект Любиного «поражения громом». Что ж, мужчина вполне приличный, сидит себе, вкусным ужином наслаждается. Причем совершенно один сидит, только-только приехал, наверное. Еще никто к рукам не прибрал. А симпатичный какой! А загадочный – ужас! А взгляд в окно какой элегантно рассеянный! Кстати, похож на Адомайтиса из того самого фильма, как его… «Из жизни отдыхающих». Прямо дежавю с этим фильмом, честное слово. Бывает же такое. А самое из всего этого дежавю удивительное – у Любы-то губа не дура, как оказалось!

Вот только зря она на него пялится – слишком уж откровенно. Даже неловко за нее. Караул. Надо срочно выводить пораженную громом девушку из состояния транса. Но как? Пальцами перед лицом пощелкать? Совсем смешно.

– Люба, мне что-то нехорошо. Пойдемте на воздух, а?

– Что вы говорите, Юля? – отмахнулась вопросом на вопрос, будто от назойливой мухи. Но пялиться на «Адомайтиса» не перестала.

– Пойдемте на воздух, Люба! Нехорошо мне, говорю. Помогите!

– Что? Ах да… Да, конечно. Да, идемте на воздух.

Люба поднялась из-за стола, поплыла сомнамбулой к выходу. Уже в двери оглянулась с тоской, задержалась на секунду. Бессовестный «Адомайтис» так и не оторвался от процесса пищеварения, не проникся тоскующими флюидами. А может, не захотел проникаться, так ему удобнее вежливость проявить. Чего зря женщину обнадеживать?

Вышли на воздух, медленно побрели по дорожке в сторону пруда. Неловко молчали какое-то время. Люба первой нарушила молчание:

– Я сейчас очень глупо выглядела, да?

– Ну как вам сказать, чтобы не обидеть… – промолвила Юля.

– Да глупо, глупо, я знаю. Резонансно глупо. Обликом стара, душою как нимфетка. Потеряла ориентацию в пространстве и времени. Но, Юля! Вы видели этого мужчину? Он… Он прекрасен, как… Как…

– Да бросьте, Люба! Обыкновенный мужик. Да, вполне себе ничего… Приятный, ухоженный, красиво свой ужин ест. Но не более того, Люба! Чего уж вы так поплыли-то!

– Да, вы правы, наверное. Но… Он тот самый, он из моих снов… Да, он всегда мне снился, с юности еще. Именно о таком я мечтала.

– Да кто ж о ком не мечтает в юности? Нет, вы меня все больше и больше удивляете, ей-богу… Какая вы странная, однако! Ну допускаю, понравился, да. Ну, пусть будет из снов. Но надо же следить за своими эмоциями! Неужели вы этого совсем не умеете?

– Да, не умею, наверное…

– Вот и плохо! Мы с вами взрослые тетки, нам вздохи Джульетты уже не к лицу!

– А кто это определил, Юлечка? Что женщине к лицу, а что не к лицу? По-моему, каждая женщина до конца своих дней остается Джульеттой. Хотя бы в душе! И каждая ждет любви. Жаждет любви… Если даже она у нее была, и не раз, она все равно ждет и жаждет новой любви! Эта жажда неиссякаема в любом возрасте!

– Ну все, понеслось… – тихо пробормотала Юля, вяло махнув ладонью.

– Нет, правда… А вы разве не ждете любви?

– Я? – удивленно переспросила Юля, будто Люба задала ей совсем уж бестактный вопрос. – Нет, я не жду. Какая любовь, Люба! Я помню свой возраст. У меня еще память не отшибло, нет необходимости в паспорт ежедневно заглядывать! Делать мне больше нечего, ага, сидеть и любовь ждать.

– Вот вы все шутите, Юля… Так иногда шутите, будто сами себя розгами сечете. Зачем? Такое чувство, что вы прячетесь за насмешливостью. А на самом деле лжете себе самой. И мне сейчас тоже лжете.

– Я вам лгу? Это в чем же? Если я говорю, что никакой любви не жду, это значит – я лгу?

– Да. Именно так.

– Ну, знаете…

– Да вы не обижайтесь, Юлечка! Мы же с вами сейчас, как два попутчика в поезде, можно душу открыть безболезненно. Потом разъедемся и вряд ли когда еще увидимся, мы же такие разные! А сейчас – надо пользоваться возможностью откровений! Ведь случайному попутчику можно рассказать самое потаенное, такое, чего ни одному психоаналитику не расскажешь.

– Да нет у меня никакого потаенного! Это вы, Люба, романов начитались, где барышни друг другу на ушко только и делают, что трещат о потаенном! И про Джульетту вон вспомнили! Сколько лет было вашей Джульетте, а? Шестнадцать, кажется?

– Опять вы пытаетесь укрыться за насмешливостью, Юля… Но вы не такая, я знаю, я это чувствую. Душа у вас не такая… А душа, знаете, иногда требует, чтобы ей не лгали. Она устает от притворства и самообмана.

– То есть вы хотите, чтобы я перестала впадать в притворство и тоже признала в себе Джульетту, да? Забавно, забавно… Чистой воды бредом звучит. По-вашему выходит, все женщины в душе Джульетты, все до одной?

– Да, именно так я считаю. Все женщины в душе Джульетты, независимо от возраста. Только одни умеют это скрывать, а другие – нет. Вернее, не хотят скрывать.

– Хм… А представляете, Люба, если бы Шекспир передумал убивать бедных влюбленных? Ну вот взяли бы они и не умерли… Сбежали бы, к примеру, от родителей, переехали из Вероны в Пизу, поженились, начали бы жить семейной парой, ребеночка народили… И Ромео бы на пятом году жизни обнаружил бы в любимой кучу недостатков?..

– Что ж, и такое могло быть, я не спорю! – вдруг вдохновенно подхватила Люба, глядя сбоку Юле в лицо. – Например, обнаружил бы, что она совсем не хозяйственная! Что не успевает по дому ничего, и не умеет, и женской домовитости в ней нет.

– Вот именно! А тут бы еще и мама Ромео начала к ним в Пизу из Вероны каждый божий день наезжать и подливать масла в огонь. Кто у него мама-то была, Монтекки или Капулетти? А впрочем, не важно. В общем, все родственники, глядя на неприкаянную Джульетту, уговорили бы Ромео ее бросить и найти себе более приличную хранительницу домашнего очага… Капали бы ему на мозги, капали! Очаг, мол, для мужчины важнее какой-то там любви!

– И Ромео бы согласился с ними, наверное, – обреченно констатировала Люба.

– А то! Конечно бы, согласился. И осталась бы Джульетта в Пизе одна, с ребенком на руках. Представляете, какая трагедия? Жила бы себе взрослая тетка Джульетта, брошенка и мать-одиночка, этакая грустная Джульетта возраста осени… Что может быть печальнее на свете, чем… осень Джульетты? А еще печальнее – зима Джульетты…

Юля вдруг услышала, как Люба тихо всхлипывает. Повернулась к ней удивленно:

– Люба, вы что?!

– Ой, Юлечка… Ведь это все… Это же все про меня… Практически дословно. И про домашний очаг, и про маму, и про осень и зиму.

– Да почему же – про вас? А может, про меня? Что ж вы такая впечатлительная, Люба, господи боже мой!

– Нет, это про меня, про меня. В том смысле, что это у меня наступила зима Джульетты…

– А у меня что, весна? У меня тоже – зима! Даже имя мне больше соответствует! Я же Юлия! То же самое, что и Джулия, Джульетта… А вы – Любовь! Таким именем гордиться надо! Вон вы как сейчас лихо позволили себе, на ужине-то… Какая, к черту, зима? Я, например, так не могу, и совершенно определенно про себя знаю, что никогда не смогу!

– В каком смысле – не сможете? Влюбиться не сможете?

– Да, в этом самом смысле и есть. Я законченная и состоявшаяся зимняя Джульетта, так уж получилось. Замерзла еще в юности. Про мою историю тоже можно сказать – нет повести печальнее на свете…

Юля очень удивилась, услышав плаксивые нотки в своем голосе. Нет, откуда чего взялось? А все эта Люба со своими странностями. Еще и смотрит на нее так жалобно!

– Может, расскажете, Юля?

– Что?

– Свою историю…

– Нет. Не хочу.

– И все-таки…

– Я же сказала – не хочу! Что непонятно?

Да, резко получилось. Грубо, почти по-хамски. Но эта Люба сама напросилась. Зачем человеку в душу лезть, если он туда не пускает?

– Хорошо, Юлечка, хорошо. Как хотите. Извините меня, пожалуйста, за назойливость.

– Да ничего. Это вы меня извините.

Потом шли молча, чувствуя неловкость от короткой размолвки. От пруда тянуло холодом, промозглой сыростью. Меж деревьями сгустились плотные неуютные сумерки, и небо было темным, набухшим влагой.

– Похоже, ночью дождь будет… Холодать стало. Как бы погода совсем не испортилась, – тихо проворчала Юля, поднимая воротник ветровки.

– Да, я тоже приближение дождя всегда чувствую, – подхватила Люба, подняв голову к небу.

– Может, в номер пойдем? У нас даже зонтов с собой нет… – предложила Юля.

– Да, идемте!

Возникшая неловкость, казалось, притащилась за ними и в номер, улеглась вместе с ними на кроватях, уткнулась в книжки. Глаза читают, а в голове пустота и неловкость…

Юля упорно вглядывалась в чеховские строчки, и вроде пошел процесс, но все равно поймать нужное настроение, как давеча, не могла. Совесть мучила. Ну, может, не совесть, а так, маленькое недоумение в отношении самой себя. Нет, чего вдруг с такой лихостью отшила бедную Любу? А с другой стороны – и в самом деле трудно все это в памяти ворошить. Трудно и больно. Да и чего там особо ворошить, подумаешь, грустная жизнь одинокой Джульетты… Сценарий-то – хуже некуда. Ромео умер, а Джульетта жива осталась. Потому что нельзя ей было умирать, потому что беременная была. Эх, Шекспир… Вот это было горе так горе. Тебе и не описать. Нет повести печальнее на свете…

Закрыла глаза, и выплыло само собой, в одночасье растревоженное…

* * *

– …Сашк, я боюсь!

– Чего ты боишься?

– С мамой твоей знакомиться. А вдруг я не понравлюсь ей, Сашк?

– Понравишься, куда денешься. Вернее, мама куда денется.

– А кстати, ты ей сказал, что я… Что мы…

– Что мы ждем ребенка? Конечно, сказал.

– И она что?

– Да ничего! Ну, испугалась, конечно. Валерьянки себе накапала.

– Испугалась? Валерьянки?

– Юль, ее можно понять! Первый курс, только учиться начали… А потом она себя в руки взяла и по-деловому так, знаешь, распоряжение выдала. Давай, мол, Александр, закручивай все быстрее, надо же свадьбу играть! Невесте же хочется, чтобы белое платье было, фата, все дела… А с пузом это уже как-то не комильфо.

– Чего не?..

– Не комильфо. Ну вроде как неприлично. Да не бойся, Юлька, все будет классно! Что нам с тобой, эта свадьба так сильно нужна? Главное, мы сами все про себя знаем… Ты – есть, я – есть, наш малыш тоже есть. Нас трое, а это уже сила. Это счастье, Юлька. Счастье, что мы с тобой встретились.

– Я очень люблю тебя, Сашка. Очень.

– А я без тебя жить не могу… Ну вот, мы уже и пришли!

Сашка остановился у подъезда, поднял голову, глянул вверх, прищурился хитро.

– Ага, тетя Люда в окно смотрит… Увидела… Сейчас маме доложит!

– А кто это – тетя Люда?

– Мамина сестра.

– А много еще там родственников? Прямо какие-то смотрины получаются… Надо было предупредить, я бы платье другое надела!

– Да какие смотрины, скажешь тоже! Больше никого не будет, не бойся. Только мама и тетя Люда. Идем…

Поднялись в скрипучем лифте на пятый этаж, остановились перед дверью. Сашка хотел было нажать на кнопку звонка, но Юля его остановила:

– Погоди! Погоди, я в зеркальце посмотрюсь…

– Да ладно! Так и скажи, что момент оттягиваешь!

– Ага, Саш. Оттягиваю. А может… Не пойдем, а? Чего-то на душе неспокойно стало.

Она даже отступила на шаг в сторону лестничной клетки, будто готовилась бежать. Но бежать было поздно. Дверь заскрежетала открываемым с той стороны замком, зазвенела цепочкой, и душа у Юли метнулась от солнечного сплетения к горлу, застыла в нем твердым комком. Даже улыбнуться недостало духу, только и хватило сил глаза от испуга выпучить.

Сашка сжал ее ладонь, чуть потянул вниз, и ей таки удалось улыбнуться. Да и нельзя было не улыбнуться в ответ на приветливость, разлитую по лицу будущей свекрови. Симпатичному, между прочим, лицу. Глаза на лице были очень внимательные, цепкие, но и без неприязни, которой Юля так боялась. Немного насмешливые, это да. Но насмешливость совсем не обидная – так смотрит искушенный жизнью человек на юное неопытное создание. Чуть с умилением, чуть свысока. Нет, это вовсе не страшно… Тем более из-за плеча будущей свекрови высунулось еще одно приветливое лицо – той самой тети Люды, стало быть, которая глядела на них из окна.

– Здравствуйте, Юленька, очень приятно с вами познакомиться. Или можно сразу на «ты»?

– Ой, что вы! Конечно. Конечно, можно! И мне очень приятно, Елизавета Максимовна!

– А это Людмила Максимовна, моя сестра. Ну, проходите, проходите, что ж мы в дверях… Саша, проведи Юлю в ванную, мойте руки и за стол! Мы давно вас ждем, уже и пирог остыл… Юленька, ты любишь пирог с вязигой?

– Да, очень люблю! Спасибо! – ответила она бодро, а потом у Саши спросила шепотом: – А вязига – это что? Это рыба, да? Никогда не слышала…

– Нет, не совсем… Это такая штука, которую достают из хребта осетрины. Ну, вроде спинного мозга… Очень вкусная вещь. Ты скажи маме потом, что тебе ее стряпня страшно понравилась. Она старалась. Ей приятно будет.

– Да? Ладно, скажу.

Пирог и впрямь оказался отменным. Юля съела кусок, который ей положили на тарелку, но не наелась. А второй попросить постеснялась. Еще подумают, что она обжора невоспитанная.

– А тебе уже исполнилось восемнадцать, Юленька? – ласково спросила Елизавета Максимовна, подливая чаю.

– Да… В прошлом году еще, – ответила Юля.

– Понятно… А ты в одной группе с Сашей учишься, так я понимаю? И сейчас в общежитии живешь? – задала новый вопрос Елизавета Максимовна.

– Да, в общежитии… – сказала Юля.

– А мама с папой в курсе, что вы… Ну, ты им уже сказала про свадьбу?

– А у меня нет мамы с папой. Они умерли. Сначала папа, пять лет назад, потом мама. На меня тетка опекунство оформила, специально для этого из деревни ко мне переехала. А потом и муж ее переехал. В общем, они вместе со мной стали в нашей квартире жить. Но они плохо между собой ладят, ругаются все время, то разводятся, то снова сходятся… Тяжело. И я сбежала от них. После школы подальше уехала поступать.

– А квартиру им оставила, значит?

– Ну да… Они же в деревне свой дом продали.

– А ты как же? Выходит, без жилья осталась?

– Так я думала потом, после института, по распределению поехать, как молодой специалист… Молодым специалистам жилье дают! Ну не сразу, конечно… А к тетке я бы все равно не вернулась, да она и сама не хочет, чтобы я возвращалась. Вслух не говорит, конечно, но я знаю.

– Да, тяжелая у тебя судьба, Юленька.

– Да что вы, нисколько! Я очень счастливая! Я Сашу встретила! Я буду ему хорошей женой. Я буду самой хорошей женой на свете, вот увидите.

– Ну да, ну да… Дай бог, конечно… – снисходительно улыбнулась Елизавета Максимовна. – А из какого города ты так удачно сбежала, позволь полюбопытствовать?

– Из Красногорска… Да вы и не знаете, наверное, это совсем небольшой городок.

Юля и не поняла толком, что произошло в следующую секунду, но будто ветер перемен пробежал по лицу Елизаветы Максимовны. Даже не ветер, а ледяной сквознячок. Юля удивленно наблюдала, как Людмила Максимовна начала оглаживать сестру по плечу, тихо приговаривая что-то на ухо. Но, по всей видимости, Елизавета Максимовна не слишком со своей сестрой церемонилась, откинула ее руку слишком резко. И вопрос прозвучал так же резко, без прежней доброжелательности:

– Как твоя фамилия, девочка?

Юля растерялась. Надо было, конечно, назвать свою фамилию, но ее будто параличом пришибло, сидела и молчала, глядела испуганно. Сашка, конечно, тут же бросился ее защищать:

– Мам, ну чего сразу фамилия? Ну, Красногорск, и что? Мало ли – Красногорск! Прямо как на допросе.

И Людмила Максимовна тоже пролепетала испуганно:

– Это не то, Лизонька, не то… По-моему, у тебя уже паранойя, Лизонька. Оставь ее в покое, это не то.

– Как твоя фамилия, девочка? – снова переспросила Елизавета Максимовна и даже со стула привстала, нависнув над столом тяжелой грудью. – Ты можешь мне ответить, как твоя фамилия?!

– Си… Симонова… – испуганно проблеяла Юля, трепеща под столом ладонью в поисках Сашкиной надежной ладони.

Сашка, конечно же, ее ладонь поймал, сжал горячими пальцами. Но Юля чувствовала, что Сашка тоже напуган жесткой интонацией матери.

– А отчество? Какое у тебя отчество, девочка? Ну же? Не молчи!

О господи, страшно как… Чего она к ней привязалась? Особенно пугает это холодное «девочка», будто у нее имени нет…

– Меня зовут Симонова Юлия Борисовна, – сглотнув, произнесла твердо, глядя в холодное лицо Елизаветы Максимовны. – Только я не понимаю…

– Значит, твой отец… Его зовут… Вернее, его звали Симонов Борис Леонидович? Верно?

– Да, верно. Елизавета Максимовна, я вас очень прошу, объясните мне, в чем дело? Почему вы меня допрашиваете? И откуда вы знаете, как зовут моего отца?

– Да, конечно же, я объясню. И тебе объясню, и моему сыну тоже. Дело в том, девочка, что твой отец восемь лет назад убил моего мужа, Сашиного отца. Твой отец, Симонов Борис Леонидович, сшиб его машиной, когда он был в этом проклятом Красногорске с ревизией… Потом был суд… Ведь твоего отца признали виновным и посадили, правда? Ну что ты молчишь? Восемь лет назад… Ты большая уже девочка была, ты должна помнить!

– Да, я помню… Конечно же, я помню. Еще бы.

Юля чувствовала, с каким трудом произносит короткие фразы, как онемела спина, как холодная испарина собирается в капли, и они противно ползут по спине. Еще бы не чувствовать! Эта женщина, мать ее любимого Сашки, рассказала сейчас всю ее жизнь, всю ее боль… Да, жизнь уложилась к короткий обвинительный монолог. Сбил на машине, был суд, посадили. Все, точка. Правда, не было в монологе сноски на папино горестное раскаяние, на мамины слезы, на их поездки в колонию к нему на свидания… И не было в монологе сноски на смягчающие обстоятельства. Хотя оно и понятно. Какие смягчающие обстоятельства могут унять горе женщины, потерявшей мужа? Да, папа ехал с похорон друга. Нетрезвый был. Да, это его ничуть не оправдывает. Чужая смерть в принципе не может никого оправдать. Но он и не просил оправдания, даже от адвоката отказался.

– …А если помнишь, значит, сама все должна понимать, девочка. Дочери убийцы моего мужа нет места в моем доме.

– Папа умер пять лет назад, в колонии… – тихо проговорила Юля, будто самой себе. – Он раскаивался и очень страдал, он потому и заболел, как объяснила мне мама. Он не хотел выходить на свободу. Он хотел умереть. А мама, как узнала о его смерти, тоже слегла. И больше не встала… Они хорошие были люди, мама и папа. Просто так получилось…

– Все это слова, девочка. Слова, не имеющие значения. Факт остается фактом. Ты должна покинуть этот дом, причем немедленно. Я больше не могу тебя видеть ни секунды.

– Мам, ты чего? – в тихом отчаянии прошептал Сашка, усаживая обратно на стул поднявшуюся было Юлю. – Ну да, мой отец, Юлькин отец, понятно… Горе, конечно… А Юлька-то тут при чем?

– А ты никак не поймешь, да? Совсем голову себе заморочил? Мне еще раз повторить? Этой девушки никогда не будет в моем доме! Слышишь? Никогда! Я не смогу ее видеть!

– Мам, перестань! Ну что за шекспировские страсти? Тоже мне, война Монтекки и Капулетти!

– Речь идет о твоем отце, Александр! – зазвенел колоколом жесткий голос Елизаветы Максимовны. – И я не позволю тебе, слышишь? Пусть она уходит, все решено, никакой свадьбы не будет! Ты знаешь, как я тебя сильно люблю, Александр, я на все для тебя готова, но… По-другому я поступить не могу! Перед памятью твоего отца не могу!

– Мам, Юля беременна. Я тебе говорил.

– А я знать ничего не хочу об этом!

– Мам, я никогда не оставлю ни Юлю, ни ребенка! Это даже не обсуждается!

– Пусть она уйдет, Александр! И мы с тобой обсудим создавшееся положение! Вдвоем, только вдвоем обсудим!

– Тогда я уйду вместе с ней.

– Нет!

– Да!

– Ты предаешь память своего отца, Александр!

– Зато я не предаю свою женщину и своего ребенка. Пойдем, Юль. Ничего, сами справимся.

Они с Сашкой встали из-за стола, молча направились в прихожую. Сзади послышался звук отодвигаемого стула и окрик Елизаветы Максимовны:

– Не ходи, Людмила! Не провожай его, пусть идет! Пусть подумает над создавшейся ситуацией! Если ему мать не дорога, память отца не дорога… Пусть, пусть идет! Скатертью дорога! Пусть женится! Пусть будет зятем убийцы отца!

Юля с Сашей потом долго шли по улице, молчали. Сашкины желваки ходили ходуном на скулах, рука сильно сжимала ее ладонь. Было больно, но Юля терпела. Ей и самой очень хотелось плакать, а еще очень хотелось рассказать Сашке о своих детских переживаниях. Она никогда и никому об этом не рассказывала, даже близким подружкам. И Сашке не рассказывала. Стыдно было, что папа сидел в колонии. Стыдно, что был виноват. Стыдно, что мама сгорела свечкой, а она, Юля, ничем не могла ей помочь… Стыдно, стыдно, стыдно. Но Сашке сейчас тоже плохо.

– Саш, я устала… Давай на скамью присядем? Вон там, в скверике.

Он вдруг обнял ее, с силой прижал к себе. Будто очнулся. И забормотал горячо в ухо:

– Юлька, Юлька… Все, что сейчас произошло, не имеет никакого значения. Слышишь? Я всегда буду любить тебя! Ты веришь мне, Юлька?

– Конечно, верю, Саш! Зачем спрашиваешь?

– И не бойся ничего, мы сами справимся! Я на вечернее отделение переведусь, работу найду, комнату снимем.

– Да, Саш. Все так и будет. Только не волнуйся, пожалуйста. Ты весь дрожишь. И знаешь, я думаю, тебе надо еще раз с мамой поговорить…

– Да. Я поговорю, конечно. Потом, когда она успокоится. Главное, чтобы ты была во мне уверена и была со мной рядом. Сейчас же будем считать, что я ушел из дома. Я не вернусь туда без тебя.

– Сашк, это же твоя мама…

– А ты моя жена. Мать моего ребенка.

– Где же ты будешь жить? Надо ведь уже сегодня ночевать где-то? Ко мне в общагу тебя не пустят.

– А я на Эльбрус махну, завтра как раз группа выезжает! Ребята дадут снаряжение. Отпустишь меня на недельку, а? Потом-то будет уже не до этого. Надо будет комнату искать, работу… Напоследок, Юль, а?

– А можно я с тобой?

– Да куда? Тебе нельзя. Юль, всего на неделю. Ну, в последний же раз! Неделя быстро пройдет, и опомниться не успеешь, как я буду рядом!

– Ой, не знаю… Как-то мне не по себе стало.

– Да брось! Я сто раз на Эльбрус ездил, там все давно исхожено, не маршруты, а прогулочные тропинки!

– А когда, говоришь?

– Завтра утром группа садится в поезд. Там есть один свободный билет, я знаю, парень один в последний момент отказался. Если я сейчас добегу до Мишки, то успею все прокрутить со снаряжением, а утром прыгнуть в последний вагон… Ну, Юль! Отпускаешь?

– Да что с тобой делать, беги к своему Мишке!

– Юль, я тебя люблю. Провожать до общаги не буду, ладно?

– Ладно. Сама доберусь, светло еще. Беги, вон пятнадцатый автобус идет, успеешь!

– Пока, Юль! Люблю!

– Пока… И я тебя очень люблю…

Таким она его и запомнила – догоняющим пятнадцатый автобус. Легкий пружинистый бег, рубаха парусом на ветру. И потом, уже в окне отъезжающего автобуса. Образ несостоявшегося счастья. Сияющие любовью глаза, отросшие до плеч кудри, смуглое породистое лицо, улыбка…

Она узнала о его гибели через три дня. Не поверила. Какая расщелина, как это – провалился? Он же не мог, не мог… Даже на похороны не хотела идти, все ждала, что кто-то придет и скажет – ошибка, мол, извините.

Их студенческая группа приехала на кладбище в полном составе, кто-то подтолкнул Юлю в спину: надо подойти, попрощаться. Кто-то взял с обеих сторон под руки, повел… А у нее в мозгу до последней секунды пульсировало: «Ошибка, ошибка, не может быть! Он же не мог, он обещал…»

Сашка в гробу лежал спокойный, сосредоточенный, с полоской похоронной молитвы на лбу. Юля протянула руку, чтобы дотронуться до него… И больше ничего не помнила. Грохнулась в обморок, едва подхватить успели. Ей потом рассказывали, что немного в обморочном состоянии пробыла, но все равно – ничего не помнила.

Помнила только больницу. Как проснулась утром, как долго смотрела на белый потолок со скучным белым плафоном. В окне – кусок белого неба. И с этого белого утра жить начала. Сначала. Без Сашки. То есть не хотела жить совсем, но куда денешься, если надо? Хотя бы на этой белой апатии…

Каждый день в больницу приходила сестра Елизаветы Максимовны, суетилась с какими-то кулечками, баночками и термосами, из которых пахло домашней едой. Наверное, это было вкусно. Только Юле было все равно, как и что пахнет. Она совсем не помнила, как зовут эту женщину. С отчеством понятно – Максимовна. А вот имя… Хотя мысленно так ее и называла – сестра Елизаветы Максимовны.

– Тебе надо хорошо кушать, Юленька… – ласково увещевала женщина. – В твоем положении очень важно правильно питаться.

«Кушать» ей совсем не хотелось. От одного только слова тошнило. Разговаривает, как с ребенком…

– Спасибо, я потом… покушаю. Спасибо… Вы идите…

– Я уйду, деточка, уйду. Посижу еще немного и уйду. Давай поговорим о чем-нибудь, деточка. Что же ты все молчишь, молчишь?..

– Я не знаю, о чем говорить. Я не могу.

– Да, я понимаю… Такое горе.

– Не надо, не надо…

– Зови меня просто тетя Люда!

– Не надо, тетя Люда, прошу вас, пожалуйста! Вы идите!

– Я уйду, уйду… Потом, позже… А хочешь, я тебе стихи почитаю?

– Стихи?!

– Да-да, извини, милая, что-то я… В последние дни просто бегаю много, с ног сбилась, вот голова и не соображает. Лизонька ведь тоже больна… Боюсь, что после Сашенькиной гибели не оправится. Ты бы помогла ей, Юленька, а?

– Я?! Но что я могу сделать?

– Да можешь, очень даже можешь! Например, письмо ей написать.

– Зачем письмо? Какое письмо? О чем?

– Ну понимаешь… Лизонька боится тебя… То есть боится, что ты на нее обижена. Прости ее, Юленька! Знаешь, как она убивается, как раскаивается? Это, говорит, я во всем виновата, я Сашеньку убила… Если бы, мол, я тогда их не прогнала…

– Да бог с ней, тетя Люда. Я ни на кого не обижена. Да и вообще – все равно теперь…

– Что значит – все равно? Ты что такое говоришь, Юленька? – закудахтала тетя Люда, склонившись к ее лицу. – Тебе жить надо, ребеночка вынашивать надо, что ты… И Лизоньке утешение будет, когда внук родится… Или внучка… Ой, а можно она сама к тебе придет, а, Юленька? Скоро поднимется и придет. Не прогонишь ее, нет?

– Да пусть приходит…

Хотела добавить привычное «мне все равно», но не стала. Потому что почувствовала вдруг слезы внутри. Впервые после Сашкиных похорон. А через минуту уже плакала тихо, будто пробуя горе на вкус и понимая, что настоящее осознание горя еще впереди. Оно и накрыло ее в тот момент, когда увидела в проеме двери лицо Елизаветы Максимовны – виноватое, заплаканное и дрожащее. И ее слабые шаги в сторону кровати и протянутые в мольбе руки.

– Прости, прости меня, девочка… Я во всем виновата, прости.

Обнялись, как родные, вцепились друг в друга, зарыдали-завыли тихо. Рядом стояла тетя Люда, нервно сжимала пальцы рук, приговаривала суетливо:

– Вот и хорошо… Вот и поплачьте, милые… Вам теперь надо вместе держаться.

– Юленька, ты ведь меня не оставишь, правда? – сквозь икоту прорыдала Юле в плечо Елизавета Максимовна. – Не оставляй меня одну, пожалуйста, живи у меня. Я все, все для тебя сделаю! Дай мне искупить, Юленька! Институт тебе дам окончить, ребеночка вместе поднимем, внука моего, сыночка Сашенькиного! Или доченьку, кого бог пошлет! Может, мне и простится, что от родной крови откреститься хотела! Сашенькой меня наказали, я знаю! Я выслужу, вымолю, Юленька! Может, сынок меня простит! Пойдем домой, Юленька, а? Прямо сейчас. Я договорюсь с врачами.

Юля не до конца понимала, чего от нее хотят. Слова, произнесенные Елизаветой Максимовной, доходили до сознания отдельными порциями, и воспринимала она их скорее не словами как таковыми, а заложенным в них посылом. И посыл этот был искренним, потому что в такую минуту обмануться притворством нельзя. Это в радости душу можно обмануть ложным посылом, а горестная душа притворства не принимает.

Так Юля оказалась в доме у Елизаветы Максимовны. Правда, и выбора у нее особого не было – все равно бы из общежития через пару месяцев выгнали. Комендантша заранее всех предупреждала, что «с пузом к папке с мамкой езжайте, нечего тут аморалку за счет государственного бесплатного проживания разводить».

Первое время никак привыкнуть не могла. Да и не старалась особо. Ходила до самых родов, будто на включенном внутри автопилоте. Дорога в институт – на автопилоте, дорога домой – на автопилоте. А дома ее ждала Елизавета Максимовна с виноватой заботой, с тертой морковкой и свежим рыночным творогом. В сковороде к ее приходу доспевали вкуснейшие котлеты из парной телятины, а иногда, по выходным, был в доме пирог с вязигой. Теперь уж Юля знала, что эта вязига за зверь…

Гоша появился на свет в дождливый и хмурый ноябрьский день, и потом, пока Юля лежала с ним в роддоме, дождь все не прекращался, и казалось, конца ему не будет до самой зимы. В узком больничном дворике, где обычно толклись под зонтами счастливые мужья рожениц, каждый день появлялись Елизавета Максимовна с сестрой, жалкие и озябшие. Но когда Юля подносила к окну ребенка, лица их начинали сиять свозь дождевое марево, губы вытягивались одинаковыми сюсюкающими трубочками, и руки одинаково складывались у подбородков, будто они молились языческому божеству. Хорошо хоть, не кланялись и в лужи колена не преклоняли. Такие были одинаковые общим счастьем и такие разные.

Потом Юля часто спрашивала себя – отчего ж так получилось некрасиво, почему они с Гошей после смерти Елизаветы Максимовны забыли про тетю Люду? И она тоже не напоминала о себе, помощи никогда не просила. Вот жизнь, людоедская штука! Закрутишься в делах, и совесть вокруг тебя тоже разматывается тонкой ниткой. А когда она тонкая, ее и не замечаешь, и не чувствуешь. Вот если бы цельный клубок был да не разматывался.

Каждый год в конце апреля они устраивали день Сашкиной памяти. Готовились к нему заранее, намывали квартиру, закупали кучу деликатесов. Стол накрывали в гостиной, чтобы со всех сторон был виден большой Сашкин портрет, звали всех родственников, знакомых, друзей… Казалось бы, обычный день поминовения, но нет. Было в этом дне еще что-то, им одним ведомое, трагическое и торжественное. То, что было нужно только им… А иначе как жить? И чем жить?

Гоша подрастал, его бабушки старели. Но неизменным оставался этот день – двадцать пятое апреля. Правда, народу с каждым годом собиралось все меньше. Ребята из институтской группы разъехались по городам и весям, друзья-альпинисты с годами остепенились, переженились и раздружились. Некому стало собираться, коротка память человеческая. Тем более у каждого в душевном запаснике есть свое горе, свои потери.

Но они все равно готовились. Все равно накрывали большой стол. И были в этот день молчаливыми, трагическими и торжественными. Говорили друг с другом тихо, боясь нарушить ауру дня. Иногда Юле казалось, что они живут ради этого дня, в ожидании этого дня…

Нет, Юля не протестовала. Ни внешне, ни внутренне. Скорее всего, это перешло в привычку – жить совместной с Елизаветой Максимовной памятью. Так и жила бы, наверное, всю жизнь, особо над собой не задумываясь и переплывая изо дня в день, из года в год, из одного двадцать пятого апреля в другое двадцать пятое апреля, если бы однажды Танька Ляпишева, институтская подруга, не приперла ее к стенке:

– Слушай, Симонова! Ты чего сама с собой творишь, а? Смотреть же больно!

– А что такое, Тань?

– А сама не понимаешь, да?

– Нет…

– Ну хорошо. Тогда я прямо в лоб скажу, ты меня знаешь. Тебе надо срочно бежать от этих бабок, пока ты в амебу не превратилась. Надо начинать своей жизнью жить, Юля! В конце концов, мужчину себе живого искать надо! А ты с мертвым живешь!

– Да как ты можешь, Танька!.. Это же мой Сашка, ты же помнишь, какая у нас любовь была. Тем более Елизавета Максимовна столько для меня сделала!

– Ну сделала, и что? И вообще, она не для тебя делала, а для сына и внука. А ты здесь вообще ни при чем, сбоку припека. Или ты собираешься всю жизнь прожить у Сашкиного портрета, как зомби? Конечно, твоей Елизавете Максимовне это на руку… Как же, безутешная невеста, ни жена, ни вдова! И всегда под рукой! Одним словом, успешно сложившийся синдром Кончиты! Ах, как романтично! А что жизнь у бабы испорчена, ей невдомек! Или она разрешит тебе чужого мужика в дом привести?

– Да не надо мне никакого мужика…

– Что? Вообще?

– Да. Вообще. Тань! Отстань от меня, а?

– Да мне-то что, я-то отстану. А вот ты задумайся на досуге. Как очередное двадцать пятое апреля уйдет, сразу и задумайся. Конечно, времени-то у тебя мало… Твоя Елизавета Максимовна с осени начинает готовиться к следующему двадцать пятому…

– Тань, хватит! Все! Не хочу больше об этом!

Таньку Юля оборвала, конечно, но зерно в душу было брошено. Да, в чем-то подруга определенно была права… Можно навсегда остаться Кончитой и жить в комфорте горя и памяти (и впрямь своего рода комфорт!), а можно начать все с чистого листа… Можно, например, сначала уйти просто на съемную квартиру, а к Елизавете Максимовне приходить в гости на пироги с вязигой. А можно попробовать в ипотеку залезть, она к тому времени уже неплохо зарабатывала. С хорошей работой опять же Елизавета Максимовна подсуетилась, включила старые связи, нашла ей приличное место. Да, она в одночасье и правда засобиралась уйти… Но не ушла. Заболела Елизавета Максимовна. Как ее оставишь одну? Совестно. И Гоше бы пришлось новую школу искать в случае переезда, жалко было его… И Сашка с портрета каждый день смотрел…

Когда Елизавета Максимовна умерла, Юле и сорока не было. Молодая цветущая женщина, иди на все четыре стороны, устраивай свою жизнь, какую хочешь. Хочешь – удовлетворяй плотские желания, хочешь – с романтическим напылением. Авось из напыления и любовь проклюнется, кто знает? Да, все так… Но только не тут-то было. Ничего у Юли не получилось с этим устройством жизни. Не клеилось как-то. Одни стрессы да разочарования. Наверное, любой опыт надо приобретать вовремя.

И плюнула, закрыла тему. Чего из кожи вон лезть, если не получается? Зато спортом занялась, сделала из себя конфетку. Да, так жить удобнее, когда тело в худобе и в тонусе. Жизнь как жизнь, сейчас половина баб живет в одиночестве. А она чем лучше? Не лучше и не хуже. Значит, судьба такая. Значит, Сашка ей там, на небе, не разрешает «личного устройства».

Хотя правильно тогда Танька про нее сказала – синдром Кончиты. Но не Альцгеймера же синдром, в конце концов! Пусть будет Кончита. Вон и звучит как романтично… «Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь!» Слышь, Сашка, красиво как? Ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь! Хм…

Юля хмыкнула – и получилось довольно громко. Люба оторвалась от книжки, глянула на нее удивленно.

– Я думала, вы заснули, Юля…

– Нет, я не сплю.

– А дождь за окном совсем разошелся… Слышите?

– Да… Вот она, осень Джульетты. Хорошо, что пока дождь, а не снег. Почитайте мне стихи, Любочка?

– Хорошо… Только у меня к вам будет одна просьба, Юля. Может, мы на «ты» перейдем? Я уже достаточно к вам привыкла.

– Да, я тоже к вам привыкла, Любочка. Вернее, к тебе привыкла. Прости, если я излишне бываю резка. Жизнь такая, что поделаешь.

– Нет, Юля, ты не резка. Ты не ранишь. Я чувствую, когда ранят. А ты… Ты очень добрая внутри. Ты сама себя просто не знаешь. Вот что я тебе почитаю, слушай! Это Цветаева!

Люба рывком села на кровати, начала читать, глядя в темное дождевое окно:

Ночи без любимого – и ночи

С нелюбимым, и большие звезды

Над горячей головой, и руки

Простирающиеся к Богу –

Кто от века не был – и не будет,

Кто не может быть – и должен быть…

Ой, а дальше не помню… Вот память какая стала, а? Только конец помню…

– Валяй конец, Люба.

– Да, сейчас…

Знаю все, что было, все, что будет,

Знаю всю глухонемую тайну,

Что на темном, на косноязычном

Языке людском зовется – Жизнь…

Люба замолчала, по-прежнему глядя в окно. Юля вздохнула, произнесла очень тихо:

– Как же ты живешь с таким стихотворным багажом внутри, Любочка? Тяжело ведь…

– Конечно, тяжело. А ты мне давеча – эмоции, мол. Неприлично так на мужчину смотреть – нельзя! А как эмоции в себе удержишь, если, как ты говоришь, с тяжелым багажом по жизни идешь? Нет, не удержишь.

* * *

К утру дождь прекратился. Юля первой вышла на балкон, огляделась, втянула в себя влажный пахучий воздух. И горло перехватило неожиданным счастьем – хорошо здесь! Хотя чуть горьковатым было ощущение – с ноткой печали. Откуда? Вроде такая красотища кругом.

Омытая ночным дождем осень все еще нежилась в дымке тумана, как утренняя бесстыдница в пеньюаре, и звала в свой праздник-дурман, обещая глоток терпкого вина, обещая истому, как послевкусие прощальной природной неги. Всем, всем хватит вина и красок, и запахов, и любви! Потому что самый пик любви таится именно в прощании.

Юле вдруг стало очень грустно. Чтобы прогнать грусть, позвала весело:

– Люба, ты проснулась? Просыпайся, Люба, слышишь? Идем гулять! Посмотри, какое необыкновенное утро!

– А завтракать? – отозвалась Люба сонно и буднично.

– А мы сначала погуляем, а потом завтракать пойдем! – снова весело предложила Юля, заглядывая с балкона в комнату.

– М-м-м… Спать хочу… – промычала Люба, тяжело опуская ноги с кровати.

– Да что с тобой, не понимаю? – тревожно переспросила Юля, глядя на нее удивленно. – Ты ж по утрам такая пташка романтичная. Или мы ролями поменялись? Ты не заболела случаем, нет?

– Нет, не заболела. Наверное, у меня сегодня день такой.

– Какой – такой?

– Ну… Плохой день. Бывают такие дни, знаешь. Когда просыпаешься утром и будто понимаешь, что наказан за что-то. И для меня тоже есть такое наказание, я знаю. Специфическое.

– Это какое же, интересно?

– Ну будто я спускаюсь с облаков на землю. Вернее, падаю головой вниз. И расшибаюсь больно-пребольно.

– Хм… А основное свое время ты, значит, на облаке проводишь?

– Ну да. Мне нравится так жить. Мне так удобнее.

– Да я уж поняла, что тебе так удобнее. Странная ты женщина, однако. Впервые такую встречаю.

– Да, странная. Наверное, я марсианка, только не знаю об этом. А что, вполне может быть… Я ж не знаю, от кого родилась, меня на детдомовское крылечко в пеленках подкинули. Да, мне легче так думать, что я марсианка! И потому я не люблю вашу грешную землю, предпочитаю сидеть на облаке. Выбираю себе облако, которое самое пышное, отталкиваюсь от земли и – только меня и видели! Но, к сожалению, на облаке все время не просидишь, иногда и на землю пинком сбрасывают. Вот тут-то и наступает самое тяжелое время, Юлечка! Ой, тяжелое… Надеюсь, ты понимаешь, что это аллегория такая, не примешь меня за сумасшедшую?

– Конечно, понимаю… А почему тебе на земле так уж не нравится?

– А кому я нужна здесь со своей блаженной марсианской улыбкой? Она ж всех подряд раздражает! Как будто я виновата, что у вас тут, на земле, войны идут бесконечные. Все усталые, злые, боретесь меж собой неизвестно за что, за сомнительные в конечном итоге удовольствия, соперничаете, самоутверждаетесь за счет друг друга.

– Ага… А тут как раз и ты под руку лезешь! С марсианской улыбкой и со стихами в придачу!

– Конечно! Так оно и есть! Раз – и получаю порцию раздражения! Мол, ты еще и улыбаешься, сволочь блаженная? Цветаеву любишь? Классиков перечитываешь? Думаешь, если на облаке сумела отсидеться, то лучше других смотришься? Да пока мы тут… А ты… Ну и так далее, как говорится, по тексту.

– Да, тяжелая у тебя жизнь, Любочка…

– А ты не смейся, Юль. Это и впрямь нелегко. Многие на мне норовят оторваться, раздражение свое сбросить. Я – как лакмусовая бумажка их недовольства собственной жизнью. Хотя, казалось бы, чего проще? Взбирайся на облако, плыви, наблюдай за красотой, получай удовольствие…

– Да где ж ты находишь это чужое раздражение, в своей библиотеке, что ли?

– Бывает, и в библиотеке. Да хоть где! Вот и ты, например… И тебя я тоже ужасно раздражаю, только ты виду не показываешь, держишься на вежливости. Ведь правда?

– Поначалу – да, было, признаюсь. А теперь – нет. И вообще, Любочка, хватит болтать, пойдем лучше прогуляемся! Там такое утро, такое!..

– Иди одна, у меня настроения нет.

– Люба! Хватит впадать в депрессию. Я тебя не узнаю. Ну же, идем! Пожалуйста! Ну что я одна? Идем! Один раз по дорожке вокруг пруда… Посмотри, как там красиво!

– Ладно… Сейчас, умоюсь только…

Люба встала с постели, долго искала тапочки, вздыхая и бормоча себе под нос что-то про «такой день», «раннюю рань ни свет ни заря» и про «половину восьмого». Юля глянула на часы, удивилась. И в самом деле – половина восьмого!

– Любочка, а как ты поняла, что половина восьмого? Ты ж на часы даже не посмотрела, когда я тебя разбудила?

– А мне часы вообще не нужны. Я время и так чувствую. Хоть ночью меня разбуди, я назову точный час и минуту.

– Ничего себе… Это что же, способность такая?

– Нет. Это показатель уровня интеллекта. Чем выше природный интеллект, тем точнее человек чувствует время.

– Да-а-а?!

Люба ушла умываться, оставив Юлю слегка озадаченной. Вот тебе и соседка-зануда, с которой со скуки помрешь! То у нее радостные эмоции из всех щелей вылезают, то стихи, то любовь, то интеллект природный… Забавная! Очень забавная!

Через десять минут они дружно вышагивали вдоль пруда, вдыхая влажные осенние запахи. Люба остановилась на минуту, чтобы застегнуть молнию на куртке, потом подняла голову, всмотрелась вдаль… И замерла, смешно вытаращив глаза. Окаменела, как давеча в столовой. Юле ничего не оставалось, как тоже всмотреться вдаль.

Впрочем, не такая это была и «даль». Просто по дорожке навстречу им бежал тот самый мужчина, предмет Любиной вчерашней столь непредсказуемой эмоции. Бежал хорошей спортивной трусцой и был очень сосредоточен на своем занятии, и костюмчик на нем был спортивный фирменный, и кроссовки под стать. Юля эти детали особым чутьем отметила – и сама любила удобную спортивную одежку. А вот Любу, похоже, одежка и вовсе не интересовала.

– Люба, очнись! Неловко стоять и так откровенно пялиться. Идем. Идем дальше, – глядя куда-то в сторону, потянула Юля за рукав соседку. На мужчину она не смотрела, еще чего! Не хватало, чтобы они вместе на него уставились!

Он как раз поравнялся с ними, улыбнулся, мотнул головой, приветствуя. Весьма выразительно мотнул, чересчур старательно, и даже произнес короткое «здрасть» на разгоряченном выдохе. И его можно было понять, бедного! А как еще реагировать на тетку, которая застыла столбом и пялится на него во все глаза?

Юля вздохнула, покачала головой – стыдоба. И в то же время ужасно смешно со стороны наблюдать. Ну что, что будешь с этой Любой делать?

А мужчина побежал дальше, не оглянулся. Наоборот, скорость увеличил. Испугался, наверное.

– Люба, ну ты даешь! Ты чего? – со смехом произнесла Юля, глядя вслед мужчине. – Хоть в лоб тебе, хоть по лбу! Чего опять поплыла-то? Прекрати немедленно, а? Ну в самом же деле неловко.

– Ой, Юлечка… – тихо проговорила Люба, глядя на нее серьезными грустными глазами. – Неужели он тебе совсем, совсем не нравится?

– Да почему же не нравится? Вполне нормальный мужчина. Такие, наверное, всем нравятся. Но, Любочка… Ты пойми… Нельзя так откровенно выстреливать своей эмоцией. Только не спрашивай, почему, я уже объясняла тебе вчера!

– Да, я помню.

– А чего опять?..

– Не знаю…

– О боже… Да ты и впрямь марсианка, живешь на облаке! Марсианка-девочка, глупая и наивная! Ты пойми, что здесь, на земле, это неприлично, в конце концов!

– Да, да, неприлично, я поняла… А скажи, Юля… У тебя спортивный костюм есть? Ну ты взяла с собой спортивный костюм?

– Нет…

– И я не взяла. Впрочем, у меня такого красивого костюма и не было никогда. А жаль… Жаль, что и ты не взяла…

– Почему?

– Ну, мы бы утром с тобой тоже побежали.

– Куда? Бегом за этим мужиком, что ли? Он от нас, а мы за ним? Ага, представляю себе картинку! Ой, не могу.

Впрочем, насмеяться вдоволь Юля не успела. Люба вдруг резко обернулась, нервно сжала пальцами ее локоть:

– Юля, Юля, он возвращается! Он обратно бежит, Юля!

– Ну да… И что? Добежал до пруда, теперь обратно бежит. Здесь только одна дорога, Люба! До пруда и обратно! Он не за нами бежит, он по своему спортивному маршруту бежит, успокойся, Любочка! Не падай в обморок, прошу тебя!

Наверное, зря она сказала про обморок. Люба глянула на нее странно, в распахнутых глазах мелькнула отчаянная дикая мысль… И вдруг – оп! Шагнула вперед и завалилась на ровном месте, прямо ей под ноги. И застонала громко:

– Ой… Ой, нога! Я ногу подвернула, Юль… Ой, как больно…

Юля растерялась – как-то все слишком быстро произошло, в одно мгновение. Даже не сообразила, о чем спрашивает подбежавший мужчина. Хотя – о чем в такой ситуации можно еще спросить?

– Что случилось? Вам плохо, да?

– Я… Я запнулась, упала… Ногу, наверное, подвернула… – тихо лепетала Люба, преданно глядя в глаза склонившегося к ней мужчины.

– Встать можете? Давайте, я вам помогу… – спросил он.

– Ой, нет! Мне больно! Нога! – простонала Люба.

Юля наконец пришла в себя, тоже склонилась над Любой, проговорила ей на ухо:

– Люба, вставай… Неудобно…

– Но я и в самом деле не могу! Такая ужасная боль в щиколотке!

– Вставай… – потянула она ее за локоть. – Я помогу тебе дойти, на меня обопрешься.

– Не надо, не трогайте ее! – решительно отстранил Юлю мужчина. – Видите, она не может сама… Ничего, я донесу.

– В смысле – донесете? На руках, что ли? – опешила Юля.

– Да. Вы в каком корпусе живете?

– В третьем… – сказала Юля.

– Значит, недалеко.

– А вы сможете… На руках?! – Юля все никак не могла поверить в происходящее.

– Отчего же нет? Смогу, конечно.

Мужчина наклонился, легко подхватил Любу на руки и быстро понес по дорожке. Юля едва за ним поспевала. Надо же, сильный какой!.. – удивлялась она. Нет, у Любочки точно губа не дура. Как бы то ни было, а на руках у вожделенного «предмета» сумела-таки проехаться! И не постеснялась того, что «предмет» может пуп надорвать! Хотя… Может, и не надорвет. Любочка была женщиной пухленькой, зато ростом не вышла, скорее всего, тянула на бараний вес. Ну, может, на пару-тройку килограммов больше бараньего. Упитанный такой барашек, с признаками природного интеллекта. И лицо непереносимой болью облагорожено – глаза прикрыты, зубы стиснуты. Как ее угораздило так вовремя ногу подвернуть? В самом деле, что ли, в обморок хлопнулась? С ума с этой Любой сойдешь, ей-богу!..

В номере мужчина ловко уложил Любу на кровать, присел на корточки, деловито прощупал пальцами щиколотку. Потом глянул Юле в лицо снизу вверх:

– Вывиха вроде нет… Может, просто ушиб? Надо холодный компресс приложить. Если ушиб, то боль к вечеру пройдет. А если не пройдет, придется снимок делать, в поселок везти. А вдруг трещина?

– Да, спасибо вам… – прошептала Люба.

– У вас есть возможность съездить в поселок? Я знаю, у них в поликлинике есть рентгеновский аппарат, – спросил мужчина.

– Я попрошу администратора… – сказала Юля.

– Я сам смогу отвезти. Я на машине.

– Спасибо… Даже не знаю, как вас благодарить… – пролепетала Люба.

– Ну что вы, какая благодарность?

Мужчина выпрямился во весь рост, глянул Юле в глаза. Она что-то ему ответила и вдруг поняла, что не слышит своего голоса. Странный звон внутри слышала, а голоса – нет. Тревожный был звон, густой, беспокойный. Синий, как глаза у мужчины. Почему у него такие синие глаза? Как у Сашки… Господи, при чем здесь Сашка?..

И вдруг – через тревожный звон, через синеву, через дурацкое обстоятельство, выплыла откуда-то ясная и четкая мысль… А ведь Сашка, наверное, сейчас был бы таким. Да, с таким же спокойным синим взглядом, с такой же поджарой спортивной фигурой, и так же не отказал бы женщине в помощи, легко подхватив на руки… Только при чем здесь Сашка, черт возьми? Что это на нее вдруг нашло?

– Что?.. Простите, я не расслышала… – спросила она.

– Как вас зовут?

– Меня?

– Да, вас.

– Меня зовут Юлия… А это моя соседка по комнате, ее зовут Люба.

Они вдруг одновременно повернули головы, посмотрели на Любу. Та лежала, грустно глядя мужчине в лицо. И вдруг улыбнулась ему навстречу:

– А вас как зовут, мой спаситель?

– Адам…

– Как?! – переспросили они с Любой одновременно.

– Да, вот такое у меня странное имя, матушка постаралась… Отец мой польских кровей, решила ему угодить. А поляки произносят это имя с ударением на первом слоге. Адам.

– Значит, Адам… – тихим эхом повторила Люба, произнеся имя мужчины с ударением на первом слоге и будто пробуя его на вкус. – Боже, как красиво!.. Адам…

– А может, вы кофе хотите, Адам? – предложила Юля, вежливо улыбнувшись.

– Да, с удовольствием.

– Вот и отлично! Садитесь, я все быстро организую! А кофе я из дома прихватила, натуральный, не растворимый! Я умею варить кофе в походных условиях при помощи обыкновенного кипятильника. Сейчас, через пять минут все будет готово!

И опять она будто со стороны за собой наблюдала. Движения собранные, руки не суетливы, ловко и спокойно делают свое дело. Мягкая грация женщины, готовящей чашку кофе для мужчины. Который наблюдает за ней не отрываясь. И даже не слышит, что Люба о чем-то его спрашивает. Ага, повернулся-таки к ней:

– Что, Люба, простите, я не расслышал?

– Вы один здесь отдыхаете?

– Да. То есть не совсем один… Я с мамой, она в соседнем пансионате, для ветеранов войны. Там с лечением, там своя специфика. А я навещаю ее каждый день. Пешком хожу, здесь недалеко. Вообще, мы каждый год сюда приезжаем с мамой, это уже традиция. У нее в этих краях молодость прошла.

– Значит, вы хороший сын, – сказала Люба.

Адам ничего не ответил, лишь улыбнулся смущенно.

– Люба, тебе кофе сделать? – спросила деловито Юля, пытаясь пресечь дальнейшее наивное марсианское любопытство.

– Нет, спасибо…

Юля молча поставила перед мужчиной чашку с кофе, он глянул ей в лицо с благодарностью. Сделал первый глоток, удовлетворенно кивнул:

– Хороший кофе… И впрямь умеете. Секрет скажете?

Юля не успела ответить – Люба ее опередила:

– А почему же вы без жены отдыхаете, Адам?

Юля досадливо взметнула брови – здрасте, приехали. Ох, Люба! Все-таки наивное марсианское любопытство – не задушишь его, не убьешь. Терпите, Адам, терпите.

– Я не женат. Я с мамой живу. Юлия, спасибо за кофе, он замечательный… Люба, как вы себя чувствуете? Нога сильно болит?

– Да, побаливает еще. Но не сильно.

– Надеюсь, к вечеру боль пройдет. А мне пора, к сожалению… Я обещал быть у мамы с утра. Очень приятно было познакомиться.

– Но мы ведь еще увидимся, правда? – не унималась в своем отчаянном нападении Люба.

– Конечно, увидимся. Я думаю, вечером и увидимся. С удовольствием составлю вам компанию за ужином. Приятного вам дня! Выздоравливайте, Люба.

Ушел…

Юля с Любой сидели какое-то время молча. Люба откинула голову на подушку, прикрыла глаза, улыбалась едва заметно. Юля с удивлением прислушивалась к себе – что это с ней происходило сейчас? Вот бы понять… Ну, мужчина. Ну, симпатичный, да. Приятный такой, даже вблизи обаятельный «Адомайтис». Господи, да ну и что? Были у нее мужчины и более «приятные», если честно. Чего вдруг так напряглась, нутром зазвенела? Странно… Может, от Любы восторгами заразилась? Надо же, как смешно!..

Откуда-то послышался телефонный зов – мелодия незнакомая. Кажется, это Любин телефон звонил… Надо встать, найти его, подать Любе.

Но Юля не успела встать. Люба вдруг подскочила с кровати, резво побежала в ванную – телефонный зов слышался именно оттуда. Юля лишь глаза округлила от удивления:

– Куда ты? У тебя же нога! Что, уже не болит?

– Так она и не болела… – вышла Люба из ванной, глядя на дисплей телефона и улыбаясь. – Доченька мне звонит, солнышко мое ненаглядное…

– Так ты что?!. Притворилась, что ли?!

– Ну да… Как-то решилась в один момент, сама от себя такой прыти не ожидала. Ты уж прости меня, Юлечка… Да, доченька, да! Здравствуй! Погоди секундочку, я сейчас.

Прикрыв телефон ладошкой, Люба улыбнулась, проговорила виновато:

– Юль, да перестань таращиться, мне и без того стыдно. Кстати, у тебя тоже телефон надрывается, иди, ответь лучше!

– Да, я слышу… Это мой сын звонит. Ну ты даешь, Люба! И смех и грех с тобой, честное слово!.. Совсем с толку меня сбила.

* * *

– …Мам, что там у тебя? – тревожно вопрошала в трубку Варя.

Она стояла на кухне одна, Гоша ушел в ее комнату – тоже звонить матери. Они только что вместе договорились – сказать им правду одновременно. Вернее, проснулись утром с одной и той же мыслью. Видимо, осознание содеянного накрыло их практически одновременно – нельзя с родителями подобным образом поступать. Какое они имели право сталкивать их лбами, как чужих друг другу теток? Они ж не подопытные кролики, они матери, любимые и родные! И что это значит – авось подружатся? А если не подружатся? Расхлебывай потом это вранье, объясняй как-то…

– У меня все хорошо, доченька! Сегодня познакомилась с прекрасным мужчиной, представляешь?

– О господи, мам!.. С каким еще мужчиной?

– Да не бойся, Варенька! Он замечательный! Его зовут Адам! С ударением на первом слоге! Очень красиво звучит, правда? Адам.

– Как?! Не пугай меня, мама! И когда ты успела познакомиться, утро еще?

– Так утром как раз и… А сейчас мы на завтрак уже опаздываем. Тебе тоже на работу пора, доченька? Ты не опоздаешь?

– Нет, я не опоздаю. Сегодня суббота, мне на работу не надо.

– Суббота? Надо же… Как быстро время идет! А мы тут и времени не замечаем!

– Мам, я хотела тебе сказать… Ну, в общем… Так получилось…

– Ой, Варенька, давай потом, а? Чуть позже. Я все равно сейчас ничего не пойму, в таком эйфорическом состоянии нахожусь, все мысли в голове перемешались! И есть ужасно хочу! Я потом сама тебе позвоню, хорошо?

– Но, мам!..

– Пока, Варенька! Мне надо еще душ принять перед завтраком. Целую. Люблю. Все, отключаюсь!

Люба нажала на кнопку отбоя, вышла на балкон, подставила влажному ветру разгоряченное лицо. Из комнаты доносился глухой голос Юли, бормочущий в телефонную трубку:

– …Да нормальный у меня голос! Возбужденный? Да сам ты возбужденный! Ну, ладно, говори, что там у тебя… Передумал? Почему потом? А как я тебе отвечаю? Нормально отвечаю. Что значит – не узнаешь моего голоса? Ой, да все у меня в порядке! Ладно, потом так потом… Тем более я на завтрак опаздываю. Есть хочу, как собака. Здесь, на свежем воздухе, все время хочется есть… Поправлюсь, наверное, потом дневать и ночевать буду в тренажерном зале. Ага, пока! Я потом сама тебе позвоню!

Гоша вышел на кухню, пожал плечами, улыбнулся виновато. Варя спросила тихо:

– Ну что, сказал?

– Нет… У нее голос какой-то странный, будто плывет.

– И я маме ничего не сказала. И она тоже плывет. Представляешь, заявила мне, что с мужчиной познакомилась. Может, они у нас того… Загуляли на пару, а?

– Да я бы рад был этому обстоятельству, если бы мать свою не знал! Загуляет она, ага… У меня в детстве вместо отца только портрет на стене был, и ни одного отчима, даже самого завалящего-приходящего. Не склеивалось у нас как-то с мужиками. А знаешь, как пацаны, бывает, тоскуют по отцу?

– Да все тоскуют. И я тоже тосковала. Синдром безотцовщины у всех одинаково природный ресурс пожирает. Какая бы мама хорошая ни была.

– Да, согласен… А ты своего отца давно видела?

– Давно… Лет десять назад. Он сюда приходил, документы какие-то нам с мамой принес, подписать заставил. Кажется, эту квартиру хотел приватизировать… Не помню уже. Меня тогда другое поразило, Гош. Я сидела, смотрела на него и думала – чужой человек. Такое острое было ощущение чужеродности, жутко вспомнить. А ведь это мой отец!

– А зачем ты думала, что он чужой? Не надо было. Вот если бы мой отец вдруг живым объявился да пришел к нам, да я бы просто так счастлив был, без всяких дополнительных ощущений. Счастливее меня не было бы. Надо ценить сам по себе факт, и все. Главное, что жив. Твой отец – жив. А остальное уже к факту прикладывается. И это остальное может быть абсолютно всяким – родным, чужеродным, да каким сама для себя определишь! Сегодня он чужеродный, а завтра перевернется что-то в тебе, и роднее не будет. Нет, если бы мой отец был жив… Да я бы… Какой бы он ни был…

– Прости меня, Гош. Я затронула больное место, да?

– Нет. Никакое оно не больное. Больное – это у тебя, а у меня просто сквозная дыра. Если больное, то есть надежда вылечить, и будет здоровое. А пустота есть пустота. Пустоту ничем не вылечишь.

– Да уж… Заставил ты меня задуматься. Слушай, Гош! А что, если я с отцом встречусь? То есть мы вместе к нему на встречу пойдем? В конце концов, это же повод – дочь замуж выходит. Жизненно важное событие. Вот возьму и прямо сейчас ему позвоню! Только бы вспомнить, куда мама бумажку с телефоном засунула… Наверное, в папке с документами! Сейчас поищу! Ты пока завтракай, кофе свой пей, а я телефон поищу.

Варя подскочила со стула, резво умчалась в комнату. А через пять минут вернулась, победно неся в руках пожелтевшую бумажную осьмушку:

– Вот! Нашла! Ну что, я звоню? Тут городской номер…

– Да как хочешь, Варь. Это же твой отец.

– Тогда звоню.

Гоша видел, как дрожали ее пальцы, когда набирала номер на своем мобильном. Как нервно прикусила губу, вслушиваясь в длинные гудки. И вдруг пожалел запоздало – зачем спровоцировал? Даже щелкнуло что-то внутри, заныло, будто струна лопнула. А Варя тем временем дождалась ответа на свой звонок…

– Здравствуйте! Могу я услышать Трифонова Николая Степановича? Ой, это вы?.. То есть ты. А это Варя Трифонова, ваша дочь. То есть твоя, конечно… Нет, ничего не случилось. Да, и с мамой все в порядке. Я просто так звоню, правда. Просто захотелось позвонить, и все. Я, наверное, не вовремя, да?

Варя замолчала, видимо, выслушивая отповедь Николая Степановича, и Гоша сидел, замерев и пристально глядя ей в глаза, лишь иногда кивая, что могло означать – молодец, мол, не волнуйся, я здесь, я с тобой. Не нравилось ему выражение Вариного лица. Обескураженное какое-то было. И потому нервно дернул кадыком, сглатывая слюну, показал жестом – включи телефон на громкую связь. Но она не поняла, вздернула вверх брови, улыбнулась жалко. И снова заговорила:

– Нет, правда, ничего не случилось! Просто я подумала… А может, мы встретимся где-нибудь, пообедаем? Я вас с женихом познакомлю. То есть тебя. Да, замуж… Где встретимся? Не знаю… – испуганно подняла она плечи, глянула на Гошу вопросительно.

– Спроси, в каком он районе живет, – тихо подсказал Гоша.

– А в каком ты районе живешь? – тут же уцепилась за его подсказку Варя. – В Парковом? Тогда, тогда…

– Скажи, в кафе «Космос», около памятника Гагарину. Если он живет в Парковом, должен знать!

– Давай в кафе «Космос», около памятника Гагарину. Знаешь, да? Ну и отлично… Да, прямо сегодня. В два часа. Да, я поняла, что ты в кафе не обедаешь, что тебе не по карману. Но это же я тебя приглашаю! Да, да… Конечно…

Варя нажала на кнопку отбоя, отбросила от себя телефон, и он шмякнулся о столешницу, чуть покрутившись на гладкой пластиковой поверхности. Лицо у Вари было неприятно озадаченным.

– Жалеешь, что позвонила, да? – тихо спросил Гоша.

– Не знаю… Мне кажется, он вовсе не обрадовался. Еще так спросил обидно, знаешь… Что, мол, богато живете, если в кафе обедать ходите? С такой подковыркой неприятной… Фу…

– Ладно, не переживай. Тем более дело сделано. Приедем к двум часам, разберемся на месте. Иногда человек такими неприятными подковырками просто защищается от своего же чувства вины. Может, ему просто помочь надо.

– А может, мы просто сами себе картины прекрасные рисуем, Гош? Если мы любим друг друга, значит, всем надо помочь друг друга любить? Мы поглупели и стали наивными и прекраснодушными идеалистами?

– Не знаю. Может, ты и права. Может, и поглупели. Посмотрим.

В кафе они приехали первыми, уселись так, чтобы просматривался вход с улицы. Варя была напряжена, сосредоточенна и грустна и явно жалела, что затеяла эту встречу. Гоша протянул руку через стол, сжал ее холодную ладонь:

– Перестань, Варюш… Ничего страшного не происходит. Ну, пообедаем, подумаешь… Тебе же ничего от него не надо? Будем считать, что это мне надо, что я очень хочу познакомиться с будущим родственником. Смотри, это не он идет? – показал он глазами за окно, где бодро входил в кафе седой импозантный мужчина с деловым портфелем.

– Нет, что ты… Совсем непохож. Если судить по той давней встрече, когда он к нам заявился. Он должен быть таким, знаешь… Рано постаревшим, обиженным новой властью пролетарием. Ой! А вот, кажется, и он… Видишь, через дорогу переходит? А кто это с ним? Тетка какая-то…

– Это его жена, наверное.

– Какое у нее лицо злое! Гош, давай, сбежим, а? Все, я передумала. Я не хочу эту тетку. Я ее боюсь! Зачем мы все это затеяли, Гош?

– Варь, прекрати! Не съест же она тебя. Ты сиди, а я пойду их встречать, ладно? Все, успокойся. Да, правильно, улыбнись и плечи расслабь… Вот так, молодец.

Гоша вышел из зала в маленькое фойе и вскоре вернулся обратно, ведя пожилую пару к столу. Они и впрямь выглядели пожилыми, припыленными злой настороженностью к жизни и к неожиданным событиям, в этой жизни происходящим. Вот как эта встреча, например, – что за событие? Особенно плескалась настороженность из глаз Николая Степановича – «не зря, не зря меня сюда позвали. На мякине не проведете…» А у женщины в глазах была скорее насмешливая злость, а не настороженность.

– Ну, давайте знакомиться! – бодренько заговорил Гоша, усаживаясь на свое место. – Меня зовут Георгий, я Варин жених, без пяти минут муж. А вы, стало быть, Варин папа, Николай Степанович?

– Да, я, стало быть, Николай Степанович, – тяжело заговорил, будто камни переворачивал, Варин отец. – Только я сразу тебя должен предупредить, дорогой жених и без пяти минут муж, что денег на свадьбу не проси, нет у меня денег. Откуда? Я не бизнесмен и не олигарх, я вообще полгода без работы сижу, никуда устроиться не могу, в бюро по трудоустройству безработным числюсь. Нынче вообще честные работники не в цене, нынче не любят, когда им на ошибки указывают.

– Так, стоп! – с улыбкой выставил Гоша перед собой ладонь. – Позвольте вас перебить, Николай Степанович! Давайте сразу определимся – мы от вас ничего не хотим! Абсолютно! Может, наоборот, поможем чем-нибудь… Если захотите.

– А чего тогда звали, не понял? – коротко глянул Николай Степанович в суровое лицо жены, поджатое усмешливой гримаской. И, будто опомнившись, торопливо представил: – Это жена моя, Светлана Ивановна.

– Здрсть… – почти не разжимая губ, выдавила из себя женщина, неловким жестом оправляя голубой шарфик на шее.

– А это вот дочка моя от первого брака, Варвара, – немного заискивающе склонился к ней Николай Степанович, одновременно показывая ладонью на Варю. Ладонь была скукоженной, будто он милостыню просил.

Светлана Ивановна мотнула головой – под голубым шарфиком тоже мотнулась дебелая складка второго подбородка. Варя сидела ни жива ни мертва. И отчего-то старательно отводила взгляд от глаз-буравчиков Светланы Ивановны, будто боялась, что они пробуравят ее насквозь.

– Замуж, значит, собралась? – тоже уставился на дочь Николай Степанович.

– Да… – тихо подтвердила Варя.

– Однако припозднилась с годами-то, вроде неправильно это. Девушкам замуж-то раньше выходить полагается, если по-хорошему, – насмешливо проговорил Николай Степанович, явно испытывая облегчение после решения материальной стороны вопроса.

– А старые правила нынче отменены, Николай Степанович! – ответил за Варю Гоша. – Нынче чем позже, тем лучше.

– Да? И где ж такое прописано?

– Нигде не прописано, стихийно сложилось, – сказал Гоша.

– Да знаю, знаю… Нынче вас, молодых, не поймешь, совсем распоясались, никаких правил не признаете. Живете в блуде, детей рожаете в блуде…

– Мы не в блуде, Николай Степанович. Видите, жениться решили. Все по правилам, значит.

Голос у Гоши был самую чуточку насмешливым, будто он оставлял себе надежду на присутствие чувства юмора у Вариного отца. Хотя бы мало-мальского. Но по виду Николая Степановича понял, что надежду надо оставить. Бог с ней, с надеждой. Еще бы выпутаться как-то из неказистого обстоятельства, в которое Варю втравил.

– Ну, ладно… – солидно кивнул головой Николай Степанович. – Это хорошо, что собираетесь жить по правилам. А куда ты, к примеру, молодую жену поведешь, а, жених? Можно полюбопытствовать? Тещу теснить будешь или свое жилье есть?

– Нет, мы никого теснить не будем. Мы сами по себе.

– Значит, своя жилплощадь имеется? – настойчиво уточнил Николай Степанович.

– Да, имеется.

– Собственная жилплощадь или съемная?

– Собственная. Но я думаю, это не важно, правда? – начал слегка раздражаться Гоша. – Давайте лучше заказ сделаем, вон официантка идет!

– Да не утруждайся, мил человек, мы есть ничего не будем, в расход тебя не введем. Посидели, повидались, и хватит. Да и Светлане Ивановне некогда, ей во вторую смену идти надо, она в супермаркете продавцом работает, а там строго со временем-то. Не дай бог опоздать, сразу могут уволить. Где-где, а в торговле нынче порядки железные, так что не обессудьте.

Светлана Ивановна снова мотнула головой, подтверждая мужнины слова, и снова пришел в движение мягкий мешочек под голубым шарфиком. Вздохнув, женщина начала медленно подниматься со стула, опираясь ладонью о столешницу, другой же ладонью нанесла короткий удар мужу в плечо – вставай, мол, чего расселся. Удар получился сильным, почти боксерским. Но, видимо, Николай Степанович был привычен к подобному обращению, быстро встал со стула, заторопился с прощальной речью:

– Ну, вот и повидались, Варвара… Счастливо тебе замуж сходить. А наше дело стариковское, уж извини, что денег не дал. Сам бедствую, не знаю, как до законной пенсии дожить. У жены на шее сижу. Она работает целыми днями, а я дома хозяйничаю, стало быть. Борщи да постирушки.

– Да пошли уже! – снова поддала ему в плечо тяжелой ладонью Светлана Ивановна. – Опаздываю я! Расквасился тут, надо же! Зря только время потеряли.

Они двинулись к выходу, устранив со своего пути спешащую к их столику официантку. Хорошо еще, та первой уступила дорогу, иначе Светлана Ивановна и ей бы в плечо поддала.

– Ваши гости не будут обедать? – с улыбкой сожаления на лице пропела официантка.

– Нет, наши гости не будут обедать, – грустно покачал головой Гоша, виновато глядя на Варю.

– А вы?

– Гош, пойдем отсюда, а? – тоскливо произнесла Варя, глядя в окно. – Сейчас они уйдут, и мы тоже уйдем. Попроси, пусть пока воды принесут… Мне плохо что-то, трясет всю.

– Может, вам чаю принести? – сочувственно глянула на нее девушка-официантка. – Крепкого, сладкого чаю с лимоном? А лучше с коньяком или с ликером!

– Да, чаю… С чем-нибудь, мне все равно. И чтобы очень-очень горячий был, пожалуйста.

– Сейчас принесу.

Варя поставила локти на стол, спрятала в ладонях лицо. Плечи ее слегка содрогнулись, затылок напрягся, будто волна отвращения пробежала по телу. Гоша молча обнял ее, сунулся губами в ухо:

– Прости, Варь… Господи, какой же я идиот, прости. Знаешь, о чем я сейчас подумал? Может, не к месту и не ко времени…

– О чем, Гош?

– Когда ты родишь мне сына и дочку, я буду для них самым лучшим отцом на свете. Я очень буду стараться. Я их любить буду, как… Как никто и никогда своих детей не любил. Да я все умные книжки по педагогике прочитаю, какие есть! Я очень, очень хочу быть хорошим отцом! Прости меня, Варь… Ты плачешь, да?

– Нет. Просто у меня такая истерика. Холодная. Руки очень замерзли.

– Это я виноват, прости. Дай мне ладони, я согрею. Вот и чай несут… Сейчас домой поедем и забудем, и вспоминать об этой встрече больше не будем, хорошо? Давай, чаю попей…

Пока Гоша успокаивал Варю, на улице меж супругами разыгралась не менее трагическая сцена. Поначалу Светлана Ивановна помалкивала, потом произнесла коротко и резко, как отрубила:

– Ну вот и Катьке моей наконец жилплощадь обломится!

– Это в каком же смысле, Свет? – удивленно глянул на нее сбоку Николай Степанович.

– А ты сам не слышал? Дочка твоя к мужу переезжает на постоянное место жительства, значит, квартира освобождается.

– Но там же ее мать, моя бывшая жена остается, ты же знаешь… Ее-то куда девать?

– А мне нет никакого дела до твоей бывшей! Потому как я есть настоящая, понял?

– Понял, Светочка, понял.

– И не забывай, что ты на моей жилплощади проживаешь!

– Да когда ж я забывал, Светочка?

– А у тебя своя квартира есть, между прочим, давно приватизированная! То бишь твоя собственная! Ты – единоличный владелец! Вот и делай выводы, Николай!

– Да какие ж тут выводы, Светочка? Что я поделать могу, если моя жилплощадь не свободна?

– О господи… – подняла к небу глаза Светлана Ивановна, утомившись глупостью мужа. И начала втолковывать ему вновь, с трудом придерживая нотки раздражения в голосе: – Ты, Коля, по документам являешься единственным владельцем квартиры. Только ты один, понял? А то, что там еще кто-то прописан, уже не имеет значения. Нынешние законы все позволяют, а иначе как владельцу своим жильем владеть? Вот и ты владей себе на здоровье! То есть забери квартиру себе! То есть продай… А на вырученные деньги моей Катьке квартиру купим!

– Да? Так мне вроде Варвара родная дочь. Вроде ей надо отдать, так правильно будет.

– Ой, заколебал ты со своей правильностью, Николай! А моей Катьке что, не надо? Мало я на тебя вкалывала, да? Тебя ж, сволочугу такого, сроду со всех мест за твою занудную правильность выгоняют, а я корми? А кто маму твою дохаживал опять же, когда она с инсультом пять лет валялась? Может, Пушкин дохаживал? Ишь, рассуждает он! Еще и про бывшую вспомнил!

– Да куда же она пойдет, Светочка, если я квартиру продам?

– Так вон к жениху дочкиному на его жилплощадь и пойдет! Ничего, подвинутся!

– Да как же, Свет?..

– Все! Хватит, я решила уже! Понятное дело, пока твоя Варвара при матери жила, дочку не выгонишь, я ж не злодейка какая-нибудь! А сейчас вопрос ребром стоит, Коля. И все, и не спорь! Знаешь ведь, бесполезно со мной спорить!

– Да знаю, знаю…

– Вот и хорошо, что знаешь… Вот и действуй. А я тебе помогу. На днях схожу к юристам, узнаю, что да как. Надо, надо моей Катьке жилье, кто еще о ней позаботится, кроме родной матери? Твое продадим, ей сразу получше купим… А твоя бывшая пусть сама о себе заботится, пусть хоть на улицу выкатывается, мне дела нет! И без того столько лет на чужом жировала…

* * *

Люба в радостном возбуждении собиралась на ужин. Помыла голову, подкрасила глаза, соорудила феном на голове нечто невообразимо пышное. Юлю крайне подмывало сунуться с критикой – не надо, мол, объема, сейчас так не носят! – но все-таки она решила не вмешиваться в процесс. И не вмешивалась, крепилась изо всех сил. Хотя силы были уже на исходе. Нет, неужели Люба сама не видит, какой у нее ужасный цвет волос, и объем его только подчеркивает! Этому цвету даже и названия не подберешь… Сивый какой-то. Или пегий. Или черт знает какой, когда обыкновенный русый постепенно переходит в седину, и когда эта седина грубо и трагически начинает превалировать…

И это было бы еще ничего. Терпимо, в общем. Но когда Люба извлекла из чемодана трикотажное красное платьице и напялила его на себя, и платьице резко обозначило все несуразные боковые и филейные выпуклости… Тут уж Юля не стерпела. Душа не выдержала.

– Люба, не надевай это платьице, я тебя умоляю!

– А почему? – удивленно обернулась к ней от зеркала Люба. – По-моему, оно очень симпатичное. Дочка себе покупала, но забраковала вдруг, и оно висело, висело в шкафу.

– У дочки, наверное, фигурка другая?

– Да, она у меня худенькая от природы.

– Ну вот видишь. На ней, может, и хорошо сидит, а тебе не надо это платьице надевать. Трикотаж вообще штука коварная, любит посмеяться над женскими припухлостями. Может обозначить их даже и там, где они, казалось бы, сроду не водились.

– Ой, Юль… Знаешь, для меня одежда никогда не имела важного значения.

– Знаю. Поняла. Ты у нас женщина высокодуховная. И еще ты марсианка, на облаке сидишь и смотришь сверху на нас, грешных. И тем не менее не надевай это платьице, а? Очень советую.

– А что мне тогда надеть? Опять эти старые джинсы? Да я бы надела, но… Ты же сама понимаешь, хочется быть нарядной. Хорошо тебе, такую поджарую фигурку от природы имеешь!

– От природы? Ага, щас… Да ты хоть знаешь, сколько усилий в эту фигурку вложено? Да пока ты над книжками духовно вздыхала и на своем облаке конфеты с пирожными лопала, я на тренажерах вечерами вкалывала, как загнанная потная лошадь! Будь здоров как вкалывала!

– Да, наверное… Но каждому свое, как говорится.

– Вот именно – каждому свое! Да я бы ни минуты не смогла прожить с такими припухлостями! По улице не смогла бы пройти, на люди показаться!

Люба моргнула испуганно, втянула голову в плечи и отступила от зеркала в сторону, неловко прижав локти к бокам. Юле стало ужасно стыдно. Куда ее понесло-то? Ведь честно хотела не вмешиваться!

– Извини меня, Люба, пожалуйста. Я не хотела. Вернее, я как лучше хотела! А получилось, обидела. Я правда не хотела.

– Да, Юлечка, я знаю. Помнишь, как у Тютчева? Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…

– Да уж, это точно. Черт его знает, как оно отзовется. Оно ж не воробей, слово-то.

– Нет, дальше не так, Юлечка! Неужели ты не помнишь этого четверостишия?

– Чтобы помнить, надо хотя бы знать, – виновато пробурчала себе под нос Юля. – Нет, не помню, конечно.

– …И нам сочувствие дается, как нам дается благодать! Вот как! Правда, чудесно?

– И что это значит? Больше ты на меня не обижаешься, да?

– Ну… Можно и так трактовать. Нет, я не обижаюсь, все хорошо, Юлечка. А платьице я сниму, если ты на этом настаиваешь.

– Да нет, как хочешь, конечно. Ни на чем я не настаиваю. Ради бога, пусть будет платьице.

– А сейчас мы с тобой, как Чичиков с Маниловым, никак в любезной уступчивости разойтись не можем…

– Люба! Кончай с этой литературщиной, а? – вдруг легко рассмеялась Юля, запрокинув назад голову. – Я ведь привыкну! Заражусь от тебя духовностью и окультурюсь до неузнаваемости! Представляешь, что будет, если я в своем офисе начну говорить стихами и по каждому поводу ссылаться на литературных героев? Клиентов всех распугаю. Да меня тут же уволят к чертовой матери! В библиотеку сошлют, как в Сибирь, весь снег убирать!

– Ну зачем ты так о библиотеке?.. Да и моя духовность не высшей пробы, могу и коварной быть, как выяснилось. Сама же утром наблюдала мое страшное коварство.

– Да уж, коварство ты проявила отменное, чистой пробы. Даже не знаю, чего здесь больше, коварства или любви.

– Ой, Юль, мне так стыдно, правда.

– Нет, как ты решилась, не понимаю? Это ж надо было в одно мгновение сообразить! Я думала, и впрямь в обморок грохнулась! Знаешь как испугалась? Чуть не закричала с перепугу – на помощь, мол, Джульетта в обмороке! Мужчина, не пробегайте мимо! Вас не Ромео случайно зовут, нет? Ах, всего лишь Адам, с ударением на первом слоге… Жалость какая… А мы Ромео ждали!

– Юль, хватит смеяться над бедной женщиной! Лучше посоветуй, что мне надеть. Я же думала, наоборот, это платьице веселенькое такое и меня молодит! Нет, я действительно в этом ничего не понимаю, должна признать!

– Да я тоже удивляюсь, почему ты не понимаешь. Вроде бы наоборот должно быть! Это ты должна понимать, а я – нет! Это у меня – сын, а у тебя – дочка!

– А при чем здесь дочка и сын? – удивленно уставилась на нее Люба. – Какая связь?

– Да обыкновенная, какая… Когда женщина растит дочь, она поневоле наблюдает за ее детством, юностью, повадками, ну и одеждой тоже… И потому умеет различить эти вещи и никогда не напялит на себя, к примеру, дочкины тинейджерские шмотки. А когда женщина растит сына, у нее наглядного примера перед глазами нет… Она внутренне остается в том возрасте, в молодом, в котором этого сына родила… Да, иногда получается совсем печальный случай, грустный результат под названием «женщина не взрослеющая». Она, бедная, не понимает возрастного этапа в одежде, хоть убей… Видишь иногда такую тетку на улице – в коротких штанишках, в розовых сандаликах с бантиками, с капризными повадками молодости в походке… И жалко, и смешно, правда. Хочется взять двустволку и прикончить на месте, чтоб дальше не мучилась.

– Ну сразу и прикончить… Какая ты жестокая, Юль. Она ж никому ничего плохого не делает, просто хочет молодо выглядеть, и все. По своему разумению.

– Ну да, ну да… Именно так, по своему разумению. А ты тоже думаешь, что в красном платьице молодо выглядишь, да? И не понимаешь, что это обманка? Вернее – самообманка? Ты столько всего прочитала, столько через себя информации пропустила и не чувствуешь? Это ли не парадокс, Люба?

– Не знаю, Юль. Мне кажется, ты гиперболизируешь проблему. Ищешь черную кошку в темной комнате. А на самом деле нет никакой проблемы.

– Да как же нет, когда есть, когда она все время в глаза бросается! И меня это ужасно раздражает! Вносит дисгармонию в мое мироощущение! О, как сказала, надо же… Точно, скоро цитатами или стихами заговорю!

– Нельзя подстроить под себя окружающий мир, Юля. Он разный, и люди в нем разные.

– Ну да, тебе со своего облака виднее. Но я бы с тобой поспорила. Или пример приведу хотя бы… Скажи, ты когда-нибудь отдыхала за границей, в Турции или в Египте? Видела, как ведут себя наши тетки?

– Нет, в Турции и Египте я не была. Я в Праге один раз была, меня дочка возила. Но я там вообще ни на кого не смотрела, все гуляла, гуляла… Вспоминала Кафку, его рассказы, его тяжелую жизнь… Ты читала Кафку, Юля?

– Люба, да мы сейчас не о том! Что у тебя за манера – сразу на свое духовное облако запрыгивать? Нет, не читала я Кафку! Спустись на землю, пожалуйста!

– Не сердись.

– Да ладно… И впрямь, чего я опять разгорячилась? Все равно мы друг друга не понимаем, каждый о своем говорит… Ладно, все, тема закрыта. Можешь читать мне лекцию о Кафке.

– Извини, Юль, я больше не буду! Ну чего ты как маленькая? О чем ты хотела мне рассказать?

– Тебе же не интересно о нашем, земном…

– Нет, мне интересно! Я столько нового от тебя узнаю, такого ни в одной книге не прочитаешь! Ну же… Как себя ведут наши женщины? Или как ты про них сказала? Тетки в отелях?

– Как, как… Будто последний вагон догоняют, вот как. Молодость давно ушла, а они в коротких шортах, в купальниках-стрингах. Смотришь, и досада берет. За державу обидно.

– О как! Сразу и за державу! А может, им просто жарко?

– Да дело ведь не в одежде как таковой, а в манере ее носить! Вот говорят, в женщине должна быть загадка. А что это такое и с чем ее едят, никто толком не понимает. А я считаю, что это в первую очередь внутреннее ощущение возраста… Не перепуганное ощущение, а самодостаточное. То есть свое достоинство должно быть, и молодое, и возрастное! А когда дряблые попы и оплывшие коленки начинают лихо зажигать на танцполе, подражая повадкам юных… А особенно когда выпьют лишку, потому как «все включено – чего зазря добру пропадать»… Тут уже все, тушите свет, выносите двустволку. Почему, например, немки так не делают? Или англичанки?

– Ну и пусть, Юль… Пусть зажигают на здоровье. Я бы не осудила, если бы наблюдала такое.

– Да я тоже не осуждаю! Просто меня раздражает.

– Нет, ты именно осуждаешь, Юля. Надо терпимее быть, понимаешь? Вот и меня сейчас по косточкам разобрала с этим платьицем. Далось оно тебе, честное слово! Да какая разница, кто в чем одет! Я же не осуждаю тебя за то, что ты Ахматову от Цветаевой не отличаешь!

Юля вскинулась, хотела было ответить, но вдруг выдохнула, улыбнулась равнодушно. Махнула слабо рукой – неинтересно стало продолжать разговор.

– Иди в чем хочешь, Любочка, мне все равно. Ты же этого Адама охмурять собралась, не я, тебе и флаг в руки. А я пойду, душ приму – до ужина еще есть время.

В ванной она быстро разделась, влезла под упругие струи воды с одной мыслью – досаду смыть. Была, была досада. И разговор этот дурацкий – тоже от досады. И слово это досадно противное – охмурять – только что ею произнесенное. И вовсе это слово не подходило к Адаму.

Уже одевшись и высушивая феном волосы, грустно улыбнулась сама себе в зеркало – тоже, нашлась учительница для Любочки. И не досаду ты сейчас испытываешь, а гордыня в тебе криком кричит. Никак самой себе признаться не можешь, что… Что…

Да ну. Ерунда какая-то. Не может быть. Обыкновенный мужчина этот Адам, не надо ничего придумывать… Тем более с мамой живет, наверняка тяжелый случай. Тогда отчего так тревожно на душе, будто что-то должно произойти такое… Такое… Судьбоносно значительное, неминуемое? Вон, даже пальцы дрожат, и душа дрожит… Ну глупо же, ей-богу!

А Люба все-таки переоделась, напялила привычные джинсы с рубашечкой. И зачем она ее уговаривала? И шла бы себе в платьице…

Адам поджидал их на крыльце столовой, улыбался приветливо. Дверь придержал, когда они входили. Джентльмен, черт побери. Юля решила про себя – не будет ему в глаза смотреть. А вдруг он там ее досаду разглядит? Или не досаду, а тревогу… Гордыню… Один черт, в общем! Пусть лучше с Любочкой общается! Тем более она тут же, как сели за стол, вцепилась в него своим наивным любопытством.

– Как ваша мама себя чувствует, Адам?

– Спасибо, вполне прилично.

– А вы всегда жили с мамой, да?

Юля чуть качнула головой – ох, Люба, Люба… Оказывается, наивное любопытство может быть и нагло бесцеремонным. Ничего, пусть Адам теперь выпутывается. Не надо было на помощь так резко бросаться да на руках даму тащить. Посмотрим, как он будет выпутываться!

– Вы хотите спросить, был ли я женат? – спокойно уточнил Адам, ловко орудуя над отбивной ножом и вилкой. – Да, я был женат… А сейчас разведен. А с мамой живу потому, что она нуждается в моей помощи. Она уже три года передвигается в инвалидной коляске.

– Ой, да что вы? – участливо покачала головой Люба, явно готовясь к следующему наивно любопытному вопросу.

Но Юля ее опередила. То есть не вытерпела. Вскинула глаза, глянула ему в лицо, проговорила тихо:

– Извините, Адам…

И – Любе, еще тише:

– Прекрати, слышишь?

Пока Люба неловко хлопала глазами, они с Адамом глядели друг на друга. Совсем недолго глядели, но долго и не надо было, вполне хватило бы и половины секунды… Той самой половины секунды, чтобы включился общий потайной рычаг, чтобы образовалось общее поле, общий внутренний диалог, мысленный посыл от одного к другому… Как будто они сто лет были знакомы, и давно обращались на «ты», и давно умели разговаривать меж собой глазами…

«Ты чего так переполошилась? Все хорошо!»

«Нет, любопытство не порок, конечно… Разве тебя не раздражает?»

«Да брось. Нисколько не раздражает. А ты почему все время молчишь?»

«Не знаю… Сама не знаю, что происходит… А ты – знаешь?»

«Знаю. Хочешь, скажу?»

«Нет, не надо. Нет, нет…»

Юля испугалась, опустила глаза. И волнение поднялось к горлу, и в ушах зашумело, будто нырнула глубоко под воду. Да, под водой надо и отсидеться, и в себя прийти. Кажется, беседа Адама с Любочкой продолжается. Она опять что-то спрашивает, он спокойно отвечает. И пусть, и хорошо. Голоса невнятно звучат…

Наверное, глупо сидеть так – с опущенными глазами. Получается как в пословице – на воре шапка горит. Нет, надо выныривать и как-то самой определять ситуацию! Дурацкую ситуацию, надо сказать. Потому что надо сейчас действовать по законам жанра, то есть скромно отойти в сторону. Потому что знакомство с Адамом – Любина затея! Все, все Любино! И утреннее коварство, и наивно любопытные вопросы, и красное платьице! И вообще… Люба же не виновата…

Да, главное теперь – найти правильную для себя интонацию как точку опоры. И вовремя отойти в сторону. Зачем, зачем она потащилась на ужин? Вполне могла обойтись без чая и салатика.

Но пошла ведь… Значит, сама себе врет. И еще – знает сейчас, как Адам на нее смотрит… Нельзя, нельзя поднимать на него глаза! Господи, да что же это такое?!. Даже голова кружится!

– Юля, Юля! – вдруг услышала над ухом озабоченный Любин голос. – Что с тобой? Тебе плохо? Ты меня слышишь, Юля?

– Да слышу… Я задумалась, извини…

– Ты бледная такая! Может, на воздух пойдем?

– На воздух? Да, пойдемте на воздух…

Когда пробирались меж столиков, Адам подхватил ее за локоть, сжал сильно. Всего лишь вежливый жест, не более того, даме же плохо стало! Одну даму вон утром вообще на себе тащил… А у нее прикосновение вызвало сердечную аритмию. Нет, правда, лучше бы он этого не делал! И пальцы у него какие! Сильные, цепкие. И опять – волнение к горлу… И попытка включить спасительную иронию – очнись, Юля, старая ты Джульетта! Да разве ты сама от себя ожидала? Да никогда… Видно, заморозилось в тебе с юности что-то невостребованное, Сашкиной гибелью законсервированное, а теперь вылезло наружу, крутит и вертит как хочет. И то ли еще будет? Надо бежать, бежать…

– Может, мы в бар отправимся, дамы? – предложил Адам, когда вышли на улицу. – Как я понял из Любиного рассказа, вы там уже почти завсегдатаи. Но сразу предупреждаю – я не пью, у меня по утрам пробежка.

– Да, мы видели… – тихо откликнулась Любочка, глядя на него с кокетливой улыбкой. – А может, мы просто погуляем?

– Что ж, можно и погулять, – кивнул головой Адам, глядя на Юлю.

– Я не пойду. Вы гуляйте, а я пойду прилягу, у меня голова болит, – пробурчала она себе нос. – Тем более скоро дождь начнется…

– Да где дождь, Юль? – удивленно подняла Люба глаза к небу. – Не будет никакого дождя.

Юля знала – Адам на нее смотрит. И не выдержала, подняла глаза. Сколько они смотрели друг на друга? Меньше секунды? Им хватило, чтобы поговорить.

«Да брось, не уходи…» – попросил он глазами тревожно.

«Не могу… Сам же понимать должен…» – послала она ему ответный импульс.

«Что я должен понимать?»

«Закон жанра… Про Любу все должен понимать… Про ногу, подвернутую утром…»

«Глупости, Юля. Какие глупости. Не уходи. Все равно я пойду туда, куда пойдешь ты…»

«Это ты сейчас говоришь глупости!»

«Нет, это правда. Ты и сама знаешь».

«Ничего я не знаю, не знаю. Не хочу ничего знать. Вообще не понимаю, что происходит! Будто не со мной».

«Это с тобой происходит, Юля. И со мной. И я этому рад…»

И тут же одинаково вздрогнули от Любиного голоса, радостно и бесцеремонно ворвавшегося в молчаливый диалог:

– Ой, а пойдемте в кино?

Они повернулись к ней так быстро, будто схватились за соломинку. И одновременно переспросили:

– Что?

– В кино, говорю, пойдемте… Правда, я не знаю, какой фильм сегодня покажут. А вдруг хороший?

– Да, пожалуй… Да, пойдемте в кино! – торопливо согласилась Юля.

Наверное, со стороны они ужасно забавно выглядели. Взрослые вроде люди…

Фильм был довольно противный, старый американский боевик с гундосым голосом переводчика. Только под пыткой Юля смогла бы раньше пойти на такой фильм. А уж тем более – Любочка. Да и Адам не был похож на любителя киношных стрелялок. Но они сидели, пялились на экран в пустом зале маленького кинотеатра. Дурацкая ситуация. Взрослые вроде люди!

Юля кожей ощущала присутствие рядом Адама. Наверное, то же самое ощущала и Любочка, сидящая по другую сторону от него. Да, смешно. Очень, очень смешно.

Потом он проводил их до корпуса, уже в темноте. И Юля, даже не попрощавшись, первая рванула к входной двери, быстро поднялась по лестнице на свой этаж, не оглядываясь. Открыла дверь, привалилась к ней спиной… Потом вышла на балкон, глянула вниз, услышала обрывок разговора:

– …Вы простите ее, Адам! У нее голова болит, наверное…

– Да, я так и понял.

– Мы завтра с вами увидимся? Вы утром опять на пробежку отправитесь?

– Да, конечно.

– Тогда до утра… Я встану пораньше, чтобы выйти гулять. Спокойной ночи, Адам!

– Спокойной ночи, Люба!

* * *

Ночью Юля плохо спала. Вертелась с боку на бок, вставала, выходила на балкон, вглядывалась в темноту, с жадностью вдыхала холодный воздух. Очень хотелось, чтобы и голова тоже стала холодной. А главное – рассудительной. Да, она привыкла жить с холодной рассудительностью, так легче. Когда не ждешь от жизни эмоциональных пожарищ, будь они неладны. Да, у каждого своя судьба! У кого с пожарищами, у кого – нет! Еще и неизвестно, чья судьба лучше, не все могут жить обгорелыми головешками. А тут вдруг… Ни с того ни с сего… Оно ей надо? И что теперь делать, куда бежать?

Потом вдруг пришло спасительное решение – надо просто собраться и уехать… Да, да, как ей сразу в голову не пришло! Да, утром собраться и бежать отсюда! Тем более вот оно, утро, уже и небо начинает светлеть, и выступила из тумана осень рыхлыми желто-багряными мазками.

Юля легла спать, утешив себя мыслью о побеге. И уснула крепко. Совсем ненадолго – пока не зашуршал над ухом Любин голос:

– Юлечка, вставай, уже утро. Пойдем гулять?

– М-м-м… – простонала Юля сонно, отворачиваясь к стене и натягивая одеяло до подбородка. – Иди одна, Люба… Я спать хочу…

– Юлечка, ну пожалуйста! Ну что я одна? Я же уступила тебе, когда ты меня просила… Помнишь? И перед Адамом неловко.

– Почему же тебе неловко? По-моему, наоборот.

– Нет, что ты! Я ж не на свидание иду! Просто… Поздороваться, и все! У него же пробежка! Пойдем, Юль, а?

Юля вздохнула, прислушалась к себе. Может, и впрямь?.. Пойти, глянуть ему в глаза последний раз? Ну, как маленький компромисс перед побегом! Хотя – зачем?.. Где ты, где, предутреннее спасительное решение, где холодная рассудительная голова? Почему отстала от бегущего впереди неконтролируемого пожарища?

– Хорошо, я сейчас встану, Люба. Дай мне пятнадцать минут. Ты уже умылась?

– Да, конечно! Уже и умылась, и оделась, сижу и жду, когда ты проснешься! Вставай, Юлечка!

– Да встаю, встаю.

Когда они собрались выходить из номера, услышали осторожный стук в дверь. Переглянулись удивленно – кто бы это мог быть в такую рань?

Люба открыла… За дверью стоял Адам, улыбался приветливо и чуть виновато.

– Доброе утро… Вы уже встали? Хорошо… Я боялся разбудить.

– Доброе утро, Адам! – радостно прочирикала Люба, в то же время разглядывая его с удивлением и даже со страхом.

Да, он был совсем другим… В деловом дорогом костюме, безупречной рубашке и галстуке, свежевыбритый, пахнущий дорогим парфюмом. Не мужчина – картинка с выставки. Только глаза оставались теми же – немного грустными, мягкими, чуть насмешливыми. Глаза «сами по себе», потому и обманчивые. С одной стороны – всем и каждому приветливые, с другой – оберегающие внутреннее пространство хозяина.

Юля вдруг подумала, улыбаясь ему навстречу – а ведь они очень похожи. И она так же зорко оберегает свое пространство, выставляя миру внешнюю безупречную оболочку. Нате, мол, смотрите, какая я… Красивая, ухоженная, вежливая. Ну, может, вежливость ее другого оттенка – более холодного, что ли.

– А я к вам с огромной просьбой, дамы! Очень нужна ваша помощь! – с улыбкой произнес Адам. – Дело в том, что у меня неожиданно изменились обстоятельства. Срочно нужно ехать в офис, партнера спасать! У него проект горит! А я с этим проектом завязан… Ну ладно, это долго объяснять, да и ни к чему, в общем. Проблема состоит в том, что мама меня будет ждать. А я и к вечеру вряд ли смогу вернуться. И позвонить не могу, у нее телефон отключен.

– А почему он отключен? Может, случилось что? – тревожно спросила Люба.

– Нет, нет… Она часто его на ночь отключает. Говорит, ей так спится спокойнее. А утром забывает включить… Не могли бы вы прогуляться после завтрака до ее пансионата? Мне, конечно, неловко вас обременять, но…

– Да, да, конечно! – замахала ручками Люба, не дав ему до конца озвучить свою просьбу. – Мы обязательно сходим к вашей маме! Если хотите, можем провести с ней весь день!

– Нет, весь день не надо, что вы. Тем более вам это будет нелегко. У мамы достаточно сложный характер.

– Да что вы, нам будет нетрудно! – с радостным упорством настаивала Люба, возложив ручки на грудь и преданно выпучив глаза.

– Где находится мамин пансионат? – деловито спросила Юля, досадливо покосившись на Любу.

– Выйдете из главных ворот и сразу направо, пешком километра три. Больше никаких объектов по дороге нет, заблудиться не сможете. Мама живет в пятом корпусе, вход с торца, комната номер десять. Если ее в комнате нет, значит, она гуляет… Ну, если это можно назвать прогулкой, конечно. Вы ее легко найдете, там колясочников немного. Она самостоятельно на коляске передвигается, без помощи. Ну в крайнем случае спросите у дежурной медсестры, она подскажет, где ее найти.

– Да, мы найдем, не волнуйтесь. Сейчас сходим на завтрак и сразу отправимся.

– Спасибо, Юля.

– Да не за что…

Юля торопливо отвела глаза, чтобы опять не провалиться с потрохами в это молчаливое пожарище. Услышала, как Любочка выстреливает в Адама радостной готовностью к действиям:

– Да, мы прямо сейчас и отправимся! Очень рады будем познакомиться с вашей мамой!

– Спасибо, Люба. Но я прошу вас учесть – у мамы сложный характер. Если вам покажутся обидными какие-то ее высказывания, просто сделайте скидку на возраст. Да, кстати! Совсем забыл! Ее зовут Вероника Антоновна!

– Да, да, мы запомним… Вероника Антоновна… Поезжайте спокойно, Адам, мы все сделаем.

– Да, у меня времени на дорогу почти не остается. Спасибо еще раз! – бросил он на ходу, торопливо шагая по коридору.

После завтрака Юля с Любой отправились в путь. Утро было прохладное, но солнце уже пригревало, и день обещал быть чудесным. Любочка тоже пребывала в чудесном настроении, болтала без умолку:

– Конечно, я понимаю, что ничего серьезного у нас быть не может. Он же такой… Ты видела, Юля, какой он, да? Как с картинки. Но заметь – никакого снобизма, правда? Ой, у меня впервые в жизни такое!.. Никогда в реальности не влюблялась, правда! А в юности я была влюблена в Андрея Болконского… А потом в профессора Преображенского! И позже уже в Павла Алексеевича Кукоцкого, когда роман вышел… Ты читала «Казус Кукоцкого», Юлечка?

– Нет. Не читала.

– А жаль… Тебе бы тоже Кукоцкий понравился!

– Ты считаешь, я бы тоже в него влюбилась? Нет, Люба, что ты. Моего жалкого ресурса духовности на такой подвиг не хватит.

– Опять надо мной подсмеиваешься, да?

– Ничуть…

– Подсмеиваешься, я знаю. Это, наверное, ужасно нелепо выглядит – влюбляться в литературных героев. А в Адаме есть что-то от чеховских мужских персонажей, ты не находишь?

– Нет… Не знаю. Почитай лучше стихи, Любочка.

– Хорошо… Баратынского хочешь?

– Валяй Баратынского.

– Нет, все-таки не понимаю, как ты живешь без стихов, Юлечка…

– Да, так и мучаюсь всю жизнь, что поделаешь.

– Ты опять иронизируешь, да? Ладно, не буду уточнять… Если хочешь, иронизируй на здоровье, может, у тебя настроение поднимется. А то я болтаю все утро без умолку, а ты все молчишь, молчишь… Ладно, слушай Баратынского! Я много его стихов знаю! Как заведусь – не остановишь! Вот с этого, пожалуй, начну, как раз в тему нашего разговора!

Мой дар убог, и голос мой не громок,

Но я живу, и на земле мое

Кому-нибудь любезно бытие…

Любочкиного «завода» хватило аккурат на сорок минут, которые ушли на дорогу. Юля слушала, удивлялась тихо – остались же еще такие человеческие экземпляры. Это ж в наше время с поиском искать надо, кто будет тебе сорок минут без продыху читать Баратынского! Да, Любочка редкий экземпляр. Можно сказать, раритет. Жаль, не ценит никто. Вот и она, как Любочка говорит, постоянно подсмеивается. Нехорошо. Стыдно должно быть. А еще так и вертится на языке расхожее выражение – хорошо смеется тот, кто смеется последним…

Вскоре лес поредел и постепенно перешел в ухоженную парковую зону, огороженную невысокой изгородью, вдали за деревьями показались строения пансионата. Охранник в воротах указал им направление к пятому корпусу.

Дверь в комнату номер десять была закрыта. Еще постучали – тишина.

– Что ж, будем искать Веронику Антоновну! – решительно произнесла Любочка, спускаясь с крыльца. – Пойдем сначала вон по той дорожке. Ничего, быстро найдем!

Они ее и впрямь быстро нашли. Как-то сразу узнали – Вероника Антоновна была женщиной колоритной. И сложный характер прописан был в этом колорите во всей красе. И не только сложный характер.

Говорят, некоторым женщинам идет старость. Кощунственно, конечно, звучит, и тем не менее! Наверное, это происходит, когда жизненная мудрость бывает столь излишне накопительной, что переходит из просто мудрости в мудрость цинизма… И женщина светится изнутри этой дьявольской харизмой, и не важно, что волосы седы и убраны в остаточную фигу на затылке, и не имеют значения борозды морщин на лице, и не возникает испуганного отвращения к страшненьким ручкам-лапкам, вцепившимся в рычаги инвалидной коляски.

– Здравствуйте!.. – бросилась к ней радостно Любочка. – Вы ведь Вероника Антоновна, да?

– Доброе утро. Да, она самая и есть.

– А мы… Мы от вашего сына. Он попросил нас, чтобы мы… – захлебнулась объяснением Любочка, но Вероника Антоновна прервала ее довольно грубо:

– Да знаю я, не надо тарахтеть так громко! Я прекрасно слышу, между прочим. Ну, знаю я про вас, да!

– Откуда? А он сказал…

– Что сказал? Телефон, мол, матушка отключила? Ну да, отключила. А потом обратно включила, делов-то. Как включила, так сама ему и позвонила, минут пятнадцать назад. А вы быстро добежали, однако… Адам сказал, что через часок прибудете. И что мне с вами делать прикажете, гостьи дорогие?

– Да ничего, собственно… Адам просил, мы и пришли… – разочарованно залепетала Любочка, ища взглядом у Юли помощи.

– Ладно, не обращайте на меня внимания, я сегодня не в духе. Бывают иногда такие утренние минуты, когда открываешь глаза и понимаешь, что весь день ни к черту. Старость, зараза… А бывает иногда и наоборот. Просыпаешься и плывешь по дню, будто над жизнью душой летишь. А хотите, я вас чаем напою? Зря, что ли, сюда тащились? У меня в комнате хороший чай есть, настоящий, английский. Мне Адам из Лондона привез.

– Нет, спасибо… – торопливо отказалась Юля. – Давайте лучше посидим где-нибудь, вон в той беседке хотя бы.

– Да ну, в беседке! Если чаю не хотите, тогда лучше меня в лес вывезите, я покажу, куда, у меня там заветное место есть. Надо ж вас использовать как-то, не пропадать же добру. По дорожке я сама могу ездить, а вот в лес, по траве, сил в руках не хватает, боюсь, коляска перевернется на ухабе. Адам обычно меня в лес вывозит, я уж привыкла. Ну что, дамы, вперед?

– Да, конечно! – с готовностью закивали обе головами. – Вы показывайте дорогу, мы отвезем!

– Тогда вот туда! – вытянула старуха перед собой сухую ладонь, указывая направление. – Видите, во-о-он там, далеко, высокую ель, верхушка торчит над деревьями? Это для вас ориентир. Приедем, сами увидите, какая там поляна – просто сказочная! Сядешь посередке, а листья на голову сыплются, сыплются… И так хорошо… Я ведь давно эти места знаю, с юности. Здесь раньше не пансионат был, а военный госпиталь. Так что мне эта полянка каждой травинкой знакома. Ладно, чего уши развесили? Везите!

И замолчала, сложив ручки-лапки на коленях. А Юля повезла коляску по траве, решительно отстранив Любочку. Опрокинет еще…

Полянка и впрямь оказалась сказочной, усыпанной густым слоем листьев самой разнообразной масти. Такие полянки обычно любят художники, выезжающие осенью на пленэр… Все здесь соединилось в гармонии – и деревья по кругу, молодые и старые, и несколько мшистых пеньков, и просвет солнца сквозь выходящую на поляну заросшую высокой травой просеку. Да, здесь у осени было свое лицо, будто она позировала глазу художника, как опытная натурщица.

– Красиво, да? – подняла к ним голову Вероника Антоновна.

– Да, очень красиво… – тихо откликнулась Люба, а Юля просто кивнула из вежливости.

– Здесь и в сорок втором так же красиво было.

– В каком? В сорок втором? – удивленно уточнила Люба.

– Да, милая, в сорок втором… Тогда на этом месте был большой тыловой госпиталь, раненых со всех фронтов эшелонами свозили. Я там работала санитаркой… Молодая была, глупая, едва восемнадцать исполнилось. Мы с Иннокентием, отцом Адама, немало счастливых часов на этой самой поляне провели. И тоже осень была… Я каждую осень сюда приезжаю, сажусь и вспоминаю свою первую любовь. Первую и единственную. Помню, он все говорил, говорил, рассуждал о непонятных мне вещах… А я слушала открыв рот. Боялась дышать. Его ведь с четвертого курса университета призвали, и сразу на передовую попал, и сразу осколочное ранение в ногу, потом хромал всю жизнь… Какой из него вояка был? Да никакой! Из госпиталя вышел – и снова на фронт. Ох, я и убивалась, когда провожала его… Думала, не увижу больше! Даже хотела руки на себя наложить.

Старуха вздохнула, подняла лицо кверху, прикрыла глаза и улыбнулась мечтательно. Потом продолжила тихо, будто сама с собой разговаривала:

– А потом, после войны, он меня сам нашел… Я и не чаяла!.. И родители его были против. А мы все равно были счастливы – вопреки. Ах, как мы были счастливы, какая любовь была! Сейчас такую любовь разве что в старых кинокартинах покажут, да и то вы, нынешние и самонадеянные, махнете рукой презрительно – неправда, мол.

– Нет, что вы, Вероника Антоновна! Это не так! – робко перебила ее Любочка, и старуха замолчала, задумавшись. Потом продолжила грустно: – Я сейчас, наверное, одну неправильную вещь скажу, вы уж не судите старуху строго… А только я думаю, что не имеют права любящие супруги на стопроцентное счастье. Должен быть какой-то изъян, обязательно должен быть! Излишки счастья в это изъян должны улетать, как в прореху! Отдавать надо излишки, не пользоваться ими! А иначе – эгоизм чистой воды.

Люба с Юлей быстро переглянулись, не скрывая легкого недоумения. Старуха усмехнулась, глянула им в лица снизу вверх:

– Что, думаете, околесицу несу, да? Нет, милые мои… В том-то и дело, что счастья в одном роду много не бывает. Если одной паре супругов перепало, надо понимать, что на детях потом отобьется… И поэтому нельзя родителям все себе забирать, нельзя… Мы вот с Иннокентием забрали у сына, теперь уж не вернешь.

– А ваш сын разве не счастлив? – не утерпела с любопытно-сочувствующим вопросом Любочка.

– А тебе все про моего сына вынь да на тарелочку положи, да? – скрипуче рассмеялась старуха. – Ишь, какая прыткая!

– Нет, я не прыткая, что вы… – снова смутилась Люба, опустив глаза.

– Ладно, не сердись на меня, милая. Ты лучше вот что сделай… Подойди-ка вон к тому пеньку, пошарь в листве… Там пакет должен быть… Достань его и принеси сюда. Да осторожнее, там бутылка! Я, грешным делом, люблю здесь посидеть да полстаканчика хорошего французского вина пропустить, чтоб до конца прочувствовать… Чтоб воспарить да полетать над своей молодостью, как баба-яга в ступе. А вы мне сейчас компанию составите! Будет у нас осенний пикник.

Вино было сухое и терпкое, настоящее французское, из дорогих, Юля это сразу отметила. Мельком глянула на этикетку – «Бордо» от Мишеля Роллана, десятилетней выдержки. Любочка, глотнув из пластикового стаканчика, чуть дрогнула плечами, проговорила тихо:

– Ой, кисленькое какое… Горло сводит…

Вероника Антоновна подняла на нее глаза, снова усмехнулась едва заметно. Нет, не саркастически, скорее, с грустью. И заговорила тоже с грустью в голосе:

– А знаете, что самое страшное в старости, девочки? Не болезни, нет. Самое страшное – из времени вылететь. Это когда, к примеру, просыпаешься утром и не можешь понять, какое сегодня число, какой месяц и день недели. То ли вторник, то ли суббота, то ли апрель, то ли ноябрь. И так жутко становится, словно бултыхаешься во времени, как дерьмо в проруби! А потом вдруг вспомнишь и – о, счастье! Сразу будто обозначаешь себя в жизни. А если не можешь вспомнить… Беда.

– А сколько вам лет, Вероника Антоновна? – осторожно спросила Люба, вытряхивая в траву последние капли из стаканчика.

– Девяносто недавно исполнилось.

– Что вы говорите?!

– Вы хотите сказать, столько не живут?

– Нет, что вы… Я не это хотела…

– Ладно, не извиняйтесь. Я и сама не знаю, как меня угораздило. Все хотелось заглянуть за этот рубеж – что там, когда за девяносто перевалит? Хотя чего там было узнавать? Молодости в качестве поощрительного приза за любопытство все равно не дали! Да, я такая… Везде в жизни задерживаюсь, и с кончиной тоже. И сыночка поздно родила, в сорок два года. Раньше после сорока и не рожали, а я вот умудрилась.

– Значит, Адаму сейчас сорок восемь? Или сорок девять? – задумчиво спросила Любочка.

– Ишь как лихо посчитала, молодец! – подняла на нее глаза Вероника Антоновна. – Все-таки подозреваю я тебя, милая, не обессудь! Имеешь виды на моего сына, признавайся?

– Да я не то хотела сказать, – снова досадливо смутилась Любочка, отведя глаза в сторону. – Я не к тому вообще… Я хотела сказать, что вы очень хорошо сохранились для своих лет.

– Да, соображаю еще, слава богу, в овощ не превратилась. Это сыночку спасибо надо сказать, он меня как-то обозначает во времени и пространстве. Без него я не выплыву.

– В смысле – обозначает? То есть говорит вам, какой сегодня день, какое число?

– Нет, милочка. Что – число… Он своим присутствием меня обозначает. Да тебе не понять… Вот она скорее поймет, чем ты, – ткнула старуха сухим пальцем в сторону Юли.

– Это почему же? – с легкой обидой в голосе спросила Люба.

– А потому, что она крепче на земле ногами стоит. Помалкивает, а думку свою тайную думает. Такая никогда ничего не выболтает и душу за здорово живешь не распахнет первому встречному. Я в молодости тоже была, как она. Все внутри себя держала. Таких и мужики больше любят. Да и она своего не упустит, если его нутром почует! Не обижайся, милая, просто каждому свой путь предназначен.

– Да я не обижаюсь, что вы!

– Ну вот и хорошо… И не обижайся.

Люба вздохнула грустно, а Юля вдруг почувствовала, как ей ужасно приятна старухина похвала. А еще она не знала, как на нее реагировать, и потому выпила остатки вина залпом. Вероника Антоновна тоже поднесла к губам стаканчик, сделала осторожный глоток. Шея ее заходила ходуном, зашевелилась морщинами-складками. Потом она снова заговорила, глядя куда-то вдаль, и было такое чувство, что рассуждает сама с собой:

– Да, без сына я сразу из времени выскользну, да и из жизни тоже… Он ведь давно со мной рядом находится, сам приучил к такому счастью. Я и не претендовала, так само получилось. Просто он по молодости женился неудачно. Угодил в большую любовь, как в кучу… – Она не договорила, и так понятно было, что имела в виду.

– Ой… А разве это плохо – жениться по любви, Вероника Антоновна? – удивленно спросила Любочка.

– Нет, милая, не плохо. Если по обоюдной любви – очень даже хорошо. А если один любит, а другой дурака валяет… Адам очень свою жену любил. Ах, как он ее любил!.. Она ж красавица была, глаз не оторвать. Я все время удивлялась – чего она его выбрала, если не любила, могла бы лучше себе в материальном смысле партию составить. А потом вообще выяснилось, что она ему изменяет. Основательно изменяет, давно в другой постели валандается, с первого года семейной жизни. Случайно выяснилось…

Старуха замолчала, снова потянулась губами к стаканчику. Сделав глоток, вздохнула длинно, прикрыв глаза черепашьими веками и будто исчезла, ушла туда, в болезненное воспоминание.

– И что? – робко переспросила Люба.

Юля глянула на нее сердито, дернула за рукав – перестань, мол, неловко уже за твое любопытство.

– Что, что! Ничего! – продолжила Вероника Антоновна. – Стала она у Адама в ногах валяться, повизгивать да прощения просить. Хитрая была. Мол, совсем не люблю того, другого… Странно, правда? Тоже, нашла оправдание! Если не любишь – зачем тогда мужу изменяешь? Какой смысл? Нет, я в его семейную жизнь не вмешивалась, конечно. Ни слова не сказала, ни одного комментария себе не позволила. Хотя и без того мне про эту дурочку все ясно было – не виновата она ни в чем. И не в измене дело. Просто не любила она никого, ни Адама, ни любовника своего. Вообще не умела любить, не дано было. Так, не жила, а развлекалась, тешила на мужиках свое самолюбие. Адам, видно, тоже это понял, не смог с ней жить, хоть и любил. С кровью от себя отрывал… Собрал вещи, ко мне жить ушел, этой дуре квартиру оставил, машину тоже… Все, все оставил. Видела я, как он мучается, да что могла сделать? Просто рядом быть. Да, подпортила ему бабенка жизнь. Вот же преступление без наказания, правда? А сынок мой больше и не женился, не мог никого полюбить. Так, были подружки… То одна, то другая… И довольно славные встречались. А та дурища сразу после развода в новое замужество подалась! Говорят, и новому мужу сразу изменять начала! Да только он все терпел, не разводился. Такой уж путь выбрал – если, мол, любишь, все терпи. А мой Адам не смог… Любил страшно, но не смог. Может, и зря не смог?..

– Нет, не зря, не зря… – тихо прокомментировала Любочка, смахнув со щеки набежавшую сентиментальную слезу.

Юля глянула на Любочку, поморщилась недовольно. И вообще, неприятно было, что старуха сейчас про сыновнюю жизнь так отчаянно разоткровенничалась. Но не оборвешь же ее замечанием.

– Да, трагедия, что говорить! – продолжила тем временем Вероника Антоновна. – Вот и получается, что я около себя его не держала, он сам… А теперь уж я привыкла, теперь поздно, я и сама теперь страшно боюсь каких-то перемен. Не хватит у меня мудрости его к кому-то отпустить – теперь. Материнская мудрость – она ж тоже свой ресурс имеет, который к старости совсем истончается, и это уже не материнская мудрость, а сплошной эгоизм в чистом виде. Нет, не отпущу от себя, на его руках и помру… Я ведь уже на последнем этапе старости, скоро мой срок придет. Вот тогда пусть что хочет, то и делает! А пока… Ладно, везите меня домой, устала я что-то. А бутылку суньте в пакет и обратно под листья спрячьте, там же, под пеньком.

Отвезли Веронику Антоновну, распрощались довольно сухо. Вернее, Вероника Антоновна простилась сухо, просто махнув ладонью – идите, мол… Наверное, неловко ей было после своих откровений. Кто они были, по сути? Чужие люди.

Обратно шли по дороге молча, каждая думала о своем. Вдруг Юля неожиданно для себя спросила:

– Люб… А ты хотела бы дожить до таких лет?

– Не знаю… – пожала плечами Люба, глядя себе под ноги. – Я тоже сейчас об этом думаю… Знаешь, я и так сижу обузой на шее у дочки, а она замуж собралась. И я не смогла сдержаться, устроила ей истерику – как я без тебя, мол, одна буду! А сейчас я жалею, что так себя вела. Нет, пусть лучше наши дети будут от нас свободны.

– А мой сын тоже жениться собрался. И я тоже восстала, как идиотка последняя… Но ведь не нам решать, у кого какой срок ухода, правда? Человек предполагает, а бог располагает! Не ляжешь ведь, не умрешь по собственному желанию! – сказала Юля.

– Конечно. И вообще, что у нас за разговор? Нам еще рано думать о смерти! У нас еще, можно сказать, самое младенчество старости! – поддержала ее Люба.

– В смысле? – удивленно посмотрела Юля на нее.

– Ну, я где-то читала, что старость – это другая жизнь. Как дополнительная проекция на уже прожитую. Сначала бывает младенчество старости, потом детство, потом юность, потом зрелость. А потом уже сама старость-старость. Я бы предпочитала на этапе юности уйти… Ну в крайнем случае зрелости. Хотя, действительно, мы выбирать не можем! А скажи, Юль… Ты бы хотела такую свекровь, как Вероника Антоновна? Нет, я не конкретику имею в виду, чтобы она была твоей свекровью, но в принципе?

– Не знаю, Люба… У меня своеобразное отношение к проблеме, я ведь очень долго со свекровью жила. Со свекровью и без мужа. Он у меня погиб, когда сын еще не родился. И поэтому – не знаю… Наверное, это зависит от того, как сильно ты любишь мужа. Я своего очень сильно любила, даже мертвому не могла изменить. Может, потому и свекровь принимала со всеми ее слабостями и сложностями характера. Нет, мне трудно на эту тему говорить…

– Извини, Юль. Я ж не знала.

– Да ничего. В общем, если коротко обозначить ответ… Да, я бы смогла с любой свекровью жить. Если бы ее сына любила. Я думаю, любовь вообще даром не дается, обязательно какое-то к ней бывает приложение. Или нагрузка. Или испытание… Да, именно так – испытание. Я думаю, с этой Вероникой Антоновной вообще невозможно жить на одной территории, уж это точно испытание не для слабонервных. Тут, Любочка, на облаке не отсидишься и стихами не отобьешься, тут эмоционально вкалывать надо, терпеть… А впрочем, это всего лишь мое мнение, Любочка.

Поздно вечером приехал Адам, постучал в дверь их номера. Юля была на балконе, открывать не пошла, зато Люба кинулась к двери опрометью.

– Заходите! – радостно приветствовала она его. – Мы с Юлей выполнили ваше поручение, Адам, побывали у вашей матушки!

– Да, я в курсе, спасибо… А Юли разве нет? Она гуляет?

– Нет, Юля на балконе.

– А можно я пройду на балкон?

– Да, конечно…

Дальше все происходило так, будто Юля наблюдала за собой со стороны. Показалось, это душа ее вылетела из тела и стоит в сторонке, усмехается – посмотрим, как ты будешь выпутываться.

Вот Адам ступил на балкон, шагнул к ней. Взял за руку, медленно поднес ее ладонь к губам. И смотрит на нее. А она – на него. Глаза так близко друг к другу… А душа ее стоит в уголке, улыбается, шепчет – хватит в Кончиту играть, хватит… Вот оно, твое откровение! Радуйся! Не прячь глаза и не дергайся испуганной ланью, возраст не тот.

А из балконного проема – удивленный вздох Любочки. Удивленный и шокированный ее вероломством. Отвернулась, обиделась, ушла.

«Уйди… – мысленно попросила Юля Адама, глядя ему в глаза. – Видишь, что из всего это получилось? Обидели человека…»

«Да, я понимаю… – так же молча ответил ей Адам. – Неловко получилось. Давай вместе уйдем».

«Нет… Ты уйди, я сама с ней объяснюсь… Хотя – чего я буду объяснять? Сама не знаю… Уйди, пожалуйста».

«Хорошо, как скажешь. До завтра?»

«До завтра…»

Адам ушел, а Любочка закрылась в ванной. Потом вышла с заплаканным лицом, прогундосила слезно:

– Давай спать, Юля… Я спать хочу.

– Послушай, Люба…

– Нет, нет, не говори ничего… Я правда спать хочу. Верхний свет выключу, ладно?

– Да, конечно. Как хочешь.

Люба плакала в подушку половину ночи. Очень тихо плакала, изо всех сил сдерживаясь. Так плачут дети, думая, что их не слышат – хлюпая носом и тихо подрагивая дыханием. Юля тоже не спала, лежала, пялилась в темноту, мучилась совестью. Да разве она виновата, если оно само так произошло? Или виновата? И вообще – что такое произошло? И хорошо ли это, которое все-таки произошло?

Потом вдруг вспомнились слова Вероники Антоновны, когда она рассказывала им историю своего сына – были, были у него потом подружки… То одна, то другая. И довольно славные среди них встречались.

И подстегнуло вдруг, отрезвило. Сама себе задала жесткий вопрос: а ты какая будешь подружка? Тоже из тех, из «довольно славных»?

Под утро она решила уехать. Просто сбежать. Любочка, наплакавшись, спала крепким сном, тяжело дышала опухшим от слез носом. Если тихо встать, тихо собрать вещи, она даже не проснется.

Кажется, первая электричка уходит в семь утра… Если выйти в седьмом часу, можно успеть дойти до станции?

Если идти быстро – вполне…

Значит – надо действовать решительно, не оставляя себе времени для сомнений! На сборы – пятнадцать минут. И не забыть Любочке прощальную записку оставить. Прости, Любочка, мое лукавство невольное и отчаянное, не обижайся, не поминай лихом… Вообще никогда обо мне не вспоминай, не стою я того.

Дурацкая, конечно, записка вышла. Сумбурная. Но ладно, все равно некогда переписывать. Надо бежать!

* * *

Она пришла на станцию рано, до прихода электрички оставалось пятнадцать минут. На перроне было пусто, лишь какой-то хмырь бродил в отдалении. Странного вида хмырь, в клетчатом пиджаке, в кепке и с тросточкой. Наверное, местному Козлодоеву не спится, вышел поутру на станцию электричку встречать, лелея свои козлодоевские надежды. Да черт с ним… Юля бухнулась на скамью на перроне, пытаясь восстановить дыхание после быстрой ходьбы…

Отдышалась, а лучше не стало. Пока бежала, хоть цель была – на электричку не опоздать, и ни о чем больше не думалось. Вот же – пятнадцать минут, ничтожная малость, а тянутся как долго. Неужели еще и электричка не по расписанию придет? Юля вздохнула, прикрыла глаза.

И зазвучала внутри музыка. Незнакомая какая-то. Откуда она взялась? И скрипки, и флейты, и надлом такой ужасный, отчаянный. Наверное, она слушала раньше эту музыку. Так бывает – мы часто слушаем музыку, но не слышим ее. А она прячется в дальнем уголке памяти, таится годами, десятилетиями. Потом раз – и выплеснется в нужный момент! А может, наоборот, не очень и нужный. Зачем, зачем ей эта музыка? Чтоб сердце разорвалось? Хотя – пусть звучит. Пусть на память останется. Может, через несколько лет вспомнится эта поездка в осень, и Любочка со стихами вспомнится, и мужчина по имени Адам, с которым… который…

Может, ему следовало тоже записку оставить? А с другой стороны – ну что, что бы она ему написала? Нет, не надо записки. Он и сам все поймет. А сейчас – пусть плачут скрипки и флейты…

– Милая, вам плохо? – услышала над головой слабый дребезжащий голос.

Открыла глаза, уставилась удивленно в склонившееся над ней старческое лицо с выбритой до изнеможения тонкой серо-голубой кожицей. И запахом одеколона повеяло – старомодным. А, тот самый дедок, Козлодоев который…

– Вам помочь, милая?

– Да с чего? – не то чтобы огрызнулась, но вышло все равно грубовато, даже для безобидного Козлодоева перебор. Может, он из лучших человеческих побуждений подвалил? И спохватилась, добавила вежливо: – Нет, спасибо, ничего не надо, у меня все хорошо.

– Да как же хорошо, милая, я ведь не слепой! У вас лицо абсолютно трагическое! Ваше лицо плачет без слез, милая! Может, вам надо выплеснуть из себя что-то? Я к вашим услугам, я отлично умею слушать. Сейчас я рядышком с вами присяду, и…

– Отвали, а? – Снова пришлось включать грубость, потому что Козлодоев, отклячив худую задницу, и в самом деле уже мостился присесть «рядышком».

– Что? Не расслышал, простите?

– Отвали, говорю. Или еще раз повторить? Иди, присмотри себе другую милую.

– Фу, как грубо… Как некультурно… А с виду такая привлекательная, такая трагически прекрасная дама с драмой на лице.

Юля усмехнулась грустно. Надо же – дама с драмой… Вот и для нее определение найдено. Сволочь ты, Козлодоев, такую музыку внутри оскорбил. Теперь и не звучит уже. Обиделась. Зато вон электричка подходит.

От вокзала взяла такси, не стала звонить Гоше. Нет, он бы примчался, конечно, встретил, это без вопросов… Ладно, сама как-нибудь. Гоше можно и потом объявить, что пренебрегла подаренным отдыхом.

Квартира встретила идеальным порядком и одиночеством. Значит, Гошка здесь не бывал в ее отсутствие. А впрочем, чего она к нему привязалась? Ну не бывал… И вовсе не в этом дело. Вернее, одиночество квартирное не в том состоит, был здесь Гошка или не был.

Да, теперь это определенно чувствуется. Теперь вообще все по-другому чувствуется. И она тоже – другая. Неприкаянная, будто сомлевшая после тяжелой болезни. Как дальше-то жить? Надо ведь жить, суетиться как-то, заставлять себя. Телевизор включить, чтобы убить тишину, кофе выпить, позавтракать, душ принять, вещи разобрать. Гошке позвонить, наконец!

– Гош, привет, я приехала.

– В смысле – приехала?!

– В том смысле, что я уже дома. Отдохнула, хватит. Не хочу больше.

– А чего так? Вроде погода нормальная. Или случилось что?

– Да нет, ничего не случилось. Пансионат прекрасный, соседка хорошая попалась…

– Правда?! Она тебе понравилась, мам? Ой, как я рад!..

– Хм… Я тебя не узнаю, Гошка. С чего вдруг такая радость к подробностям, не понимаю?

– Ну… Просто мне интересно… Хорошая, говоришь, соседка?

– Да обыкновенная, какую уж случай послал. Правда, она с приветом немного… А в общем и целом – вполне ничего. Даже подружились потом.

– И телефонами обменялись?

– Нет, не обменялись. Зачем мне ее телефон?

– Ну как же?.. Обычно женщины после отпускного знакомства меняются телефонами. Потом встречаются, в гости одна к другой ездят.

– Нет, мы не обменялись телефонами. Тем более не намеревались встречаться и ездить в гости. Мы не увидимся больше никогда.

– А почему, мам?

– Потому что это исключено. Я никогда и ни за что не стала бы ей звонить, даже под пыткой. И вообще, чего ты ко мне пристал с дурацкими вопросами? Ужасным занудой становишься!

– Нет, мам, это не занудство. Тут другое… В общем, я должен тебе кое в чем признаться… Даже не знаю, как начать… Ты меня сейчас немного в угол загнала.

– Что, твоя Варя беременна?

– Да при чем тут это!

– Значит, все-таки беременна.

– Ладно, мам, давай так поступим… Я тебе вечером все расскажу. Мы с Варей придем вечером и все тебе расскажем.

– Ладно, валяйте вечером. Как хотите. Тоже мне, секреты полишинеля. Ну беременна, что ж теперь! Надо обязательно это событие с интригой преподнести? Не узнаю тебя, Гош.

– Ладно, до вечера, мам.

– До вечера…

Юля нажала на кнопку отбоя, забралась с ногами на диван. Не хотелось ничего делать. Ни кофе пить, ни завтракать, и уж тем более вещи разбирать. А надо еще в супермаркет идти, какие-то продукты для ужина покупать, в холодильнике мышь от скуки повесилась. Хотя до вечера еще далеко, успеется.

Как тихо. И внутри тихо, и скрипки с флейтами не надрываются. Наверное, это не тишина, а боль. Досада болит. Криком кричит от боли.

Что ты, ненормальная, наделала, что?! В кои-то поры душа твоя ожила, почувствовала, влюбилась!.. Почему ты сбежала? В отношении Любочки порядочность проявила? Ой, не смеши свою тренированную задницу! Глупость это, а не порядочность. Бабье жеманство. Ах, я такая самолюбивая вся, такая непредсказуемая, потому что Любочке соперницей быть не захотела. Не пристало мне в соперницах быть. Да ты просто идиотка горделивая, вот и все. Живи теперь, ешь свое одиночество полными ложками, обнимайся с ним и целуйся. Тебе судьба встречу устроила, подарила возможность слышать и чувствовать по-настоящему, как тогда, в юности, с Сашкой, а ты… Ты вышвырнула ее подарок походя, за ненадобностью.

Всхлипнула и заревела белугой. Подумалось вдруг – даже реветь правильно не умеет. Сроду никогда не ревела. И не потому, что не хотелось, а потому, что кожу на лице берегла. Кому, к черту, нужна твоя сбереженная на лице кожа? И фигура стройная да поджарая кому нужна, и задница тренированная? Тебе давали – ты не взяла. Дура… Дура… Ду-у-у-ра…

Когда вечером пришли Гоша с Варей, Юля выглядела, как свежий огурец с грядки – никаких следов слезной слабости на лице. Кстати, огурец и помог – чудодейственные кружочки, прилепленные к лицу, верный сермяжный способ на все времена. Да плюс обаятельная улыбка, да скороговорка обманчивая:

– Привет, сынок! Дай, поцелую, соскучилась! И тебя, Варечка, тоже… А чего такая испуганная? Не надо от меня шарахаться, Варечка, я не кусаюсь. Идите руки мыть, и за стол! Я пирог испекла! С палтусом! Гошк, ты помнишь, что в нашем доме всегда пекут пироги в особо торжественных случаях? Раньше бабушка с вязигой пекла. А сейчас вязигу днем с огнем не найдешь. Я стол на кухне накрыла, ничего страшного? Все свои, правда?

Юля говорила, а сама наблюдала за Варей, как та смотрит на Гошку. А ведь хорошо смотрит, не придерешься! Влюбленный взгляд сыграть невозможно, его сразу видно по трогательному посылу, по теплой искорке. Теперь она может этот взгляд распознать совершенно точно. А еще – они глазами разговаривали, Гошка с Варей. О чем – им одним ведомо. Будто она спрашивала у него взглядом – Гош, можно? А Гошка ей отвечает что-то.

Наверное, им новости свои не терпелось выложить, чтобы сразить ее наповал. Или добить окончательно. Ладно, ребята, не надо… Не надо меня ни в чем убеждать, я уже не та зловредная мамашка, какой была неделю назад. Если б вы знали, до какой степени не та!

– Юлия Борисовна! – торжественно начала Варя, нервно крутя в пальцах ножку бокала. – Мы с Гошей хотели вам сказать… Вернее, хотели вам признаться. И я сразу должна вас предупредить, что это была только моя инициатива, так уж получилось.

– Скажи, ты его любишь? – перебила она Варю, показав глазами на Гошку.

– Да… Да, конечно же, люблю, – пролепетала Варя, нервно пожав плечами.

– Ну так и люби на здоровье! Я нисколько не возражаю, Варь! Отдаю тебе сыночка со всеми потрохами и заранее прошу прощения за Гошкины косяки, если вылезут. Что ж поделаешь, бабское воспитание. Давайте, вперед! Женитесь, плодитесь! Что там еще говорят в таких случаях, не знаю. Ну, благословляю вас, что ли. Я постараюсь быть тебе нормальной свекровью, Варь. Не идеальной, конечно, но более-менее приемлемой. Если любовь у вас, то что ж! Так и должно быть.

Юля и сама не поняла, отчего щеки горят. Потрогала – мокрые. Плачет, значит. Расчувствовалась. Она – расчувствовалась! До слез! Опять рассмешила свою железную пятую точку!

– Мам, мам… Что с тобой? – услышала как сквозь вату тревожный Гошкин голос.

Да, сынок, можно тебя понять, встревожишься тут. Не каждый день видишь своего Мамьюля плачущим. Вернее, сроду не видел. Потому что Мамьюль всегда был и за отца, и за мать. Честно старался. Но, видно, плохо старался Мамьюль.

– Мам, ты плачешь?!

– Юля Борисовна, попейте водички… Гош, открой минералку!

– Ой, да ну вас!.. – хохотнула Юля неловко, поднимаясь со стула. – Все в порядке, ничего особенного не произошло! Дайте мне пять минут, я успокоюсь. Я сейчас, ребята… Пять минут… – И выскочила из кухни, придерживая непролитые слезы, рванула в свою комнату, отпустила их на свободу.

Господи, сколько же в ней этого соленого добра оказалось! Хлещет и хлещет, и конца не видно. Как остановиться-то, господи? Неловко же! Саму себя по щекам, что ли, отхлопать? Дура, истеричка! Кругом дура! Надо было принимать посланное с благодарностью, а не бежать сломя голову! А может?.. Может, еще не поздно? Может, если успеть на последнюю электричку?.. А еще лучше – Гошку попросить, он мигом домчит… Прямо сейчас…

От этой мысли Юля успокоилась в ту же секунду. Подобралась вся, отерла щеки ладонями, попробовала еще раз приятную мысль на вкус. И сердце радостно ответило – да, да! Боже, она и сердце научилась слушать! Как бы обязательно пошутил Гошка: «Скоро и с печенью научишься разговаривать, Мамьюль, а там, глядишь, и селезенку подключишь!»

Все. Надо ехать. Но сначала в ванную – умыться. Шагнула к двери – и замерла, слушая, как разливается по квартире трель дверного звонка. Сердце сначала остановилось, потом забухало радостным узнаванием – иди быстрей, открывай! Да, ты правильно чувствуешь! А как же иначе! Иначе и быть не могло!

В коридоре она наскочила на Гошу, идущего открывать дверь, оттолкнула его рукой. Гоша послушно шарахнулся к стене, посмотрел на нее с испугом. Из кухонного проема выглядывала Варя.

Дурацкий замок! Вечно этот рычажок в пальцах скользит! Да что такое… Ага, поддался, наконец!

За дверью стоял Адам. Конечно же. Иначе и быть не могло. Улыбался. Что-то сунул ей в руки – шуршащее целлофаном. Ах да, цветы… Огромные хризантемы с тяжелыми сливочными головами.

– Как… Как ты меня нашел?

– Да обыкновенно, как! По адресу. Ты же заполняла анкету в пансионате, там есть графа… Погоди, Юль, я не понял?.. У тебя что-то случилось, да? Почему ты плачешь?

– Нет, ничего не случилось. Просто я думала… Я думала, что больше тебя не увижу. Никогда не увижу. Я так испугалась… Хотела ехать прямо сейчас…

– Ага. Молодец, что не поехала. А то бы разминулись. Но я бы в любом случае тебя нашел, неужели ты до сих пор этого не поняла?

– Нет, я уже поняла… Я все поняла, Адам! Боже, какое счастье!.. Я поняла…

– Ну слава богу.

– Мам, что происходит? – послышался за спиной вкрадчивый Гошин голос, и Юля повернулась к сыну, затараторила радостно:

– Гош, познакомься, это Адам! Он… Мы в пансионате познакомились! Я уехала, а он… А я тут реву, видишь…

– Понятно, мам. Здравствуйте, очень приятно, и заходите, пожалуйста! – торопливо проговорил Гоша, делая нетерпеливый жест ладонью. – Что ж мы через порог! Заходите, заходите… Варь, возьми у мамы цветы, поставь в вазу! Иначе она сейчас рухнет вместе с цветами!

Варя подскочила, ловко забрала у нее из рук букет, улыбнулась немного виновато. И глянула на Адама с грустью, и произнесла тихо, тоже с грустью:

– Добрый вечер, Адам. Вот вы какой. А мама тоже сегодня плакала, когда мы ее увозили.

– Постойте! Так вы?.. Ну да, я же вас видел сегодня! – перевел удивленные глаза с лица Вари на лицо Гоши Адам. – Сегодня днем, в пансионате! Вы же за Любой приезжали, да?

– Кто за Любой? Почему за Любой? – хлопала глазами Юля, уже ничего не соображая. – При чем здесь Люба?

– Мам… Люба – это Варина мама… – тихо пояснил Гоша, поглаживая ее по плечу. – Мы как раз и хотели тебе рассказать… Вернее, покаяться.

– Что?! Гош, чего ты несешь? Кто Варина мама? Люба – Варина мама?!

– Мам, не сердись. Ну, идиоты мы, устроили дурацкую провокацию. Думали, вы подружитесь и все такое…

– Юлия Борисовна, не обижайтесь на него! – выступила вперед Варя, прижимая к себе несчастные хризантемы. – Это была моя идея, честное слово! Только моя! И маме вы сразу понравились, она такие дифирамбы пела, когда звонила… Надо было вам сразу все рассказать, а мы тянули, тянули! Думали, вы сами как-то… Кто-то из вас догадается.

– Да, мне следовало догадаться, конечно… Хотя – как? И в голову такое не пришло… Значит, вы за Любой сегодня ездили в пансионат? Вместе?

– Да… – виновато опустила Варя лицо в кремовые цветочные головки. – Мама сегодня днем позвонила и попросила ее забрать. Она так плакала, Юлия Борисовна! Так плакала! Ну, мы с Гошей сразу поехали.

– Значит, она все знает? Про меня, про вас с Гошей?..

– Да, теперь уже знает.

– Я тоже утром говорил с ней, Юль… – покосившись на Варю, тихо признался Адам. – Я утром пришел – тебя нет… И Любе сказал, что люблю тебя. Да, она плакала… И я виноват, конечно, я все понимаю, но мне показалось, что она вовсе не из-за меня плачет. Ей было жаль, что ты уехала, не попрощавшись. По крайней мере, мне хотелось бы так думать. Нет, не из-за меня.

Фраза Адама создала крайнее стеснение в прихожей, и без того тесной – лица у всех застыли неловкостью. Варя глядела в пол, покусывая губу, Гоша глядел в стену, а Юля схватилась ладонями за горячие, все еще мокрые щеки. Потом проговорила нарочито громко, разрубая застывшую паузу:

– Ой, а у нас же ужин! Пойдемте на кухню, а? Чего мы тут столпились? Только я в ванную сначала, мне умыться надо.

– Нет, мам, мы пойдем, пожалуй! – забирая из рук у Вари цветы, деловито заявил Гоша. И, обращаясь к Адаму, проговорил тихо, показывая глазами на мать: – Сами вазу найдете, ладно? А то мама пока в полной прострации… На кухне, на подоконнике, точно есть ваза, синяя такая. Вот, возьмите цветы, а мы пойдем!

– Куда, Гош? А ужинать?

– Все, мама, мы ушли…

И быстро потянул Варю за руку к двери, она едва успела схватить сумку с тумбочки. Захлопнул торопливо дверь…

– А Мамьюль-то, похоже, поплыла! – проговорил Варе в ухо, стоя у лифта и обнимая ее за плечи. – Видела, как расколбасило, ага? Она сроду такой не была… Похоже, мы ее личную жизнь устроили? Хотели сделать одно дело, а вышло другое?

– Да, похоже… – грустно откликнулась Варя. – Зато над моей мамой личная жизнь пролетела, как фанера над Парижем… Так было ее жалко! Я тоже ее никогда такой грустной не видела.

– Но Мамьюль же не виновата! Тут уж, знаешь, сердцу мужицкому не прикажешь!

– Конечно, не прикажешь. Но ничего, я думаю, мама быстро утешится каким-нибудь литературным героем. Это ведь тоже своего рода счастье, не всем дано! А она умеет каким-то образом… Плывет себе и плывет… Нет, не всем дано, это точно!

– Да кто бы спорил, – тихо согласился с ней Гоша, пропуская в открывшиеся дверцы кабины лифта. – Конечно, не всем, только избранным.

– Это ты смеешься сейчас, да?

– Нет. Мне не до смеха. Я есть хочу. Мы ж ничего и съесть не успели, когда у мамы начала так стремительно личная жизнь разворачиваться. Нет, я рад, конечно, но голод не тетка. И даже не дядька. Куда поедем ужинать, избранная моя, драгоценная?

– Может, домой? Я тебе курицу зажарю, хочешь?

– Хочу. Я все хочу. Домой хочу, курицу хочу, тебя безумно хочу… Поехали! Как хорошо, что у нас дом есть. Хоть неказистый, хоть в состоянии ремонта, но свой. Счастье-то какое, правда?

– Да, Гош, правда. Только ты и я, и никого больше… Счастье, конечно, кто бы спорил!

А в Юлиной спальне в это время происходило то, что Гоша скромно назвал «маминой личной жизнью». С жадностью происходило, с торопливым неистовством, в отсутствии неловкости и стыда. Какой еще стыд, какая неловкость? Стихийно и счастливо образовавшаяся «личная жизнь» стыда и неловкости не знает. Это когда обдуманная и спланированная «личная жизнь» образуется в стараниях и натуге, тогда… А у этих двоих старания и натуги не было. А было чистой воды счастье, растянувшееся почти до рассвета.

Потом сидели на кухне, счастливо утомленные и бессонные. Да, спать не хотелось. Ни одной секунды на сон тратить не хотелось. Адам улыбался расслабленно, слушал и смотрел на Юлю, как она говорит, как всплескивает ладонями, как возводит глаза к потолку:

– Нет, как же я сразу не поняла, а? Мы же с Любочкой про это все время трещали – она дочь нахваливала, я сына! Ой, или не нахваливала? Или я Гошку ругала? Черт, сейчас и не вспомню. Ой, а еще я сказала, что мне Гошкина девушка не нравится! То есть получается, я ж про ее дочку… Про Варю… Или я не говорила, что не нравится? Нет, говорила.

– Да брось… И Люба не знала, что дети вас коварно сосватали. Сейчас, наверное, тоже сидит и вспоминает, что и как говорила, и тоже неловкостью страдает. Хотя нет, сейчас она спит, пожалуй.

– Конечно, спит… Вон, за окном светает уже. Люба, Люба… Ну кто бы мог подумать, а? Родня теперь… Кто она мне? Как это называется? Сватья? О господи… Нет, как им такое в голову могло прийти, скажи? Устроили нам то ли дружбу, то ли соперничество… Жалко ее. Получилось, мы оба ее обманули. А тебе Любу жалко? Чего ты молчишь, Адам?

– Я не молчу, я жду… Жду, когда ты наговоришься и успокоишься. Какая ты эмоциональная, однако!

– А это хорошо или плохо? Вообще-то я совсем не эмоциональная, скорее наоборот… Да, мы с тобой совсем друг о друге ничего не знаем.

– Значит, узнаем. Будем жить вместе, тогда и узнаем.

– Жить вместе?..

– Ну да. А у тебя есть другой вариант?

– Нет… Не знаю… Может, мы потом?.. Может, позже на эту тему поговорим?

– А зачем откладывать? Тем более и стол накрыт для такого случая!

– Какого – такого?

– Ну… Такого торжественного и прекрасного. Когда судьба дарит любовь, нельзя отказываться от дара, это вообще страшное преступление. Потому что не каждому она такие подарки делает. Некоторые всю жизнь за этими дарами бьются, да так, что после битвы только выжженное поле остается, ничего больше не растет. А нам – просто так… Это не часто случается, уж поверь мне, Юль…

– Я знаю. Я верю тебе. Мне судьба уже дарила один подарок. А потом отняла.

– И мне дарила… И тоже – один… Только я сам от него отказался. Решил, что это не подарок, а издевательство. Знаешь, в моем случае подарок был упакован в красивую коробку, которую открываешь, а оттуда чертик на пружинке выскакивает и смеется тебе в лицо. Как в старой комедии, где Никулин такую коробочку Мордюковой подарил, помнишь?

– Да, помню. Смешно.

– Ты меня любишь, Юль?

– Ну, зачем спрашиваешь? Сам же знаешь.

– Тогда выходи за меня замуж. Постой, как это говорится… Фу, переволновался и забыл! А, вот! Торжественно прошу у тебя руки и сердца, вот как! На одно колено вставать надо? Или на оба колена? А кольцо я завтра приволоку, сегодня не успел, торопился! Думал, умру, если тебя не увижу… Самое красивое приволоку, с большим брюликом! Выходи за меня замуж, а? Я очень тебя прошу.

Юля то ли всхлипнула в ответ, то ли пискнула – и сама не поняла, горло перехватило спазмом. И заговорила в тональности глупой манерной пигалицы – тоже сама от себя не ожидала, и не догадывалась, что в ней живет столько манерности да кокетливости.

– У меня плохой характер, Адам… Ужасно плохой характер…

– Пусть. Подумаешь, характер. У всех характер.

– Я привыкла жить одна, решать все вопросы самостоятельно. Я не умею никого слушать и не умею принимать советов, они меня раздражают! Я не умею ни с кем считаться, Адам!

– Пусть. Это не страшно. Всему можно научиться.

– В моем возрасте? Да ты что!..

Адам глянул на нее удивленно и пожал плечами:

– При чем тут возраст? Мне все равно, какой у тебя возраст! Все это не важно, Юль! Главное, мы с тобой встретились, надо исходить только из этого обстоятельства! Нет, я уже не смогу тебя отпустить, какая бы ты ни была – с возрастом или без возраста, с плохим характером или с хорошим! Да хоть в лягушачьей шкурке утром проснешься, это уже ничего не изменит, все равно ты будешь моей любимой лягушонкой с дурным характером! Я так соскучился по счастью… И в конце концов, ты принимаешь мое предложение или нет? Я тебя задушу, если ответишь сейчас, что подумать хочешь!

– Да принимаю, принимаю, конечно! Даже пококетничать не дал! Черт с тобой, соблазнитель коварный, открывай шампанское! Конечно же – «да»…

– В загс пойдем, ты фамилию мою возьмешь!

– А какая у тебя фамилия?

– Ковальчик…

– Ух ты! Значит, я буду мадам Ковальчик? Или пани Ковальчик? А если серьезно, Адам… Я никогда в жизни не была женой, ни одного дня. Невесткой была, матерью была, а женой – никогда.

– Что ж, придется начинать жить с чистого листа! – сказал Адам и подхватил со стола бутылку шампанского. – Сейчас отметим начало новой жизни!

– А разве так бывает, Адам? Не знаю…

– Что – бывает?

– Ну, если Джульетта докарабкалась до зимы, она уже не может войти в другую весну прежней Джульеттой…

– Да брось, Юль. Какая Джульетте принципиальная разница? Джульетта в женщине никогда не умирает!

– Да, Любочка тоже так говорила. А я с ней спорила. Мол, не пристало зимней Джульетте наивной быть и за призраками гоняться. Спорила, спорила, а сама гоняюсь…

– Мы вместе гоняемся. И вовсе не за призраками. Так уж получилось, мы не заказывали.

– Надо же, Любочка – моя сватья!.. Никак не могу к этому обстоятельству привыкнуть. Надо бы позвонить ей завтра… Вернее, уже сегодня. Или нет, пока не надо звонить, наверное. Пусть неловкость утрясется немного, чего ее снова бередить? Лучше я позвоню недельки через две… А еще лучше – путь месяц пройдет, пусть раны затянутся. Как ты думаешь, нормально будет через месяц?

– Нормально. А который час?

– Половина седьмого.

– Ого! Иди, Юль, вещи собирай. Много тебе времени на сборы надо? У меня с утра еще куча дел.

– Какие вещи? Куда? Зачем?

– Что значит – куда и зачем? Ты переезжаешь ко мне! Ты ведь приняла мое предложение?

– Ну, приняла… А что за срочность, не понимаю?

– Это не срочность, Юль. Это судьба. Я больше ни минуты не хочу быть один. Ни минуты, слышишь? Мне надо знать, что ты ждешь меня дома! Моя жена ждет меня дома… Слышишь, какая музыка? Моя любимая жена ждет меня дома. Жаль, что многие не слышат эту музыку! Привыкают к счастью и не слышат. Собирайся, Юль!

– Да я-то соберусь, конечно, могу и очень быстро собраться. А как на этот демарш прореагирует твоя мама, ты подумал?

– Да, кстати, про маму… Давай я сразу все акценты расставлю, хорошо?

– Давай…

– Маму я не оставлю никогда, Юля. Ни при каких, пусть даже исключающих это «никогда» обстоятельствах. Это уже и физика наша с мамой, и химия, и психика, и все вместе неразделимое и закаменело-замшелое… Пока мама жива – она в нашей совместной жизни фактор не исключаемый. И я прошу тебя это принять, Юля.

– Да, я понимаю, Адам. Я же ее видела, и она рассказывала нам с Любочкой… Да, я понимаю. То есть… Принимаю, да.

– Спасибо. С мамой тебе трудно придется, конечно. Зато пригодится сильный характер! Моей маме, знаешь, пальцы в рот не клади, сразу откусит и съест!

– Да тут не характер нужен, а обыкновенное терпение, что ты! И не такая уж она страшная, твоя мама! Тоже, нашел кем испугать!

– Так ты идешь собираться или нет?

– Может, я днем соберусь? А вечером ты за мной приедешь?

– Нет! Ты переедешь сегодня. Освоишься у меня, оглядишься. А вечером я маму из пансионата привезу. Хочу ее перед фактом поставить… Поверь, я знаю, что делаю, Юль. А там уж – по обстоятельствам. Будем вместе решать проблемы по мере их поступления.

– Проблемы? То есть мамина реакция на меня может быть непредсказуемой?

– А какой ты хочешь предсказуемости в мамином возрасте? И какой реакции? Сама говоришь – надо терпение включать.

– Да, Адам, я постараюсь включить все, что нужно. Потому что… Потому что я тебя очень люблю… И маму твою полюблю… По крайней мере, буду стараться ее полюбить.

– Спасибо, Юль. Иди, собирайся, надо ехать.

– Да, я быстро.

И только через два часа, оказавшись одна в пустой незнакомой квартире, Юля осознала, наконец, на какую авантюру решилась. И застыла перед окном, глядя на то, как машина Адама выруливает со двора. Такой вдруг напал страх! А еще больше – удивление. Да неужели все это с ней происходит? Будто прыгнула через пропасть и не хватает сил оглянуться назад, чтобы еще раз испугаться запоздало.

Потом вздохнула, расправила плечи, отгоняя сомнения. В конце концов, Адам сам настоял. Сказал – надо освоиться и оглядеться. Вот и надо осваиваться и оглядываться. Так, так… Это, стало быть, у нас гостиная… Да, большая и просторная, с дубовым паркетом, лепниной на потолке и эркером, все понятно…

Если по правде, квартира сразу поразила Юлю своей площадью. Она даже робость почувствовала, когда вошла в эту гостиную вместе с Адамом. Потом он провел ее в свою спальню, потом в кабинет, потом на кухню. Когда проходили мимо еще одной двери, мотнул головой, проговорил быстро – это, мол, мамина комната. Но дверь открывать не стал. Да Юля и не претендовала, и без того понятно – табу.

И сразу заторопился уезжать. Взял Юлино лицо в ладони, глянул в глаза, поцеловал в губы – и был таков. И оставил ее – со счастьем внутри, со страхом снаружи. Впервые в жизни она так безоговорочно подчинилась мужской воле. И ведь приятно, черт возьми! Только бы со страхом совладать, освоиться-оглядеться быстрее, вписаться в эту чужую домашнюю настороженность.

А ведь не пускает, зараза. Не зря говорят, что у всякого жилья есть собственный дух. Только своих знает и любит, чужих отторгает. Но ведь она, Юля, не чужая… Просто дух не знает пока. И пугает тишиной, и съеживается пространством, и большой шкаф сердито царапается витражами стекол. И цвет у него необычный, музейный какой-то. Что это, красное дерево? А еще вот этот маленький столик в углу, с гнутыми черными ножками, с инкрустацией. Очень красивый. Тоже старинный, наверное. Надо будет потом у Адама спросить.

А в кабинете она намного уютнее себя почувствовала, чем в гостиной! И дух там был приветливый. Стол письменный – старинный. И стеллажи с книгами вдоль стен, от пола до потолка. Юля подошла ближе – имена на корешках незнакомые – Сартр, Камю, Прокопович, Кантемир, Соловьев. Адам сказал, когда в кабинет заглядывали, что отец его профессором философии был. Надо же – профессор. Куда ж она попала-то, господи?

А книг много, много… Да, Любочку бы сюда. Наверное, она лучше бы в это благолепие вписалась. Она-то наверняка знает, кто такие эти Сартр и Камю. О, а это кто на фотографии за стеклом? Большеглазый белобрысый мальчуган в панамке, на руках у женщины с открытым простым лицом, вовсе не философским? Похоже, маленький Адам с матерью?.. А вот еще фотография. Тоже Адам, совсем юный. Черный костюм, белая рубашка, на шее ленточка с медалью болтается. Школу, что ли, с медалью окончил? Ничего себе…

Юля вдруг подумала, что и впрямь ничего о нем не знает. Вообще ничегошеньки. Одно знание только и есть – любовь. Да и то какая-то скоропалительная, как весенний ливень, попадешь под него и промокнешь в одну секунду. Или не ливень, а снежная буря. Занесет, заметет в сугробе, уснешь и уже не проснешься.

Юля тряхнула головой, избавляясь от наваждения. Подумаешь, ничего не знает! Правильно Адам сказал – будем вместе жить и узнаем друг о друге все до последней мелочи. Так даже интереснее! Главное, чтобы счастье внутри трепыхалось, а знание – дело наживное.

Да уж… Если б ей неделю назад рассказали, что она будет способна так рассуждать! Рассмеялась бы в лицо или пальцем у виска покрутила.

Зато спальня у Адама точно была холостяцкой, тут уж никакой настороженностью не обманешься. Да и не почувствовала она никакой настороженности, наоборот, уселась на постель по-хозяйски. Потом легла, закинув руки за голову. И вздохнула томно, и закрыла глаза, и представила – будет ночь… Наверное, так Ева ждала своего Адама, мечтая, чтобы скорее закончился длинный день? Наверное, во всякой женщине не только Джульетта живет, но и Ева? И просыпаются они одновременно, и требуют – каждая своего?

Юля сама не заметила, как уснула – сказалась бессонная ночь. Разбудило ее легкое прикосновение пальцев к щеке. Открыла глаза, увидела склоненное над ней лицо Адама.

– Ой! Я что, уснула? Ты уже приехал? И маму привез?

– Да… Она там, в гостиной. Идем сдаваться. Я ей уже все о нас рассказал.

– А я хотела ужин приготовить… И не успела…

– Ничего, Надюша сейчас придет и все приготовит.

– А кто это – Надюша?

– Надюша – мамина помощница по хозяйству, она живет на первом этаже. Кстати, я хотел с тобой сразу этот вопрос решить. Ты сама хочешь хозяйничать или как? Или Надюше оставить только уход за мамой? Как ты скажешь, так я и сделаю.

– Ой, я не знаю… Давай по обстоятельствам.

– Хорошо. Пойдем в гостиную. О, слышишь голоса? Это, наверное, Надюша пришла! Увидела в окно, что я маму привез. Идем! Заодно и с ней познакомишься.

Они вместе шагнули в проем гостиной, держась за руки. Юля вдруг почувствовала, как дрожат коленки. Это у нее – коленки дрожат! Это у нее – паника! Господи, да откуда что взялось? Никогда ни перед кем не трусила, и коленки не дрожали! Разве что много лет назад, когда шла знакомиться с незабвенной Елизаветой Максимовной, и Сашка так же держал ее за руку… Да, все повторяется через много лет. Видимо, у нее рок такой – жить бок о бок со свекровками.

Вероника Антоновна сидела в коляске, как на троне, по-наполеоновски сложив на груди сухие ладошки. Лицо ее было не сердитым, но и не особо приветливым. Никакое было лицо. А впрочем, какие оттенки эмоций может выразить лицо женщины, разменявшей девять десятков лет?

Хотя… Все-таки присутствовал один оттенок – вежливо-насмешливое неприятие ситуации, проскользнувшее-таки на лице старухи, когда она уперлась взглядом в лицо Адама. И по Юле волной прошло это «вежливо-насмешливое», да так, что трусливая паника вызвала интуитивный глотательный рефлекс. А если прибавить к этому страстно любопытные глаза женщины, сидящей на подлокотнике другого кресла. Стало быть, это и есть Надюша, помощница по хозяйству? Хотя и улыбается эта Надюша вполне вежливо, но чувствуется, что любопытство по тональности тоже из области «неприятия». И чего вдруг с неприятием вызверилась? Странно, странно… Какое-то эмоциональное превышение пределов необходимой самообороны получается.

– Мама, вот Юля… Знакомить вас не надо, вы уже знакомы, – спокойно произнес Адам, подводя ее к дивану и садясь рядом. – Мама, Юля моя жена. Прошу любить и жаловать.

– Хм… Так сразу – и жена? Помнится, еще вчера у тебя никакой жены не было… Или я совсем из ума выжила и не помню ничего? – сказала Вероника Антоновна.

– Да, так. Вчера не было, а сегодня есть. Юля моя жена, мама, – спокойно и терпеливо повторил Адам, не выпуская Юлину ладонь.

– Ты принял решение так быстро? Не узнаю тебя, сын.

– Я и сам себя не узнаю. Да, я принял решение очень быстро. То есть мы вместе с Юлей приняли одно решение на двоих. Так иногда случается в жизни, мама.

– Не знаю, не знаю… Может, подобная торопливость и простительна юнцу, но тебе, Адам… Да и вам, Юля, тоже не простительна. Хотя чего я брюзжу, это совсем не мое дело! Ты, Адам, не в том возрасте, чтобы прислушиваться к моим сомнениям. Кто я для тебя нынче? Всего лишь выжившая из ума старуха. Какой с меня спрос?..

Юля почувствовала, как Адам тихо вздохнул, как сжал в руке ее ладонь. Наверное, все пошло не так, как он хотел… Наверное, маму тоже понесло в сторону превышения пределов эмоциональной самообороны. Надо как-то поворачивать эти «пределы» в другую сторону! Хватит дрожать, как испуганная газель!

– Послушайте меня, пожалуйста, Вероника Антоновна… – начала Юля тихо, изо всех сил стараясь говорить спокойным доброжелательным тоном, – послушайте меня…

И осеклась, не зная, что вложить в это «послушайте». Вот всегда у нее так! Сначала ввяжется в проблему, а потом растеряется. Надо собраться с мыслями! Или… Какие тут, к черту, мысли? Проще надо быть, обыкновенную доброжелательность включать и терпение. А еще – искренность, чтобы звучало из сердца, из души… И потому вздохнула вдруг легко и выдала первое, что пришло в голову:

– Знаете, Вероника Антоновна, это смешно звучит, но я ведь недавно в такой же точно ситуации оказалась, да, да! Мой сын заявил совершенно неожиданно, что хочет жениться! И я его так же обвинила в непростительной торопливости. И злилась, и обижалась, и невесту его видеть не хотела. А потом… Потом я встретила вашего сына. И поняла, как я была не права.

– Да? – растянула губы в насмешливой улыбке старуха. – Что ж, это очень забавно, да… Ах, как жаль, что я тоже не могу ни в кого влюбиться! Может, и на меня бы тогда снизошло подобное понимание, как манна небесная?

– Мам, давай без сарказма, хорошо? – так же чуть насмешливо спросил Адам, глядя на мать со снисходительной, но очень доброй улыбкой. – Если хочешь, я еще сто раз могу повторить, что люблю Юлю и хочу жить с ней рядом. Она будет жить здесь, со мной. И с тобой… Тебе придется это принять, мама.

– А может, Юля просто хочет жить в нашей профессорской квартире? Может, Юля впечатлена достойным и дорогостоящим размером жилплощади?

Адам хотел что-то сказать, но Юля его опередила, бросив сердито в лицо старухе:

– Я что, произвожу такое впечатление? Нет, вы ошибаетесь, Вероника Антоновна! Хотя – я вас понимаю, конечно… И вы совершенно зря на меня нападаете, я не обижаюсь. А квартира у меня своя есть, не хуже вашей. Может, размер поменьше, зато с хорошим ремонтом!

Видимо, было что-то в ее голосе, металлом звенящее и до предела натянутое. Даже сама испугалась – а терпение-то куда делось? Она ж сама ратовала за терпение, за искренность и доброжелательность. Но как тут терпеть, когда тебя провоцируют, как девчонку?

– Извините, Юля, я не хотела вас обидеть, – церемонно произнесла Вероника Антоновна, вытягивая сухую шею. – Но согласитесь, что все это довольно странно выглядит на первый взгляд… Ведь так?

– Может, и выглядит. Но я повторюсь – я люблю вашего сына. Извините, что так получилось. Вернее, я счастлива, что так получилось!

– Да, это я поняла, у вас любовь. Надеюсь, своим присутствием высокому чувству не помешаю?

– Нет, не помешаете. Наоборот… Наоборот, я бы хотела с вами…

Юля опять запнулась, стараясь подобрать нужное слово. Что – наоборот? Наоборот, хотела бы подружиться? Или быть полезной? Или полюбить, как родную матушку? Нет, с матушкой перебор, конечно…

Вдруг вклинилась в образовавшуюся паузу Надюша, подала голос:

– Вероника Антоновна, чего-то я в толк не возьму… Это что же? Выходит, моя помощь вам теперь не понадобится? Теперь невестка за вами будет ухаживать, да?

О, а голосок-то у Надюши дрожит как испуганно. И лицо сделалось совсем бледным, вылезли все возрастные бугорки и морщинки. Чем-то эта Надюша на Любочку походила. Типаж тот же, называется «наплевать на себя ближе к полтиннику, все равно моложе не станешь». Та же дебелая возрастная фигура, полные руки, спина колесом. Волосы неухоженные, лицо будто припыленное, ни кремов, ни хороших масок не знает. Да, похожа внешне на Любочку… Только интеллекта в глазах нет. Вместо интеллекта – жгучее и жадное бабье любопытство. Вот и сейчас, когда произнесла слово «невестка», тут же оглядела Юлю с головы до ног… Особенно на ногах остановилась, даже хмыкнула с насмешливой неприязнью. Видимо, ножки у потенциальной невестки действительно хороши – длинные и ровные, на тренажерах в строгости воспитанные, любая юная девица позавидует, не только эта квашня Надюша…

– Так как, Вероника Антоновна, а? – жалостливо повторила она свой вопрос. – Не нужна я вам больше?

– Ну что ты, Надюша… – усмехнулась Вероника Антоновна, в упор глядя на Юлю. – Какая невестка, ты что?.. Станет она мои пеленки перетряхивать, как же. Оно ей надо? У нее же любовь с моим сыном, разве ты не услышала?

И снова Юля не нашлась, что ответить. Растерялась.

Нет, а в самом деле?.. Стала бы она, как выразилась Вероника Антоновна, пеленки перетряхивать? Помнится, за Елизаветой Максимовной перетряхивала, и ничего, не умерла от брезгливости. Наоборот, было тогда чувство, похожее на самоутверждение – мол, долг отдает… И Елизавете Максимовне, и Сашке…

Да, стала бы. Ничего страшного в этом для Юли не было. Но не будешь ведь убеждать в этом Веронику Антоновну, тем более после такого приема? И после сарказма. Тут отдышаться бы хоть немного, паузу взять.

– Надюша, дружок, отвези меня в комнату, я очень устала, – произнесла Вероника Антоновна, складывая сухие руки на коленях. – Пусть тут без меня жизнь кипит и любовь кипит.

– Да, конечно! Сейчас! – подскочила Надюша услужливо.

Проезжая в коляске мимо Юли, Вероника Антоновна плеснула-таки напоследок отчуждением. И в гостиной осталась энергия отчуждения, тяжелая и горделивая, как старинная мебель красного дерева.

Адам обнял Юлю за плечи, молча притянул к себе. Да и не надо было ему ничего говорить, она и без того все понимала. Так же молча уткнулась ему в плечо, вздохнула тихо – ничего, все нормально… Поживем пока в отчуждении, ничего…

Так и жили ближайшую неделю, словно два подснежника в окружении холодных снегов. С нежностью и трепетом ночей, с бесконечными разговорами взахлеб. Юля узнала, что отец у Адама был человеком незаурядным и цельным, его очень уважали на кафедре. К сожалению, рано ушел из жизни, Адам еще в университете учился. И, что особенно поразило Юлю, всю жизнь был однолюбом, до конца своих дней был предан жене, Веронике Антоновне. И женился на ней, кстати, вопреки воле родителей, потому что юная Вероника была «не их круга девица», обыкновенная санитарка-простушка, даже без покушений на высшее образование. Правда, потом Вероника потянулась за мужем и все-таки получила диплом… Действительно, чего ради любви не сделаешь!

А еще она узнала, что Адам работает финансовым директором в крупной компании. Что может не ответить на ее звонок, потому как совещание проводит. Но обязательно потом перезвонит, не забудет это сделать ни при каких обстоятельствах. У них даже профессиональные темы оказались общими, и Адам предложил ей место в своей компании, чтобы и днем была возможность увидеться.

Но Юля пока сомневалась – стоит ли. Как-то слишком быстро закручивалась в клубок эта новая жизнь, не давала передохнуть и опомниться. Жизнь с ее торопливыми сборами по утрам на работу, с ужинами в кафе и поздним возвращением домой. А дома – стена отчуждения от Вероники Антоновны, хоть головой об эту стену бейся. Адам заходил к матери в комнату, но она и сына гнала с неприязнью – иди, мол, не теряй на меня время, жену свою ублажай. Да еще и зима в одну из ночей нагрянула неожиданно – выпала снежным покрывалом на желтые, не успевшие облететь листья, и они трепыхались под ним, обескураженные и слепые. И утренняя метель в лицо, как напоминание для Юли – вот она я, зима Джульетты. Я скоро вернусь, я все равно от тебя никуда не денусь…

Вечером – ужин в кафе, со свечами. А за окном – опять снежное кружение. Сквозь пламя свечи плывет невеселая улыбка Адама:

– Юль, не грусти. Все у нас будет хорошо. Все образуется, вот увидишь.

– Послушай, Адам… А может, мы ко мне?..

– Нет. Это не обсуждается, прости. Я не могу маму убить, она воспримет это как предательство. Я уже говорил тебе – не смогу.

– А может, мы поторопились с моим переселением? Может, надо было как-то не сразу?..

– Она привыкнет, Юль.

– Но ты же видишь, как мое присутствие ее раздражает.

– Ее раздражало бы любое присутствие. Это просто банальная ревность, не бери в голову. Понимаешь, мама уже не умеет понуждать себя к рассудительности. Со старостью этот ресурс истончается, ничего не поделаешь. Ты просто не обращай внимания, не давай реакции, и раздражение со временем иссякнет.

– Нет, я так не думаю. Тут проблема в другом, Адам. Вовсе не в том, что истончился запас рассудительности. Этого добра у твоей мамы еще ого-го сколько!

– А в чем тогда проблема?

– Да в тебе проблема, Адам. Ты сам невольно искусил ее тем, что долго жил рядом. И она, кстати, это прекрасно понимает.

– То есть?.. Ты все-таки настаиваешь на том, чтобы мы ушли жить к тебе?

– Нет, нет!.. Я просто пытаюсь найти хоть какой-то компромисс. Если мы уйдем, я знаю, тебе будет очень плохо. А я не хочу, чтобы тебе было плохо. И мне очень хочется помочь твоей маме выйти из состояния ревности, преодолеть искушение.

– Все-таки я не понимаю, о каком искушении ты говоришь!

– А ты и не можешь понять, по той простой причине, что ты мужчина. Но я постараюсь тебе объяснить. Вот представь себя на месте своей мамы! Да, ты был молод, ты влюбился, потом женился и весь ушел в свое чувство… И она тебя отдала другой женщине, от сердца оторвала. Сумела, справилась, как и должно суметь нормальной матери. А ты вскоре развелся и вернулся обратно к ней! И снова стал отдавать свою любовь без остатка, как раньше. Это и немудрено – человек всегда отдает свою любовь и заботу тому, кто живет рядом. И она, если можно так сказать, обратно привыкла. И с годами все больше и больше привыкала… То есть невольно вошла в искушение, тобой подаренное. Она ж не виновата, что ты никого больше полюбить не мог… А теперь – что? Теперь тебя надо снова делить, снова отрывать от сердца? Нет, Адам… Это испытание не из легких, когда по второму кругу, когда, как ты говоришь, силы и ресурсы уже не те. Она сейчас как скала непробиваемая. Ей трудно, очень трудно. И я боюсь, что мы не сможем через эти трудности перешагнуть. Я не знаю, что делать, Адам, не знаю.

Он молчал, слушал внимательно. Юля давно закончила свой грустный монолог, а он все молчал. Потом протянул через стол руку, накрыл Юлину ладонь своей ладонью. Она была теплой, подрагивала слегка. Любимая ладонь, уже родная, привычная. Юля улыбнулась, глянула сквозь отчаяние.

«Прости меня, – сказали ее глаза. – Что я делаю, глупая, что делаю? Тебе и без того плохо…»

«Я люблю тебя… – ответили его глаза. – Очень люблю. Мне не плохо, мне очень хорошо рядом с тобой».

– Я постараюсь, Адам… – сказала Юля уже вслух и повторила громче: – Я постараюсь! Я сама должна что-то придумать, что-то решить, я знаю. Я женщина, от меня многое зависит. И у меня есть цель – я очень хочу быть с тобой.

– И слава богу, что наши цели совпадают! – уже веселее ответил Адам, целуя ее пальцы. – Кстати, я же тебе еще не сказал… Мне надо уехать на три дня по делам фирмы. Как ты? Справишься? Не сбежишь, надеюсь? Не сбегай, ладно?

– Нет, не сбегу. Теперь уже точно не сбегу. Не знаю, что это было, но во мне какая-то решимость укрепилась сейчас. А скажи, Адам, эта Надюша?.. Она еще чем-то занимается в жизни или уход за Вероникой Антоновной – ее основной заработок?

– Нет, она работает где-то. Не знаю, правда, что за контора.

– А кем она работает?

– То ли кладовщиком, то ли бухгалтером. Не помню.

– А как часто она к вам приходит?

– Два раза, утром и вечером. С вечера и обед на завтрашний день готовит. А мама днем сама его разогревает. Я достойно оплачиваю ее услуги, она довольна. Причем авансом оплачиваю, за месяц вперед. А почему ты спрашиваешь?

– Да так, ничего… Ты поезжай спокойно, я обещаю тебе, что не убегу. Даже если меня гнать будут, все равно не убегу. Может, мы домой поедем, тебе же в дорогу собраться надо? В котором часу завтра самолет?

– Я рано из дома уйду.

– Вот и хорошо. И замечательно. Я тоже рано встану, завтрак тебе приготовлю.

– Ты что-то задумала? Признавайся!

– Да ничего особенного я не задумала. Идем…

Утром Юля, как и обещала, поднялась рано. Проводила Адама до двери, потом подошла к кухонному окну, посмотрела, как он садится в приехавшую за ним машину. Ага, обернулся! Рукой помахал! Улыбается! Это хорошо, что он улыбается. Пусть уезжает с легким сердцем. Ага, вот и ключ как раз в двери проворачивается – Надюша пришла… Что ж, вперед, пришла пора действовать!

Юля вышла в прихожую, поздоровалась вежливо, потом протянула ладонь, попросила тихо:

– Надя, дайте мне ключи.

– Что? Зачем? Зачем вам ключи, не понимаю? – испуганно закудахтала Надюша. – Вы что, свои ключи потеряли, да?

– Нет, не потеряла. Просто я решила, что ваши услуги больше не понадобятся. Я сама буду ухаживать за Вероникой Антоновной.

Надя так растерялась, что позволила ей вытянуть из ладони ключи. Стояла, хлопая белесыми ресницами и слегка приоткрыв рот. Потом тяжело сглотнула, переспросила хрипло:

– То есть… как это – сами? А Вероника Антоновна в курсе, что вы… что вы так решили?

– Знаете, Надя, со своей свекровью я сама как-нибудь разберусь. Благодарю вас за заботу. Вы можете идти, я вас не задерживаю. Остаток аванса, что получили за месяц вперед, можете себе забрать в качестве компенсации. До свидания, Надя, всего доброго…

Юля говорила, ласково улыбаясь и потихоньку наступая на Надю. Той ничего не оставалось, как пятиться к двери, по-прежнему хлопая от удивления глазами. Правда, удивление очень быстро переросло в возмущение, но дело-то было сделано! Еще один шажок – и осталось только захлопнуть дверь перед самым Надиным носом!

– Но… Но позвольте! Меня же не вы нанимали, меня Адам Иннокентьевич нанимал!

– Да, да, вас нанимал мой муж. А я его жена, вы не забыли?

– Да какая жена? Самозванка! Хищница! Да я сейчас пойду и спрошу у Вероники Анто…

Все. Дверь захлопнулась. И дверной звонок надо отключить, чтоб Надя не суетилась. Теперь улыбнуться, собраться с духом и вперед, в комнату Вероники Антоновны!

– Что там у вас происходит, почему Надюша возмущается? – встретила та Юлю достаточно холодно, поднимая тяжелые после сна веки.

– Доброе утро, Вероника Антоновна!

– Доброе… Так что у вас там произошло?

– Ничего особенного не произошло. Просто Надюша больше к вам не придет. Я сама буду вам помогать, не хуже Надюши, надеюсь.

– Это кто так решил? Адам?

– Нет. Это я так решила. Я, ваша невестка. Я не чужой вам человек.

– Но вы же работаете! Как вы собрались мне помогать?

– И что? Надюша тоже работает. Вот и пусть работает… Она ведь к вам только утром и вечером приходила? Вот и я так же… И утром вам помогу, и вечером, и обед приготовлю так же с вечера. Мне не трудно. Тем более вы к такому укладу жизни привыкли.

– Но вам же это неприятно! Ухаживать за чужой старухой!

– Перестаньте, Вероника Антоновна! Я ваша невестка, и этим все сказано. Я очень, очень люблю вашего сына! Ну поверьте же мне, наконец… Где у вас судно? Ага, под кроватью… Вот мы сейчас с вами все и сделаем как надо. Вы не бойтесь, я все знаю и все умею, у меня такой опыт есть. Все мы зависимы от естественных надобностей, а каким способом это сделаем – сами меж собой в одной семье разберемся… Правда?

– Что ж… Давай попробуем, если не шутишь.

– Да какие уж тут шутки. Шутки были до замужества, а сейчас у меня настоящая жизнь началась. Семейная и счастливая.

– Ох, уж счастье… За старухой ходить.

– Давайте, давайте, Вероника Антоновна, старайтесь! Вот так, ага… Ура, получилось. Сейчас умоемся и завтракать будем, я овсянку сварила, на воде, без соли и сахара, как вы привыкли… А на обед у вас паровые котлеты и овощное пюре в холодильнике.

Вернувшийся из поездки Адам сначала удивился ее новостям, потом предложил:

– Может, я возьму на себя уход за мамой? Мне кажется, ты переоцениваешь свои возможности. Что значит – все сама?

– Нет. Я сама. Не вмешивайся в нашу женскую жизнь, пожалуйста. Правда, так будет лучше. Ты мужчина, ты зарабатываешь деньги, а я женщина, я храню наш очаг. Все просто, Адам… Да и не позволит Вероника Антоновна, чтобы ты был в курсе ее физиологических подробностей. Она очень любит тебя, Адам… И я тебя люблю. И потому пусть все остается как есть, мне вовсе не трудно! Наоборот, я хочу почувствовать себя хозяйкой в доме! Женщиной, от которой зависят уют, комфорт, хорошее настроение!

– Тогда, может, с работы уволишься? Это все замечательно, конечно, но это все так трудно. А ты даже от моей помощи отказываешься!

– Если не буду успевать – уволюсь. А пока оставим все как есть. И если мне нужна будет твоя помощь, я обязательно тебе об этом скажу, хорошо? Я ведь не белоручка, Адам, и не изнеженная мадамочка. Я та, которая коней на скаку и в горящую избу. Дай же мне до конца прочувствовать свою женскую суть, свою новую жизнь! И не бойся за меня, я отлично справлюсь.

Как быстро пролетел месяц этой новой жизни, Юля даже понять не успела. Времени на понимание не оставалось. Да, уставала, конечно. Еще как!.. Но усталость была не просто усталость. Скорее Юля ощущала удовлетворение от усталости, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы. И дух квартирный ее принял, не отторгал больше. Наоборот, помогал и подсказывал, как лучше обустроить быт и домашний уют. Да, она почувствовала себя хозяйкой. А главное – любимой женой. И это было вполне счастливое ощущение, хоть и отношения с Вероникой Антоновной оставались весьма натянутыми. Старушка ухаживать за собой позволяла, но не более того. Да Юля и не претендовала на это «более»… Хватало того, что Адам спокоен и счастлив.

Иногда она спрашивала себя – откуда силы берутся? Будто поднимают ее счастливые крылья над бытом, над кухней, над гладильной доской или пылесосом и несут, несут… Будто сама себе придумала полосу препятствий и получала огромное удовлетворение от того, что весьма успешно ее преодолевает. Вон, и ногти совсем неухоженные стали, некогда маникюр сделать. И ноги без тренажерного зала давно начинают побаиваться страшного дракона по имени целлюлит. А мысли в голове все равно летуче счастливые текут и вполне себе легкомысленные, вроде того – да и черт с ним, с маникюром и целлюлитом… И выдыхается так хорошо, по-бабьи – ах, мол, женская моя долюшка разнесчастная! И самой смешно становится, согласно той поговорке, когда бабы каются, а девки замуж собираются. Да, трудно жить, когда много напрягаешься и много любишь. Но, наверное, в этой суете и заключается тайна каждой счастливой женщины? Чтобы все сама, чтобы хозяйкой себя чувствовать, чтобы для любимого стараться?

Звонок Любы застал ее врасплох. Вдруг высветился на дисплее незнакомый номер…

– Здравствуй, Юлечка, это я, Люба… Я твой номер у Гоши взяла.

– Ой, Любочка! Как же я рада, если б ты знала! Я сама хотела тебе позвонить, но закрутилась…

– Понимаю, Юль. Закрутилась. Да, понимаю…

– Любочка, дорогая! Даже не знаю, как мне с тобой объясниться… Ты меня врасплох застала! Ты прости меня, Любочка… Мы ведь с тобой родные люди, правда? И вообще, я хотела тебе сказать, что у тебя прекрасная дочка! И я рада, что она моя невестка!

– А у тебя хороший сын, Юля. Он мне сам вчера предложил: позвоните, говорит, моей маме, ей неловко вам звонить. И про меня, говорит, мама тоже совсем забыла.

– Да, Любочка, мне и впрямь неловко было тебе звонить. Я и сейчас виноватой себя чувствую. А Гошку ты не слушай, ему моя забывчивость только во благо! Он мне так и заявил недавно – слава богу, мол, избавился от тебя, замуж выдал, камень с души снял. Представляешь, какой поганец? Замуж он меня выдал! Ой, что я опять говорю, прости…

– Да ничего, Юлечка. Я давно не обижаюсь. Да и на что было обижаться? Право, смешно… И как я сразу не увидела, что вы… Ладно, забудем эту историю. Я искренне желаю тебе счастья. Тебе и Адаму.

– Спасибо. Спасибо, Любочка.

– И давай лучше о детях поговорим! Ты в курсе, что Варя ждет ребенка?

– Да уж догадалась.

– Срок еще маленький, но… Я думаю, можно уже радоваться. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

– Ты стала суеверной, Любочка?

– А я всегда была суеверной. И даже сейчас боюсь такие вещи по телефону обсуждать. А вдруг нас подсушивают?

– Кто? Марсиане?

– Ой, Юля… Опять ты надо мной подсмеиваешься, да?

– Нет, не подсмеиваюсь. Наоборот, страшно скучаю. А давай-ка мы, Любочка, встретимся и поговорим как две приличные сватьи! Обсудим все! И детей позовем! Я, кстати, хотела им на ремонт денег подкинуть. Они ж ремонт делают в той квартире, которая Гошке по наследству досталась.

– Да, я знаю…

– Правда, она неудобная и маленькая, но пусть пока… Конечно, им бы лучше мою квартиру отдать, но я как-то… Не решаюсь без запасного аэродрома остаться.

– Без запасного аэродрома? У тебя что, трудности в отношениях с Адамом возникли?

– Нет, нет, у нас все хорошо! Это из меня страхи всякие подсознательные лезут. Никогда не сжигаю за собой мосты, духу не хватает, хоть и знаю, что эти мосты не пригодятся. Просто привычка женщины, которая идет по жизни одна. Вернее, долго шла по жизни одна. Но привычка все равно осталась.

– Что ж, понимаю тебя. Хотя у меня привычки такой нет. Я в этом смысле абсолютно безалаберная.

– Да, я помню. Мы с тобой разные, Люба. Противоположности абсолютные. Но, как видишь, судьба свела… И где же мы все-таки встретимся? Может, у нас? Или нет, к нам не надо… Лучше мы к тебе придем! В конце концов, мальчик должен девочку сватать, а не наоборот! Как там? У вас товар, у нас купец! Вот мы и придем за товаром вместе с купцом! Только когда… Вечерами я всегда занята… У нас что сегодня? Вторник? Может, в субботу?

– Да, в субботу очень хорошо. Мы с Варей стол накроем, будем ждать. Приходите к обеду. И будет у нас настоящее сватовство, в лучших традициях.

– Ну, вот и отлично! До субботы, Любочка!

– До субботы, Юлечка.

А утром в субботу Юля досадно рассорилась с Вероникой Антоновной. Зачем-то рассказала во время завтрака про это сватовство. Сначала Вероника Антоновна слушала снисходительно, потом вдруг спросила:

– А отчего вы к нам своего сына с невесткой ни разу не позвали? Меня стесняетесь, да? Боитесь, что старуха брякнет не то?

– Ну, зачем вы так, Вероника Антоновна?.. Просто не хочу вас беспокоить. Знаете, моя невестка беременна, и… Мало ли что?..

– Боитесь, что ее стошнит от меня, да?

– Ой, ну что вы такое говорите!

– Что думаю, то и говорю! Вы изо всех сил стараетесь, вы хотите выглядеть хорошей для своего мужчины, а я для вас – только средство! Старая рухлядь, за которой надо приглядывать! А что у рухляди какие-то душевные потребности остались, вам наплевать! Все, благодарю за завтрак… Не надо мне помогать, я сама до своей комнаты доберусь! Оставьте меня, оставьте…

Вероника Антоновна выкатилась на коляске из кухни, громко хлопнула дверью в своей комнате. А Юля вдруг почувствовала страшный упадок сил, даже руки затряслись и желудок скрутило. Ну за что она с ней так, за что? Да, это понятно, возраст и все такое. Внимание к своей персоне отвоевывает… Причем подсознательно отвоевывает, но от этого не легче! Черт бы побрал это коварное старческое подсознание! Неужели она не видит, что невестка и без войны старается ей потрафить? А вдруг у невестки в один прекрасный момент ни сил, ни терпения недостанет? Особенно, когда этот прекрасный момент подкрадывается неожиданно, как бандит ночью, и забирает весь накопленный энергетический ресурс?

Встала у окна, поплакала. Легче не стало. Когда пришел Адам, встретила его дрожащей улыбкой.

– Что случилось, Юль?

– Да так, ничего… Ты не забыл, что мы сегодня идем в гости к Любочке?

– Нет, не забыл. А что все-таки случилось?

– Нет, ничего…

– Не хочешь говорить?

– Не хочу… Не могу. И ты не спрашивай меня, ладно?

– Хорошо, не буду спрашивать.

– Спасибо. Может, потом… Позже…

* * *

– Мам, дай я сама. Не надо, ты опять палец порежешь! Лучше фужеры полотенцем еще раз протри!

Варя ходила вокруг накрытого к обеду стола, нервно сцепив ладони. Волновалась, конечно. Люба тоже с ног сбилась, справляясь с непосильной для нее задачей – какая все-таки морока этот званый обед…

– А Гоша когда приедет, Варенька?

– Скоро, мам, скоро. Он еще на рынок должен заехать, за фруктами. О, слышишь, в дверь звонят? Это Гоша! Иди, открой, мам!

Люба послушно затопотала в прихожую, распахнула дверь… И то ли всхлипнула, то ли вскрикнула испуганно, прижав ладони ко рту, и отступила на два шага назад. За дверью был совсем не Гоша…

– Мам, ты чего? – испуганно заглянула в прихожую Варя, и брови ее тоже удивленно поползли вверх. – Папа? Здравствуй… То есть, здравствуйте… Здравствуйте, Светлана Ивановна…

– Здравствуй, дочка, – попытался улыбнуться Николай Степанович, скосив глаза на бывшую жену. – Пройти-то нам можно, надеюсь?

– Да, конечно… Проходите.

– Да вы не волнуйтесь, мы ненадолго! – чуть с вызовом проговорила Светлана Ивановна, шагая через порог и брезгливо вглядываясь в Любино испуганное лицо. – Мы только квартиру посмотрим, и все!

– Почему – квартиру? Зачем – квартиру? – залепетала Люба, отступая из прихожей в комнату. – Варя, что это, не понимаю?

– Не знаю, мам… – пожала плечами Варя.

– А чего тут не знать? – снова фыркнула Светлана Ивановна, подталкивая мужа вперед. – Вот, Николай Трофимович эту квартиру продавать будет! Он по документам собственник, так что имеет право!

– Погодите… Погодите, как же так? – жалко улыбнулась Варя, пытаясь заглянуть отцу в глаза. – Как это, продавать? А где же мы с мамой будем жить?

– Так ты ж замуж выходишь, вот к мужу на жительство и переедешь! – уверенно заявил Николай Трофимович, но в глаза дочери взглянуть так и не решился, пугливо отвел их в сторону.

– А мама? Где будет жить мама?

– А с чего бы это должно его волновать, а? – резко развернулась к Варе Светлана Ивановна. – Да пусть где хочет, там и живет. Не его дело. И без того столько лет жилплощадью пользовались, пора и честь знать! А то, гляди, совсем обнаглели. Так, что у вас тут, мне посмотреть надо.

Светлана Ивановна тяжелой хозяйской поступью отправилась обозревать квадратные метры, оставив «обнаглевших» в состоянии ступора. Варя стояла, глядела молча на нее исподлобья, Люба же совсем перетрусила, скрылась на кухне, встала лицом к окну. Плечи ее тряслись, вот-вот заплачет.

– Так, так… Что у вас здесь? Ванная? Ага… С туалетом совмещенная… – доносилось на кухню бормотание Светланы Ивановны. – Это плохо, Коль, что совмещенная, цену сбавить придется… А балкон есть? Ой, да тут стол накрыт!.. Гостей, что ли, ждете? Богато живете, однако. И колбаса сырокопченая, и семга… А ты говорил, Коль, они бедные да несчастные, как жить будут! Погляди, эвона, как столы накрывают! Ничего, проживут…

– Свет… Может, мы пойдем, а? Ну, глянула на квартиру, и будет…

– Ладно, пойдем, – неожиданно покладисто согласилась с мужем Светлана Ивановна. И, обращаясь к Варе, проговорила с тихой яростью, будто Варя с ней спорила: – Ну, ты меня поняла, надеюсь? Значица, квартиру мы на продажу выставляем. Пока то да се, время у вас есть, чтобы спокойно съехать. Уж прости отца, что так получилось, но нам и самим квартира нужна. Наше дело предупредить. Пойдем, Коля…

Когда за ними закрылась дверь, Варя зачем-то внимательно стала разглядывать свои дрожащие ладони. Потом услышала, как тихо всхлипывает на кухне у окна мама, повернулась, подошла к ней, обняла за плечи. Сказать ничего не могла – в горле образовался сухой и твердый ком. Протянула руку, распахнула створку, с жадностью вдохнула холодный влажный воздух, глянула вниз…

Внизу, во дворе, Гоша припарковал машину, суетился с пакетами, не замечая, как вышли из подъезда Николай Трофимович с женою. И они его не заметили, прошли мимо. А может, не захотели заметить… Зачем?

* * *

– …Юль, я так не могу… Я же чувствую, с тобой что-то происходит! С мамой поссорилась, да?

– Смотри на дорогу, Адам, поворот не пропусти… Щербакова, шестнадцать… Наверное, Любочкин дом – это вон та облупленная пятиэтажка, как думаешь?

– Да, наверное. И все-таки, Юль, не уходи от вопроса! Я вижу, у тебя слезы в глазах стоят.

– Да? Сейчас в зеркало посмотрюсь… Ладно, давай хотя бы во двор въедем, там и поговорим. И правда, не хватало еще при Любочке и ребятах расплакаться!

Адам въехал во двор, припарковался недалеко от детской площадки, пустой в такую холодную ветреную погоду. Развернулся корпусом к Юле, потребовал коротко:

– Рассказывай!

Юля вздохнула, пожала плечами, вяло махнула рукой. Помолчав, проговорила тихо:

– Ничего у меня не получается, Адам… Я все равно твою маму раздражаю, не принимает она меня. И не примет, наверное. Я не могу так, не могу, мне тяжело.

– Может, мне снова договориться с Надюшей, чтобы она приходила и за мамой ухаживала?

– Нет, не надо Надюшу. Это не выход, Адам.

– Тогда давай я сам буду за ней ухаживать! Я научусь, мне не сложно.

– Нет… Да и не в этом дело, кто станет за ней ухаживать. Я ведь не о физической усталости говорю, а о домашней атмосфере вообще. Когда все время каверзы со стороны ждешь, подвоха. Только вроде все устаканится, и опять как в пропасть летишь. Полное бессилие наступает. А я так стараюсь, Адам! Изо всех сил стараюсь!

– Может, ты преувеличиваешь проблему? Или слишком стараешься? Может, надо просто плыть по течению?

– Да, ты прав… Когда слишком стараешься, всегда реакция на подвох больнее. Да, я стараюсь, я хочу как лучше. Я не умею по-другому.

– И что же делать, Юль? Давай будем искать выход. Будем тебя перевоспитывать, чтобы ты не была такой старательной. Чтобы старалась хотя бы на четверку, а не на пятерку. А можно и на тройку научиться стараться, если постараться, прости за каламбур.

– Да, смешно. А только у меня сил больше не остается, Адам. Сегодня утром вдруг почувствовала – сломалось во мне что-то. И никак восстановиться не могу.

– Наверное, ты просто устала, Юль.

– Да, я устала.

– Значит, тебе нужно отдохнуть… Хочешь, съездим куда-нибудь на недельку? Хотя я сейчас вряд ли смогу вырваться… Но ты можешь съездить одна. А с мамой Надюша останется.

– И что это изменит? Проблема все равно не решится. Нет, не хочу я никуда ехать. Лучше я… Лучше я у себя дома поживу. А ты будешь приходить ко мне. Вечером приедешь, утром от меня на работу уедешь.

– Это не выход, Юль. Это бегство. Это ничего нам не даст.

– Но что, что тогда делать? Скажи? Скажи?

Юля и сама удивилась, насколько капризно прозвучали ее вопросы, почти с истерикой. И от досады на саму себя вдруг расплакалась – никогда не была истеричкой. Этого еще не хватало – в слезных конвульсиях биться!

Но и остановиться уже не могла – плакала и плакала, глядя в зеркальце и промокая салфеткой влагу под глазами. Накрашенных глаз было жалко – надо же еще в гости идти. Хорошо, что Адам не мешал ей плакать – сидел, сложив ладони на руль, смотрел прямо перед собой. Юля вдруг испугалась – о чем он сейчас думает? А вдруг он решает сердито – и черт, мол, с тобой, уезжай к себе!.. Сбегай, если не можешь.

И слезы высохли в один миг. Юля вздохнула, охлопала себя по щекам, проговорила более-менее спокойно:

– Ладно, идем. Неудобно, они ждут. Может, даже в окно видели, что мы приехали. Идем…

– Да, идем, – встрепенулся Адам, глянув на нее коротко. – Неудобно…

Дверь им открыл Гошка – лицо у него было озабоченное. Волнуется, что ли?

– Привет… А где твои женщины, Гош? Почему нас не встречают?

– Они на кухне…

– Гош… Что-то случилось, да?

– Да, мам. Проходите на кухню, они сами все расскажут.

Любочка сидела за кухонным столом, плакала тихо, по-детски, елозя тыльной стороной ладони под носом. Варя суетливо вытаскивала из духовки лист с подгоревшим пирогом. Улыбнулась им виновато – видите, мол, что тут у нас?..

– Любочка, что случилось? – бросилась к ней Юля, склонилась к лицу, заглядывая в глаза. – Почему ты плачешь, милая?

– Я… Меня… Меня муж из квартиры выгоняет… Мне жить негде-е-е… – тихо проскулила Любочка, дрожа опухшим от слез лицом.

– Мам, не надо, прошу тебя. Я ж объясняю – с нами жить будешь. Ты же слышала – Гоша не возражает! – слегка раздраженно проговорила Варя. Чувствовалось, что она произнесла эту фразу уже не один раз. Наверное, Любочка сейчас ничего не слышала и не воспринимала, оглушенная своим горем.

– То есть как это – выгоняет, простите? У него что, право такое есть? – начал возмущаться Адам.

– Да, есть у него такое право, Адам Иннокентьевич, – грустно подтвердила Варя. – Мы сами с мамой виноваты, несколько лет назад подписали ему отказ от участия в приватизации. Нет, ну ладно мама… А я-то как могла? Хотя чего теперь?.. Бесполезно себя ругать, когда поезд ушел. Действительно, надо квартиру освобождать.

– Варь, перестань! – встрял в разговор появившийся в дверях кухни Гоша. – Я же сказал – все вместе будем жить! В тесноте, да не в обиде!

– Постой, Гош… Я не поняла. Как это – все вместе? – удивленно уставилась Юля на сына. – Это что, в тети-Людиной квартире – все вместе? Да она ж совсем крохотулечка! А когда ребенок родится, как вы там все поместитесь? На головах друг у друга жить будете?

– И-и-и-и… – снова тоненько завыла Любочка, прикрыв лицо ладонями. И всхлипнула на вдохе так горько, что у Юли сердце оборвалось от жалости.

А в следующую секунду Юля почувствовала, как внутри произошло что-то. Сгинула перепуганная утренняя пустота, сгинули давешние слезные капризы и сомнения. А вместо пустоты пришла такая решительность и такая сила, что даже Любочкино горе показалось маленькой неприятностью, решить которую можно одним щелчком пальцев.

Впрочем, она так и сделала – вздохнула глубоко, улыбнулась и весело щелкнула пальцами. И ни на секунду не усомнилась в том, что сейчас произнесет и что не пожалеет никогда о своем поступке.

– Так! Слушайте меня, ребята! Любочка, и ты послушай, прекрати рыдать! Значит, мы сделаем так…

Все застыли, глядя на Юлю с удивлением. Даже Любочка перестала плакать, икнув испуганно. А Юля весело продолжила:

– Любочка, тебе действительно придется переехать в ту квартиру, в которой сейчас ребята живут. Она так себе квартирка, конечно, но, по крайней мере, не хуже твоей. Ничего, привыкнешь, там район хороший. А ребята пусть переезжают в мою квартиру, будут там тусоваться с беременностью и малышом, там им всем хорошо будет. Гошка, я на квартиру больше не претендую, она полностью твоя! Понял? В смысле, твоя и Варина.

– Понял… – озадаченно кивнул Гошка. – Спасибо, мам, конечно… А ты как же?

– Хм… А что я? У меня, между прочим, муж есть. Куда я от него денусь? Буду с мужем жить рядом. Всегда. В горе и в радости. И в других всяких трудностях… Правда, Адам?

Они встретились глазами и снова будто взлетели ввысь, и не было вокруг тесной Любиной кухоньки, и взглядов любопытных не было.

«Это жертва, Юль? Так надо понимать?» – спросили его слегка настороженные глаза.

«Нет, Адам, это не жертва, это любовь! – пробилась она взглядом сквозь его настороженность. – Ты видишь, я сжигаю за собой все мосты. Потому что я люблю тебя и верю тебе. И больше ничего не боюсь».

«Тогда я требую, чтобы ты вышла за меня замуж официально, со всеми атрибутами! И загс, и свадьбу, и чтоб фамилию сменила. Сколько можно трусить и отлынивать? Все, хватит! Никаких гражданских и гостевых браков мне больше не предлагай! Согласна?»

«Да, конечно… Тем более у тебя очень красивая фамилия. Хочу быть мадам Ковальчик! И чем быстрее, тем лучше! Хочу-хочу-хочу!»

И рассмеялись оба так заразительно, что повергли в изумление и Любочку, и Варю, и Гошу.

– Мамьюль, ну ты молодец, конечно!.. – восхищенно глянул на нее Гоша, улыбнувшись. – Решила все проблемы одним щелчком. А чего вы смеетесь, не понял?

– Юлечка, да как же так-то? Мне же неловко, Юлечка… – тихо запричитала Люба, снова расплакавшись.

– Да ладно, чего там, – весело махнула рукой Юля. – Какие могут быть счеты между нами, родственниками? Я рада тебе помочь. Куда тебя денешь с твоими книжками и безалаберностью?

– Да… Как же мне повезло, Юлечка, что именно ты оказалась моей сватьей!

– И мне повезло, Любочка! Нам всем, всем просто ужасно повезло! А не выпить ли нам по этому случаю, а? Я видела, там, в комнате, стол накрыт. И вообще, у нас же сегодня праздник! Мы плакать сюда приехали или свататься, в конце концов? Некогда нам, Любочка, плакать. Будем теперь с тобой внука ждать! Готовься, сказки вместо стихов учи! Или сама придумывай!

– Да, только обязательно с хорошим концом, – неожиданно сунулся в их диалог Гоша. – Например, и стали они жить поживать, и перерос их отдых в пансионате сначала в сватовство, а потом и в крепкую дружбу…

– Ну, слава богу, улыбается, – тихо констатировала Варя, глядя на мать. И добавила уже громче: – Идемте, идемте за стол! Жаль, конечно, что пирог сгорел. Хороший был пирог, с вязигой…

* * *

Когда внуку Егорке исполнился месяц от роду, решили праздновать «кашу». Сначала хотели собраться на квартире у молодых родителей, но потом передумали и запланировали проведение праздника у бабушки Юли и дедушки Адама, как они сами себя торжественно величали. Ну, и у прабабушки Вероники Антоновны, конечно. Кстати, она больше всех на этом настаивала, чтобы именно в их квартире.

– Мам, ты чудесно выглядишь! – склонился к Юлиному уху Гоша, когда они, сидя на диване, наблюдали, как Любочка бродит по большой гостиной с голубым свертком на руках, как бормочет что-то несуразно ласковое в спящее личико младенца.

– Да ну тебя… Откуда? – смутилась Юля, отмахиваясь от сына. – У меня, сынок, тяжелая невесткина жизнь… Знаешь, как под свекровкой трудно?

– Ну да… Потому ты после свадьбы расцвела и сбросила пяток лет? Или так положено для Юлии Ковальчик? Выглядишь как девочка!

– Гошка, перестань! Иди лучше, Варе на кухне помоги! Я сейчас тоже приду, посижу еще пять минут и приду. Устала, кручусь сегодня весь день как заведенная.

– А где Адам Иннокентьевич? У вас такая квартира, что потеряться можно! Вы здесь не аукаетесь по вечерам, нет?

– Нет, не аукаемся и не теряемся. Адам в кабинете, ему надо какой-то срочный документ доработать.

– У, как все серьезно…

– А ты как думал? Когда муж работает, я вообще на цыпочках мимо кабинета хожу.

– Ты? На цыпочках? Да ладно… – чуть отстранившись, с комичным ужасом распахнул на нее глаза Гоша.

– Да, представь себе, на цыпочках! Счастье меняет женщину, сынок! Хочется все время самой отдавать и ничего не брать взамен.

– Что ж, мне теперь понятно, отчего так много вокруг несчастных женщин.

– А ты не смейся, Гош. Сам-то, смотрю, тоже вокруг Вари счастливого гопака наплясываешь! И вообще, не действуй мне на нервы! Тут и без тебя есть кому.

– А когда за стол сядем?

– Скоро, у меня все готово почти. Сейчас Варя хозяйничает на кухне, она там какой-то салатик исключительно вкусный строгает.

– Да, она это умеет, – произнес Гоша с нескрываемой гордостью. – А если б ты знала, какой она борщ вчера зафигачила! У-у-у… А ты говорила, к семейной жизни не приспособлена!

– Да когда это было, Гош! Я такого и не помню уже.

– Тихо, мам… Ты послушай… А что это наша бабушка Люба Егорке бормочет? Слышишь?

Юля подалась чуть вперед, напрягла слух. Боже, да это стихи!.. Любочка, похоже, в своем репертуаре! И что мы ребеночку читаем? Надо послушать…

…Вошел. Полна народу зала,

Музыка уж греметь устала,

Толпа мазуркой занята,

Кругом и шум и теснота…

– Мам… Она что, ненормальная? – тихо прошептал ей на ухо Гоша, пожимая плечами. – Какие стихи, какая мазурка, ребенку всего месяц от роду? Тем более он спит…

– Перестань, как тебе не стыдно! – прошипела она сердито, ткнув сына локтем в бок.

– Ой, мам, больно же… – возмущенно прошептал Гоша, но не удержался, продолжил: – Нашла-таки себе наша бабушка благодарного слушателя в лице Егорки! Ну, все! Теперь он сразу стихами заговорит, без традиционного «мама-папа» обойдется… Причем сразу – про мазурку! И что мы будем с ним делать, а?

Юля глянула на него гневно и, улыбнувшись, поинтересовалась у Любы ласково:

– Любочка, а что ты Егорке так выразительно декламируешь?

– Так это же из «Евгения Онегина»… Красиво, ему нравится…

– Откуда ты знаешь, что ему нравится?

– А я чувствую, Юлечка. Он спит и слышит во сне… Я ему Пушкина решила читать, чтобы хороший вкус развивался с рождения! Ты только послушай, как чудесно звучит!

Бренчат кавалергарда шпоры,

Летают ножки милых дам,

По их пленительным следам

Летают пламенные взоры…

– Ага, ножки милых дам… Ребенку страсть как интересно про ножки! – снова тихо прокомментировал Любочкины старания Гоша, когда та отошла к окну. – Мам, она точно ненормальная!

– Прекрати, Гош! Как тебе не стыдно! Да она, между прочим, нормальнее нас всех вместе взятых! И что ты вообще принимаешь за норму? То, что не можешь читать Пушкина наизусть?

– А зачем?

– Дурак ты, Гоша, вот что я тебе скажу… Хотя… Чего я тебя ругаю? Я ведь тоже раньше считала – зачем?

– А теперь по-другому считаешь?

– Да. Благодаря Любочке. Знаешь, я очень рада, что меня с ней судьба свела. И вообще – чего ты ко мне привязался? Сидит тут, комментирует… Иди на кухню, помогай жене салатик строгать!

– И пойду!

– Иди, иди…

Гоша ушел, а Юля вздохнула счастливо, прикрыла глаза, откинулась на спинку дивана. Хорошо… И вздрогнула, когда услышала в дверях скрипучий голос Вероники Антоновны:

– Значит, одна бабка спит, другая младенцу литературный ликбез проводит! Молодцы, что еще скажешь! Поднесите-ка мне его поближе, Любочка, я в рожицу гляну… Хорош, хорош… А что это вы ему читаете, Пушкина, что ли?

– Да, Вероника Антоновна, Пушкина…

– Ну-ну. Правильно. Валяйте дальше, я с удовольствием послушаю. Только чуть ниже в тональности и чуть громче, а то попискиваете, как мышь, которой на хвост наступили.

Любочка начала читать дальше, польщенная одобрением Вероники Антоновны, а Юля тихо поднялась с дивана, пошла по коридору в сторону кухни. И вдруг остановилась, не дойдя до дверей и услышав Варин голос:

– Как хорошо, когда все вместе, правда, Гош? Какие они все милые!..

– Да. Но без них лучше. Не представляю, как бы я с тещей жил.

– Го-ош… Прекрати, а? – пропела Варя с теми же сердитыми интонациями, которые выпевала недавно сыну и Юля.

– А я что? Я ничего, Варь… Я просто хотел сказать, что к мамам и бабушкам лучше в гости ходить, чем жить с ними под одной крышей.

– Да, твоя мама большой подвиг совершила, конечно. Я понимаю.

– Это ты сейчас про наши квартирные переселения говоришь, Варь? Да, согласен, это подвиг. Иначе пришлось бы мне с тещей жить и каждый день стихи наизусть шпарить!

– Го-о-ош… Ты опять?!

– Все, не буду, сдаюсь…

– А ты заметил, как Юлия Борисовна хорошо выглядит? Такая счастливая…

– А ты что, не счастливая?

– Я?! Ну ты идиот… Да нет на свете женщины счастливей меня…

Юля стояла под дверью затаив дыхание. Конечно, подслушивать нехорошо, но… Иногда можно. Тем более такой диалог… А чего они замолчали? Ага, целуются, наверное.

И пошла обратно по коридору на цыпочках, заглянула в гостиную. Любочка продолжала выпевать пушкинские строки, Вероника Антоновна слушала ее внимательно. Потом вдруг перебила:

– Любочка, ребенку необходимо разнообразие! Вы романсы, к примеру, петь умеете?

– Романсы? – тихо удивилась Любочка. – Нет, романсы я не пою…

– А жаль… Помню, я в ваши годы весьма недурно исполняла романсы. Мой муж, Иннокентий Ковальчик, очень гордился моим голосом!

– А хотите, я Шекспира почитаю? Для разнообразия?

– Что ж, давайте Шекспира. Жаль, что мой голос иссяк в старости, я бы ребенку спела сейчас…

Гоша тихо подошел, встал с Юлей рядом, наклонился к уху, прошептал, указывая глазами на Веронику Антоновну:

– Еще одна ненормальная… Только романсов Егорке не хватало, ага? Пусть уж лучше Пушкин будет!

– Шекспир…

– Что – Шекспир?

– Люба собирается читать Шекспира.

– Да какая разница…

– Гош! Ты угомонишься сегодня или нет? – тихо заговорила она, так, чтобы не услышали из гостиной Вероника Андреевна с Любочкой. – Чего ты хочешь, не гневи бога! Ты счастлив, я счастлива… Запомни – семейного счастья без обременения не бывает! Может, в этом и состоит его смысл… Думаешь – обременение, а на самом деле – чистой воды счастье. Ты лучше послушай Шекспира, послушай… Может, и сам поймешь…

Любочка, укачивая в руках ребенка, выпевала нежно и трогательно:

Конечно, я так сильно влюблена,

Что глупою должна тебе казаться,

Но я честнее многих недотрог,

Которые разыгрывают скромниц…[1]

– Что это, мам?

– Это монолог Джульетты, Гош. Джульетты, которая живет в каждой женщине. И во мне, и в твоей Варе, и в Любочке, и даже в Веронике Антоновне. Ты помни об этом всегда, сын…

Сноски

1

Шекспир. Ромео и Джульетта. Перевод Б. Пастернака.

Content

Вера Колочкова
Зима Джульетты

Сноски