Тубольцев Юрий Иванович

ТИБЕРИЙ

ББК 63.3(0)32 Т 81 Ю. И. Тубольцев Т 81 ТИБЕРИЙ. Социально-исторический роман.

М.: Полиграф сервис, 2008. - 432 с.

ISBN 978-5-86388-152-2 ISBN 978-5-86388-152-2 Ю. И. Тубольцев, 2008 г.

П р е д и с л о в и е

Добр по своей природе Тиберий или зол? Этот вопрос задается уже почти две тысячи лет. Чаще на него отвечают утверждением, что Тиберий уже родился беспримерным злодеем и шестьдесят лет маскировался, пряча от общества свое истинное лицо. Но некоторых историков и писателей утомила агрессия, с какой терзается это имя, и они предприняли попытку обелить Тиберия. По их мнению, он добр и чуток, но по странному стечению обстоятельств вокруг него оказались такие дурные люди, которые просто вынуждали его насиловать их и убивать.

Однако спорить о человеке в отрыве от рассмотрения социальных условий его жизни — то же самое, что решать, бурный нрав у реки или спокойный без учета рельефа местности, где она протекает.

А в вопросе с Тиберием следует учитывать не только состояние его взаимосвязей с современниками, но и обстановку, в которой формировалось историческое отношение к нему. Писатели, определившие и задавшие на века исходные черты его портрета, жили через несколько десятилетий после смерти своего героя. А это уже была другая эпоха. К тому времени монархия закрепилась в римском обществе и политически, и психологически. Духовный поиск людей переходного периода был чужд этим людям. Поэтому они не понимали ни Тиберия, пытавшегося наладить взаимодействие с сенатом, ни противоречивых страстей в душах самих сенаторов. С позиций времени, когда вопросы господства и подчинения были решены раз и навсегда, напряженные баталии в курии, полные скрытой борьбы, представлялись комедией лицемерия. Отсутствие у авторов способности видеть полутона сказалось на описании всех лиц и событий эпохи правления Тиберия.

Признав объективную противоречивость периода легализации монархии, следует признать и искренность попыток правителя и сенаторов найти приемлемые формы взаимодействия. Однако законы единовластия не допускали компромиссов и требовали ликвидировать сенаторское сословие именно как правящее сословие. А это означало насилие: политическое, идеологическое и порой физическое. И тут на сцену римской жизни вновь вышло лицемерие как способ избежать еще одной гражданской войны.

Тиберий презирал лицемерие, от которого страдал с детства в доме Августа. Но он должен был руководствоваться интересами всего государства, а не своими чувствами и принципами или желаниями столичной знати. Монархия отвечала задачам экономики огромной страны и ущемляла только свободу самовыражения жителей столицы. Во имя целого власти приходилось подавлять частное. Так римский дух, римский характер, римская нравственность оказались изгоями в собственном государстве.

В этих условиях виднейшим гражданам предоставлялся выбор: бороться, самоустраниться или приспособиться и действовать по законам нового общества. Но вооруженная борьба, как показали гражданские войны, не имела перспективы. Сознанием римляне уже поняли, что вернуть республику невозможно, а принять этот вывод душою не могли. В результате произошло раздвоение. Одни решили следовать душе вопреки сознанию и выражали протест против сложившегося строя различными средствами вплоть до самоубийства. Другие подчинились рассудку и растоптали душу, чтобы приспособиться к велениям времени. Последние и сделались негодяями в традиционных нравственных координатах.

Тиберий ввиду своего положения не мог предаваться скептицизму, он обязан был добиваться конкретного результата в реальных делах, поэтому ему пришлось играть по установленным правилам. Общественными условиями ему была предоставлена жесткая социально-политическая ниша, в которой не нашлось места для благородства и нравственности. В положении Тиберия легко было стать более жестоким, чем он, а оказаться чище и выше — очень сложно. Наверное, такой политический гений, как Август, сумел бы с большей честью выйти из подобного положения, но, скорее всего, за счет грамотного идеологического обоснования карательных мер, а не путем гуманизации проводимой политики.

Значит ли это, что Тиберий всегда действовал адекватно ситуации? Нет, он совершал ошибки, потому что находился в искаженном информационном пространстве.

На каждого человека действует давление социальной атмосферы в виде совокупности общественных связей. Эти связи в чем-то ограничивают его, но они же дают ему возможность реализовать себя. Это и есть природная среда обитания человека, как лес для диких животных. Когда то или иное общество деформируется в результате борьбы классов и сословий, социальная среда изменяется и вынуждает людей адаптироваться к сложившимся условиям, отказываясь от былых идеалов и ценностей, то есть, трансформируя мировоззрение и мораль. Величина такого отклонения от исходных условий естественного общества выражает степень несвободы в данном социуме, то есть степень ограничения возможностей граждан в реализации своего потенциала.

А что могло сильнее извратить порожденное республикой римское сознание, чем единовластие? Испокон веков в Риме даже простой народ принимал активнейшее участие в управлении и, ведомый трибунами, нередко добивался побед над аристократией. А представители сенаторского сословия с детства воспитывались как профессиональные политики и полководцы. Не чуждались государственных дел и женщины, правда, они могли влиять на события только косвенно, убеждая в своей правоте мужчин, но порою их начинания тоже имели успех. И вдруг права всех граждан на управление своим обществом узурпируются одним человеком! Он становится всеобщим врагом, и даже осознание всеми неизбежности такой ситуации не избавляет монарха от участи быть олицетворением зла. Народ отвлекают от размышлений над создавшимся положением празднествами и зрелищами, но аристократия в полной растерянности. Ей более нет простора для самовыражения, и ее гигантский созидательный потенциал преобразуется в разрушительную силу, направленную на конкуренцию за место в свите правителя. "Боги вручили тебе верховную власть, а наша слава лишь в повиновении твоей воле", — горестно констатировал сенатор Теренций в обращении к Тиберию.

Жизнь жестоко ломала римскую психику. Это и означало искажение социальной атмосферы, и чем ближе было к трону, тем резче становились изменения. Чистый белый свет римской добродетели теперь распался в спектр всех цветов порока. Вырвавшиеся на волю ложь, алчность, зависть, предательство, злоба устремились к вершине общественной пирамиды. Вся человеческая низость парадоксальным образом оказалась наверху общества и взяла Тиберия в плотное кольцо, не пропускающее света истины. Ему пришлось прокладывать путь либо в темноте, либо, руководствуясь ложными маяками. Поэтому катастрофа была неизбежна.

Выходит, что история приговорила к посмертному проклятию Тиберия, тогда как судить надлежало время. Итак, главный подозреваемый — эпоха. Но эпоха — это в первую очередь люди, пусть и попавшие в деформированный каркас социально-экономических отношений, враждебных их исходной природе. Следовательно, люди тоже несут ответственность за преступления своей эпохи, уже, хотя бы за то, что не желают постигать собственную природу и отстаивать соответствующее ей общественное устройство. Значит, Тиберий в качестве лидера римского общества начала первого века нашей эры ответственен за все беды этого общества. А конкретную степень его вины пусть определит читатель.

ЛИЦО и ЛИЦЕМЕРИЕ

1

Ливия встретила Тиберия с царственной величавостью истинной матроны. Поза изображала приличествующую моменту скорбь, модная прическа пряталась под траурным покрывалом, но в глазах сияло ликованье. Да, она торжествовала, и это было настолько ясно всем присутствующим, что их попытки не замечать ничего предосудительного выглядели карикатурно. Однако Тиберия пугал ее взгляд, страшило это циничное торжество с притязанием на его будущее.

Мать была самой значительной личностью в жизни Тиберия. Хитростью, коварством и целеустремленностью она превосходила всех. Сам Август, сумевший укротить прежде непокорный Рим, приручить сенат и оскопить дух народа римского, разговаривал с нею по конспекту. Она умела сильнее всех любить и ненавидеть, и единственной добычей этой ненасытной требовательной любви — после смерти младшего сына Друза — был он, Тиберий. Благодаря этому Тиберий постоянно ощущал особый накал жизни, но такая неистовая страсть угнетала его. В чувствах матери было нечто неестественное, неженское.

Ливии шел семьдесят второй год, но в душе она оставалась молодой, потому что много лет ее цель призывно сияла впереди. Лишь теперь начали сбываться чаянья этой женщины.

Ее выдали замуж, по обычаю римлян, совсем юной, в возрасте пятнадцати лет, и к двадцати одному году она уже была матерью двоих сыновей. Мужем Ливии был видный сенатор знатного древнего рода Тиберий Клавдий Нерон. С ним она испытала многие невзгоды, так как он являлся заметной фигурой в полыхавшей тогда гражданской войне. С наступлением мира жизнь Ливии вошла в русло традиций римской аристократии, но тут ее увидел Октавиан, принцепс сената, а фактически первый римский монарх после древней эпохи царей. В тот период Ливия, несмотря на миловидность лица и округлость форм, никак не годилась в невесты, и не только потому, что рядом с нею торжественно проплывал в облаке белоснежной тоги законный супруг, весьма внушительный и статью, и годами. Ливия пребывала на шестом месяце беременности. Однако прозорливый Октавиан рассмотрел в этой особе родственную душу, и никакие преграды не могли воспрепятствовать его внезапной страсти. Он повелел Клавдию Нерону развестись с женою, и бывший сподручный Гая Цезаря, потом его ярый обвинитель, далее соратник Марка Антония, а затем и самого Октавиана, безропотно подчинился. В лице Ливии принцепс получил истинную императрицу, ставшую эталоном царицы на все времена. Его новая, третья по счету жена, смело выхваченная из огня чужого ложа, обсуждала с ним государственные дела, давала здравые советы. Она разделила с ним власть, однако столь гармонично, что это произошло в интересах единенья. Но вот разделить любовь с необычным человеком Ливия так и не смогла.

Ее первый муж Клавдий Нерон имел взрывной темперамент и не знал удержу в излиянии страстей. Вспышки его любви доходили до ярости. Он был слишком агрессивен для юной девы, и она в то время не нашла в себе сил полюбить его по-настоящему. Похотливый же, но расчетливый даже в страстях Октавиан не мог достичь той планки в силе оргии, которую ей установила юность. Он вполне удовлетворял ее тело, но память о дикой ярости объятий Нерона заставляла тосковать душу. Клавдий соответствовал ее природе, но по складу ума и ввиду зрелости возраста остался ей чужим человеком. Октавиан, напротив, был ей близок и понятен как брат, между ними было всего четыре — пять лет возрастной разницы. В первом случае мужчина слишком возвышался над нею, а во втором — находился на одном уровне. Если бы не ранний опыт, возможно, муж-друг показался бы ей идеалом, но извращенная преждевременной, чуть ли не насильственной страстью душа требовала чего-то запредельного и одновременно боялась этого. Ливия была слишком горда, чтобы искать утех на стороне, да и не испытывала особой тяги к другим мужчинам, полагая, будто ей довелось познать двух виднейших в своем роде представителей этого пола. В итоге Ливия утратила надежду реализовать свою требова-тельную натуру в любви к мужчине и обратила интерес в иную область.

Природные силы любви преобразовались в ее ненасытной душе в жгучую желчь властолюбия. Как болезнь печени окрашивает все тело в желтый цвет, так и одержимость господством придавала специфическую окраску всем поступкам Ливии, а заодно меняла ее облик: искажала улыбку, грозно блистала из глаз, тормозила мимику, придавала резкость движеньям. Эта женщина сделалась жрицей демона власти, отдалась ему всецело, как любимейшему мужу. В какой-то степени она была подобием самого тогдашнего Рима.

И вот теперь она стала вдовой, а значит, владычицей! Однако женщина как существо, призванное рождать людей, живет чужою жизнью. Величие Ливии — в скипетре ее сына. Его трон вознесет ее над Римом, провинциями и всем человечеством!

Вот какие чувства мерцали на дне ее глаз и пугали Тиберия зловещей отчужденностью. Она неистово любила сына, но любила для себя, а не для него. Ее любовь была тиранией. Однажды родив младенца, она словно продолжала рождать его потом день за днем, год за годом, чтобы в конце концов произвести на свет властелина, законченного римского монарха. Преступное желание для римской цивилизации, в которой слово "царь" до тех пор являлось худшим проклятьем и тягчайшим обвинением!

— Мужайся, мой дорогой Тиберий, свершилась та беда, предчувствие которой столь долго угнетало нас, — произнесла Ливия.

Тиберий молчал, борясь с эмоциями. Присутствующие — а здесь находились некоторые приближенные ко двору сенаторы, но в основном были рабы и привилегированный обслуживающий персонал из вольноотпущенников — затаились и исподлобья следили за матроной. Предвидя кончину Августа, Ливия оцепила дом в Ноле, где мужа застала болезнь, надежной охраной, допустив внутрь только самых преданных и послушных ее воле лиц.

— Мой возлюбленный супруг, твой выдающийся отец, увы, скончался… И боги смертны, если им приходится жить среди людей, — продолжала Ливия, делая паузы после каждой фразы. — Я преклоняюсь пред глубиною твоей скорби, но призываю тебя подумать о народе римском. Ведь вместе с тобою осиротел весь Рим! Наш божественный Цезарь Август был отцом всех римлян. Подобно Атланту, державшему небесный свод, он нес на своих плечах остов государства. Ты, Тиберий, должен превозмочь собственные страдания, дабы принять на себя великую ношу забот о Римском государстве, ибо ты — Его сын!

— Тиберий Юлий Цезарь должен отдохнуть после дальней дороги и уединиться со своим горем, чтобы собраться с силами, — произнесла Ливия официальным тоном, поведя взглядом по головам окружающих. — Пойдем, мой Тиберий, простишься с отцом. А ты, Биант, от моего имени вели магистратам Нолы еще раз объявить народу, что Август выздоравливает и в настоящее время ведет беседу с сыном о неотложных государственных делах.

Ропот пробежал по залу, но сразу был усмирен строгой матроной.

— Да, мы должны поддерживать иллюзию благополучия, пока не примем всех мер по пресечению возможных беспорядков, — твердо сказала она. — Не забывайте, этот час определяет судьбу всей цивилизации, помните также, что нас окружают толпы свирепых варваров, для которых магическое имя Августа могущественнее легионов.

В сопровождении всего лишь двух рабов престарелые мать и сын двинулись в глубь дворца. Пройдя несколько комнат, они оказались перед ложем почившего монарха, охраняемого безмолвными, окаменевшими в недвижности стражниками.

Август немного не дожил до семидесятишестилетнего возраста, и облик его теперь соответствовал долгой многотрудной жизни. Накануне, прощаясь с друзьями, он спросил, хорошо ли, по их мнению, ему удалось сыграть комедию жизни, и процитировал греческий стих: Коль хорошо сыграли мы, похлопайте И проводите добрым нас напутствием.

Смерть ему выпала легкая, поэтому изможденное тяготами жизни лицо в смерти обрело умиротворенное выражение. Это состояние удовлетворения человека, выполнившего свою миссию на земле, схваченное и зафиксированное смертным мгновеньем, стало предметом размышлений Тиберия. Угадав, как обычно, его мысль, Ливия пояснила:

— Я поправила и подвязала отвисшую челюсть, поэтому теперь его вид приличествует божественному статусу — не стыдно показать толпе.

Отдав долг смерти, мать и сын обратились к насущным делам, для чего уединились в спальне Ливии.

Тиберий много раз представлял себя в сегодняшнем положении и готовился к этому моменту. Однако, воочию узрев могущество смерти, только что повергшей во прах великую личность, в силе своего духа и интеллекта казавшуюся несокрушимой, он был подавлен. Однако его шок не вызвал сочувствия Ливии.

— Нельзя медлить, мой Тиберий, нужно действовать, — жестко призвала она.

Эта суровость испугала Тиберия коварною догадкой.

— Надеюсь, все свершилось волею богов? — настороженно спросил он.

— Конечно, — чуть скривив губы в движении, которое у другой женщины читалось бы как улыбка, произнесла матрона.

— Впрочем, как ты знаешь, боги воплощают свои замыслы через деяния людей, — добавила она после паузы, словно дразня его.

Лицо Тиберия исказилось гримасой брезгливости.

— Ты слишком мрачно мыслишь, я говорю о другом, — насмешливо пояснила Ливия. — Я напоминаю тебе, что ты принадлежишь к числу избранников богов. Ты — проводник небесной воли и вершитель судеб земных. Взойди на вершину, определенную тебе бессмертными, и ты узреешь тысячи тысяч людей, подвластных твоему разумению. Они ждут тебя, яви им свой царственный лик! Забудь о прошлом, думай о будущем!

— Мне почти пятьдесят шесть лет, — мрачно заметил Тиберий. — Для себя мне уже ничего не нужно.

— А мне нужно!

— Моя жизнь позади.

— Нет, только теперь мы начинаем жить! Но, впрочем, наша жизнь может очень быстро оборваться… Монарший трон высок: с него хорошо повелевать, но больно падать.

Она заглянула ему в глаза, и он будто хлебнул ледяного рассола после хмеля.

— Германик имеет под началом восемь легионов. Солдаты любят его и сделают для него все, — жестко констатировала Ливия.

— Он мой сын, — заметил Тиберий.

— Да, по требованию Августа ты усыновил племянника, своего главного соперника, но ты же понимаешь…

— Понимаю. Власть родства не признает.

— Вот именно. Мы должны лишить Германика инициативы. А это возможно только в том случае, если мы все чисто обстряпаем здесь, в Риме. Коли столица не даст повода, провинция не восстанет. На наше счастье Германик — слишком порядочный человек.

— А для того, чтобы обеспечить единодушие Рима, — продолжала она, — мы должны лишить оппозицию и всех проходимцев, охочих до перемен, знамени. Смуте нужно звонкое имя. Агриппа Постум — кровный внук Августа — вот кто может стать яблоком раздора. Ты, конечно, знаешь, какой ценой мне удалось сорвать его примирение с Августом. Это повлекло ряд самоубийств видных лиц, но все же Агриппа остался в опале. Однако толпа любит возвышать изгнанников. Мы должны избавиться от него немедленно. Начальник его охраны — мой человек, по крайней мере, теперь, после смерти принцепса.

Тиберий тяжело задумался.

— Август бывал жесток, когда этого требовала государственная необходимость, — заговорил он наконец, — но он никогда не расправлялся с родственниками.

— Конечно, за него это делала судьба! — самодовольно заметила Ливия, и ее глаза расширились от избытка эмоций. — Но пусть плебс думает, что напоследок он изменил своему правилу.

Сверкнувшая мысль, способная облегчить избавление от ответственности за преступление, так возбудила Тиберия, что он даже забыл испугаться циничной откровенности матери.

— Правильно! — воскликнул он. — Дадим понять сенату и народу, будто так распорядился сам принцепс.

Мать внимательно посмотрела ему в глаза, оценивая степень его готовности к действиям, слегка пожевала нижнюю губу и вынула из складок траурной столы маленький свиток.

— На, подписывай и ставь свою печать.

— Почему я?! — инстинктивно устрашился Тиберий.

В данной ситуации его поразила не столько необходимость подписывать смертный приговор, сколько расчетливая предусмотрительность Ливии.

— Потому, что ты теперь царь, — четко произнося слова, пояснила матрона.

— Не надо говорить вслух таких слов, мы в Риме!

— Теперь это уже не Рим, а болото. Сначала Гай Цезарь, а потом Октавиан с Антонием уничтожили всех мало-мальски толковых людей, осталась только мразь.

— Ты заговорила как республиканка.

— Нет, упаси Юнона, я просто хочу тебе напомнить, кто нас окружает. Каков народ, такова должна быть и власть. Не с кем тут церемониться.

— И все же, дурной знак — начинать правление с такого поступка.

— Мой Тиберий, ты же полководец и знаешь, что, прежде чем идти в наступление, необходимо укрепить тыл.

Тиберий еще помедлил.

— Отвернись, — попросил он.

Ливия не отвернулась, но подняла взор и посмотрела над его головой. Тиберий оформил свиток, и Ливия тут же вышла с ним в соседний зал.

Нарождающегося римского монарха обступила тишина, которая могла бы послужить хорошим фоном для размышлений. Однако он никак не мог обрести деловой настрой. Мыслям было тесно в голове, переполненной эмоциями. Им овладели воспоминания, одно тягостнее другого. Много завидного произошло в его жизни, но над ним всегда довлел вот этот, сегодняшний день, непрестанное ожидание которого окрашивало все события в особые тона. Каких бы успехов он ни достигал, каких бы побед ни одерживал, трон Августа все равно заслонял от него солнце. Гигантская гора возвышалась над ним, манила его извилистой тропой к сияющей вершине и угнетала недоступностью. Дети природы могли просто резвиться у ее подножия, радуясь жизни, но он изначально был болен этой высотой, и его болезнь постоянно усугубляли нашептывания матери и витиеватые изречения астролога Фрасилла.

Когда-то этот Фрасилл довел Тиберия до отчаяния. Будучи унижен судьбою, римлянин посчитал себя обманутым пророчествами коварного халдея, которые всю жизнь терзали его запретною надеждой, а тогда выглядели будто бы совсем пустыми. В гневе Тиберий устроил астрологу поистине царскую проверку. Прогуливаясь с ним по живописной холмистой местности, он надумал столкнуть обманщика с обрыва, но прежде поинтересовался, каким видится халдею собственное будущее. Вглядевшись во мрак глаз Тиберия, Фрасилл замахал руками и запричитал о грозящей ему опасности. Надменный римлянин посчитал, что грек узрел свою судьбу в звездах, и сохранил ему жизнь. Произошло это на Родосе, некогда самом любимом острове Тиберия, который, однако, принес ему самые грубые унижения.

Незадолго перед тем Тиберий стал второй после Августа фигурой в Римском государстве. Он был лучшим во всем земном круге полководцем, проницательным политиком и, наконец, пасынком принцепса. Но судьба устроила ему западню. Август не имел сыновей, однако усыновил своих внуков от дочери Юлии. Когда те были еще подростками, он уже выговорил у сенаторов право на их досрочное консульство в ближайшем будущем. Все значение и все таланты Тиберия разом из достоинств превратились в недостатки. Римляне еще не привыкли к монархии, и им было странно видеть предпочтение, отдаваемое Августом несмышленым юнцам, а не умудренному опытом и увенчанному лаврами великих побед государственному мужу. Это означало, что Тиберий стоял на пути императорских сынков-внуков к счастливому восхождению на вершину. Тогда полный сил и амбиций Тиберий сказался больным и уставшим от дел. Он попросил отпустить его куда-нибудь подальше, где он мог бы обрести покой на лоне природы. Ливия была в гневе, Август не менее эффектно демонстрировал несогласие с тем, чтобы мудрейший муж лишил государство своего попечения. Он даже произнес в сенате плаксивую речь, сетуя на неуступчивость Тиберия, вразрез его просьбам оставляющего его, принцепса, наедине с множеством проблем.

Родос Тиберий присмотрел давно, еще тогда, когда останавливался там на пути из далекой Армении, возвращаясь из победоносного похода. Однако этот земной рай оказался населенным не только говорливыми птицами и пугливым зверьем, но и людьми.

Тиберий родился в эпоху жесточайшего кризиса античной цивилизации, когда Римская республика билась в предсмертных конвульсиях, когда в гражданских войнах гибли лучшие люди и торжествовали худшие, а основная масса прибегала к моральной мимикрии, чтобы истребить в себе все человеческое и приладиться к оголтелому индивидуализму победителей. Менялось общество, а вместе с ним изменялись и люди, как животные — на изолированных островах, только в социальном плане, а не физиологически. Поэтому у Тиберия не было оснований любить и уважать сограждан. Он знал о благородстве лишь понаслышке, из древних сказаний, да еще по приглушенному рокоту внутреннего голоса, свидетельствующему о былых подвигах гордых Клавдиев, запечатлевшихся в его генетической памяти. Однако там, на Родосе, низость современников предстала в такой омерзительной наготе, что видавший виды Тиберий погрузился в трясину человеческой подлости гораздо глубже, чем мог предполагать ранее.

Вначале благодатный остров показался ему просторнее всего остального римского мира, в котором ему повсюду грозили змеиные жала дворцовых интриг. Здесь он как частный человек, без охраны и своры подхалимов, прогуливался по живописному побережью и с наслаждением вдыхал воздух свободы своего добровольного заточения. Ум он занимал беседами с местными греками и участием в семинарах философских школ. Однако ему не всегда удавалась светлая жизнь простого человека, в одних случаях потому, что к этому не были готовы окружающие, в других — он сам оказывался неспособным переварить плоды собственного демократизма. Так, однажды он обмолвился местным властям о желании почтить своим вниманием всех больных жителей города, а наутро с удивлением обнаружил, что ближайший портик превращен в гигантский лазарет, куда собрали несчастных со всей округи, дабы представить их могущественному римлянину. Тиберий смутился такому конфузу, когда его доброе побуждение обернулось неприятностями для тех, о ком он хотел позаботиться. Он терпеливо обошел всех больных, у каждого попросил прощения за беспокойство и с каждым поговорил о его проблемах. Тиберий всегда проявлял сочувствие к больным и раненым, и во время его бесчисленных военных походов пострадавшие в битвах обязательно были окружены вниманием полководца. А в другой раз во время спора на философские темы какой-то грек, забывший этику мудрецов, осыпал римлянина площадной бранью. Это нанесло мучительную рану гордости достойного представителя патрицианского рода Клавдиев. Он привлек обидчика к суду и упек его в темницу.

Подобные недоразумения показывали, что окружающие не были способны понимать его добрые намерения. Однако это не являлось для него неожиданностью. Но, когда Тиберий, убедившись, что фамильные отпрыски Августа набрали силу, попросил принцепса позволить ему возвратиться в столицу и получил отказ, моральный цвет людей резко потемнел. Сначала Тиберия стали сторониться, как чумного больного, затем начали презирать и высмеивать, а потом взялись угрожать его жизни. Многие полагали, что на травле опального колосса им удастся заработать политические очки. О нем распускали слухи, будто он рассылает по всему свету центурионов с бунтарскими призывами к знатным людям. В некоторых городах усердные власти разрушали его статуи и другие памятники побед. На пирушках осмелевшие во хмелю сенаторы били себя в грудь на радость потомкам Августа и клялись поехать на Родос за головою ссыльного негодяя, смеющего до сих пор оставаться в живых. Узнав о распространяемых о нем слухах, Тиберий написал Августу, чтобы тот приставил к нему наблюдателей, которые следили бы за каждым его шагом, прислушивались к каждому слову, читали письма, заглядывали бы в рот во время сна в надежде извлечь застрявшее там дурное слово. Реакции, конечно же, не последовало. Никого не интересовало, что на самом деле говорил и думал Тиберий, было важно, какие слова и мысли хотел бы услышать от него Август и его родственники в свете своих планов. Видимо, принцепс серьезно негодовал на пасынка за то, что тот упредил его ненависть и загодя укрылся от монаршего гнева на далеком острове. А тем временем провинившийся подвигами и талантами на службе Отечеству изгнанник переселился с густонаселенного побережья в глубь острова. Однако и там его преследовала и находила людская ненависть.

Так он провел еще два года, сам удивляясь собственной живучести. А потом на крышу его дома сел орел, птица крайне редкая в тех местах. У римлян было широко распространено гадание по полету и поведению птиц, и они оказывались весьма суеверными всякий раз, когда пернатые посланники небес своими виражами льстили их тщеславию. Все эти два года Тиберий просил своих друзей о заступничестве перед Августом, но больше прочих старалась, естественно, мать. Ливия использовала все женские средства, неженский ум и дьявольскую волю, чтобы должным образом воздействовать на мужа. И вот теперь массивная птица, спустившись с заоблачных высот на чашу весов Фортуны, наконец-то покачнула эти весы в пользу Тиберия. Старший внук Августа и по усыновлению его сын Гай поссорился со своим другом Марком Лоллием, который более других науськивал его против опального отчима, и в пику ему простил Тиберия. С согласия милостивого Гая Август сообщил Тиберию, что отныне его достоинства, авторитет и значение более не являются преступлением, если только он не посмеет пустить их в ход. Тогда, спустя более семи лет ссылки, Тиберий возвратился в Рим, но и там еще три года оставался фактическим изгнанником, поскольку строгий принцепс не допустил его к государственным делам. Тиберий даже переселился из центра города в тихое место.

Однако те времена прошли, осев на дно его души едкой желчью обид и унижений. Орел, некогда пометивший крышу родосского убежища Тиберия, теперь расправил могучие крылья и воспарил в вышину, увлекая его за собою в головокружительный полет. Все те, кто некогда клеветал на него, кто оскорблял, ненавидел, низко льстил или грубо угрожал, с этого дня становились его подданными. Жестокая своенравная безумная толпа была в его власти.

Тиберий неприятно поежился, но тут вошла Ливия, своим появлением избавившая его от мучительного осмысления соотношения прошлого и настоящего, вновь выручившая сына, как то случалось не раз прежде.

— Дело сделано. Я передала твой приказ Саллюстию Криспу, он отдаст его трибуну, надзирающему за Агриппой, а тот поручит исполнение центуриону, — бодро объявила Ливия.

Тиберия укололо словосочетание "твой приказ", но он промолчал, понимая, что отныне надо привыкать отвечать за все происходящее в государстве: за хорошее и дурное, за свои дела и за поступки подданных, за действия друзей и даже — врагов.

— В таких вопросах нужно, чтобы цепочка была как можно длиннее, а след — как можно извилистее, — деловито продолжала Ливия.

— Саллюстий — человек надежный, — отозвался Тиберий. — Надо подумать, кому еще мы можем довериться. Промедление опасно. Власть — особа женского рода, ею нужно овладевать решительно и быстро, иначе она уйдет к другому.

— Великолепно сказано, сын мой, но само намерение действовать еще лучше. Пока жив ссыльный внук Августа, мы не можем открыться толпе, но должны хорошенько подготовиться к тому моменту, когда ты останешься единственным наследником государственного империя.

— До сей поры империй по наследству не передавался, — задумчиво изрек Тиберий. — Я не могу сам захватить его.

— Что такое ты лепечешь?

— Власть я должен получить от живого сената, а не от мертвого Августа. И пусть ее одобрит народ. Мы должны показать всем, что не столько Рим нужен Тиберию, сколько Тиберий нужен Риму. Пусть меня попросят управлять государством, и тогда я, может быть, соизволю согласиться. Но соглашусь я не взять власть над народом, а отдать себя народу, отдать свой опыт, полководческий талант, умение разгадывать людей…

— Твои коварство, надменность, мстительность, — продолжила за него Ливия, частенько с помощью едких сарказмов бравшая верх над разумом сына. — Ты слишком тонок в своих политических изысках, мой Тиберий, а народ слеп; он тебя, такого тонкого, не увидит, не поймет. Его нужно оглушать громкими лозунгами, да пустыми и оттого звонкими обещаньями.

— Женщина все примитивизирует, ей ведомы лишь крайности. Жизнь сложнее. Цель у нас общая, но разреши мне двигаться к ней собственной поступью.

Зрачки Ливии сузились, как у голодной тигрицы, боящейся, однако, покинуть свою засаду. Она навсегда запомнила эту обиду.

— Рим не терпит рабства монархии, но уже не в состоянии совладать со свободой республики. Он ненавидит царей, но привык к Августу, — продолжал свои рассуждения Тиберий. — Пусть я не хуже Августа, но я другой. Он приручил римлян к себе долгой дрессировкой, используя при этом кнут и пряник, меч и проскрипции, стишки Вергилия, собственное изображение на монетах, мрамор парадных фасадов столичных дворцов. Но теперь хозяин умер, и в клетку к зубастому хищнику входит другой… Тут важно не делать резких движений.

— Я думаю, что сейчас даже труп в соседней комнате заерзал на смертном одре от нетерпения. К чему ты клонишь? К чему эти бесконечные рулады? Может быть, ты решил оставить трон Германику и податься в трубадуры, дабы воспевать его подвиги?

— Успокойся, трон будет нашим, но он должен сиять в глазах народа солнцем в вышине, а не мерцать факелом в тюремном мраке, а для сенаторов моя власть пусть явится избавлением от трудов, а не ущемлением их прав.

— Безродный Сей Страбон для нас сейчас важнее всего твоего гнилого сената! — зло перебила Ливия. — А несколько тысяч его головорезов в окрестностях города значат гораздо больше многомиллионной толпы безмозглой черни!

— Да, префект преторианцев — нужная фигура, — согласился Тиберий. — Однако он наш по самой своей природе: республике преторианцы не требуются, а простой всадник — не указ сенаторам. Только, опираясь на трон и в свою очередь подпирая его мечами своих гвардейцев, он может быть значимым лицом в государстве.

— Так пошлем к Сею.

— Нет, пусть к нему обратятся консулы.

— Ты фантазер!

— Сегодняшние консулы — ничтожные люди, и это хорошо, но они — лицо, точнее вывеска государства. Мы будем управлять ими, а они сенатом. Пусть плебс ощущает себя в рамках республиканской традиции. Я выйду к римлянам из недр республики, а не свалюсь им на головы сверху. И давай же обсудим, кого еще из совета принцепса, помимо консулов, мы уже сейчас можем привлечь к делу, чтобы они расчистили нам путь к цели.

— Ну, наконец-то, после долгих блужданий в дебрях старомодной риторики ты заговорил о деле, — произнесла примиряющим тоном Ливия.

Сообщники совещались весь остаток дня и большую часть ночи. К утру у них были готовы письма с секретными распоряжениями к видным сенаторам, а также к влиятельным вольноотпущенникам и клиентам Августа из числа той, как бы личной бюрократии принцепса, которой он в значительной мере подменял официальные республиканские институты управления. Тайно отправив эти послания, Ливия во всеуслышанье повторила даваемые ею ранее сведения о том, что принцепс будто бы выздоравливает. Одновременно к "выздоравливающему" принцепсу она под видом врачей пригласила специалистов по бальзамированию, так как телу усопшего предстояло еще постранствовать по миру, прежде чем обрести, наконец-то, покой.

Всеми делами заправляла Ливия, сам Тиберий в открытую пока ничего не предпринимал, якобы все еще оставаясь под фамильной властью отца — Августа. Однако он уже забрал себе стражу принцепса, его писцов и некоторых чиновников. Как император он отправил в войска и провинции послания с тем, чтобы упредить волнения, которые могли бы возникнуть, когда распространится весть о смерти принцепса.

Подпольное правление государством продолжалось еще некоторое время. Потом в Нолу прибыл центурион, убивший Агриппу Постума, и сообщил Тиберию об исполнении его приказа. Тогда Ливия явилась народу сияющей от счастья в траурном одеянии и объявила сразу о прискорбной кончине Августа и о том, что его сын и фактический соправитель последних лет Тиберий Юлий Цезарь принял на себя бремя государственной власти. В Ноле, а затем в Риме и по всей центральной Италии началась суета подготовки к помпезному погребению почившего столпа Отечества и одновременно — к торжествам по случаю восхождения на престол нового идола. Печаль и радость, слезы и смех смешались в единый липкий поток лицемерия.

В этой карусели показных чувств и демонстративных поступков затерялся след убийцы Агриппы. Центуриону, принесшему весть о кровавой расправе, Тиберий заявил, что он ничего на этот счет не приказывал.

— Но я же сам видел у трибуна свиток с твоей печатью, император, — изумился растерянный центурион.

— Я ничего не приказывал, — повторил Тиберий. — Доложишь обо всем сенату, пусть сенатская комиссия проведет следствие.

Конечно же, никаких докладов об этом деле в сенате никто не услышал, и ответственность за него негласно возложили на беззащитного покойника — Августа.

Убийство внука принцепса открыло дорогу к погребенью телу старца. С великодушного позволения Ливии и Тиберия декурионы, то есть члены городского совета Нолы, водрузили гроб с почетным прахом на плечи и возглавили шествие к столице. Процессия с самого начала была внушительной как обилием высоких лиц, несших на себе скорбные гримасы, так и богатством, чуть ли не роскошью траурных нарядов и атрибутов. Однако по пути следования колонна обрастала все новыми толпами страждущих. Простой люд, высыпающий из многочисленных придорожных селений, в своей наивности искренне предавался горю.

И впрямь, Август был фактическим правителем Рима более сорока лет. В глазах народа он являлся избавителем общества от междоусобиц, кровавых гражданских распрей, восстановителем государства, даровавшим истерзанным римлянам желанный мир, борцом за оздоровление нравов, охранителем границ от посягательств варваров. Все положительное в государстве усилиями современных поэтов, историков, скульпторов, архитекторов, риторов в общественном мнении было связано с фигурой Августа, мудрого правителя, власть которого якобы зиждилась только на его разуме и авторитете. Если же все доброе в обществе основывалось лишь на гениальности одного человека, то как жить людям после его смерти, как не рухнуть обветшалому римскому миру, державшемуся на одной единственной опоре? Простолюдинам казалось, что солнце сорвалось с небес и упало в этот гроб; сейчас они проводят его в последний путь и наступит ночь, непроницаемая мгла и холод поглотят их, и сгинет жизнь в бездне черного безвременья.

Римляне имели рациональный практичный ум, но в то же время были очень темпераментны. Они не расплескивали эмоции по мелочам, как представители некоторых малокультурных народов, чья невоспитанность наивно почитается за горячий темперамент, но уж если предавались страстям, то это был безудержный шквал. При виде траурной процессии, уносящей в Плутоново царство воплощение божественной формообразующей идеи их цивилизации, простые римляне глотали рыдания. Но стоило кому-то не сдержаться, всхлипнуть, проронить слезу на руку соседа, и эмоции волной проносились по толпе, нарастая как снежный ком. Женщины рвали на себе волосы и одежды, падали ниц, карабкались за гробом на коленях, мужчины в отчаянии наносили себе раны, давили друг друга в стремлении протиснуться ближе к центру событий. Толпа неистово страдала на все лады, и это грозило перерасти в масштабные беспорядки.

Наблюдая нездоровые страсти, Тиберий все более хмурился. Причем он сам не сознавал, чего в нем больше: опасений государственного мужа за массовый психоз подданных или недовольства, что, слишком горько сожалея о мертвом, люди унижают живого. Вот он, Тиберий, во всей своей красе, мудрый, проницательный, опытный явился толпе, а она, словно не видя его, такого выдающегося, убивается по чьим-то костям, которые вскоре сгорят и обратятся в тлен. В конце концов он остановил шествие и объявил, что летнее солнце пагубно воздействует на божественные останки, а потому процессии надлежит двигаться ночью. Настроение Ливии было иным. Ей нравилось находиться в центре внимания. Чрезмерная скорбь народа льстила ей, ведь она полагала себя важной составляющей того образа Августа, каковой ныне оплакивал народ. Почтенную матрону рассердило решение Тиберия и особенно ее возмутило то, что сын проявил самостоятельность, не испросил ее мнения. Однако, поскольку он сразу вслух объявил о смене порядка следования процессии, она не стала спорить на виду у публики, но припасла ссору на будущее.

С тех пор похоронное шествие скрывалось под покровом темноты. Днем тело принцепса прятали в общественных зданиях или даже — в виде почетного исключения из религиозных правил — в храмах встречавшихся на пути городов. Так, черной ночью в звездном мерцании факелов Тиберий и Ливия во главе змеившейся по италийским дорогам колонны скорбящего люда подкрадывались к Риму.

В городе Бовиллы честь носильщиков праха у декурионов муниципиев и колоний приняли столичные всадники — сословие, любимое Августом, которое он пытался противопоставить сенаторскому. Они и внесли его в Рим.

У храма Юлия Цезаря, обожествленного его преемниками во избежание толков о незаконности деятельности этого клана, Тиберий велел остановиться, дабы успокоить страсти столичного плебса традиционной похвальной речью усопшему. Из его выступления народ, как и полагалось, узнал о неисчислимых достоинствах покойника, о тяжести утраты, понесенной всем римским народом, а также о почтительности к приемному отцу и прочих достоинствах самого Тиберия. Такие речи уже давно стали у римлян трафаретными. Их разучивали в риторических школах, с них многие юноши начинали ораторскую карьеру. Однако Тиберий в свойственной ему тяге к витиеватости, насильственной образности и многозначности фраз излишне напустил тумана, что не понравилось народу. Глядя на этого оратора, данного им судьбою на место Августа, люди невольно проводили сравнение, которое Тиберий, конечно же, проигрывал, как проиграл бы его и любой другой из тогдашних римлян. Чутко улавливая недоброжелательство публики, Тиберий нервничал и оттого его речь становилась еще более расплывчатой.

Достигнув старого форума, процессия вновь остановилась. На площади и прилегающих холмах собралось особенно много различного люда. Обычай требовал, чтобы высокого человека почтили добрым словом и здесь, в сердце Рима. С неприязнью глядя на разношерстную толпу, кипящую эмоциями, как ему казалось, по далекому от нее поводу, Тиберий поручил выступление своему сыну Друзу. Для Друза происходящие события не были чем-то насущным. Ему еще нужно было дождаться смерти отца, Германика и, может быть, многих других конкурентов, чтобы, наконец-то, испытать такой стресс, какой теперь мучил Тиберия. Все это казалось почти нереальным, и помочь ему могло разве только счастливое стечение всевозможных несчастных случаев, каковые, например, способствовали возвеличиванию его отца, когда под пронзительным оком властолюбивой Ливии один за другим скончались все претенденты на трон из рода Августа. Поэтому Друз говорил перед народом спокойно, обстоятельно, в меру возвышенно, в меру буднично и своей речью примирил плебс с происходящим.

С форума всадники лучших фамилий принесли тело Августа в его дом и водрузили на постамент в вестибюле. Ливия стала давать распоряжения относительно похорон. А Тиберий созвал сенат. При этом он сослался на свою трибунскую власть, так как по республиканским законам заседания сената мог организовывать только магистрат, но никак не частный человек, сколь авторитетным он бы ни был. Таким образом Тиберий демонстрировал свой пиетет к официальному государственному укладу и будто бы ставил себя в ряд с прочими гражданами. Однако он уже дал пароль преторианским когортам и частным порядком надоумил консулов, как им надлежит служить Республике в сложившейся ситуации.

Идя в курию, Тиберий испытывал противоречивые чувства. Будучи человеком, от природы наделенным талантами, требовавшими реализации на общественном поприще, он естественным образом стремился верховодить людьми. Успехи в командовании войсками в многолетних войнах в Армении, Иллирии, на берегах Дуная и в Германии выработали в нем привычку повелевать. Уже в молодости он в своем воинском лагере короновал иноземных кандидатов на царство. Льстивое словоблудие прорицателей, коварные призывы окружающих и подзуживания матери распалили его властолюбие. Находясь долгие годы рядом с Августом, деля с ним государственные заботы, он примерял на себя тогу принцепса, и полагал, что она приходится ему в пору. Однако затянувшееся ожидание власти подорвало духовную основу его мечты, запачкало ее унижениями. Исходное стремление облагодетельствовать сограждан дарами своих талантов, свойственное человеческой природе, теперь было затушевано жаждой мести тем, кто его оскорблял, не понимал, преследовал и более всего — самой судьбе, истерзавшей душу десятилетиями тщетных надежд. Он был похож на влюбленного, который в опьянении страстью долгое время томился у порога спальни красавицы, манившей его откровенными призывами, но всякий раз пускавшей к себе других; предвкушая возвышенное наслаждение красотой, несчастный был вынужден лишь слушать звуки чужих любовных игр, рвущиеся из двери; и, когда, наконец, дошла очередь до него, он уже не мог испытывать ничего, кроме усталости, брезгливости к запачканной возлюбленной и отвращения к жизни. Тиберия более не привлекала власть, но и отказаться от нее он не мог, так как в этом случае и его самого, и близких ожидала бы насильственная смерть, а государство, по всей видимости, постиг бы новый виток гражданских войн, абсолютно бессмысленных в тогдашних условиях. В такой ситуации он с надеждой смотрел на сына.

Друз Юлий Цезарь был единственным сыном Тиберия от любимой жены Випсании Агриппины, с которой его впоследствии разлучил Август, чтобы женить на своей дочке Юлии. Сын унаследовал нрав отца, но лишь фрагментарно. Он обладал энергией и страстностью Тиберия, но без его воли, умения обуздывать или хотя бы скрывать чувства. Отец любил дружеское застолье, но вынужден был отказывать себе в радостях задушевного общения с окружающими, опасаясь зависти и коварства, господствовавших при дворе, сын же простодушно предавался утехам веселого времяпрепровождения. Тиберий пренебрегал кровавыми плебейскими зрелищами в цирках и на ристалищах, а Друз, не имея аристократической утонченности чувств, упивался созерцанием крови на арене. При поддержке отца он давно приобщился к политической и отчасти к военной деятельности. У него был опыт выступлений в сенате и столь успешный, что Август даже запретил ему и его двоюродному брату Германику официальные речи, так как сенаторы принимали их слова как исходящие от самого принцепса. В общем, Друз являлся заурядным продуктом своей среды и эпохи, но как обычный представитель римской знати он был способен на многое и вполне мог питать надежды отца на продолжение правящей династии.

Приблизившись вместе с Друзом к курии и взглянув на сенаторов, столпившихся у входа в зал заседаний, Тиберий понял, что терзавшие его противоречия не более тягостны и менее унизительны, чем страсти, обуревавшие нобилей. Кто-то из сенаторов подходил к нему для приветствия и выражения соболезнования, кто-то кивал издали, опасливо поглядывая на громадных германцев, составлявших императорскую охрану, которые грифами озирали высокое собрание в поисках добычи. В республиканскую эпоху появление в городе с оружием считалось тяжким преступлением, но теперь отчаянные головорезы грозно мерцают здесь отточенными лезвиями мечей, охраняя первого из сенаторов от остальных шести сотен. Правда, входя в курию, Тиберий оставил охрану за дверью.

Почтенные патриархи наперебой демонстрировали свою скорбь по упокоившемуся принцепсу, но старались делать это как можно оптимистичнее, дабы явить Тиберию пример верно подданничества. В Риме актерская профессия не была в почете, а для представителей высших сословий считалась и вовсе позорной, однако с утверждением монархии сенаторам пришлось освоить все тонкости лицедейства. И они достигли вершин мастерства, поскольку наградой им были не аплодисменты публики, а сама жизнь. В какой еще театральной пьесе, помимо сенатских заседаний, требовалось столь трагически ломать комедию! О, сенаторы, конечно же, были удручены кончиною Августа, но какое счастье им доставило появление в курии хмурого Тиберия! Чего в них больше: скорби или ликования? Всего с избытком — черпай властитель, сколько тебе надобно: в каждом из них хватит лицемерных страстей и для награды и для казни — повелевай же!

Как человек, наделенный истинными способностями, Тиберий чурался фальши. Лицемерие всегда претило ему, тем не менее, он был вынужден терпеть его повсеместно и, хуже того, должен был сам прибегать ко лжи, чтобы скрыть свои достоинства и добрые чувства. В том был парадокс времени, что ныне люди стыдились лучших проявлений человеческой натуры и старались упрятать все доброе на дно души, подальше от чужих глаз.

Республиканское общество оценивало граждан по их непосредственным качествам и одаряло уважением, почетом и славой. Качественные оценки всегда персональны, их нельзя присвоить или украсть постороннему, потому что сами качества не отделимы от личности. Доблесть может принадлежать только доблестному. Количественные же факторы престижа — деньги или собственность — проявляют полное безразличие к личности, нивелируют и в конечном итоге отрицают индивидуальность. Богатство с равным усердием служит любому, кто только изловчится его заполучить. Впрочем, здесь уместно задаться вопросом: кто кому служит? Смена системы оценок общества привела к изменению политической организации общества. Монархия же явилась антиподом исконного римского социума. Все, что было в людях великого и славного, здесь попиралось и преследовалось. Особенно рьяно искоренялись доблести в среде сенаторского сословия. Вот и усердствовали теперь эти умные, высокообразованные, некогда гордые люди в низкопоклонстве очередному претенденту на власть. Причем самые знатные и заслуженные государственные мужи чувствовали себя и самыми виноватыми перед будущим принцепсом, а потому яростнее всех прочих бичевали себя унизительным пресмыкательством.

Подобное зрелище было хорошо знакомо Тиберию, поскольку он не раз стоял на ораторском возвышении рядом с Августом. Однако сегодня трагикомедия человеческого унижения превратилась в совсем уж откровенный фарс. Это свидетельствовало о том, что Тиберия актеры в сенаторских тогах ценят ниже Августа, потому и позволяют себе столь безвкусно переигрывать. Но более всего возмутило Тиберия другое. При созерцании привычной картины он вдруг обнаружил в себе новые чувства. Глядя на того или иного сенатора, Тиберий невольно оценивал его как соперника. За маской лицемерия он стремился узреть оскал покушающегося на его трон узурпатора, за сладкими речами ему слышались угрозы. Все эти люди внезапно, в один миг, сделались его врагами. У Тиберия потемнело в глазах от осознания этого превращения, и он проникся презрением к себе за столь низменные переживания, но с еще большей энергией возненавидел сенаторов, потому что они заставили его испытывать постыдный страх.

Смотря в глаза расположенных напротив него людей, он читал в них ответную ненависть, нечаянно мерцающую в гримасах и ужимках подобострастной угодливости. Как и он, они ненавидели его не за какие-то личные пороки, а за собственное унижение. Выходило, что причиной страданий всех этих людей были не они сами, а некий злой демон, посеявший в их среде раздор.

Наступила пора открыть заседание и обратиться к собранию с речью. Однако Тиберий под впечатлением от постигшего его дурного наваждения потерял контроль над собою и не мог сосредоточиться. Тогда он вспомнил утро. "Не сутулься, мой Цезарь, сегодня твой самый лучший день, — сказала, похлопывая его по плечу, Ливия. — Иди и возвращайся с победой!" В самом деле, ныне ему предстоит сражение, пусть и политическое, а не военное, но оно так же решает вопросы господства и подчинения, жизни и смерти. А перед битвой непозволительно предаваться эмоциям. Чтобы победить врага, нужно прежде всего одолеть его в самом себе, перешагнуть через собственные чувства и страхи. Его мысленному взору предстал римский лагерь в Паннонии и неисчислимые толпы одурманенных призраком свободы варваров за его пределами. Он выводит легионы на жестокую сечу, и вскоре на гигантской равнине неистовствует вакханалия злобы, где правит пиршество смерть. Однако этот хаос является проявлением высшей организации, через которую реализовывалась его стратегическая идея, в конце концов приведшая римлян к победе. Так же обстоит дело и здесь. Тиберий все рассчитал, и оставалось лишь добросовестно исполнить задуманное. Причем сегодняшнее сражение, по его плану, должно было стать всего лишь разведкой боем.

Тиберий посадил рядом с собою консулов Секста Помпея и Секста Апулея и как трибун открыл заседание.

"Я позволил себе собрать вас здесь, отцы-сенаторы, — заговорил он, — для обсуждения одного-единственного, но необыкновенно важного вопроса. Казалось бы, это касается только меня, ибо я говорю об устройстве похорон моего отца, Гая Юлия Цезаря Августа, и об определении покойному меры посмертных почестей. Однако когда речь идет о человеке, который своим попечением облагодетельствовал весь народ римский, кто мыслил своим домом все наше государство, кто стал отцом целого Отечества, то я полагаю себя не в праве распоряжаться посмертной участью такой личности. Если гражданин вырос до государственного масштаба, то и его кончина является государственным вопросом".

Сенаторы привыкли к занудным речам Тиберия и автоматически подыгрывали его фразам жестами и мимикой. Они даже не пытались искать зерна смысла в этой рыхлой груде словес, приберегая силы для решающей схватки.

Вскоре оратор начал затягивать паузы, сбиваясь с ритма, тембр его голоса завибрировал, и аудитория, наконец, поняла, что его душат эмоции относительно обсуждаемого предмета. Тогда сенаторы принялись приглушенно вздыхать и всхлипывать. Тиберий сделал вид, будто поверил страданиям аудитории, и дальнейшим поведением призвал ее оказать ему ответное доверие.

Он потупился и вовсе замолчал, только нервно жевал нижнюю губу в духе привычек его матери.

Наконец срывающимся голосом он воскликнул: "Лучше бы мне не только голоса, а и жизни лишиться!" Тут он сгорбился и, закрыв покрасневшие глаза ладонью, сошел с ораторского возвышения.

— Пусть мой сын, пусть Друз Цезарь вместо меня произнесет эту речь. Ведь Цезарь Август был ему таким же заботливым и мудрым дедом, как мне отцом, — выдавил из себя, словно через силу, Тиберий после некоторой паузы.

С этими словами он вытолкнул вперед двадцатисемилетнего оболтуса, и тот резво подхватил прерванную речь. Друз был вполне готов к такому обороту событий, так как все было спланировано заранее. Тиберий не желал занижать свою персону трафаретными выступлениями, а вот Друзу лишний раз показаться сенату было полезно. Правда, Тиберий наметил три варианта передачи слова сыну, рассчитанных на различную обстановку в зале. Благодаря податливости Курии реализовался простейший из задуманных сценариев.

После того, как оратор на трибуне и зрители на скамьях слаженно исполнили высокопарную песнь скорби, началось самое интересное. Весталки передали хранившееся в их храме завещание принцепса. Тиберий добросовестно провел процедуру освидетельствования печатей. При этом он сделал реверанс высокому собранию, допустив в курию только лиц сенаторского сословия, остальные свидетели подтвердили свои печати в вестибюле.

"Так как жестокая судьба лишила меня моих сыновей Гая и Луция, пусть моим наследником в размере двух третей будет Тиберий Цезарь", — начал читать царский документ глашатай.

Эти слова больно резанули душу Тиберия, еще раз показав ему и всем прочим, сколь не любил его Август, усыновивший пасынка только под давлением обстоятельств и происков Ливии, что, впрочем, как многие полагали, было одним и тем же. Однако он ничуть не изменился в лице, по-прежнему выдерживая позу скорбящего прилежного сына. Сенаторы внутренне злорадствовали, но виду тоже не подали.

Оставшуюся треть наследства получала Ливия, причем Август посмертно проявил к жене отеческие чувства и удочерил ее. "Теперь Ливия стала сестрою собственного сына", — перешептывались сенаторы, прилежно сохраняя скучнейшую серьезность на лицах. Однако насмешки насмешками, а Ливия отныне должна была именоваться Юлией Августой.

Далее глашатай зачитал длинный перечень наследников второй и третьей очереди. В целом наследство, полученное Тиберием и Ливией, не превышало состояний, оставляемых другими богатыми римлянами. Зато гигантскую сумму Август передавал казне, народу и солдатам. Все граждане огромного государства в той или иной степени были облагодетельствованы почившим принцепсом.

К завещанию прикладывались еще три свитка. В первом содержались распоряжения относительно погребения, во втором — список деяний великого человека, а в третьем — подробный отчет о состоянии государства, в котором указывалось, сколько в той или иной провинции воинов, сколько денег в государственной казне и сколько — в императорской, перечислялись чиновники канцелярии принцепса, ведающие финансовыми вопросами. Все это еще раз показало сенаторам, сколь заботливым хозяином государства был Август, а заодно вновь заострило вопрос о том, каким же правителем будет Тиберий. Однако, что бы ни гадали на сей счет нобили и простые граждане, все сходились в одном: Август гениален, значит, Тиберий в любом случае будет хуже. И эта оценка довлела над собранием, форумом, где толпился плебс в ожидании вестей из курии, Римом, Италией и всем Средиземноморским миром.

После рассмотрения завещания принцепса Тиберий возвестил о последнем вопросе повестки — погребальных мероприятиях вдобавок к тем, которые определил себе сам Август, и почестях почившему. Сенаторы от массовки перешли к сольным номерам и принялись со всею возможной фантазией высказывать предложения во славу мертвого принцепса, но так, чтобы угодить живому. Тиберий, ссутулившись, сидел в своем кресле и исподлобья брезгливо посматривал на говоривших. Однако против воли его взгляд временами становился болезненно пристальным, он мучительно пытался проникнуть сквозь завесу словес в глубь души того или иного оратора, чтобы извлечь оттуда истину. И чем больше в чьих-то высказываниях было помпезности и лести, тем худшая подоплека виделась Тиберию, тем больнее в его мозгу зудело сомнение. Порой ему хотелось вызвать стоящую за дверью охрану, выхватить меч у одного из германцев и вонзить в грудь говорившему, чтобы вывернуть ему нутро и увидеть его черную кровь, разносящую по организму преступное намерение.

Тело принцепса должно проследовать через Триумфальные ворота — считали сенаторы — перед гробом надобно пронести статую победы, доски с текстом законов, установленных им при жизни, песнь плача должны исполнять дети лучших фамилий. Предлагалось учредить историческую эпоху под названием "Век Августа" и многое другое в таком роде. Когда воображение сенаторов оскудело, Тиберий вернул себе инициативу. Он сказал, что не стоит пытаться великое возвеличивать мелочным, не следует горный пик украшать дурашливыми статуэтками. Из всех предложенных почестей Тиберий с гордой скромностью выбрал наиболее пристойные. И тут же по залу пополз шепот: "Смотрите, он завидует славе Августа и хочет принизить авторитет отца Отечества". Тиберий не слышал этого, но уловил зловонный душок сплетни, загрязнивший и без того тяжкую моральную атмосферу Курии. Лицо его омрачилось. Это не осталось незамеченным; сенаторам почудилось, будто над их головами смыкается свод Мамертинской тюрьмы. Тогда, спасая положение, Валерий Мессала вдруг предложил, чтобы ежегодно приносилась присяга на верность Тиберию. Сенаторы, как дети, открыли рты, и даже у непроницаемого Тиберия округлились глаза и отвис подбородок. Отвечая на это безмолвное недоумение, Валерий пояснил, что из всего богатого наследия Августа Тиберий является самым главным даром государству, а потому почтение к нему будет лучшим прославлением почившего титана.

Тиберий понял, что столь дурное низкопоклонство компрометирует его, провоцирует сенаторов подозревать сговор. Это было тем более неприятно, что он действительно вступил в сговор с консулами и некоторыми аристократами. Бесшабашный Мессала не принадлежал к их числу, однако по неловкости как бы выдал реальную тайну.

— Ты нас немало удивил, дорогой Мессала, — с учтивой улыбкой на надменном лице заметил Тиберий. — Поясни же нам всем, в равной степени захваченным врасплох кавалерийским наскоком твоего остроумия: ты выступил с этим предложением по моей просьбе?

Сенаторы затаили дыханье в предвкушении расправы, совсем как простолюдины в цирке, когда меч "самнита" занесен над запутавшимся в собственной сети ретиарием. Сильнее землетрясений и наводнений они страшились гнева Тиберия, но их извращенные души более всего на свете жаждали спровоцировать предполагаемого тирана на вожделенный акт кровавого преступленья.

— Увы, Цезарь, — заявил Валерий, — сколь ни досадно мне вызвать твое нерасположение, должен все равно признаться, что я выступаю исключительно по собственному разумению. Более того, и впредь я намерен высказывать только те мысли, которые продиктованы мне моею совестью и понятиями о благе народа римского и сената, чем бы мне это ни грозило.

Сенаторы застонали от разочарования. Мессала оказался победителем, хуже того, он застолбил за собою самую оригинальную разновидность лести, позволяющую пресмыкаться перед правителем в позе гордой независимости. Тиберий невольно улыбнулся и сказал:

— Ну, если ты говорил по совести, то пусть это забавное предложение и останется на твоей совести.

На том спектакль для сенаторов завершился, и они отправились в свои дворцы, чтобы крепко выпить, обильно закусить и едко поострить в кругу друзей о злонамеренности нового тирана и низкопоклонстве деградировавших аристократов. Тиберий же вышел к народу и еще долго говорил об Августе и завтрашнем мероприятии, увещевая граждан не омрачать последний земной день великого государственного мужа беспорядками, аналогичными тем, какие потрясли город при сожжении прямо на форуме трупа Гая Цезаря.

Дома Тиберий обнаружил, что уже все слуги, друзья и льстецы с усердием величают матрону Юлией Августой и что она вообще осведомлена о всех перипетиях сенатского заседания. Сам Тиберий тоже мог именоваться Августом, однако предпочел остаться Тиберием Цезарем.

Похороны Августа стали первым общественным мероприятием Тиберия в роли правителя, и он постарался организовать все должным образом. По всему городу и, конечно же, на Марсовом поле, где происходило сожжение тела, были выставлены внушительные караулы преторианцев. Такие предосторожности вызвали насмешки пожилых людей, помнивших хаос и погромы во время похорон основателя династии Цезарей. Те римляне являлись детьми республики. В них был жив дух свободы, они сознавали свои общественные права и обязанности и активно боролись за социальную самореализацию, понимая, что, только отстояв за собою гражданский статус, могут сохранить себя как личности. Предосторожности властей против подобной бурной реакции сегодняшнего населения Рима выглядели смехотворно.

Гражданский и моральный уровень новых римлян продемонстрировал сенатор преторского ранга Нумерий Аттик. Он во всеуслышанье заявил, что видел, как из грязного пламени погребального костра вырвался светлый образ Августа и величаво воспарил в небеса. Когда его, уже на форуме, попросили подтвердить свое видение, он повторил историю с вознесением духа принцепса в мир богов и поклялся, что так все и было на самом деле. Это трогательное откровение верноподданного гражданина послужило консулам поводом, чтобы еще раз собрать сенат и выставить на обсуждение вопрос об обожествлении покойника, дабы задним числом узаконить его самовольное вознесение в сонм богов. А вечером того же дня глаза Нумерия вновь горели экспрессией, но уже совсем иного рода: вольноотпущенник великолепной интриганки Августы отсчитывал ему миллион сестерциев. Так и осталось неясным, заработал он миллион предприимчивостью или же послушанием.

Благополучно предав земле прах предшественника, Тиберий, наконец-то, мог вплотную подступить к делу всей своей жизни. Однако его деятельность по захвату власти состояла в создании видимости отказа от этого захвата, сгущении тумана неопределенности и всемерного нагнетания напряженности в обществе. Поэтому на заседании сената, созванном консулами по его тайному указу, государственные проблемы вновь обходились молчанием.

Разговоры шли о почившем принцепсе. Ввиду отсутствия реального смысла обсуждения этой темы, ей придавался мистический смысл. Многомудрые сенаторы усматривали божественный промысел в том, что Август умер в тот же день года, в который пятьдесят семь лет назад впервые получил консульские фасцы. Еще более важным для государства патриархи находили другое совпадение: оказалось, что Август изволил испустить дух в том же доме, где прежде скончался его отец. Между прочим, это совпадение из века в век реализовывалось в семьях бедных римлян, и никто не обращал на это внимания.

Тут на расчувствовавшихся сенаторов и свалилось предложение консулов об обожествлении Августа и соответственно о создании посвященных ему культа и храма. Конечно же, все были за почитание нового бога, тем более что многие надеялись получить титул фламинов Августа. Следом за первым консулы пробубнили занудными голосами и второе постановление, которым Тиберий объявлялся принцепсом сената. Размягченные умы сенаторов никак не отреагировали на это заявление. Сам Тиберий тоже проявил пассивность. Теперь он почему-то не стал допытываться у докладчиков, по его ли просьбе они выступили с этим предложением.

Хитрость Тиберия состояла в том, что оспорить консульское постановление не представлялось практической возможности. Звание первого сенатора являлось только почетным титулом, не несущим в себе юридической значимости. Оно свидетельствовало лишь об авторитете данного лица. Тиберий же в настоящее время, бесспорно, имел наибольший авторитет из всех римлян как благодаря своим заслугам, так и по опыту ведения государственных дел. И, поскольку значившийся первым в сенаторском списке Август покинул мир, документ нуждался в корректировке. Внесение на первое место имени Тиберия казалось формальным, всего лишь канцелярским актом. Но на самом деле все обстояло по-иному. Учтя печальный опыт тщеславного Гая Цезаря, Август в свое время отказался от формальных атрибутов монархии и добился единовластия в рамках республиканских форм правления путем изменения содержания ряда магистратур и почетных титулов. Именно свой авторитет он сделал главным нравственным обоснованием власти, а право первого сенатора предлагать и рекомендовать превратил в мягкий диктат. В свете этой трансформации звания принцепса сегодняшнее постановление консулов можно было рассматривать как возведение Тиберия на царский престол. Однако лицемерие форм, в которые был облечен сей факт, позволило примириться с ним всех присутствующих.

Так завершилось еще одно сенатское собрание, но политическая ситуация не стала прозрачнее. И знать, и плебс недоумевали, кто ими правит. Постановления издают магистраты и сенат, Тиберий отмалчивается, отнекивается либо углубляется в непроницаемую для мысли чащобу словес. Тем не менее, над всем и всеми незримо витает воля нового принцепса и направляет события в нужное ему русло. Однако далее государственная жизнь не могла продвигаться в клубах тумана неопределенности. Приближалось время магистратских выборов. Все последние десятилетия кандидатуры определял Август и любезно рекомендовал их сенату и комициям. Те же из учтивости всегда соглашались с мнением самого авторитетного гражданина. Причем Август был весьма тонок в политических изысках и порою проводил на государственные посты своих недругов, чем существенно подкреплял кредит доверия к себе. А как быть теперь? У высокопоставленных подхалимов возникло жгучее желание предложить в консулы самого Тиберия и его сына Друза. Но, увы, натура Тиберия была слишком сложна и темна для сенаторов, поэтому они опасались, что лобовая лесть не принесет желаемого результата. Но разве они могли выставить иных кандидатов? В такой ситуации необходимо было добиться, чтобы сам принцепс разверз царственные уста и изрек ключевые слова к разгадке предвыборного ребуса. Кроме того, из Иллирии просочились первые слухи о солдатских волнениях, и это также требовало немедленных и решительных действий властей.

В накале политических страстей сознание граждан созрело для очередного, теперь уже решающего сенатского заседания, и консулы вновь призвали патриархов в курию. Тиберий прибыл наравне со всеми и, как обычно, оставил за дверью своих грозных "церберов", но сел между консулами.

Первым выступал Секст Помпей. Однако Помпей отнюдь не был помпеянцем. Потомок виднейших республиканцев завел пространную речь о сложности и опасности для государства состояния безвластия, а в качестве спасительной меры в открытую предложил Тиберию как принцепсу принять управление на себя.

Что бы произошло с Фабиями, Фуриями, Сципионами, Эмилиями — столпами настоящего, республиканского Рима — если бы они услышали, как законный консул сетует на безвластие и в присутствии шестисот сенаторов предлагает империй частному лицу? Увы, сегодняшние римляне не сознавали саркастического парадокса ситуации и с полной серьезностью стали подпевать горе-консулу славословия в адрес Тиберия. Тот вначале отбивался от назойливых приставаний репликами с места.

— Вы даже не представляете себе, какое это чудовище — власть, — говорил он.

— Вот именно, мы не представляем, а ты нам как раз и покажешь.

В этой будто бы льстивой фразе Тиберию почудились насмешка и даже вызов. Он резко обернулся к говорившему и, пронизывая его взглядом, изменившимся голосом спросил:

— Показать тебе чудовище, Приск?

Несчастный старик схватился за сердце и упал навзничь. Писцы бросились на помощь и вынесли его из курии. Тиберий, будто бы провожая их, вышел следом за дверь и приказал начальнику стражи выяснить, а потом доложить, действительно ли у Приска обморок или он симулирует.

— Неужели диковинные рыбки на вилле этого отъявленного богача останутся сиротками? — зло сострил кто-то на галерке.

— А самым неприятным будет, если ты не успеешь отдать ему долг, — отозвался его сосед.

— Зато тебе станет легче блудить с его дочкой! — бросил третий.

Тиберий брезгливо скосился в ту сторону, откуда исходил этот шум и, нетерпеливо побарабанив пальцами по рукоятке кресла, встал, прошел на ораторское возвышение и заговорил:

— Государство наше, хвала богам и славным предкам, необъятно, силы же человеческие ограничены. Невозможно в одиночку управиться с таким хозяйством… — он сделал паузу и внимательно обозрел зал.

Фраза была провокационной, рассчитанной на выявление республиканских настроений в Курии. Сенаторы это поняли, особенно те, кто действительно имел республиканские идеалы. Однако школа лицедейства, пройденная в марионеточном сенате Августа, позволила им скрыть глубинные чаянья души. С остекленевшими глазами и приторными физиономиями, как у женщины, прячущей под юбкой любовника, сенаторы принялись петь гимн во славу мудрости Тиберия.

Принцепс помолчал, небрежно трогая взглядом эти угодливые лица. "Однако несколько лет назад, когда я томился на Родосе, вы были совсем иного мнения о моем уме", — хотел сказать он, но удержался и поспешил прикрыть даже мысленный след этой фразы на лице, надев на него такую же глупую маску, какая была у тех, кого он только что осудил за неискренность.

Проведя этот тест и убедившись, что сенаторы не смеют в открытую говорить о возвращении республиканских порядков, Тиберий начал выстилать себе дорогу к трону витиеватыми фразами.

— Только великому Августу была по силам эта грандиозная задача. Деля с ним его заботы, я на собственном опыте убедился, сколь тяжким бременем является власть.

— Если с задачей справился один, то ее одолеет и другой! — эхом отозвались слова Тиберия в зале. — Ты уже познал эти заботы, кому же как не тебе взвалить их на свои могучие плечи.

Тиберий примолк, как бы исчерпав доводы, а сенаторы задрожали от страха, что он в самом деле уступит их лживым уговорам и станет тираном. Но, благодаря таланту проницательности государственного мужа, Тиберий понял, что время притворства еще не минуло. Он велел принести и прочитать приложенную к завещанию Августа записку со справочными данными по состоянию государства. После того, как прозвучал длинный перечень провинций, легионов в них, флотилий, зависимых царств, статей налогов и расходов, принцепс воздел руки к потолку и вопросил послушную публику, мыслит ли она, чтобы с этой невообразимой массой дел управлялся один человек.

"А может быть, он и впрямь согласен потесниться на троне и приютить обиженную изгнанницу республику?" — воспряли просветленные сенаторы.

— Нет, — разочарованно ответил самому себе, а также всем оптимистам, Тиберий. — Эту задачу надобно разделить между несколькими достойными мужами.

Глаза сенаторов потухли, но они продолжали преданно таращить их на своего будущего мучителя. Наиболее подвижные тянули руки к изваяниям богов, взывали к изображению Августа и молили, молили Тиберия принять власть.

— Уступая вашим настоятельным просьбам, а также исходя из своего опыта и воли божественного Августа, который, назначая меня преемником, конечно же, имел в виду более значимое и ответственное наследство, чем хозяйство его дома, но более всего — ради сената и народа римского я, пожалуй, согласился бы принять на себя управление какой-либо частью государственных дел.

Тут к нему обратился Азиний Галл, сын знаменитого историка Азиния Поллиона:

— Прошу тебя, Цезарь, указать, какую именно часть государственных дел ты предпочел бы получить в свое ведение?

Тиберий недобро вздрогнул при первых звуках прозвучавшего голоса. От этого человека он не мог ожидать ничего хорошего. Из множества людей, которых он не любил, Азиний был для него самым неприятным. Именно Галл женился на Випсании Агриппине, после того как Август отобрал ее у Тиберия, и, казалось, он до сих пор злорадствует, полагая, что имеет особую власть над Тиберием, обладая его любимой женщиной. При всякой встрече с этим человеком Тиберий испытывал гадливое чувство, будто тот фамильярно шарит у него под тогой ниже пояса.

— Любую часть дел, которую мне поручит сенат, — по возможности спокойно отвечал Тиберий. — Я не откажусь ни от одной общественной обязанности, которая была бы мне по силам.

— Но все же назови, Цезарь, какую именно долю государства ты охотнее принял бы под крыло своего гения? — с тонкою улыбкой настаивал Галл.

Предложение выглядело весьма коварным. Сенаторы понадеялись, что принцепс угодил в собственную ловушку, и теперь его тиранию действительно удастся ограничить. Однако еще большую радость их измельчавшим душам доставляло затруднение, в котором оказался Тиберий. Они едва удерживали на лицах маску серьезности, наблюдая замешательство принцепса.

Однако Тиберий молчал вовсе не потому, что будто бы не нашелся, чем парировать каверзу. Его душу теснили нахлынувшие переживания. Ему вспомнилось, сколь любвеобильна при всей своей стыдливости Випсания, какими нежными ласками она благодарит мужчину за доставленное наслаждение. Вглядываясь в отталкивающую улыбку Азиния, являвшуюся смешением самодовольства, коварства и лести, Тиберий искал на его губах следы поцелуев Випсании. Ему казалось, будто они яркими звездочками горят на всем лоснящемся от жирного пота лице соперника, и у него сыпались искры из глаз.

За двадцать шесть лет разлуки с любимой женой Тиберию лишь однажды посчастливилось повстречать в городе Випсанию. И он проводил ее таким взором, полным любви и тоски, что Август тут же предпринял меры, чтобы она никогда не попадалась на глаза его зятю. Теперь ей было далеко за сорок, но Тиберий слышал от столичных повес, что приятностью черт лица и особыми брызжущими из нее, как фонтан, флюидами женственности она до сих пор зажигает взоры мужчин и отягчает их чресла вожделением, ее внимания домогаются двадцатилетние юнцы и семидесятилетние богачи, чьи деньги не позволяют им предаваться радостям спокойной старости и гонят на рискованные приключения. Лишь он один не имеет возможности вступить в это состязание… Может быть, теперь? Тиберий бросил быстрый взгляд на Азиния, и его передернуло от отвращения. Нет, он не унизится до того, чтобы следовать тропою, утрамбованной этим героем.

— Скромности не пристало выбирать или отклонять что-либо из того, от чего в целом мне было бы предпочтительно отказаться, — наконец произнес Тиберий через силу.

Между тем взгляд принцепса пробил броню самодовольства Азиния Галла, и тот едва не повторил кувырок Приска. Его прошиб озноб, мгновенно иссушивший пот, обычно покрывавший рыхлую кожу красного лица. Страх за эту самую, некачественную кожу заставил его правильно сориентироваться в ситуации и проделать блистательный дипломатический вираж.

— Своим вопросом я хотел показать, что невозможно разделить неделимое, — пояснил он. — Нельзя выделить в управление лишь часть государственных дел, ибо все в этом гигантском организме взаимосвязано. Только одна мысль гениального принцепса может пронизать собою все сферы общественной жизни и связать их воедино.

Любой, кто хотел бы возразить Азинию, мог бы привести в опровержение его заявления многовековой опыт Римской республики, но таких желающих не нашлось. Все облегченно, хотя и не без некоторого разочарования, выдохнули. Назревавший конфликт в очередной раз разрешился карикатурной лестью. Только Тиберий с очевидной досадой принял слова Галла, но лишь потому, что ему слишком нравилась его жена, а значит, не могло понравиться ничто другое в нем.

Чувствуя близость победы, Азиний Галл в очередной раз привел в пример Августа, отлично управлявшегося со всем государством, а далее рассыпал бисер похвал Тиберию за его былые успехи. Он долго перечислял его победы на восточных и северных рубежах государства, а также в политической жизни. Потерявшие терпение сенаторы вновь начали перешептываться, обмениваясь остротами, — единственным утешением в их рабской доле, оставленным им республиканской культурой.

— Пожалуй, он сейчас поблагодарит Цезаря за жену, — бросил соседу внушительный Луций Аррунций, однако тот сделал вид, будто у него зачесалось ухо, и закрылся от крамольной шутки пухлою ладошкой.

Когда Азиний завершил феерическую лесть и водрузил массивное тело обратно на скамью в зале, Тиберий сказал, что был чрезвычайно рад услышать добрые отзывы о своей деятельности, но мнения о существе дела не изменил.

— Успехи, о которых здесь говорилось, — заметил он, — были достигнуты благодаря тому, что я верно оценивал собственные силы и не брался за то, чего я не достоин. Легко говорить тем, кто не может поставить себя на мое место.

— Мне нелегко говорить, Цезарь, но я должен это делать ради блага Отечества, — вставая, зычным приятным голосом возвестил Луций Аррунций. — Ты достоин высшего, Тиберий Август.

Тиберий посмотрел на нового говоруна с неприязненным изумлением. Незадолго до смерти Август, обсуждая возможных кандидатов в принцепсы, сказал: "Марк Лепид достаточно одарен, но откажется, Азиний Галл алчет, но это ему не по плечу, а Луций Аррунций и Гней Пизон достойны этого и, если представится случай, дерзнут". И вот теперь Аррунций словно в издевку затевает речь как раз тогда, когда он, Тиберий, обронил фразу о том, что никто из них не мыслит себя на его месте.

— Извини, любезнейший Луций Аррунций, что перебиваю тебя, — остановил напористого оратора Тиберий, — но я хочу раз и навсегда договориться с вами, отцы-сенаторы, чтобы доставшееся мне в наследство имя Августа мы использовали только в обращении с иноземцами в качестве свидетельства достоинства римской власти. Здесь же, в курии, делать этого не следует, ибо мы все слишком привыкли мыслить под этим именем другого человека, и вытеснить его образ из наших сердец никому не удастся.

Аррунций был блистательным оратором, потому он, ничуть не смущаясь остановкой, успешно продолжил прерванную речь. Он говорил легко, пышно и остроумно, являя залу прекрасный образец яркого, но пустого риторства своей эпохи. По содержанию его выступление ничуть не отличалось от прочих, но привычные лесть и лицемерие в его устах окрашивались в приятные тона, а легкая подсветка тонкой иронии и вовсе сделала речь изящной и почти что интересной.

Чем большее любопытство к этому артистическому номеру проявлял зал, тем ревностнее прислушивался к происходящему Тиберий. Ему вдруг представилось, будто боги и впрямь поменяли их местами. Какими бы словами в такой ситуации он, Тиберий, восхвалял бы Аррунция? Он не мог вынести такой трансформации даже в воображении. Этот человек был сейчас ему враждебней Ганнибала. Каждое его слово казалось смертоносным кинжалом, в каждом намеке виделась чаша яда.

А между тем Аррунций звонко, по всем правилам риторики нахваливал принцепса, полагая, что сегодняшней речью он добыл себе безопасность при дворе на многие годы, если только судьба не предоставит ему случая вскарабкаться еще выше.

Тиберий, все сильнее раздражаясь, приходил в неистовство. Он уже готов был подозревать в злостном заговоре не только сенаторов, но и изваяния богов, он ревновал к мраморному Августу, беспристрастно взирающему на происходящее резными глазами без зрачков. "Коль хорошо сыграли мы, похлопайте и проводите добрым нас напутствием", — вспомнил Тиберий предсмертные слова своего предшественника, переданные ему Ливией. Да, он отыграл свой спектакль с великою славой на все времена. А для него, Тиберия, вся эта гнусная карусель только начинает раскручиваться. Зачем ему такие заботы на склоне лет? Однако демон власти уже схватил Тиберия за горло, и разум его помутился от недостатка свежего воздуха. Он не мыслил иного исхода, да ему никто и не позволил бы живым уйти из власти. Еще раз посмотрев вокруг, он убедился, что эти люди способны быть либо рабами, либо господами, равноправное же сотрудничество, свойственное гражданам республики, с ними невозможно.

А великолепный Аррунций продолжал заливаться соловьем, изысканными похвалами принцепсу выпрашивая себе монаршие милости на будущее. Метнув в него ненавидящий взгляд, Тиберий едва не вскричал, что он хочет, страстно желает, жаждет властвовать, чтобы повелевать такими вот пронырливыми пустозвонами. Именно их испорченность, лживость, жадность, коварство вынуждают его стремиться к трону.

Тиберию захотелось прервать словоизлияния ненавистного ему оратора, но он в очередной раз сделал над собою усилие и сдержался. Сенаторы старались потопить в море словес волю своего соперника в притязаниях на гегемонию в обществе, заставить его ошибиться, сорваться, совершить неблаговидный поступок, чтобы дискредитировать его и за счет этого попытаться устранить с пути. Но он почти того же самого добивался от сената. Здесь шла война измором. Он тоже намеревался словесными баталиями изнурить оппонентов, размягчить их упорство и принудить сдаться, дабы они добровольно повесили себе на шею ярмо. Многоречивые и будто бы бессодержательные споры были сильны подтекстом.

Напряжение этой борьбы трудно оценить стороннему наблюдателю. Через несколько десятилетий римские же историки назовут те события "постыдной комедией", но они будут принадлежать уже иной эпохе, и им невозможно будет понять, что там было больше драмы, нежели комедии.

Особенность ситуации заключалась в противоречии, состоящем в том, что власть принцепса являлась необходимостью, но не имела под собою никакой юридической основы. Тогда казалось, что Август приспособил республику исключительно под себя, и никто другой не способен повторить его путь.

Когда-то Юлий Цезарь попытался воцариться в Риме как обычный восточный деспот. Сначала он воспользовался социальной болезнью общества, чтобы путем демагогии, жонглирования демократическими лозунгами, получить войско, затем применил войско для выколачивания денег из ничем не повинных галлов, потом с помощью денег развратил сенат и, наконец, пошел войною на собственное Отечество. Уничтожив в кровавой бойне всех сколько-нибудь по-римски мыслящих римлян, он посчитал дорогу к трону расчищенной. Однако слишком глубоко укоренился республиканский дух в недрах этого народа. Подобно тому, как в стае некоторых видов рыбешек в ответственный момент наиболее крупные самки превращаются в самцов, так и среди приспешников Цезаря, оставленных им в живых по их ничтожеству, его тирания в конце концов пробудила римский характер. Ближайшие сподвижники диктатора изрешетили кинжалами того, кто пытался обратить в рабство все человечество. Причем они придали этому убийству вид чуть ли не религиозного акта очищения мира от скверны хамского индивидуализма.

Но, увы, воскресить исконный образ жизни, принесший римлянам успех на мировой арене, уже не представлялось возможным. Республика была вытеснена не только из государства, но и из экономической и повседневной жизни общества. Деньги — носители бациллы эгоизма — заразили римлян частнособственнической страстью, этим раком души, и люди утратили исконную человеческую способность с свободному сотрудничеству. В то время римляне, по наблюдению их историка, не могли ни выносить своих пороков, ни средств против них. Это неразрешимое противоречие привело к эпохе новых войн. За неимением свежих идей одна из противоборствующих сторон использовала прежний лозунг — возрождение республики; другая же — не смея вслух объявить о своих целях, прикрывалась патриархальной добропорядочностью в отношении погибшего Цезаря. Только исходя из сыновней любви к посмертно усыновившему его Цезарю Октавиан вел огромное войско на Рим и требовал себе консульство в обход законов. Только из чувства протеста против убийства Цезаря безмерно обогащенный им Антоний резал в битвах десятки тысяч соотечественников.

Лозунги лозунгами, но сильнее оказались легионы цезарианцев. Однако победители тоже не принадлежали себе. Их нес бурный поток событий, и им оставалось только лавировать в бесконечной борьбе за существование. Первым делом они сняли клеймо проклятья со своего предшественника. Правда, им не удалось добиться общественного осуждения тираноубийц. Получилось, что теперь одураченные римляне одновременно чтили и Цезаря, и тех, кто с ним расправился. Один был велик победами своих последователей, а другие — святостью идеалов. Тем не менее, оправдание, а потом и обожествление Цезаря послужили шаткими мостками цезарианцам через пропасть гражданских раздоров на пути к миру. Но мир оказался недолгим. Индивидуализм еще раз показал свой агрессивный нрав. Теперь всемирная грызня велась ради выяснения отношений между недавними друзьями Октавианом и Антонием. Простоватый разгульный малый Марк Антоний попал в рабство к собственной власти, и та слепила из него типичного тирана, такого, каким пытался стать Цезарь. Однако то, что в силу политической необходимости почиталось божественным в Цезаре, было без промедления осуждено Октавианом в Антонии. Таким образом, Октавиан выступил в этом противостоянии в качестве вождя римского государства, а Антоний оказался в роли какого-нибудь Антиоха, оттяпавшего у римлян половину страны. Грамотное идеологическое оформление кампании позволило Октавиану добиться перевеса, и после жесточайших битв на море и на суше Антоний был повержен. Однако главным итогом всех гражданских войн стало крайнее истощение государства, оскудение его материальных и людских ресурсов. Потоки крови и слез унесли с собою и римские идеалы. Рим уподобился инсультному больному, впавшему в прострацию от чрезмерного кровопускания. Протестный потенциал иссяк, мир стал неизбежным следствием произошедших событий, несмотря на то, что исходные противоречия так и остались неразрешенными.

Изворотливый Октавиан использовал такую ситуацию, чтобы примирить непримиримое. Он создал из государства некоего идеологического кентавра: в существующие республиканские формы им была втиснута монархия. Чтобы прикрыть обман, Октавиан привел в действие могучую силу искусства и пропаганды. Его друг Меценат взял на себя идеологическое управление литературой, живописью, подчинил государственной идее скульпторов и архитекторов. Под руководством и при материальной поддержке Мецената появились на свет эпические произведения о римской истории, единой и неделимой, якобы изначально ориентированной на превращение римской общины в мировую империю. Октавиан в этих сказаниях выступал в роли последователя легендарных героев Отечества, а его власть представлялась закономерным итогом неуклонного поступательного развития Республики. Идеологическим апогеем этого возвеличивания стало наделение его трудно переводимым, но, безусловно, почетнейшим именем — Август. Одновременно отстраивался сам город, В конце жизни Август говорил, что, получив Рим кирпичным, он оставляет его мраморным.

Октавиан Август поборол тщеславие, сгубившее некогда Цезаря. Он определил свою власть как влияние авторитета первого среди равных и выступал перед согражданами в качестве принцепса, то есть лидера сената. Однако уже без лишнего шума он взял себе титул императора, превратив почетное наименование победившего врага полководца, претендующего на триумф, в звание командующего войсками, а также присвоил себе права пожизненного народного трибуна, чтобы иметь возможность налагать вето на любые постановления официальных должностных лиц. Он ничего не приказывал, а лишь рекомендовал и советовал. Но благодаря его авторитету эти советы почитались согражданами как наимудрейшие. "Я бы возразил тебе, Цезарь, если бы это было возможно", — однажды бросил реплику кто-то из сенаторов. Впрочем, всерьез возражать принцепсу было просто некому. Все республиканцы погибли в гражданских войнах и в ходе свирепых репрессий. Сторонники Антония также были уничтожены. Сомнительных персон принцепс изгнал из состава сената при проведении чистки высшего сословия, в результате которой из тысячи человек в сенате осталось шестьсот.

Таким образом, Октавиан сохранил за государством видимость республики, но, благодаря концентрации в своих руках, так сказать, контрольного пакета республиканских магистратур и умелой, а подчас жестокой кадровой политике, превратил его в фактическую монархию. Однако его власть носила, казалось, персональный характер. Это было правление именно Августа, а не монарха вообще. Причем все хитроумное сцепление противоречий, созданное им из обломков погибшей республики и густо замешанное на пороках современного Рима, было обернуто блестящей мантией лицемерия, придающей эклектичному государственному порядку помпезный, оптимистичный вид.

Вот под этой мантией лицемерия и копошились сейчас Тиберий и сенаторы, пытаясь разобраться с замысловатыми узлами наследства Августа, но более всего страшась разорвать спасительный покров лжи и обнажить былые противоречия. Это сенатское заседание на самом деле решало те проблемы, которые прежде обязательно приводили к гражданским войнам и проскрипциям. Однако после благ Августова мира никто не желал погружаться в хаос междоусобицы, тем более что достойной цели для войны уже не существовало. Все сенаторы носили в душе ностальгические мечты о республике, но против воли сознавали обреченность на неудачу любых попыток возродить исконные порядки в нынешних условиях. Значит, война может служить лишь корыстным интересам отдельных персон. Позднее историк о подобной ситуации написал: "Решался вопрос не о том, быть ли римлянам в рабстве или нет, а о том — у кого". Естественно, что покупать тронное право для одного ценою страданий всех большинство сенаторов не желало. А отдельные личности, способные питать такие надежды, с неудовольствием обнаружили, что Тиберий фактически уже правит государством. Ему служат преторианцы, подчиняются префект по снабжению столицы продовольствием и другие городские службы. Он руководит чиновничьим аппаратом принцепса и располагает императорской казной. Тут только выявилось, что Август втихомолку уже создал параллельный республиканскому аппарат управления государством.

Но, при всем том, положение Тиберия не было прочным, так как он не имел законных прав ни на преторианцев, ни на аппарат принцепса. Более того, и сами властные структуры Августа не являлись легитимными, и могло случиться так, что Тиберия призвали бы к ответу не только за фактическую узурпацию власти, но и за последствия противоправной деятельности Августа. Вот почему ему было так необходимо обожествление умершего принцепса, вот что придало необыкновенную зоркость глазам Нумерия Аттика, обнаружившего воспаривший к небесам образ Августа.

Деклассировавшему за годы войн, репрессий и идеологического одурачивания плебсу были неведомы все эти тонкости. Но сенаторы отлично понимали двусмысленность положения и нового принцепса, и самого сената, и Римского государства вообще. Поэтому Тиберию необходимо было добиться с сенаторами некого "джентльменского" соглашения о сохранении сложившегося порядка. Для достижения этой цели он должен был продемонстрировать почтение к аристократии, но не выказать перед нею слабости. Следовало обнадежить сенаторов в плане сохранения существующих привилегий и даже перспективы расширения их полномочий и свобод. Но в то же время надлежало внушить им страх, показать, что он, Тиберий, достаточно силен, чтобы даже против их воли утвердить свое первенство.

Сенат, в свою очередь, должен был тонко лавировать, чтобы не спровоцировать тирана на кровавую расправу, но выторговать у него как можно больше прав, показав свою лояльность, убедить в целесообразности сотрудничества. Поэтому под прикрытием лести нобили норовили всячески урезать власть принцепса. Ситуация осложнялась еще и тем, что сенат не был единым органом, и каждый здесь, помимо магистральных целей своего сословия, старался решить еще и личные задачи. У кого-то они были мельче, у кого-то крупнее, а кое-кто готовил почву для будущих переворотов. В самом деле, почему бы не дерзнуть видным и истинно талантливым людям, ведь Тиберий все-таки — не Август? Он пробрался к власти происками Ливии, обольстившей, будучи еще замужем за Клавдием, влюбчивого Октавиана, а затем, как многие считали, уничтожившей всех его прямых потомков мужского пола — "матери опасной для государства и плохой мачехи для семьи Цезарей", — как сказал Тацит. Ну, и конечно же, сенаторы мечтали хотя бы на горизонте увидеть зарю возрождающейся республики. При Августе нормализовалась хозяйственная жизнь государства, почему бы теперь не взяться за восстановление и его политической системы. Многим все еще казалось, что принципат Августа — не новая эпоха, а лишь переходный, реставрационный этап на пути к обновленной республике. Причем последняя мысль не была чужда и самому Тиберию.

Между тем накал страстей в курии нарастал. И сенат, и принцепс давно провели разведку боем, затем показали фронты своих войск. Теперь день уже клонился к закату, наступал решающий час. Аррунций упивался собственным красноречием. Сегодня его речь была главным оружием сената. Он должен был вывести принцепса из равновесия, заставить его раскрыться, чтобы потом в открытой дискуссии принудить к капитуляции, либо к заключению перемирия на выгодных нобилям условиях. От его проницательности не укрылось нервозное состояние Тиберия в начале выступления. Он видел, как злобно стискивал зубы этот кукушонок из гнезда Августа, и внутренне торжествовал. Аррунций верил в могущество своего интеллекта и не сомневался, что раз уж он заставил принцепса слушать себя, то в дальнейшем сумеет заворожить его волшебной песнью и подчинить своей воле.

Когда же, наконец, Аррунций смолк и, продолжая оставаться на ораторском возвышении, упивался произведенным эффектом, Тиберий действительно присмирел. Он пребывал в глубокой задумчивости, постепенно сменявшейся в его облике озабоченностью и сомнением, но уже с проблесками некоего просветления. Черты лица Тиберия были красивы, но в нем отсутствовало обаяние. Необходимость скрывать мысли и чувства придала этому лицу вид отчужденной замкнутости, которую окружающие с подачи недоброжелателей считали надменностью. Теперь же маска нелюдимости спала с него, и даже циничным сенаторам Тиберий показался весьма приятным человеком, внушающим доверие. Если бы они знали, каких усилий стоило ему это лицедейство! Однако Тиберий в который раз совершил насилие над своей природой, желая внушить сенаторам обманчивую надежду.

— Благодарю тебя, Луций, — как можно дружелюбнее сказал он, но, фамильярно назвав Аррунция по одному только имени, едва не задохнулся от презрения к самому себе. — Ты заставил меня о многом задуматься…

Тиберий намеренно сделал паузу, и зал послушно наполнил возникшую тишину ободряющими репликами.

— Доколе же ты, Цезарь, будешь терпеть, что государство не имеет головы? — воскликнул Квинт Гатерий.

— Однако, если Цезарь не отменил своею трибунской властью постановления консулов о наделении его статусом принцепса, то, значит, нам стоит надеяться на удовлетворение наших коленопреклоненных просьб! — заметил Эмилий Скавр.

Раздались и другие голоса.

Тиберий мгновенно изменился в лице.

— Извини, Квинт, если я как сенатор возражу тебе, — обратился он к Гатерию в подчеркнуто вежливой форме, но угрожающим тоном, и далее начал говорить об умалении им величия сената и римского государства вообще. Высказывание Эмилия при этом он оставил без ответа, так как оно слишком явно уличало его в лицемерии.

Постепенно, от фразы к фразе нагнетая экспрессию, он обрушился на Гатерия, а по делу на весь сенат с гневной критикой, суть которой все более терялась в зыбких дюнах двусмысленностей.

Сенаторы, полагавшие, что спектакль закончен и начался торг, теперь опешили. Кто-то растерялся, кто-то устрашился, а некоторые взъершились и забыли об осторожности.

— Пусть он правит или пусть уходит! — воскликнул один смельчак.

— Иные медлят делать то, что обещали, а ты медлишь обещать то, что уже делаешь! — дерзко бросил другой.

Бунт нарастал, в зал выбрасывались самые противоречивые реплики.

Вдруг Тиберий усмехнулся и немигающим взглядом обвел сенатские ряды. Все разом замерли, словно узрели лик Медузы Горгоны, внезапно явившейся сюда из греческого мифа. Тиберий узнал все, что ему требовалось, и расстановка сил теперь для него была ясна. Он четко представлял, чего можно ожидать от этих людей всех вместе и чего — от каждого порознь.

— Мне все понятно, — вставая, объявил принцепс, но голосом облек свое заявление в такие тона, чтобы окружающим ничего не было понятно, и в холодном мраке неизвестности им бы чудились химеры.

Сенаторы сознавали лишь свой провал и чувствовали вину перед страшным непредсказуемым тираном, но не могли представить последствий происшедшего.

— По сути мы говорим об одном и том же, — продолжал Тиберий. — И вы, почтенные отцы-сенаторы, и я, ваш слуга, отмечаем сложность и многогранность задачи государственного управления.

Далее принцепс в своем стиле полчаса плел паутину словес, топчась на одном смысловом моменте, а когда сенаторы уже готовы были взмолиться о пощаде на любых условиях, он вдруг круто подытожил:

— Мы должны действовать совместно. Я понял, что обязан помочь вам, дабы не пропал даром богатый опыт божественного Августа, заботливо переданный им мне. Я вверяю себя со всеми своими знаниями и практикой сотрудничества с Цезарем Августом, вам, отцы-сенаторы, и обещаю, что приму должные меры к тому, чтобы ни одно из начинаний Августа не осталось в пренебрежении. Я буду служить Отечеству до тех пор, пока вы, отцы-сенаторы, не решите, что настало время дать покой и моей старости.

Этой речью Тиберий накинул петлю на шею сенату, но последней фразой вдруг резко ослабил узел и воскресил хилую надежду.

Итак, Тиберий занял место Августа, волею сената он оказался признанным столь же авторитетным и значимым для государства лицом. Кроме того, ему удалось внушить сенаторам представление, будто он хитрее их всех вместе взятых, а также зародить в них чувство вины перед ним за неразумность исходных предложений и несдержанность, злостные выкрики в ходе прений. Эту виновность своих оппонентов он в дальнейшем мог использовать, как школьный учитель — чуб непослушного ученика, за который его можно ухватить, чтобы задать трепку. В Риме у Тиберия более нет конкурентов, так как народ уже не являлся самостоятельной политической силой, а всадническое сословие изначально тяготело к принцепсу, тем более что Август создавал свой управленческий аппарат преимущественно из всадников.

Возвращаясь из курии, Тиберий мог быть вполне доволен и ходом, и результатом заседания, однако на душе у него было гадко. Он действительно хотел сотрудничать с сенаторами, быть для них лидером, а не царем. Они же вели себя, как трусливые собаки из уличной своры: когда к ним поворачиваешься лицом, они заискивающе повизгивают и льнут к земле, а стоит отвернуться и двинуться вперед, они бросаются сзади и злобно кусают за пятки. Его удручала перспектива взаимодействовать с этими людьми. Столкновение с ними не только тушит его творческий запал, но и вовсе убивает желание жить.

Когда Тиберий спустился по мраморным ступеням помпезного здания курии вниз, где его ждали охранники и роскошные крытые носилки — лимузин того времени, к нему робко приблизился Квинт Гатерий и незамедлительно дал яркое свидетельство силы того чувства сенаторской вины, о котором только что размышлял принцепс. Гатерий начал многословно извиняться за свою неосторожную фразу и униженно клясть себя за нечаянно нанесенную обиду.

— Человека я бы простил, — презрительно бросил ему в ответ Тиберий, — но ты ведешь себя, как червяк, готовый ползать.

Страх лишил несчастного не только гордости, но и рассудка, он не понял суть недовольства принцепса и в самом деле распластался по-червячьи. Потом он привстал, но лишь за тем, чтобы по-восточному броситься в ноги Тиберию и в позе мольбы припасть к коленям.

Угадав его намерение, Тиберий содрогнулся от отвращения и со всей силой своего презрения отшатнулся от этой атаки низкопоклонства. Его движение было столь импульсивным, что он не устоял на ногах и размашисто упал навзничь.

В следующий миг свирепые германцы императорской охраны схватили Гатерия, словно преступника, покусившегося на убийство. Он едва остался в живых, а впоследствии вымолил прощение благодаря заступничеству Августы.

Произошедший инцидент показался Тиберию дурным знаком и еще раз продемонстрировал, что эти люди способны видеть в нем только дурное и превратно истолковывать доброе. Его настроение совсем испортилось.

Так началось правление принцепса Тиберия.

2

На первом собрании сената, на котором Тиберий присутствовал уже в качестве монарха, он вел себя так же, как и раньше: уважительно обращался с сенаторами, спрашивал их мнения, с чем-то соглашался, пропускал консулов вперед и даже вставал с их приближением. Все это казалось сенаторам проявлением изощренного коварства. "Он хочет вызнать наши мысли, чтобы потом преследовать нас и мстить", — думали они и от этого делались еще более лицемерными и льстивыми. Получалось, что чем серьезнее Тиберий относился к сенаторам, тем фальшивее они себя вели. Это вызывало его раздражение, а они находили в нем подтверждение своим худшим опасениям.

При обсуждении порядка предстоящих выборов принцепс заявил, что все останется так, как было при Августе: государство процветает, и нет нужды что-либо менять. Сенаторы просили его увеличить число преторов, но он пресек эту попытку карьеристов облегчить путь наверх. Когда разговор зашел о конкретном составе кандидатов, Тиберий предложил в консулы Друза, и зал тут же с восторгом подтвердил, что лучшего консула никто не мыслил. Сенаторам было предоставлено право самостоятельно подобрать ему пару, однако Тиберий попросил дать пожизненную проконсульскую власть Германику. Из двенадцати преторских кресел принцепс определил для своих выдвиженцев только четыре, а остальные отдал на усмотрение Курии.

Закрывая тему о выборах, Тиберий сказал, что считает целесообразным отказаться от комиций и передать избирательные права сенату.

— Все равно народ, поглощенный зрелищами и охотой за сестерциями, собственного голоса не имеет, их глотками говорите вы, точнее ваши деньги: голоса простонародья просто покупаются, — сказал он. — Так давайте же проявим бережливость и не будем более тратиться на взращивание пороков плебса.

Сенаторы охотно согласились с принцепсом. Так Римское государство уже и формально перестало существовать как республика. Некогда сенат в качестве собрания старейшин был только совещательным органом, хотя и очень влиятельным. При Августе он получил законодательные права, а теперь заменил собою еще и избирательное собрание. По букве закона Рим стал олигархическим государством, а фактически, конечно же, являлся монархией.

Затем Тиберий попытался обсудить с сенаторами некоторые хозяйственные дела: о налогах, ремонте старых зданий и постройке новых, о раздаче подрядов на эти и другие работы. Но почтенные патриархи на все вопросы отвечали уклончиво, тщательно скрывали за словесной бутафорией собственное отношение к предлагаемым мероприятиям и свои аморфные речи вдобавок еще разрыхляли восхвалениями в адрес принцепса. Настроенный на решение реальных проблем Тиберий, постоянно сталкиваясь с ложью и лестью, приходил в раздражение, но сдерживался и вновь старался призвать сенаторов к серьезному деловому настрою преувеличенно вежливыми фразами.

— Добрый и благостный правитель, — говорил он, — обязанный вам столь обширной и полной властью, должен быть всегда слугою сенату, порою — всему народу, а подчас — и отдельным гражданам. Однако, дабы иметь возможность правильным образом послужить вам, я должен знать ваши истинные взгляды на существо дело.

"Каково загнул! — думали сенаторы. — Он норовит залезть к нам в душу, чтобы выпотрошить наши мысли, а потом и кишки!" Если вспомнить, сколько сотен сенаторов изничтожили Юлий Цезарь, потом Марк Антоний, а за ним и божественный Август, то реакция почтенного собрания на слова принцепса становилась вполне понятной и оправданной.

Помучившись какое-то время в тщетных поисках диалога, Тиберий в конце концов сам решил основные, самые насущные вопросы, хотя и не был уверен, что во всех случаях поступил правильно. А сенаторы, видя его разочарование, вновь попытались подсластить ему жизнь лестью. На том основании, что Тиберий согласился воцариться над ними и при этом до сих пор никого из них не казнил, они объявили его великим и даже попытались сделать божественным. Однако римляне тогда еще не опустились до такой степени, чтобы сотворить бога из живого человека. Поэтому их попытки были весьма неуклюжими. Тиберий все их категорически отверг.

— Унижение одних людей не возвышает других, — сказал он.

Отклонил Тиберий и другие предложения по возвеличиванию его персоны. Он вновь запретил присягать на верность своим делам — ежегодное мероприятие, введенное Августом для узаконивания плодов его произвола, — отказался называть сентябрь "тиберием", а октябрь "ливием", не принял прозвание отца Отечества, а Ливии не позволил присвоить титул матери Отечества. "Не следует баловать женщин чрезмерными почестями, их тщеславная натура с этим не справляется", — пояснил он свой отказ.

Возвращаясь вечером домой, Тиберий испытывал неприятное чувство, будто ему пришлось на брюхе перелезть через кучу навоза, хотя в целом дела пока шли нормально.

Однако самая большая неприятность ожидала его дома. Ливия была в гневе от того, что, сделавшись Юлией Августой, она происками сына не стала матерью Отечества, а также тем, что Тиберий не захватил себе консулата. Тиберий молча стоял перед разъяренной старухой, пока она язвила его своими упреками, и лишь зло смотрел ей в глаза.

— Тебе важно царствовать на самом деле или на словах? — через силу произнес он, когда она стала выдыхаться. — Если бы сегодня я стал богом, а ты — матерью Отечества, ну и свежеиспеченного бога, конечно, тоже, то завтра нас засмеяла бы римская толпа, включая даже уличных попрошаек, а послезавтра казнила бы при всеобщем ликовании и сбросила тела с Тарпейской кручи! "Тиберия в Тибр!" — каково звучит?

Последняя измышленная им фраза произвела на него магическое действие, и он согнулся под гнетом тягостных мыслей. Ливия увидела на лице сына такую неизбывную тоску, что забыла на время о своем уязвленном тщеславии и отошла в сторону.

— Тиберия в Тибр… — повторил он и почувствовал, что эти слова лишают его сил и воли к борьбе. — А может быть, всех их! Кто из нас занимается делом, а кто — краснобайством!

— Кстати, о деле, — встрепенулась Августа. — Я вижу, что ты устал, милый Тиберий, но есть проблема, решение которой не терпит отлагательства… Ты слышишь меня, Тиберий?

— Хочешь предложить прорыть для Тибра новое русло, чтобы отвести его воды подальше от Тарпейской скалы? — с надменной усмешкой бросил он.

— Только что приходил Элий Сеян, это сын префекта преторианцев, ты его знаешь. Он перехватил гонца Либона в Регий к проклятой Юлии. Та змея полагает, что настал ее час, который она, конечно же, готова разделить с Либоном, как делила твое супружеское ложе с бесчисленными любовниками.

— О, я вижу, что, лишившись возможности позаботиться обо всем Отечестве в качестве его матери, ты решила по-матерински облагодетельствовать падчерицу?

— Она опасна, Тиберий. Через ее постель прошли все видные сенаторы, из одних только любовников она способна создать целое войско. А вдобавок ее имя!

— Но ты же любила Августа, как же ты можешь расправиться с его единственным чадом? Мне она действительно причинила столько зла, сколько вам и в царстве Орка не увидеть… Столько боли… Из-за нее я ненавижу весь женский пол, весь род людской!

Тиберий обхватил голову руками, и некоторое время молчал.

— Однако даже я, даже я не хочу ей смерти… Лишь бы только никогда ее не видеть, — с трудом закончил он мысль.

— О, ты ее увидишь! Она мечтает вернуться и справить суд над тобою прямо на форуме, где она устраивала ночные оргии, когда ее прелестей наряду с аристократами дозволялось отведать и простолюдинам! Она еще будет повелевать стражами, ведущими тебя в Туллианум!

— Августа, я сегодня весь день из кожи лез вон, чтобы быть хорошим. И действительно был им. А ты хочешь сделать меня хуже, чем даже предполагают эти злобные завистливые льстецы в курии!

— Нельзя оставаться хорошим среди дурных! — остудила Августа чувства сына. — Обстоятельства диктуют нам правила поведения. Юлия — развратная высокомерная дрянь и сама по себе заслуживает наказания. Но в нашем деле это не главное. Важнее то, что она дочь Августа, теща Германика. Твоим врагам нужно имя, я тебе уже говорила это. Недруги распускают о нас сплетни, упрекают нас в насильственном проникновении в род Августа, а Юлия — его родная кровь!

— Между прочим, сам Август — всего лишь Октавий, а никакой не Юлий Цезарь!

— Кто об этом теперь помнит? Все знают, что настоящий Цезарь в подметки не годился Октавиану. Если бы не посмертное заступничество Октавиана, то Цезарь числился бы теперь в преступниках, как какой-нибудь Катилина! Ныне все знают Августа… и его дочь.

— Завтра, — устало сказал Тиберий. — Сегодня не могу. Буду думать всю ночь.

Посмотрев в глаза озадаченной Августе, он зло повторил:

— Завтра.

Утром Тиберий сказал поджидавшей его с самого рассвета матери:

— Пусть Элий добудет доказательства.

— Какие еще тебе нужны доказательства? Она имеет все основания, чтобы чинить нам козни, а если есть мотив, то, значит, будет и преступление.

— Хорошо, что женщин не избирают преторами и консулами. Итак, я повторяю: пусть Сеян представит доказательства заговора, а какие именно — его дело.

— А ты становишься царем, мой дорогой сынок.

— А не представит — буду считать его доносчиком! — крикнул он вдогонку повернувшейся, чтобы уйти, Августе.

Через несколько дней прилежный Сеян действительно добыл доказательства. Он сумел выкрасть письма, свидетельствующие о попытках Юлии навести контакт с видными аристократами в столице.

С брезгливостью взяв эти письма из рук торжествующей Августы, Тиберий прочитал их внимательнее, чем хотел бы.

— Но здесь нет прямых сведений о заговоре?

— Мой Тиберий, мой Цезарь, мой Август! Когда она представит неоспоримое доказательство своей вины, ты этого уже не увидишь, так как единственным абсолютно достоверным доказательством преступного замысла является его исполнение. Монарх же, чтобы править, чтобы выжить, должен уметь читать будущее между строк настоящего, определять грядущее по его зародышу. Август это умел.

Тиберия более всего раздражало, когда ему ставили в упрек несоответствие Августу. Последнее замечание матери окончательно испортило его настроение. Однако он заставил себя сосредоточиться и думать о деле.

— Возможно, она всего лишь хлопочет о помиловании и ищет ходатаев? — высказал он вполне вероятное предположение.

— Это Юлия-то будет молить тебя о пощаде? — насмешливо воскликнула Августа. — Она привыкла повелевать, а не просить. Тебя же она и вовсе всегда презирала. Надеюсь, ты этого не забыл?

— Я хочу сам переговорить с твоим осведомителем.

В ближайшее время мать устроила ему встречу с Сеяном. Тот сумел убедить Тиберия в виновности Юлии. Он дал особые трактовки некоторым фразам из писем и дополнил обвинение своими наблюдениями за поведением самой Юлии и ее адресатов.

После аудиенции с Сеяном Тиберий сказал Августе:

— Пусть ее истомят голодом, а потом дадут гнилую пищу. Она умрет от истощения или отравления… по нерадивости слуг.

— Прекрасно, мой принцепс, ты мыслишь истинно по-царски! — обрадовалась Августа.

— А Элия Сеяна я сделаю коллегой его отца — префекта преторианцев, — добавил он.

Оставшись в одиночестве, Тиберий погрузился в воспоминания. Впервые он увидел Юлию, когда ему было восемь лет, а ей около пяти.

Почти на пятьдесят лет назад перенесла его память, и такое путешествие не могло оставить душу в покое. Сквозь обиды унижений и непонимания, боль утрат в ней пробилась на поверхность и зажурчала веселым ручейком мелодия детства. Каким ярким было тогда восприятие жизни, сколь оптимистичным виделось будущее, несмотря на преследовавшие их семью неудачи. В то время он был никем, но в своих ощущениях обладал всем миром, теперь же ему в самом деле принадлежит весь мир, но он чувствует себя ущербным и зависимым от всего и всех. Длинный извилистый путь восхождения к социальной вершине оказался усыпанным оскверненными мечтами, осмеянными надеждами, растоптанными идеалами, попранной верой. Поднимаясь вверх, преодолевая препоны судьбы, он терял самого себя. Вот и теперь ему предстоит очередная потеря.

Маленькая Юля была подвижным лучезарным существом. Ее миловидностью и обаянием восхищались и патриархи, приходящие на прием к Августу, и иноземные послы, и бесчисленные клиенты, и слуги. Причем она уже тогда ощущала себя принцессой и сочетала в себе детскую непосредственность с королевской грацией и надменностью. Ей доставляло удовольствие находиться в центре внимания, вызывать всеобщие восторги, быть объектом обожания и поклонения. Она ничуть не сомневалась, что ее привилегированное положение в обществе является выражением основополагающего закона мироздания. Поэтому ее удивило появление в их доме красивого серьезного мальчика, который был погружен в какие-то свои переживания и совсем не замечал, как она хороша и важна для всех людей земных, богов небесных, солнца и звезд.

Тиберий попал в дом Августа после смерти отца, Клавдия Нерона. В то время он был угнетен кончиной родителя, но рад встрече с матерью после четырех лет разлуки, хотя и таил обиду на нее. Его удручала необходимость расстаться с отчим домом, но вселение в семью первого человека страны манило особыми, пока еще плохо осознаваемыми перспективами.

Правда, палатинский дом Августа не был дворцом. Когда-то здесь жил оратор Квинт Гортензий, и принцепс в основном удовольствовался уровнем комфорта знатного человека прошлой эпохи. Тут не было мрамора и мозаичных полов, не было длинных колоннад. Август жил интересами дела, и истинный дом этой личности беспредельно превосходил все царские дворцы вместе взятые, он дорожил величием мысли, потому презирал роскошь вещей.

Тиберий от природы был вспыльчивым и горячим. Но, разделив с родителями жизнь изгнанников, поскитавшись по всему Средиземноморью, побывав в рискованных переделках, когда даже его младенческий плач мог привлечь убийц, он привык обуздывать чувства и скрывать мысли. Однако контроль над собою требовал от него концентрации сил, чем и объяснялась его необычная для ребенка серьезность, внешне похожая на угрюмость. Оказавшись в чужом доме, он все время был настороже, привычно опасаясь каверз судьбы. Очень скоро ему стало ясно, что далеко не все здесь рады его появлению. Родственники Августа, друзья, клиенты и даже слуги недолюбливали надменную хитрую Ливию, стремившуюся прибрать мужа к рукам. Недоброе отношение окружающих к матери пало тенью на сына. Его называли кукушонком, в его сосредоточенности усматривали проявление злобного нрава. Но в присутствии могущественной Ливии те же самые люди улыбались ему и расточали похвалы. Эта ложь губительно действовала на юную душу, разрушала в ней основы человечности.

В такой обстановке мальчику было не до Юлии, тем более что возрастная разница в три года позволяла ему смотреть на нее свысока. Тогда она принялась мстить ему за невнимание. Девочка была хитра и остра на язык. Она создавала в доме конфликтные ситуации и ловко выставляла их виновником Тиберия. Несмотря на все это, вначале он относился к ней по-братски: играл с нею, мастерил для нее куклы, утешал, если она плакала. Но потом ее насмешки стали больно колоть его самолюбие и в конце концов она взрастила в нем ненависть.

Отношение Юлии к Тиберию определялось не только тем, что он ей нравился, а она ему нет, но и особой ревностью к его матери. Юля уже тогда понимала, что ее соперницей в доме, а значит, и во всем мире является Ливия. Именно в тот день, когда она появилась на свет, Октавиан бросил ее мать, Скрибонию, и привел в дом Ливию. Что могло быть худшим предзнаменованием несчастной судьбы! Девочка быстро распознала неискренность мачехи в отношении к ней и повела против нее тайную войну. Она пыталась настраивать против Ливии отца, других родственников и слуг. Эти усилия как раз и помогли ей развить обаяние, умение обольщать, пусть пока еще и детским кокетством. Тиберия же она считала важным призом в этой борьбе. Ей хотелось подчинить его себе, чтобы отнять у Ливии. Конечно, она не ставила себе такую задачу в четкой логической форме; по этому пути ее вела обычная женская интуиция, как нюх ведет собаку по следу дичи.

Но однажды язвительная Юлия не рассчитала силу удара и убила остатки его доброго отношения к ней. Хмурый мальчик оказался столь рассеянным, что не заметил ее новых сережек, туники из мелитской ткани и подрисованных ресниц. Возмущение юной красавицы вышло из берегов ее детского терпения, и она упрекнула Тиберия в низком происхождении, назвала его приблудным кукушонком в их семье. Насмешка попала в ахиллесову пяту его самолюбия и навсегда отравила душу.

Вообще-то, Тиберий и по отцовской, и по материнской линии принадлежал к Клавдиям, одному из самых аристократических родов республиканского Рима, а вот сама Юля фактически была плебейкой Октавией и лишь благодаря усыновлению своего отца диктатором Цезарем стала Юлией. Однако об этом никто не задумывался, так как, во-первых, Октавиан являлся принцепсом, правителем страны, а во-вторых, при усыновлении, по римским понятиям, на нового члена семьи распространялось благоволение духов предков и богов — покровителей рода, образующее не только формальную, но и реальную духовную связь с этой фамилией.

Тиберий никогда не плакал и не просил о пощаде, если его наказывали за настоящую провинность, но он с ума сходил от обиды и злобы, когда его подвергали осмеянию и издевательствам на основании неких условностей, которые он не понимал и не мог признавать справедливыми. Он никак не считал себя хуже других мальчиков, приходящих сюда в гости с родителями или окружающих его в школе, однако все время сталкивался с унижениями и оскорблениями. Получилось так, что в доме Августа его считали низкородным чужаком, а за его пределами сверстники, наоборот, завидовали его положению. Поэтому Тиберий всегда старался доказать всем другим и самому себе, что он действительно лучший. Его упорство в освоении школьных знаний и физических упражнений в конце концов вывело его в лидеры среди сверстников. Он был одним из лучших наездников, хорошо владел мечом и копьем, далеко и точно бросал дротик, быстро писал, причем левой рукой, произносил замысловатые речи. Первым его официальным выступлением стала похвальная речь умершему отцу, вызвавшая одобрение патриархов. Эти успехи позволили ему выделиться на всевозможных детских состязаниях как физических, так и интеллектуальных, во множестве устраиваемых римлянами для воспитания подрастающего поколения. Нередко на таких мероприятиях он возглавлял какой-либо отряд мальчиков или был распорядителем.

Но при всех своих достоинствах он в итоге все-таки оказался вторым, потому что права лидера изначально принадлежали племяннику Августа Марцеллу. Марцелл был на год старше Тиберия, но в очных поединках рослый, хорошо сложенный и очень упрямый Тиберий часто одерживал верх над ним, однако это все равно ничего не меняло. Во время триумфа Августа Тиберий ехал верхом на левой пристяжной в колеснице триумфатора, а Марцелл — на правой, что считалось почетнее. И так же дело обстояло во всем.

Когда Юлии исполнилось четырнадцать лет, она расцвела и в самом деле стала прелестной, как принцесса из сказки. В Риме девочек с двенадцати лет считали невестами. Некогда еще совсем маленькую Юлю Октавиан определил в жены сыну своего соправителя Марка Антония. После того как с Антонием удалось расправиться, отпала необходимость в любви их отпрысков. В сложный для государства период Октавиан даже предполагал расплатиться своей дочкой с вождем придунайских варваров, а себе взять в жены его дочь вместо Ливии. Однако любовь победила: Ливия осталась на своем боевом посту, а следовательно, и Юле перестала грозить участь превратиться в лесную царицу. Вся эта возня вокруг нее воспринималась Юлией как свидетельство ее значимости: она — козырь государства, ее домогаются, за нее борются по всему свету. А теперь даже Тиберий рассмотрел в ней красавицу, и из смешения любви и ненависти в его душе образовалось некое тягостное, как бы постыдное влечение. Однако едва он стал проявлять к ней интерес, как ее отдали замуж, и не за кого-нибудь, а за Марцелла. Так Август воплощал в действительность свои мечты по созданию монархической династии.

Для Тиберия это был тройной удар. Вновь над ним восторжествовал его всегдашний соперник — Марцелл, и вновь не собственными заслугами, а благодаря дяде — принцепсу. Но теперь дело не ограничивалось уязвленным самолюбием, этот брак был политическим заговором против него, Тиберия. Мать давно пробудила в нем мечту о власти на том основании, что у Августа не было сыновей. Кроме того, честолюбие Тиберия разжигали обиды со стороны родственников принцепса, той же Юлии и того же Марцелла. И вот Август, демонстративно игнорируя пасынка, создает брачный союз для производства наследников трона в лице своих внуков. И наконец, пострадало его юношеское чувство. Он уже начал видеть в Юлии эстетический идеал своей души, но любовь еще не проникла в его тело, потому оставалась чистой и светлой. Она только восходила солнечным заревом, чтобы осветить и согреть его жизнь, и тут вдруг все резко оборвалось. Грубая внешняя сила вторглась в его мир, вырвала из лона светлой мечты хрупкое лучезарное создание и бросила в объятия другого мужчины. Так, в муках ревности, пробудилась чувственность Тиберия, и в будущем его половое влечение всегда было мучительным, потому что изначально содержало в себе страдание.

Марцелл же ко всему относился проще. Слишком легко доставались ему победы, а потому он не умел ими дорожить. Четырнадцатилетняя девушка была всего лишь одним из подарков судьбы, пришедшимся весьма кстати созревшему восемнадцатилетнему самцу. Однако роль сексуальной игрушки преуспевающего самоуверенного юнца показалась Юле слишком узкой для ее амплуа принцессы. В муже ей не хватало той глубины, которую она угадывала в сводном брате. Поэтому именно в браке с Марцеллом Юлия поняла, что ей нужен Тиберий.

Август воспитывал дочь, а потом и внучек в духе суровой старины. Он приучал их к рукоделью и ведению домашнего хозяйства — женским доблестям прошлой эпохи — оберегал от общения с посторонними. Он строил новое государство, новый мир и хотел, чтобы его семья была образцовым звеном этого мира. Он пытался оздоровить нравственность общества и ввел жестокие запретительные законы против супружеской измены, потому стремился сделать свою семью идеалом добрых нравов. И ему действительно удалось добиться, чтобы его воспитанницы стали точным нравственным портретом времени, правда, этот результат оказался для него обескураживающим.

Обычно родители думают, будто учат детей словом, тогда как на самом деле они воспитывают их своим образом жизни. Это легко объясняет эволюция: слово появилось лишь на последнем этапе развития живой природы, тогда как весь предшествовавший период ее существования потомство училось жизни, так или иначе подражая родителям, тонко улавливая все нюансы их поведения. Август говорил дочери, что совершать можно только такие поступки, о которых не стыдно заявить во всеуслышанье. Юля кивала в ответ и вспоминала, как сам ее благостный учитель водил в спальню чужих жен, иногда даже не скрываясь от Ливии. Став взрослее, она узнала, что отец подчас выбирал любовниц по политическим мотивам, совершая как бы двойную измену: и жене, и самой любви. В постели он выведывал у сенаторских жен мысли их мужей. Юлия отлично видела, сколь различно вели себя Август и Ливия в семье и на людях, более того, как они хитрили друг с другом. Когда же полученное ею понятие о двойных стандартах совместилось в ее сознании с представлением о своей избранности, в силу которой ей позволено все, характер Юлии можно было считать сформированным.

Этот характер позволил ей не слишком озадачиваться сложившейся ситуацией. Пожелав Тиберия, она тут же заявила на него свои права, права императрицы, для которой все люди являются подданными, имеющими назначение служить ее благу, усладе, потехе. Блистательная Юля в раскованной манере предложила свои прелести избраннику и потребовала удовлетворения.

Семнадцатилетнего Тиберия разрывало зверское желание. Ему думалось, что для насыщенья хищника, сидящего в нем, не хватит всех женщин Рима, Италии и всего земного круга. От его огненного взгляда, казалось, должны были вспыхивать зады служанок в доме, почтенных матрон на городских улицах и в базиликах. Мамаши, завидев его горящие глаза и нервно вздрагивающие губы, заслоняли собою дочек, боясь, что он лишит их девственности даже на расстоянии. Но напрасно они опасались, Тиберий был слишком горд, чтобы удовлетворять аппетит, где попало. Во-первых, он очень дорожил своими чувствами, считая их отнюдь не рядовым явлением, а во-вторых, его сдерживало болезненное самолюбие. Многие годы окружающие предполагали в нем дурное и усиленно искали это дурное. Защищаясь, он выработал в себе внутреннюю потребность в чистоте. Сознание своей правоты и добропорядочности оказалось лучшим средством против наветов и оговоров. Он инстинктивно понимал, что недруги бессильны, пока его жизнь безупречна. Эти две причины не позволяли ему пользоваться рабынями или ходить в публичные дома — распространенные в то время клоаки для слива моральных нечистот, где проститутка на ночь стоила меньше, чем буханка хлеба. Эти же причины вынуждали его отвергнуть домогательства Юлии. Но еще более его оттолкнуло ее поведение. При пылкой чувственности Юлия оказалась неспособной к любви, она могла лишь хотеть, повелевать и владеть. Даже некоторые женщины противятся, когда их воспринимают как вещь, каково же должен чувствовать себя в подобном положении мужчина, да еще такой, как Тиберий, который выпестовал свою гордость в постоянном противостоянии враждебному окружению! Кроме того, он просто брезговал брать женщину из-под ненавистного ему человека. Когда же домогательства Юлии стали еще более настойчивыми, Тиберий вновь возненавидел ее, как прежде.

Окружающий мир был подобен котлу злого колдуна, в котором добрые плоды переваривались в яд. Все лучшие порывы его души при столкновении с действительностью приносили противоположный желаемому результат, вызывая в ней боль и в конце концов оборачивались своим антиподом. Так и зарождавшаяся любовь к Юлии, даже не будучи отвергнутой, превратилась в ненависть.

Юлия будто бы тоже исходила из доброго побужденья; поскольку мужа ей навязали, она вправе была искать любви с тем, кто ей нравится. Однако и для нее итогом стало разочарование и девальвация чувств. Получив отпор от Тиберия, она поклялась ему отомстить, а свои красоты и желания отдала менее капризным любовникам. Август строгим оком надзирал за нравственностью огромной страны, но у себя под боком пригрел гнездо разврата.

Через два года Марцелл внезапно умер, словно в роге изобилия Фортуны, выпотрошенном над ним добрым дядей, более не нашлось ничего достойного. Август проклинал жестокую судьбу, а кто-то полагал, что свет на темную загадку кончины крепкого преуспевающего молодого человека могла бы пролить Ливия, но свет не являлся ее стихией, и тайна навсегда сгинула во мраке. Два года заботливый отец подыскивал жениха для своей великолепной принцессы. Правда, этот цветок уже подгнил снизу, но не это являлось препятствием для счастливого союза. Брак по-царски основывался на иных критериях. Увы, гигантская империя не породила достойного юноши, способного притязать на это сокровище. Тогда монарший перст указал на Випсания Агриппу, незнатного, но очень талантливого и порядочного человека. Именно Агриппа в эпоху гражданских войн и в течение нескольких последующих лет одерживал для Августа все военные победы, а теперь являлся столпом его режима. В тот период Агриппа имел более чем двойное превосходство в возрасте над дочкой принцепса и был женат на его племяннице, сестре покойного Марцелла. Однако ради благородной цели получения прямых наследников Август согласился принести в жертву счастье племянницы и отдал лучшего друга и соратника за свою дочь.

Юлия уже знала, что делать, и вскоре ее супружеское ложе скрипело от наплыва любовников на весь Рим. Не было для сплетников более плодотворной темы, чем развлечения развратной дочки главного борца за добродетель. За нею охотились папарацци того времени, и легенды о ее похождениях так же наполняли умы римлян, как теперь журнальные и телевизионные сплетни о всяческих "звездах" — головы наших несчастных современников, и так же отвлекали внимание плебса от реальных проблем своей жизни. Но при всем том, любвеобильная Юля в полной мере смогла угодить отцу. За девять лет она родила пятерых детей, причем трех мальчиков. И все они на удивление целой стране походили на Агриппу. Плодородная красавица не смущалась своей славы и без лишней скромности остроумно объясняла эту загадку природы, заявляя, что она никогда не берет на борт пассажиров, не заполнив предварительно трюма. Видимо, Агриппа не вынес такого счастья и отошел в более спокойный мир. Тогда настал черед Тиберия вкусить плода чресл принцепса.

К тому времени личная жизнь Тиберия устроилась. Он был счастливо женат на Випсании Агриппине, дочери мужа Юлии, имел сына, ждал дочь, но предусмотрительный Август повелел ему развестись. Что было для Тиберия большей трагедией: расставание с любимой женой или необходимость жить с высокопоставленной потаскушкой, которая еще в детстве и юности причинила ему многие страдания? А мог ли он ослушаться принцепса? Только ценою государственного переворота! Проще все-таки было перевернуть собственную душу. Правда, Юлия поспешила успокоить новую жертву относительно своей нечистоплотности: она такая же, как все, только знаменитая. По ее суждению, все женщины, как и мужчины, развратны, просто публика знает лишь о похождениях великих. Бывают такие гнилые времена, когда подобные лозунги находят доверие и даже принимаются на ура. Но Тиберий на собственном опыте жизни с Випсанией знал, что это не так. Ему хотелось покончить с собой, но Ливия требовала от него царствованья, и он подчинился ей и Августу, подчинился так же, как некогда его отец, как подчинялись "советам" доброго принцепса все люди необъятного римского мира.

В результате произошедшей смены состава, семья Тиберия существенно выросла. Вместо выбывшей Агриппины явилась блистательная Юлия в окружении сонма бравых поклонников ее таланта, а малолетний Друз обрел трех братиков и двоих сестричек. Так Тиберий стал отчимом будущих соперников в притязаниях на трон. Ему тогда было тридцать лет, и он уже обрел опыт придворного лицемерия. Помогала ему освоиться в новой роли и Ливия. Она приветствовала произошедшие изменения, хотя всегда ненавидела Юлию, как существо, из-за которого она не могла целиком завладеть сердцем Августа и которое плодило конкурентов ее Тиберию. Однако теперь, помимо того что сама она была женою принцепса, ее сын стал мужем дочери монарха, а опасные внуки государя оказались в их семье. Такой расклад позволял Ливии надеяться, что если не сын, то хотя бы ее будущий внук станет правителем, и она всячески поощряла Тиберия наладить отношения с Юлией.

Хитрая Юля правильно сориентировалась в сложной сексуально-политической обстановке. Она поняла, что, оказавшись под надзором такого сурового цензора, как Ливия, не может позволить себе прежнюю развеселую жизнь. В слепой любви к единственной дочурке Август игнорировал народный эпос, воспевавший ее постельные подвиги, но Ливия умела достучаться до разума мужа и заронить туда семя нужной мысли. Раздражать грозную мачеху было опасно, и Юлия решила всерьез сыграть роль жены Тиберия.

Видя, сколь неприязненно относится к ней новый муж, Юлия исполнила перед ним душераздирающую драму с заламыванием точеных рук, закатыванием больших красивых глаз и с выдиранием пушистых локонов. Она кляла свою никчемную жизнь и молила богов поразить ее молнией праведного гнева. "Никто меня не любит и никогда не любил! — стонала она. — Отец думает обо мне только как о производительнице наследников, а все остальные пользуются моей доверчивостью для достижения своих целей! Страдая от удушья в этом подлом мире сухого расчета и корысти, я была вынуждена искать искренних чувств на стороне. Но даже любовники сходились со мною ради выгоды или славы! Тогда я возненавидела их так же, как и мужей!"

Таранная атака женской истерики разрушила редуты брезгливости, охранявшие Тиберия от этой женщины, и в нем пробудилась опасная жалость. Тонко уловив изменение стратегической обстановки на фронте этой психологической войны, Юля перешла к отчаянному штурму. Она заявила, что ее разврат был женским протестом против обид, чинимых ей грубыми мужчинами, не способными понять и оценить чувствительную женскую душу. Вновь и вновь сталкиваясь с мужской бездуховностью, она в отчаяньи бросалась в распростертые объятия очередного негодяя, чтобы в который раз претерпеть разочарование.

Но более всех виноват перед нею, оказывается, был он, Тиберий. Именно его одного она любила с детства и все последующие годы. А он сначала не замечал бедную девочку, а потом и вовсе возненавидел, не поняв по своей мужской неотесанности, что ее остроты и колкости являлись всего лишь отчаянными попытками привлечь его внимание. А между тем девичья страсть была столь сильна, что несчастная, презрев супружеский долг, бежала под носом сурового принцепса к нему, Тиберию, но, как выяснилось, лишь за тем, чтобы быть грубо отвергнутой на глазах у всего Рима. "Тем, как ты выказал мне пренебрежение, — говорила Юлия, — ты ославил меня перед всеми столичными негодяями. Ты сначала погубил мою любовь, а потом и репутацию. После этого я пыталась быть честной супругой Марцеллу, но молва все равно выставляла меня блудницей. Мне ничего не оставалось, как стать такою, какою вы уже сделали меня в своем воображении!" Эту тираду Юлия завершила особенно прочувствованными рыданиями. "И все-таки я сумела выполнить свой женский долг! — надрывно возвестила она, глотая слезы. — Я подарила хорошему, хотя и не любимому мной человеку пятерых детей и заодно порадовала отца. Я надеялась, что за это боги простили меня и, наконец-то вняв моим мольбам, привели меня к единственному мужчине, которого я любила, чтобы дать мне утешение, но, оказалось, они лишь продлили мою пытку, потому что ты ненавидишь меня. Ты презираешь меня за то преступление, которое сам совершил в отношении меня!"

После этого многообещающего объяснения Юлия отправила всех своих любовников в долгосрочный отпуск, полностью посвятив себя мужу. Тиберий был столь поражен резким преображением известного ему с детства человека, что проникся к жене уважением и, сколько мог, старался быть ей примерным супругом. Но, как только Юлия при помощи Тиберия "загрузила трюм", она вновь привела в каюту свою развеселую компанию. Тиберию пришлось почтительно обслуживать ее оргии. А она смеялась в лицо и ему, и Ливии, поскольку знала, что теперь они не посмеют покуситься на нее, ибо она носит в себе их потомка царской крови. Юлия вновь называла Тиберия безродным подкидышем в отместку за свое недавнее унижение, издевалась над Ливией, а злобная свекровь маслено улыбалась в ответ на откровенные оскорбления. Над Тиберием потешался весь Рим, но более всего — любовники Юлии, особенно видный сенатор знатного рода Семпроний Гракх.

"Гракх! — со стоном воскликнул Тиберий, прервав воспоминания. — Еще остался Гракх! Если сживать со света Юлию, то надо немедленно уничтожить и его". Тиберий озаботился новой проблемой. Одно политическое убийство обязательно влечет за собою веер других, и преодолеть железную логику этого закона невозможно. "Потом, завтра", — устало отмахнулся он и снова погрузился в дрему воспоминаний.

Юлия родила Тиберию мальчика. Радости Ливии не было предела, а подозрительный Тиберий с брезгливостью разглядывал розовую личинку, копошащуюся в дорогих простынях, и мучительно искал в ней черты Гракха. Однако младенец вскоре умер, словно угадав, что ему не под силу сгладить противоречия этой семьи.

Похоронив выстраданного сына, Тиберий уже не мог прикасаться к жене. Он спал отдельно, и подкупленные слуги доносили об этом Августу. Раздельное существование с дочерью принцепса при дворе приравнивалось к государственному преступлению. Тучи монаршего гнева сгущались над головою Тиберия. Ливия, в страхе утратить завоеванные позиции, на все лады кляла сына за то, что он не может через силу удовлетворить дочку принцепса, дабы унять его гнев. Но Тиберий не поддавался ни уговорам, ни угрозам. Он испытывал запредельное отвращение к жене и считал себя повинным в смерти младенца, так как не следовало даже и думать, что они с Юлией могут произвести на свет нечто жизнеспособное. "Змея веревки не родит", — звучала у него в голове не совсем подходящая к случаю поговорка. Юлия же в отместку настраивала против него старших сыновей: Гая и Луция, которых Август с детства начал ориентировать на трон. Тиберий оказался вытесненным из жизни. Юлии он не нужен, Августу неприятен из-за неладов с его дочерью, Гаю и Луцию мешает как конкурент. Тогда он отправился на Родос, предпочтя изгнание оскверненному ложу с ненавистной женой.

Сполна отомстив Тиберию за его непокорность, Юлия уже не могла остановиться в своем увлечении и тогда, когда изменять было некому. Пытаясь восполнить отсутствие настоящих чувств умножением количества любовников, она не обрела постельного счастья, но пробудила гнев Августа. Любящий отец с героическим упорством не замечал развлечений дочери, но встрепенулся, когда ее любовники начали искать в объятиях Юлии политических выгод. Выдавив из Рима Тиберия, Гракх, Юл Антоний и другие лидеры Юлиной гвардии возмечтали пошатнуть трон самого принцепса. Опасаясь, как бы под юбкой дочери не вызрел республиканский заговор, Август вспомнил собственные законы против прелюбодеяния и свершил суд над Юлией и ее особенно успешными соратницами, не раз торжествовавшими победу на поле боя среди нагромождений пьяных тел и потоков красного вина.

Август тяжело переживал позор своей семьи, сторонился людей, опускал глаза, тогда как прежде, наоборот, всех, даже самых тщеславных людей смирял взглядом. Когда одна из подружек Юлии, вольноотпущенница Феба, не вынеся стыда судебного процесса, повесилась, он воскликнул, что предпочел бы быть отцом Фебы. А в другой раз он процитировал Гомера: "Лучше бы мне безбрачному жить и бездетному сгинуть!" Однако в своем представлении о позорном и славном Август отстал от времени. Подменив монархией республику, он, так сказать, интеллектуально и нравственно кастрировал римлян, лишив их исконного римского смысла жизни, все это прикрыл патриотической риторикой, научил общество лицемерию, и, тем не менее, продолжал считать, будто человек остался прежним в столь искалеченном мире. Но люди, как всякие живые существа, адаптируются к новым условиям, преобразуя свою социальную природу согласно требованиям общества. И это продолжается до тех пор, пока изменения не затронут ядра человечности. При разрушении же ядра, сформированного коллективным отбором в процессе становления человека, люди деградируют, общество тогда держится на насилии: внутреннем или внешнем, обращенном на соседние народы, а потом и вовсе рушится вслед за распадом личности. В ту эпоху римляне решительно вступили на этот гибельный путь, правда, падение их цивилизации задерживалось инертностью провинций, отстающих в моральной деградации от столицы. Но именно на семи холмах люди уже мыслили по-иному, совсем не так, как предполагал Август. Его Юля была для тогдашних римлян тем, что сейчас называется секс-символом. Истории о ее похождениях наполняли эротические сны простолюдинов и служили желанным ориентиром для богачей. Знатные повесы мечтали обучаться у этой всемирно знаменитой искусницы мастерству превращать любовь в оргию. Ей старались подражать юные красотки лучших фамилий. Легенды о придворных пирах и разврате создавали для опустошенных римлян сказочную страну роскошной, а значит, по их мнению, счастливой жизни, мысленное погружение в которую позволяло им отвлечься от серой реальности и забыться в наркотическом сне извращенных фантазий. Поэтому основная масса столичных жителей, хотя и злорадствовала по поводу развенчания царственных особ, но сочувствовала Юлии, и неоднократно пыталась заступиться за нее перед Августом.

— Вам бы таких дочерей и таких жен! — обиженно отвечал в подобных ситуациях принцепс и спешил скрыться с глаз толпы.

Суд, действовавший на основании законов Августа, приговорил его дочь к изгнанию. Август от имени Тиберия дал ей развод и отправил ее на остров недалеко от Неаполя, а через несколько лет перевел на самый юг Италии в город Регий. Семпроний Гракх, как один из главных героев блуда, отправился на островок у африканского побережья. Юл Антоний облегчил задачу властям, покончив с собою.

С тех пор прошло шестнадцать лет. Юлия все их провела в изгнании. За это время умерли усыновленные Августом Гай и Луций. Тогда Август оформил усыновление младшего сына Юлии Агриппы Постума и Тиберия. Но Постум вскоре отбыл в ссылку под невнятным предлогом дурного характера. Одна из дочерей Юлии, будучи тезкой прославленной матери, повторила ее подвиги и, ославленная не менее своей родительницы, тоже оказалась на острове. Другая дочь, Агриппина, неуемную родовую сексуальность сублимировала в жажду власти и, взяв под уздцы своего мужа Германика, понукала его карабкаться к трону. По нраву и повадкам она походила на Ливию, за что та, естетственно, ее ненавидела, полагая, что двух Ливий государство не выдержит.

Убив Агриппу Постума, Тиберий сделал положение старшей Юлии совсем отчаянным и потому вправе был ожидать от нее агрессивных действий. Это обстоятельство решило ее участь.

Для легализации преступного замысла Тиберий велел сообщить чиновникам казначейства, что в связи с отсутствием в завещании Августа распоряжений в пользу его дочери и внучки Юлии, их содержание легло тяжелым бременем на государство. На этом основании бережливый принцепс приказал сократить расходы на изгнанниц и таким образом уморил некогда гордую и блистательную дочь великого Августа голодом. Младшую Юлию, формально оказавшуюся в таком же положении, по взаимному согласию сына и матери, поддержала личными средствами Ливия, чтобы продемонстрировать плебсу свою сердобольную душу и благодетельную заботу о внучке ее мужа.

Во избежание упреков в слишком явной жестокости, Тиберий не стал трогать Семпрония Гракха лично, а тайно обратился с соответствующей просьбой к проконсулу Африки Луцию Аспренату, обещая в ответ позаботиться о карьере его сына. Аспренат тут же приказал зарезать Семпрония. Общественности это дело было представлено так, будто проконсул немного переусердствовал в угодливости принцепсу, по собственному почину уничтожив его врага, не подозревая о беспредельном милосердии правителя. За такое якобы самоуправство Тиберий заочно в сенате слегка пожурил ретивого служаку. Оставил в покое принцепс и столичных аристократов, связанных перепиской с Юлией, поскольку не чувствовал в себе достаточной силы для расправы со всеми недругами сразу. Занозой в его мозгу засела мысль об Агриппине с ее Германиком. Но пока они были для него недосягаемы.

Перед Германиком Тиберий решил предстать добрым наставником, который готовит своего подопечного к великому поприщу. Он выторговал у сената пожизненное проконсульство для любимого приемного сына и отправил к нему сенатскую делегацию, чтобы сообщить об этом небывалом звании. Но настоящей целью посольства была добыча информации и доставка дезинформации. Доверенным лицам принцепс поручил выведать истинные намерения Германика и при этом ввести его в заблуждение относительно самого Тиберия. Послы должны были в приватной беседе сообщить Германику, сколь неохотно Тиберий принял власть, и принял лишь на время, на переходный период. Помимо этого, им было рекомендовано намекнуть проконсулу о якобы тяжелой болезни здоровяка Тиберия, чтобы тот спокойно дожидался его кончины и не затевал рискованных мероприятий.

3

Германик Цезарь был сыном Друза, младшего брата Тиберия, и Антонии, дочери Марка Антония и сестры Августа Октавии. То есть он являлся племянником Тиберия и внучатым племянником Августа. Даже в эпоху скептицизма, зависти и злобы никто не мог сказать об этом человеке ничего дурного. В то время ему шел тридцатый год, но ни одной сплетне до сих пор не удалось паразитировать на событиях его жизни. Он был верен своей единственной жене Агриппине, как и она ему; к тому моменту они произвели на свет восьмерых детей, правда, трое умерли в младенчестве, а впоследствии еще одного сына. Его любил плебс, солдаты, даже сенаторы испытывали просветление при общении с ним. Он был красив лицом, статен, силен, в битвах нередко возглавлял атаку и лично разил врага, имел склонность к наукам, сочинял комедии на греческом языке и, конечно же, преуспевал в красноречии. Помимо этих, рациональных достоинств, Германик обладал еще талантом располагать к себе людей, чему очень завидовал его угрюмый дядя.

Сам Тиберий никогда ни у кого не вызывал чувств светлой радости; какие бы подвиги он ни совершил, сколь благородно ни поступал бы, окружающие все равно относились к нему сдержанно. Поэтому Германик казался ему баловнем судьбы. Причем зависть к племяннику в какой-то мере была наследственной. Столь же успешным выглядел и его отец Друз, пока не умер от повреждения, полученного в сражении. Тиберий любил младшего брата, но, когда тот начал обходить его популярностью, червь ревности прогрыз его душу, сделав в ней глубокий изъян. Однажды старший брат даже жаловался на младшего Августу за его республиканские взгляды, и молва долго наслаждалась неблаговидным поступком Тиберия. Однако, когда Друз умер, Тиберий тут же пустился в дальний путь за телом брата и, сопровождая его на родину, всю дорогу из Германии до Рима шел пешком. Этот эпизод не имел тухловатого душка моральной ущербности, поэтому не вызвал интереса у народа и вскоре был забыт. Тиберий считал, что плебс испорчен лицемерием, вследствие чего падок до лести и позерства. Сам же он никогда не заигрывал с толпой, не расточал ей фальшивые улыбки, не размахивал приветственно руками, не бил себя в грудь, но всегда старался быть полезен государству на деле. Друз же, а потом и Германик, по его мнению, злоупотребляли актерскими жестами, и их популярность была поверхностной, как и сознание самого народа в ту эпоху.

На склоне жизни Август все более терзался проблемой преемника. В разное время он делал ставку на племянника Марцелла, на своих внуков Гая и Луция. Однако его реальным помощником в государственных делах после смерти Агриппы был только Тиберий. Август доверял ему самые ответственные предприятия, и тот никогда его не разочаровывал. Но при всем том он не любил пасынка, как не любили его и все другие люди. Поэтому даже после усыновления Тиберия Август продолжал искать ему альтернативу. Он пытался примириться с Агриппой Постумом, но эта затея была сорвана интригами Ливии. Тогда надежды принцепса обратились на Германика. Однако молодой человек еще не имел ни достаточного опыта, ни веса в государстве. Поразмыслив, Август остановил свой выбор на Тиберии, но постарался заложить фундамент для будущего правления Германика. Он заставил Тиберия усыновить племянника и отправил того, уже в качестве Цезаря, в Германию, назначив командующим самой сильной армией. Восемь отборных легионов, по мысли Августа, должны были вначале уберечь Германика от возможных происков Тиберия, а затем добыть ему славу, достаточную для смещения престарелого правителя.

Легионеры были своего рода пролетариатом того времени. Именно они орудовали главным средством производства императорской эпохи. Их потом и кровью росло и преуспевало государство нахлебников и кутил. И они отлично сознавали собственную значимость, потому заставляли считаться с собою правителей, а впоследствии просто сажали на трон своих ставленников. В ходе многочисленных солдатских восстаний властям предъявлялись не только экономические и социальные, но и политические требования.

В императорское время армия была наемной со всеми вытекающими из этого последствиями. Отечеством для солдат являлся войсковой лагерь, государством был полководец. Главное общественное зло они видели в центурионах, жестоко гонявших их на учениях, обиравших в остальное время и издевавшихся над ними всегда и по любому поводу, а добро заключалось в войне, которая либо одаряла их добычей, либо навсегда избавляла от хлопот. Но, с другой стороны, поскольку вся жизнь легионеров была связана с армией и проходила в напряженных и рискованных трудах, они дорожили честью легиона, когорты, центурии, гордились победами своих подразделений и личными наградами. И как патриоты армии — важной составляющей государства — они ощущали себя в какой-то степени хозяевами страны. В общем, легионеры представляли собою грозную силу, они были хороши в своем деле, но крайне опасны в безделье. Такой экстремальный излом в жизни страны, как смена правителя, не мог не всколыхнуть самую подвижную социальную силу того времени.

Весть о смерти принцепса моральным землетрясением прокатилась по всему огромному государству, подвергнув испытанию прочность его связей. Едва возникла трещина в монолите власти, как через нее рванулся пар долго сдерживаемого недовольства масс, предвещая извержение лавы гнева. Однако угнетенным классам не хватило организованности, чтобы превратить это "землетрясение" в вулкан революции. Там, где появлялась позитивная идея, происходил социальный взрыв, как, например, в случае с возникновением христианства. Армия была как раз наиболее организованной частью народа и, несмотря на привилегированное по сравнению с рабами, крестьянами или городским плебсом положение, имела достаточно оснований для выступлений протеста.

Начиная с Юлия Цезаря пошла практика заискивания полководцев перед солдатами. В эпоху гражданских войн легионеры проводили свои собрания, издавали постановления, выбирали депутатов, которые потом объяснялись с императорами. Однако Август постепенно вернул прежнюю дистанцию между полководцем и солдатами. Укрепляя дисциплину, он в то же время целенаправленно реализовывал программу по удовлетворению интересов воинов. Поэтому формальная суровость принцепса лишь повысила его авторитет. К концу гражданских войн римская армия насчитывала более полумиллиона человек. Август сократил ее до двухсот тысяч. Ветеранам он, как и обещал, дал землю в Италии, а также в провинциях. Поселения ветеранов стали проводниками идеологии принцепса в массы. Службу оставшихся воинов он упорядочил, регулярно платил жалованье, создал отпускной фонд, куда вложил огромную сумму из личных средств. Легионы теперь были расквартированы только в приграничных областях, там, где грозило вторжение варваров. Именно эти территории Август сделал своими, императорскими провинциями. Со стороны казалось, будто он ничуть не покусился на владения сенаторов, оставив им старые, республиканские провинции, а себе взяв то, что завоевал он сам и его предшественники в процессе и после развала республики. Из этих новых территорий принцепс создал как бы буферную зону, предохраняющую сердцевину страны от внешней опасности, и вполне логично разместил там легионы. Получилось, что, приняв на себя из добрых побуждений заботу об охране границ, Август, по необходимости, стал и командующим всеми войсками государства. Именно поэтому из множества его званий главным в конечном итоге оказался титул императора. Армия составляла основу его власти, но это чисто по-августовски было скрыто от глаз современников изысканно лицемерной формой организации дела. Лишь со смертью Августа стали обнажаться хитросплетения его политики, и именно Тиберию предстояло распутать их либо, наоборот, запутать еще сильнее, чтобы не развалилось огромное, эклектически склеенное государство.

После реформ в армии прошло уже несколько десятилетий. За это время накопились новые проблемы. В частности, легионеров возмущало неравенство их положения в сравнении с преторианцами и столичными когортами. Отряд гвардейцев полководца республиканского времени с переходом к монархии вырос в десятитысячный контингент, существенно подкреплявший "авторитет" принцепса своими мечами и копьями. Затем Август создал еще городские когорты для охраны порядка и борьбы с пожарами. Условия службы в этих подразделениях были гораздо лучше, риска — значительно меньше, а жалованье — в два — три раза выше. Однако имя Августа завораживало солдат, и простые легионеры не смели роптать. В течение пятидесяти лет Август внедрял в их умы мысль, что всем хорошим они обязаны ему, причем не только как военачальнику, но и как заботливому гражданину. Он словно бы стал для них всех патроном. Каждый год войска приносили присягу на верность лично Августу, исполняли культ почитания Августа. И вот теперь этого человека, объединяющего своим именем все и всех, не стало, а противоречия сохранились.

Первыми заволновались легионы в Паннонии. Пять лет назад в этой местности происходили жесточайшие битвы с восставшим населением. Число восставших доходило до восьмисот тысяч, а их армия составляла триста тысяч воинов. Римляне в ответ с трудом собрали сто пятидесятитысячное войско. Для комплектования легионов не хватало граждан, поэтому в армию зачислялись рабы, предварительно выкупленные на свободу, и лица с темным прошлым. Конечно же, римляне в конце концов одержали верх, но сами непосредственные победители до сих пор не получили благ за свои достижения, что вызывало недовольство. Брожение в легионах усугублялось их пестрым составом. Пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что руководил паннонской кампанией именно Тиберий.

Как только нашелся лидер, способный сформулировать требования массы, восстание обрело четкие формы. Таким лидером оказался рядовой солдат Перценний. Когда-то он был в Риме предводителем клакеров.

Общественное лицемерие в конечном итоге лишает людей способности самостоятельного суждения в любой области жизни. Навязывая народу псевдо ценности, власти приучают его ориентироваться по ярлыкам, по вывескам, но никак не по сути происходящего. Так толпе преподносятся лидеры политики, звезды цирковой арены и театральной сцены. Клакеры были, так сказать, рекламными агентами видных актеров и политиков. Своими аплодисментами они создавали и поддерживали популярность ораторам и актерам, а также устраивали обструкцию их конкурентам. На этом поприще Перценний приобрел опыт организаторской деятельности, что и позволило ему сплотить вокруг себя подобие стачечного комитета.

Все три паннонских легиона решили объединиться. Легионеры снесли знамена и значки всех подразделений в одно место и возвели свой трибунал. Солдатский комитет выработал пакет требований к властям, затвердил его на общей сходке и предъявил легату Юнию Блезу.

Солдаты добивались, чтобы срок их службы сократили с двадцати лет до шестнадцати, как у преторианцев, и не принуждали их оставаться в войсках в качестве сверхсрочников, чтобы им повысили стипендию, а по завершении службы выдавали денежное вознаграждение вместо земельного участка, предоставляемого, подчас в диких местах на краю света. Кроме того, они жаловались на произвол центурионов и на изнурительные труды при выполнении всевозможных строительных работ. Дело в том, что почти все дороги, мосты, акведуки в римских провинциях были сооружены руками легионеров. Больше того, многие древние европейские города возникли из военных лагерей, возводившихся как поселки городского типа, которые быстро становились центрами сосредоточения жизнедеятельности местного населения.

Блез, как всякий римский аристократ, умел логично мыслить и красиво говорить. Вначале он разыграл экспрессивную сцену страдания за проступки своих любимых солдат, потом предложил им убить его, чтобы он ценою собственной жизни искупил их вину, своею кровью смыл с их душ скверну дурных помыслов. Посмотрев этот яркий, хотя и неновый спектакль, суровые воины испытали нечто вроде катарсиса и смягчились. Завладев инициативой, Блез попробовал убедить солдат в несвоевременности их претензий к новому принцепсу. Однако Перценний и его соратники не позволили товарищам стать жертвой доверчивости. Тогда Блез предложил действовать цивилизованно и отправить солдатских представителей в Рим. В конце концов он уговорил легионеров поступить таким образом. Но, пока военный трибун в качестве посла путешествовал по Адриатическому морю и дорогам Италии, неустойчивый мир в лагере нарушился. Солдаты начали грабить окрестности и избивать ненавистных им центурионов. Настала пора вмешаться Риму.

Тиберий хорошо знал паннонские легионы, но он опасался оставить Рим без своего надзора, потому снарядил в путь сына, придав ему две тысячи преторианцев во главе с Сеяном и часть германцев из личной стражи. Сохраняя видимость республиканских порядков, принцепс отправил вместе с Друзом нескольких видных сенаторов. Это было сделано еще и для подстраховки. В случае успеха миссии народ будет восхвалять Друза, поскольку плебс уже давно ориентировался в политике по ярлыкам, а "сын принцепса" — весьма броский ярлык. Но при неудачном исходе посольства умелые демагоги представят виновниками сенаторов.

Восставшие легионы впустили Друза и его спутников в лагерь, но сразу же выставили у всех ворот усиленные посты, словно взяв делегацию под стражу. На солдатской сходке после долгой прелюдии, состоявшей во взаимных угрозах, Друз прочитал послание принцепса. Тиберий в свойственной ему замысловато высокопарной манере писал, что заботу о доблестных легионах, с которыми им проделано столько походов, он считает своей первейшей обязанностью и, как только душа его оправится от печали по отцу, доложит сенаторам о положении воинов. Пока же он якобы дал распоряжение Друзу удовлетворить самые насущные нужды легионеров, если только это не будет противоречить установлениям государства и может быть принято без обсуждения в сенате.

Послание оказалось гораздо длиннее заключенного в нем смысла. Когда голос чтеца смолк, солдаты погрустнели. Тиберий сумел запутать след своей мысли, и они ничего не поняли, но на душе у них стало скверно. Им хорошо был известен этот стиль, знали они также, что в ответственные моменты, например, в битве Тиберий мог выражаться коротко и ясно. Тем не менее, их депутат деловито расположился перед трибуналом и четко изложил солдатские требования.

Друз задумался, прошелся взад-вперед по площадке трибунала с видом императора, решающего судьбу грядущего сражения, и наконец стал держать ответ. Он не обладал софистическим даром громоздить непроницаемые для разума частоколы слов, поэтому излишне обнажил суть своей позиции. Такая нескромность оказалась некстати, поскольку легионеры догадались, что от Друза они ничего хорошего не добьются. Затем взялись поговорить прибывшие с младшим Цезарем сенаторы. Они слегка напустили тумана, но неприглядная истина по-прежнему зияла черным провалом отрицания. Деликатность миссии Друза и его спутников состояла в том, что они ни при каких обстоятельствах не могли идти на уступки солдатам, так как невозможно было улучшить условия службы трем легионам, а остальным двадцати двум сохранить все как есть. Если же удовлетворить запросы солдат всей армии, то потребуется столько средств, что столичный плебс может остаться без хлеба и зрелищ. А это в свою очередь чревато опасностью превращения безмозглой черни в римский народ, который будет способен потребовать реального возрождения республики.

Расходясь после сходки по своим палаткам, солдаты роптали и бросали на пришельцев угрюмые взгляды. Вечером они подловили одного из сенаторов и побили его камнями. Лишь вмешательство преторианцев остановило расправу. Наступающая ночь обещала стать богатой на сюрпризы. Это было ясно обеим противостоящим сторонам, но одни ждали темноты с надеждой, а другие со страхом. Однако действительность превзошла все ожидания. Ночь поразила всех, она восторжествовала над людьми и подчинила их своей воле.

Едва восставшие начали разворачивать боевые действия против представителей несговорчивой столицы, как вдруг полная, сочная луна стала ущербляться посреди чистого звездного неба. "Богиня Селена не одобряет наши действия", — в расстройстве решили легионеры. Но вожди призвали их поговорить с луною и добиться от нее оправдания своим планам. Тогда солдаты принялись бить в барабаны и греметь мечами о щиты, выкликая светило из таинственной тьмы. Когда казалось, что они вот-вот добьются успеха и круглолицая принцесса ночи одарит их сияющей улыбкой, набежала неизвестно откуда взявшаяся туча и окончательно скрыла богиню. Легионеры приуныли. А Друз, отлично осведомленный о природе затмений, как и все образованные римляне, воспользовался ситуацией, чтобы завладеть инициативой.

На следующий день Друз собрал растерянных солдат и примиряющим тоном объяснил им, что такие вопросы, какие они поставили перед государством, с ходу не решаются. "Все это надо сверить с документами, произвести расчеты, найти деньги, увязать с планами набора рекрутов, — объяснял он. — Но я обязательно добьюсь для вас положительных сдвигов, только не сразу, постепенно, поэтапно". Солдаты не особенно верили Друзу, но очень боялись луны, поэтому вели себя тихо и в итоге согласились отправить еще одно посольство в столицу.

Во время ожидания ответа из Рима в лагере установилась расслабленная атмосфера. Пользуясь снижением бдительности восставших, Друз вызвал к себе в шатер Перценния и его главного помощника якобы для приватных переговоров. Он попросил их не придавать дело огласке, дабы пообщаться в спокойной обстановке, без ажиотажа и вмешательства посторонних. В ходе этой непринужденной беседы бесстрастные германцы из императорской охраны тихо закололи солдатских вождей и похоронили их тут же, в шатре полководца.

Исчезновение лидеров вовсе расстроило ряды восставших. Вскоре пошли осенние дожди, условия быта в лагере осложнились, и остатки энтузиазма солдат растворились в повседневных заботах. Протестный потенциал войска сошел на нет, и Друз победителем вернулся в Рим. Однако столица не встретила его особой радостью, так как на горизонте событий возникла более страшная опасность — бунт германских легионов.

В Германии находились восемь легионов, которые были разделены на два равных войска, стоящих лагерями в нижнем течении Рейна и в — верхнем. Первыми активизировались солдаты так называемого Нижнего войска. Германская армия римлян была самой могучей силой в мире, и это соответствующим образом отражалось в сознании легионеров. Здесь солдатским лидерам не требовалось произносить длинные зажигательные речи, их понимали с полуслова. Всеобщая увлеченность идеей восстания привела к слаженности и решительности действий. Легионеры жестоко избили центурионов и выбросили их полумертвыми за лагерный вал на съедение хищникам, затем разогнали трибунов. Командующий Авл Цецина сохранил свою жизнь лишь потому, что не противился восставшим и послушно выдавал им на расправу просивших у него защиты офицеров и центурионов.

Наместник провинции Германик, в чьем подчинении находились оба войска, узнал о мятеже, будучи в Галлии по вопросу сбора налогов. Он тут же оставил все прочие дела и устремился в лагерь восставших. Из почтения к своему любимому полководцу солдаты выслушали его с терпеливым вниманием. Германик красно говорил о величии Отечества и достоинстве тех, чьей мудростью это величие сохраняется. Начав с прославления Августа, он попытался распространить его авторитет и на Тиберия. Однако солдатам это не понравилось. Да, с Тиберием они совершили немало славных деяний в здешних краях, но теперь принцепс был далеко и как бы не особенно зависел от них. Им же хотелось иметь собственного, карманного правителя. Поэтому они предложили Германику самому добиваться трона и пообещали свою помощь в свержении Тиберия.

Если Германик и мечтал о власти, а с такой женой, как Агриппина, он не мог не мечтать об этом, то желал стать добрым правителем. Тиберий был очень сильной фигурой, и, чтобы составить ему конкуренцию, Германику надлежало иметь собственные козыри. Тиберия считали надменным, мстительным, угрюмым, значит, Германику следовало быть улыбчивым и человеколюбивым. Если бы он напрямую воспользовался государственным войском в собственных целях, то сразу стал бы хуже своего соперника. И Тиберий, пожалуй, сумел бы мобилизовать силы страны для отпора германским легионам; неспроста ведь он загодя отправил в Паннонию своего сына. Нет, Германику необходимо действовать осмотрительнее и хитрее. Не стоило форсировать события, ситуация в государстве и без того сулила ему трон в скором будущем.

Поэтому в ответ на предложение захватить власть Германик изобразил праведное возмущение и с чувством оскорбленного благородства спрыгнул с трибунала, намереваясь покинуть стан зараженного крамольным замыслом войска. Однако солдаты попытались его задержать, и это у них получилось, поскольку уходить ему, по сути, было некуда. После непродуктивной стадии логического общения настал черед эмоций. Солдаты показывали полководцу израненные тела, беззубые рты, разбитые старостью суставы. Многие из них отдали на благо бесящихся с жиру нобилей и сумасшедшего столичного плебса более тридцати лет жизни, а их по-прежнему держали в этих диких лесах на краю света. Они неистово просили и даже требовали, чтобы он повел их на Рим и затем в качестве правителя положил предел страданиям своих солдат. Германик всячески отбивался, позволяя страстям достичь точки кипения, а затем выхватил меч и приставил его к мужественной благородной груди с возгласом, что он скорее пронзит себя смертоносным клинком, чем нарушит долг верности государству и принцепсу. Многих из присутствующих этот жест заворожил и подчинил полководцу, но не всех. Германские легионы повидали всякое. Дух солдат возмужал во многих переделках и лишениях, а разум достаточно созрел, чтобы не покупаться на театральные эффекты. Группа легионеров со скептическими усмешками начала поощрять Германика в исполнении его намерения. А один даже подал ему свой меч, сказав, что он острее. Однако неспроста Тиберий опасался Германика, тот был весьма удал. Он обменялся быстрыми взглядами со своей свитой и отчаянным рывком вонзил меч себе в грудь, то есть вонзил бы, если бы приближенные в то же мгновение не спасли его, не остановили бы его смертоносную руку. Причем спасители бросились к нему одновременно с разных сторон и увлекли за собою солдат. Создалось впечатление, будто все войско, раскаявшись в неразумном упрямстве, в едином порыве пришло на помощь страдающему полководцу. После этого Германик уединился в претории, предоставив воинам терзаться угрызениями совести.

На следующий день он собрал легионеров, заставив их выстроиться под своими знаменами, как подобает солдатам римского войска. Дождавшись, когда на плацу установился порядок, полководец объявил, что без промедления проведет увольнение ветеранов и составит смету для Рима, предусматривающую повышение жалованья. Во втором обещании солдаты усмотрели намерение затянуть дело проволочками, но не подали виду. Они предоставили возможность командующему и его чиновникам оформить отставку ветеранов, а уж потом потребовали немедленной выплаты денег. Германик давно понял, что у него достойные соперники, поэтому не стал рвать на себе волосы и приставлять кинжал к шее. Он решительно выволок из шатра злобно грюкающие денежные сундуки и извлек оттуда серебро, отчасти государственное, собранное в виде дани с галлов, отчасти его собственное, и начал раздавать солдатам.

Удовлетворив первоначальные аппетиты, легионеры слегка присмирели. Пользуясь затишьем, Германик отправил два легиона в другой лагерь под предлогом обострения ситуации на границе, на самом же деле, для того чтобы разделить силы восставших. После этого он без промедления отбыл на юг к Верхнему войску. Там солдатский лагерь походил на сложенный костер в ожидании фитиля, в качестве которого должна была выступить весть об успехе восстания Нижнего войска. Но тут вдруг в лагерь ворвался, опережая все вести, сам полководец, отнюдь не выглядевший побежденным. Солдаты растерялись. А Германик незамедлительно начал приводить легионы к присяге на верность Тиберию. С тремя легионами эта процедура удалась, но четвертый проявил строптивость. Тогда Германик выполнил в нем те же процедуры, что и в Нижнем войске: уволил ветеранов и выплатил жалованье. Оперативно предотвратив волнения, он поблагодарил солдат за добрую службу и снова устремился к низовьям Рейна, поскольку там опять вспыхнули беспорядки.

Туда, в главную ставку Германика, где находилась и его семья, прибыли послы из Рима. Их появление спровоцировало всплеск новой волны солдатского гнева. Легионеры начали преследовать сенаторов как представителей класса, ставшего в императорское время абсолютно паразитическим. Они гоняли избалованных комфортом богачей по всему лагерю, заставляли их забиваться в палатки легатов, бросаться в ноги знаменосцам, ища спасения у армейских святынь, припадать к алтарям. Германик попытался вступиться за сенаторов, но это получалось у него лишь днем, когда он охранял их своим присутствием, по ночам же солдаты издевались над ними по-прежнему. Своеволие легионеров грозило вновь вылиться в полномасштабное восстание. Поскольку небесные светила на этот раз не проявляли интереса к земным делам, Германику пришлось самому отдуваться и за людей, и за богов. Однажды тревожной ночью, под периодические крики терзаемых жертв Германик провел длительное совещание со своим главным легатом — Агриппиной.

Наутро лагерь огласился женскими причитаниями и детским плачем. Эти непривычные звуки пробудили солдат быстрее зычных команд центурионов и завываний командных рожков. Они с удивлением выходили из палаток и, раскрыв рты, смотрели на горестную процессию женщин и детей, покидающих лагерь.

— Что случилось? Куда они направляются? — в растерянности вопрошали легионеры, только что присоединившиеся к толпе зрителей.

— В земли треверов, — отвечали те, кто подоспел к месту событий раньше.

— Только женщины и дети или кто-то еще? — слышались новые голоса.

— Да, только гвардия Агриппины.

— Почему? Эпидемия или германцы?

— Мы.

— Что, мы?

— Они уходят от нас!

— И ищут защиты у галлов?

— Да, мы теперь хуже варваров.

— Неужели Агриппина могла подумать, будто мы посмеем ее обидеть?

— А почему, нет? Ведь мы же едва не позволили зарезаться ее мужу!

— Глядите, как она прижимает к лону нашего Сапожка!

— Что это? Она увидела, как мы смотрим на маленького Калигулу, и гневно переложила его на другую руку, словно пряча от нас, словно мы хищные звери!

— Жена Германика, дочь Агриппы, внучка Августа с маленьким ребенком, любимцем всего лагеря, уходит без охраны, лишь в сопровождении рыдающих жен и дочерей офицеров! Уходит от нас! Уходит к варварам!

— А взгляните на Цезаря. Он стоит удрученный, в одной тунике… Видели бы его теперь германцы!

— Мы обидели своего полководца, самого доблестного мужа государства, обидели его жену, самую добропорядочную женщину страны.

— То-то будут злорадствовать германцы, всеми своими полчищами не сумевшие добиться того, что натворили мы нашими неуемными притязаниями.

— А как будет торжествовать старуха Ливия! Она всегда завидовала доброй славе Агриппины!

— Вы лучше подумайте о галлах. Они теперь возгордятся оказанным им доверием, а на нас будут смотреть с презрением.

— Когда молва об этом печальном исходе женщин из нашего лагеря достигнет всех уголков страны, нас станут презирать все римские граждане и даже инородцы.

— Вы посмотрите на Агриппину! Как она идет! Сколько гордости, и ни одной слезинки.

— И даже Калигула, наш Сапожок, не плачет, словно напитался величием духа матери!

— Зато у солдат в глазах слезы — вон у тех, напротив.

— Я и сам сейчас расплачусь.

— Как мы теперь будем смотреть в глаза нашему полководцу?

Парад Агриппины прошел с величайшим успехом. Пристыженные легионеры со словами раскаяния бросились к трибуналу и стали молить Германика вернуть жену и сына под защиту их доблести. Однако он будто не замечал просителей, продолжая смотреть вслед удаляющейся процессии женщин и детей. Когда же мантия Агриппины в последний раз взвилась порывом ветра у распахнувшихся лагерных ворот и защитный вал скрыл шествие от глаз зрителей, находящихся внутри укреплений, Германик ушел в свой шатер. Через некоторое время он, уже в императорском облачении, возвратился к терпеливо ожидавшим его воинам и произнес нравоучительную речь.

— Жена и сын мне не дороже отца и Отечества, — начал он и далее обрушил на солдат шквал упреков. Затем он от упреков перешел к логическим выводам из дурного развития обстановки и привел легионеров к печальному выводу, что более всего они навредили самим себе.

— Могущество Рима не поколеблет измена двух легионов, — уверял полководец, — а вот себя вы лишили всяких перспектив на будущее.

Римское красноречие довершило победу Агриппины и повергло солдат в разгром. Семена мысли, посеянные расчетливой речью Германика в набухшие эмоциями души воинов, быстро проросли и дали долгожданные плоды. Легионеры тут же провели облаву на зачинщиков мятежа, связали их и притащили к трибуналу. Сейчас Германик мог сделать все, что угодно, его власть над солдатами была беспредельна. Если бы он казнил половину войска, вторая половина все равно боготворила бы его. Однако Германик был римским аристократом, значит, прирожденным политиком. Он знал, что настроение массы мечется из одной крайности в другую подобно маятнику. Сегодняшнее благо завтра будет признано преступлением и наоборот. Поэтому он организовал расправу над лидерами восстания так, чтобы ответственность полностью лежала на самих солдатах. Пленников по одному выводили на трибунал, а толпа голосом выражала свое отношение к каждому из них. Подобным образом в некоторых диких племенах проходили выборы вождя. Если большинство легионеров кричало, что обсуждаемый персонаж виновен в разжигании бунтарских настроений, то его сталкивали вниз, и солдаты тут же сами приканчивали осужденного.

Затем Германик аналогичным способом провел чистку среди центурионов. Они поочередно представлялись солдатской сходке, и большинством голосов определялось, кого оставить на службе, кого уволить.

В Риме же настроение было близким к паническому. Восставшие легионы и сами представляли угрозу государству, но еще большую опасность несла в себе возможность германского вторжения через границы, лишенные охраны. Пять лет назад племя херусков заманило в ловушку войско Квинтилия Вара и почти целиком уничтожило три легиона. И хотя после этого Тиберий сбил гонор с варваров, нанеся им чувствительное поражение, душевная рана римлян была свежа и кровоточила страхом перед косматыми германцами.

В столь тревожной обстановке народ вспомнил, что Тиберий умеет не только исподлобья неласково смотреть на простолюдинов, но и управляться с легионами, и бить этих страшных германцев. Плебс вышел на улицы и принялся митинговать, призывая вдруг ставшего хорошим и желанным принцепса отбыть к Рейну, чтобы воздействовать на бунтовщиков силой своих достоинств и авторитетом первого лица государства.

Однако Тиберий отмалчивался. Он не мог оставить Рим потенциальным заговорщикам. Если уж восстали солдаты, много лет воевавшие под его началом, то чего ожидать от сенаторов, по самой своей социальной природе враждебных монарху! Может так случиться, что он выйдет из Рима правителем, а прибудет в лагерь германского войска уже изгнанником. То-то Германик позабавится! А в такой ситуации Друз повернет паннонские войска против Германика, и начнется гражданская война. Воспользовавшись междоусобицей римлян, в страну вторгнуться германцы, иллирийцы, восстанут галлы. Опрометчивый шаг Тиберия может ввергнуть в омут несчастий всю цивилизацию. И это после четырех десятков лет относительно мирной жизни при Августе! Каким словом помянут потомки такого принцепса! Но, даже если предоставленный самому себе сенат сохранит верность принцепсу, как встретят его, Тиберия, в войсках? Не посчитает ли Германик этот визит покушением на свои права? Устоит ли он против соблазна втихую разделаться с соперником в собственных владениях, чтобы потом списать все на мятежников? Пока Тиберий восседает в Риме, любое выступление против него в провинции будет выглядеть покушением на официальную власть, изменой государству. Но, организовав "несчастный случай" с неосторожным принцепсом в своем лагере, Германик избежит необходимости идти войною на Рим.

Нет, Тиберий не мог рисковать, ведь его жизнь, порядком опостылевшая ему самому, принадлежала всему государству. Его благополучие было нужно им всем: и Друзу, и сенаторам, которые в противном случае перегрызутся друг с другом, и променявшему разум и совесть на всевозможные подачки и поп-шоу плебсу, чтобы он не стал жертвой кровавых авантюр очередного Цезаря, и даже самому Германику — во избежание преждевременного заражения души чумою власти. "Что за бессмысленные существа! — думал Тиберий. — Сейчас они ненавидят меня, жаждут моего смещения, моей гибели, но, если их чаянья сбудутся, они же сами захлебнуться в крови. Однако попробуй, скажи им об этом! Засмеют и растерзают! По одиночке они хитры и рассудительны, но все вместе — дурнее овечьего стада!"

Тиберию довелось множество раз смотреть в глаза смерти в дебрях германских лесов и в живописных верховьях Дуная. Он не боялся славной смерти в лучших римских традициях, но страшился пасть жертвой заговора, чьей-либо интриги. У некоторых народов считается позорной смерть от руки женщины. Тиберию же, насмотревшемуся подлости при дворе, самой ужасной казалась предательская смерть в результате измены. Это все равно, что быть заеденным навозными мухами. Ему живо представлялось злорадство его убийц. "Мы же говорили, что он ничтожен, и мы доказали это", — будут заявлять они. А толпа станет кричать в ответ: "Да, он не справился с властью! Он не Август!"

Вдобавок ко всему, еще и Ливия требовала, чтобы он срочно отбыл к восставшему войску и силой вырвал власть над легионами у Германика.

— Август даже в преклонных летах ездил на Рейн, — говорила она. — А ты вцепился в курию и выискиваешь подвохи в словах трусливых сенаторов, вместо того, чтобы заняться настоящим делом. Не бойся за Рим. Здесь остаюсь я, а у меня тут все схвачено!

— Вмешательством в дела Германика я лишь спровоцирую его к неповиновению, к чему располагает вся обстановка в мятежном войске, — пытался объяснить свою позицию Тиберий, — тогда как, будучи предоставленным самому себе, Германик не решится напасть на нас. Он еще слаб для открытой охоты за властью. Поверь, затронуть его сейчас — это то же самое, что напасть на противника из невыгодной позиции. Я взвесил "за" и "против", я знаю.

— Ты просто трус, ты слишком мал для трона принцепса! — насмешливо реагировала на это Августа. — Ты не Август. Может быть, ты боишься, что я сама в твое отсутствие воцарюсь тут? А что, выйду замуж за вздорного юнца Либона и посажу его на трон! Он хоть и правнук Гнея Помпея, но я сделаю из него монархиста.

Тиберий добросовестно прислушивался к критике, но не терпел насмешек. Еще в молодости он жаловался отчиму, что в народе распространяются сплетни, порочащие их семью. "Пусть говорят о нас дурное, лишь бы не могли сделать нам дурного", — примиряющим тоном успокаивал его мудрый Август. Но Тиберий продолжал терзаться от всякой хулы, брошенной в его адрес или в сторону его близких. Тон матери вызывал в нем отторжение смысла ее слов. Из одного только духа противоречия он готов был остаться при прежнем мнении. Впрочем, в данной ситуации эмоции толкали его в том же направлении, что и разум, то есть призывали никуда не двигаться. Однако, желая утихомирить страсти сограждан, принцепс все-таки собрал сенат и выставил на обсуждение вопрос о мерах по борьбе с мятежом в войсках.

Сенаторы обладали большой собственностью, имели роскошные дворцы и виллы, богатую утварь, образованных рабов и красивых рабынь. Поэтому они очень боялись вторжения варваров или новой гражданской войны и, конечно, хотели, чтобы принцепс совершил миротворческий рейд по хорошо знакомому ему маршруту. О том, к чему это может привести на деле, они не задумывались. Их поведение было подобно реакции человека, увидевшего, как горит сундук с его скарбом, и спешащего бросить в огонь горсть песка или земли, оказавшихся под руками. Но при всем том, сенаторы не смели выступить перед хмурым принцепсом со столь радикальными предложениями. Попробуй-ка, скажи подозрительному, мнительному человеку, чтобы он убрался от них прочь подальше! Поэтому опытные ораторы цветистыми фразами разметили смысловое поле обсуждаемой темы на всевозможные фрагменты и параграфы, зазывая принцепса самостоятельно начертать требуемый узор на этом подготовленном полотне. Но мог ли Тиберий заявить сенаторам, что боится оставлять их без строгого надзора, усматривая в них более злостных мятежников, чем восставшие солдаты? Мог ли он признаться им в своем страхе конкуренции со стороны Германика? Увы, Тиберию в ответ пришлось прибегнуть к длинной бездарной импровизации, как джазовому музыканту в отсутствие вдохновения, которому даже хорошая ритм-секция не способна помочь найти плодотворную идею. Так, скрывая друг от друга собственные мысли, сенаторы и принцепс ораторствовали до заката солнца. По древнему обычаю вместе с заходящим светилом римлянам следовало отправляться на покой. В завершение заседания Тиберий все же намекнул, что он, может быть, выступит в поход, как только это позволит состояние дел.

На следующий день принцепс распорядился о подготовке к путешествию. Начались сборы обоза, слуг и всяческого скарба. Однако "состояние дел" долго не позволяло Тиберию тронуться в путь. Потом случились дурные знамения, затем вмешалась непогода. А народ и сенат все ждали, с надеждой взирая на масштабные сборы.

Тиберий тоже пребывал в неприятном напряжении, но не из-за затянувшегося снаряжения обоза, который не был ему нужен вовсе, а вследствие противоречивых вестей из провинций. Относительно Паннонии у него с самого начала была уверенность в благоприятном исходе событий, он лишь волновался за сына, гадая, насколько успешно ему удастся использовать шанс отличиться. А в Германии события могли развиваться по нескольким сценариям, и все они сулили осложнения Тиберию.

Первоначальный успех Германика, конечно, был благом для государства. Продлись мятеж дольше, перекинься его пожар на Верхнее войско, германцы могли бы воспрянуть духом и открыть боевые действия на территории провинции, взбунтовать галлов и даже идти на Рим, который охранялся только преторианцами и городскими когортами. Однако, туша пожар, полководец пошел на уступки бунтовщикам, а это наносило экономический ущерб государству и было чревато опасностью распространения мятежных настроений по всей армии. С другой стороны, потакая солдатам, Германик простейшим способом увеличивал свою популярность. Но непомерное возрастание авторитета периферийного полководца несет в себе зародыш гражданской войны. Пока легионеры выступали сами по себе, это было только мятежом, но их излишнее послушание Германику могло привести к гораздо худшим последствиям.

Дальнейшее осложнение обстановки в легионах Нижнего войска склонило Тиберия к мысли, что действия Германика были оправданны. Когда же в дело вступила Агриппина и блистательным маневром принесла государству бескровную и бесплатную победу, принцепс испытал полное удовлетворение. Он мысленно поблагодарил жену Германика за проявление истинно римского нрава. При этом ему вспомнилось ее суровое волевое лицо с совсем не женскими глазами, и он тут же представил свою бывшую жену. Сколь различны эти две Агриппины, сестры по отцу, но от разных матерей!

Однако Августа, узнав о подвиге жены Германика, впала в бешенство.

— Что за царские замашки! — кричала она в лицо Тиберию. — Спекулируя на добрых чувствах людей, Агриппина вербует себе солдат для захвата власти! Она одна сумела сделать то, чего не смогли все твои легаты и сам Германик! И ты думаешь, муж такой жены будет служить тебе верой и правдой?

— Пока ведь служит, — попытался урезонить не в меру энергичную женщину Тиберий.

— Ты знаешь, что весь Рим гудит восторгом? Кругом восхваляют эту самоуверенную девку!

— Она заслужила это.

— Радость брызжет из плебса, как гной из язв пораженного смертельной болезнью!

— И мы должны радоваться, чтобы быть вместе с народом.

— Опомнись, ты только что распорядился убить ее мать!

Тиберий запрокинул голову, и лицо его исказилось гримасой мучительного недовольства.

— Она — наш враг! — продолжала Августа. — И все вокруг — наши враги. Они должны веселиться или рыдать только по нашему повелению. Только так мы сможем править!

Тиберий не мог возразить, мать была права. Но у него не хватало сил слушать ее, поэтому он встал и молча вышел из собственного кабинета.

Никого более не присутствовало при этом разговоре матери и сына, но его факт и конфликтный характер каким-то образом стали известны за пределами дворца. По городу поползли сплетни о зависти надменной матроны к Агриппине и о ее неладах с сыном. Появились стишки, изображавшие Тиберия несмышленышем, смотрящим в рот строгой наставнице. На стенах общественных зданий красовались надписи: "Я создала Тиберия! Владея им, я владею и государством!", "Тиберий, ты только сын!"

Эти сведения принес принцепсу Луций Элий Сеян, человек, очень старавшийся помочь ему правильно сориентироваться в обстановке. В своем неуемном трудолюбии он обходил улицы совместным патрулем городских когорт и преторианцев. Во время этого рейда он обнаружил крамольные надписи и выловил декламаторов пасквилей.

— Благодарю тебя, Элий, — сказал Тиберий, глядя в честные глаза главного преторианца. — А этих подонков отпусти, пусть на собственном опыте убедятся в ошибочности своих лозунгов в отношении меня.

— Ты мудр и великодушен, император, — почтительно, но без видимой лести заметил Сеян.

— А против их надписей сделай свою: "Кто поверил в это, пусть идет ловить сестерции в брызгах фонтана". Или что-нибудь подобное.

— Остро, но стоит ли ввязываться в перепалку с уличным сбродом? Велика честь этим оборванцам. Они обрадуются и еще что-нибудь напишут.

— Правильно, вели все стереть, и дело с концом.

Несмотря на абсурдность и низкопробность этих нападок, Тиберий стал сторониться матери, чтобы не давать плебсу повода подозревать его в несамостоятельности. Естественно, у Августы такое поведение сына, только что поставленного ею у власти, вызвало крайнее недовольство. С той поры они уже не были ни сыном и матерью, ни друзьями, ни соратниками. Между ними начались скрытая вражда и соперничество.

Пока в столице проходил фарс по дискредитации и деморализации принцепса, драма на окраине государства вступила в новую фазу. После жестокой расправы с зачинщиками восстания в двух легионах, Германик, не позволяя солдатам опомниться, снарядил их в поход против двух других легионов, в которых волнения были лишь притушены уступками. Но, конечно же, он не собирался воевать, а предпринял только психическую атаку. С марша полководец послал командиру мятежных легионов Авлу Цецине письмо с ультиматумом. Если до его прибытия войско само не расправится с главарями заговора — предупреждал Германик — то он обрушит на них всю мощь римской армии, и уж тогда будет казнить всех подряд, не разбирая виновных и правых.

Цецина собрал офицеров, центурионов, знаменосцев и прочих благонадежных людей, чтобы ознакомить их с грозным посланием полководца. Те потом поделились тревожными сведениями со своими друзьями. Так в лагере произошел раскол. Большинство осознало, что может уйти от ответственности за восстание, откупившись жизнью своих лидеров. Офицеры умело руководили процессом моральной трансформации в легионах и в подходящий момент спровоцировали конфликт. Дело было ночью, поэтому солдатские разборки вылились в жестокую беспорядочную резню. Утром оставшиеся в живых в растерянности смотрели друг на друга, не понимая, кто они: герои или преступники. При виде тел растерзанных товарищей, разбросанных по всему лагерю, как после варварского нашествия, они никак не могли считать себя героями, значит…

Тут в лагерь явился сам Германик с мощным эскортом усмиренных легионов. Акцентировав внимание на трупах, он изобразил ужас и залился слезами. Пронзительные страдания полководца повергли солдат в шок. А он воскликнул: "Что вы наделали! Почему не дождались меня! То, что произошло, — не целительное средство, а бедствие! Нет прощенья вам, и себя я не прощу за то, что допустил такое!"

Однако уже на следующее утро Германик нашел спасительный ход, призванный очистить от скверны солдатские души. Он объявил по лагерю, что проступок можно искупить кровью, пролитой за Отечество, позор покрыть славой подвига. Осененные этим прозрением легионы начали подготовку к походу за Рейн. Так произошло превращение чувства собственной вины в ненависть к безвинным германцам.

Внезапно обрушившись на ничего не подозревавших варваров, которые вдобавок к обычной беспечности еще перепились во время своего традиционного празднества, римляне уничтожили все живое в радиусе сорока километров. Остатки некогда большого племени хаттов подчинились цивилизованным головорезам. Чтобы окончательно забылись трагические последствия мятежа, Германик двинул озверевшие полчища на херусков, самый непокорный германский народ, гордившийся победой пятилетней давности над легионами Квинтилия Вара. Внеся разлад в ряды врага и воспользовавшись помощью своих сторонников в стане германцев, римляне совершили успешный набег на поселение варваров и с богатой добычей возвратились к себе на левый берег Рейна. При этом была взята в плен жена Арминия, успешного вождя херусков.

Тиберий по этому поводу сделал доклад в сенате с многоречивыми похвалами Германику. А в завершение предложил присудить ему титул императора и триумф. Его предложение было принято, но вызвало массу кулуарных толков. Причем говорили не об успехах Германика и не о достойной оценке его дел принцепсом, а о том, сколь больно ранено самолюбие Тиберия. В характерной для принцепса тяжеловес-ности речи и напыщенности комплиментов приемному сыну сенаторы усматривали скрытую досаду. В присужденных герою наградах им виделось желание Тиберия отвести от себя подозрения в неприязни к Германику. А в это время в уличной толпе скандировались стишки о том, что Германик нанес поражение не столько варварам, сколько Тиберию, а Агриппина утерла нос Ливии.

Тиберий действительно был не совсем искренен в обосновании предложенных мероприятий по чествованию Германика. Он хорошо знал обстановку за Рейном и понимал, что войны с германцами имеют смысл только в качестве сдерживающего фактора, предохраняющего римские границы от агрессии. Попытки подчинить Германию и сделать ее очередной провинцией не имели смысла как из-за требуемых для этого затрат людских и экономических ресурсов, так и ввиду отсутствия реальных плодов в случае успеха кампании. В отличие от галлов германцы даже не имели городов, они жили в основном в деревнях из землянок, крытых навозом. Местность была болотистой и лесистой. Строительство там дорог и городов потребовало бы огромных усилий и не могло дать должного экономического эффекта. Подчинить этот народ также представлялось делом, весьма проблематичным. Германская знать мало отличалась по материальному достатку от прочих соплеменников. Ее значимость заключалась в доблести, а не в собственности. Отсутствие собственности делало германских лидеров неуязвимыми для римлян, ибо именно собственность высшего сословия завоеванных стран римляне использовали в качестве хомута, чтобы впрячь местное население в свою колесницу. Поэтому Тиберий еще несколько лет назад, будучи в Германии, начал возводить линию оборонительных укреплений, стремясь отгородить земли страны от неспокойных соседей. Оборонительной политики в отношении Германии под конец жизни придерживался и Август.

Присуждая Германику триумф, высшую почесть у римлян, Тиберий тем самым давал ему знать, что продолжать военную кампанию не следует. Пока молодой полководец действовал в высшей степени грамотно и ловко. Уступками солдатам он сбил первый шквал восстания, потом разделил силы мятежников, расправился с ними по частям, а затем вновь объединил войско идеей борьбы с внешним врагом. При этом он дал острастку варварам, понадеявшимся, что бунт в войсках ослабил римлян. Но Тиберий угадывал в поведении Германика намерение продлить войну. А исполнение этого замысла потребовало бы огромных государственных расходов, было крайне опасно и даже в случае успеха не оправдало бы затрат, усилий и загубленных жизней.

Надо сказать, что римляне тратили большие средства на воспитание каждого легионера. Его обучали, тренировали, закаляли, снаряжали, содержали, лечили. Зимние лагеря легионов представляли собою целые города с развитой инфраструктурой.

Но, как обычно, Тиберий не мог сказать окружавшим его людям правду и был вынужден ловчить. Они же не понимали ни того, что он говорил, ни того, что скрывал, но зато активно осуждали его за собственные домыслы.

Наконец вернулся из Паннонии Друз. Сын был единственным светлым явлением в жизни Тиберия. Он являлся плодом его страстной любви с Випсанией Агриппиной и воплощал в себе все надежды отца, который сам уже давно потерял вкус к жизни.

Тиберий подробно расспросил Друза о развитии событий в Паннонии. В целом он одобрил его действия, но пожурил за жестокую расправу над главарями мятежников.

— Ты бы видел этих самоуверенных мерзавцев! — сразу вспыхнув, воскликнул Друз. — Как они угрожали мне, сыну принцепса!

— Я видел. Я многое видел и вижу сейчас. Однако нам нужно руководствоваться рассудком, а не страстями. Учись у Германика: он чувства подчинил расчету, а не наоборот.

— Ну что же, я не пошел на уступки, как он.

— А если бы не луна? — усмехнувшись, спросил отец.

— А если бы бабка не добилась для тебя усыновления Августом? — дерзко отреагировал Друз.

"Даже ты попрекаешь меня Ливией", — мысленно возмутился Тиберий.

— Тогда ты не стал бы Цезарем, а я все равно был бы Тиберием, — нехотя сказал он вслух.

На ближайшем сенатском заседании принцепс воздал благодарность усмирителю паннонских легионов, но сделал это в гораздо более скромной форме, чем в отношении Германика, в полном соответствии с уровнем заслуг каждого из них. Однако по залу вновь пополз недобрый шепот. "Родного сына он хвалит сдержаннее, чем приемного, зато куда как более искренне", — переговаривались сенаторы. Тиберий с присущей ему чуткостью уловил недоброжелательство Курии и привычно нахмурился. Увидев, как омрачилось его лицо, сенаторы торжествующе отметили: "Смотрите, он злобствует, что мы разоблачили его лицемерие! О коварный тиран!"

4 Уладив, как ему казалось, текущие дела, Тиберий понадеялся, что теперь сможет заняться государственными задачами. Наконец-то он начнет править. А дел в огромной пестрой стране накопилось множество. Еще при Августе резко ухудшилось финансовое состояние государства. Хотя Италия производила лучшие в мире оливковое масло и вино, шедшие на экспорт, все же импорт преобладал. Деньги утекали из центра в провинции, монеты не хватало. Кровавые и непродуктивные войны с германцами и придунайскими народами также нанесли удар экономике. Большим ущербом оборачивалось хищническое, потребительское отношение римской знати к провинциям, коррупция управленческого аппарата. Долгое время проблемы решались путем повышения налогов. Однако теперь этот метод стал давать противоположный результат, приводя к упадку экономики провинций и к росту недовольства масс. В данный момент в Рим прибыли посольства из Ахайи и Македонии, которые жаловались на непомерный пресс налогового бремени и злоупотребления магистратов из сенаторской среды. Они просили Тиберия взять эти области под свою опеку в качестве императорских провинций, чтобы спасти их от краха. Солдатские мятежи также привели к большим расходам, тем более что принцепсу пришлось распространить все уступки, сделанные Германиком своим легионерам, и на паннонские войска. А теперь еще вновь развязанная война с Германией, как чудовище из мифа, пожирала все новые средства, истощая не только столицу, но и соседнюю Галлию. При этом казалось, что никого в Риме такая ситуация не волнует. Аристократы и толстосумы заняты исключительно пигмейскими заботами своего тщеславия и денежного мешка. Общество разрывают силы отталкивания в виде частных интересов, вся система стремится к хаосу и распаду. Можно было подумать, будто одному Тиберию нужно государство, будто виллы и дворцы богачей смогут блистать роскошью, а цирки и театры давать зрелища толпам плебса сами по себе в условиях развала всей системы, среди варварских нашествий.

Тиберий направлялся в курию в надежде на серьезный деловой разговор. У него не было готовых решений по большинству проблем, и он намеревался основательно обсудить ситуацию со знающими и опытными в вопросах управления людьми, чтобы вовлечь их в круговорот государственных дел как персоналий, а не только в качестве исполнительных звеньев. Ему давно стало ясно, что принудительные и запретительные меры, предпринимавшиеся Августом, например, в части нравственности и ограничения роскоши, не приносят нужного результата. Законы реализуются через деятельность людей. И часто корень зол бывает сокрыт не в законодательстве, а в трансформации граждан под действием других законов: экономических и социальных. По наблюдению Цицерона, с упадком общества количество юридических актов общественного регулирования возрастает, но это не спасает больное государство. Поэтому Тиберий хотел не просто заставить сенаторов работать, а сделать их единомышленниками, творцами своего государства, как то было во времена республики.

На подступах к зданию курии носилки принцепса встречали величавые патриархи, радовавшие праздную толпу на форуме благородною осанкой и колыханием белых аристократических тог. Но, едва увидев выглянувшее из-за шторы лицо Тиберия, они разом преобразились из сенаторов в слуг и в льстивом порыве ринулись к носилкам, чтобы приветствовать монарха. Он с брезгливостью отшатнулся и инстинктивно задернул штору, однако в следующий момент, подчинив эмоции воле, снова раскрылся.

— Отцы-сенаторы, прошу вас позволить мне выйти, дабы я мог общаться с вами как равный с равными, а не будучи согбенным в лектике, — по возможности дружелюбно обратился он к встречающим. — И впредь попрошу соблюдать это правило. Пусть рабы угодливо бросаются нам навстречу, а мы с вами свободные граждане.

— И не надо забывать, что наш пример воспитывает плебс, — добавил он после паузы.

"Ага, он боится покушения, — подумали сенаторы, — потому и не подпускает нас к лектике. Он подозревает нас в недобрых намерениях. О темная личность!"

Этот эпизод испортил настроение Тиберия. С первого дня правления он пытался возвратить достоинство людям. Когда кто-то назвал его "господин", он тут же прервал говорившего и потребовал, чтобы больше его так не оскорбляли. Потом, немного успокоившись, пояснил: "Я господин для рабов, император для солдат, принцепс для всех остальных". В другой раз докладчик в сенате сказал, что обращается к сенату по воле принцепса, и назвал его дела "священными". Тиберий поправил льстеца, подсказав, что надо говорить: "по его совету"; а вместо "священные" употреблять слово "важные".

Едва началось заседание, как претор Помпоний Макр принялся сетовать, что в условиях обвального нарастания моральных преступлений государство ведет себя слишком пассивно, позволяя осуществлять подрыв своих духовных основ. Добившись одобрительного гула в зале, он спросил Тиберия, не возобновить ли дела об оскорблении величия римского народа. Принцепс задумался в поисках подвоха, но потом ответил утвердительно. Он сказал, что законы должны исполняться неукоснительно.

Настроение Курии резко изменилось. Сенаторы испугались, что с ними согласились. "О тиран!" — застыл в их напряженных лицах немой возглас.

Закон, о котором шла речь, был введен Луцием Корнелием Суллой около ста лет назад. Он был направлен против предателей в войске, мятежников, нередких в то смутное время, и, наконец, против магистратов, дурным управлением вредящих Республике. Впоследствии признанный мастер извращать суть республиканских установлений — Август исхитрился применить этот закон для борьбы с оппозиционной его режиму пропагандой. Таким способом он подверг осуждению неугодных ему писателей и поэтов. Причем сам Тиберий в молодости привлек к суду по этой статье злоумышлявшего против Августа сенатора и добился обвинительного приговора.

В мучительных потугах как-нибудь угодить страшному принцепсу сенаторы и подкинули ему этот отравленный клинок для политических разборок. Однако едва их затея удалась, как они испугались, что будут сами сражены тем же оружием.

В складывавшемся монархическом государстве исконно правящему сословию сенаторов объективно не было места. Поэтому аристократы толпились у трона, расталкивая друг друга локтями, чтобы пробиться к месту под солнцем. Магистратуры теперь стали марионеточными. Сенаторам более не были доступны задачи всего общества, и они всю свою политическую ловкость, ораторский дар обратили на конкуренцию друг с другом. В этой борьбе закон об оскорблении величия, в трактовке Августа, предоставлял им смертоносное средство в борьбе против бывших коллег, ныне ставших соперниками. Но шансы выжить в этой войне каждого против всех представлялись призрачными. И весь ужас сложившейся ситуации для сенаторов был олицетворен в принцепсе, поскольку именно его именем должны были вестись все эти разборки. Он персонифицировал в себе общественное противоречие, принял на себя порок системы.

Увы, Тиберий забыл о грандиозных планах, направленных на поиск путей оздоровления экономики, с которыми вошел в сенат. Едва он подтвердил непреложную истину о том, что законы должны исполняться, как ему тут же начали выкладывать всяческие кляузы на власть имущих. Больше всего порочащих стишков и цитат, подслушанных и подсмотренных вездесущими угодниками, было направлено, конечно же, против Тиберия, Августы и Друза. Принцепса укоряли в надменности, жестокости, скупости, пьянстве, в зависти к Германику, в уступчивости матери. Его называли убийцей Юлии, Постума, Гракха, а заодно — десятков других людей, которых он даже не знал. По адресу Августы и Друза тоже хватало моральных оплеух. И сенаторы под видом доброй услуги принцепсу с нескрываемым наслаждением смаковали остроумные и не очень нападки на него и его близких. Причудливое смешение лжи и правды придавало этому пропагандистскому оружию сильнейшие отравляющие свойства, и Тиберий задыхался от морального удушья. Однако он видел, как упиваются его унижением сенаторы, потому терпеливо молчал, не желая давать лишнего повода для злорадства.

— Все хорошо, — наконец сказал принцепс. — Собранный вами с похвальной кропотливостью материал, отцы-сенаторы, свидетельствует о проявлении народом интереса к делам государства. А что касается качества этого интереса, то тут мы с вами сами виноваты: не доработали. Относительно себя я скажу следующее: если кто неладно обо мне отзовется, я постараюсь разъяснить ему мои слова и дела; если же он будет упорствовать, я отвечу ему взаимной неприязнью.

Он сделал паузу, давая разочарованным сенаторам время усвоить его слова, затем подытожил:

— В целом же, скажу, что в свободном государстве должны быть свободны и мысль и язык.

Зал попытался протестовать и многочисленными репликами стал призывать принцепса провести следствие хотя бы по самым вопиющим нарушениям этикета в отношении персоны правителя.

— У нас слишком мало свободного времени, чтобы ввязываться в эти бесчисленные дела, — ответил на это принцепс. — Если вы откроете эту отдушину, вам уже не придется заниматься ничем другим.

Про себя Тиберий отметил, что все нападки имеют персональный, поверхностный характер. И это его порадовало. Ведь он отобрал даже видимость власти у народа, лишив его избирательных прав, а недовольство плебса абсолютно не затрагивает устои государства, и лишь преследует ненавистью конкретного правителя. Тут сказалась деградация общественного сознания с политического масштаба до рефлексирования на уровне ярлыков.

— Но есть свидетельства прямого оскорбления наших святынь, — не сдавались упорные борцы за чистоту идеологии. — В первую очередь, памяти божественного Августа.

Тиберий насторожился. Он не хотел выглядеть неблагодарным по отношению к своему предшественнику. Кроме того, имя Августа теперь было вывеской его режима. Можно критиковать живого человека, даже правителя, если он чувствует себя достаточно сильным, но затрагивать основоположника — значит, делать подкоп под фундамент государства.

Принцепс дал слово обвинителям, и выявились следующие возмутительные факты: всадник Фаланий пригласил к исполнению культа Августа мима Кассия, имеющего телесное уродство, затем продал сад вместе со статуей божественного принцепса, а всадник Рубрий оскорбил священное имя Августа клятвопреступлением.

— Не допустимо, чтобы уродцы служили культу безупречного героя! — возмущались сенаторы с мест. — Ведь даже в авгуры не берут людей с телесными изъянами!

— Кощунство! Фаланий торганул изображение божественного Августа!

— А клятвопреступление пред памятью святого героя!

— Необходимо положить предел этому злу! Надо сурово покарать осквернителей наших святынь!

Дружно возмущаясь неблаговидным поведением упомянутых сограждан, сенаторы со страхом вспоминали, где и как стоят скульптурные изображения почившего принцепса в их собственных усадьбах, не садятся ли на них птички, не святотатствуют ли легкомысленным чириканьем воробьи на соседних деревьях.

Казалось, мнительному, самолюбивому Тиберию не миновать западни, но он вновь разочаровал Курию, лишив публику возможности стать зрителями, а то и участниками остросюжетного триллера с кровавым разгулом низменных страстей.

— Моя мать регулярно приглашает мима Кассия с его коллегами участвовать в зрелищах, посвященных памяти мужа, — заметил он. — Неужели Августа не знает, что нужно Августу? Нет, отцы-сенаторы, непотребства души надобно страшиться, а не телесных изъянов. Кто оспорит, что ветеран, испещренный ранами, полученными за Отечество, прекрасен?

Эта тирада далась Тиберию нелегко, потому что сам он ненавидел Кассия, как и всех прочих мимов вместе с их плебейскими забавами.

— А что касается продажи статуи Августа, то я не мыслю другого варианта. Она ведь ушла к новому хозяину вместе со всей усадьбой, вместе с изображениями других богов. Разве вы, продавая свои дома или виллы, разрушаете архитектурный ансамбль, изымая статуи небожителей? А если боги представлены в виде рельефа на фризе? А если статуи подпирают потолок, вы, что же, развалите весь дом? Или, может быть, вы сдираете мозаики со стен? Нельзя торговать богом в душе своей! — вот что я вам отвечу.

— Теперь, клятвопреступление, — продолжал он. — Гнуснейший порок. Рубрий запятнал им, в первую очередь, самого себя. Но он оскорбил Августа! — говорите вы. Что же, Август бог, как и Юпитер, и Марс. Мы ли им указ? Оскорбление богов — забота самих богов.

— Нет, не для того мой отец был признан небожителем, чтобы воздаваемые ему почести кто-то обращал на погибель гражданам, — подытожил Тиберий.

После этого он почувствовал, что ввиду морального истощения уже не способен к рассмотрению серьезных дел, и хотел закрыть заседание. Но сенаторам удалось втянуть принцепса в омут очередной склоки.

О чем-то важном взялся поведать высшему собранию Цепион Криспин, недавний квестор в малоазийской провинции Вифинии. Тиберий знал его лишь как низкородного, но энергичного молодого человека, сокрушающего социальные преграды плебейским напором.

Криспин возвел обвинение на своего претора Грания Марцелла. Он описал, как то водилось у римлян, дурной образ жизни наместника, сообщил о его непочтительности к богам и наконец о похабном зубоскальстве по отношению к Тиберию. Тут он, войдя в раж, дал от имени своего бывшего начальника такой гнусный портрет принцепса, о котором даже не могли помыслить ненавидевшие его сенаторы.

Зал затаился и тихо торжествовал. Криспин мало добавил к тому потоку брани и оскорблений в адрес Тиберия, какой изливался здесь в начале заседания, когда обсуждались произведения современных поэтов и настенных живописцев, но его красноречие придало площадной брани обличительную силу яркого художественного произведения. Тиберий сидел, потупившись, и сверлил глазами пол у ног лихого оратора. Его лицо с застывшим выражением тупого страдания постоянно меняло цвет, охватывая собою весь световой спектр. Оно краснело, желтело, зеленело, становилось сизым и снова краснело, а на душе было беспросветно черно. Сенаторы жадно шарили трусливыми взглядами по этому лицу, мерцающему, словно маяк в ночной буре, предвещающий беды и разрушения, и упивались страданиями тирана. Как они были благодарны оратору, наконец-то сумевшему пробить брешь в непроницаемой долгое время выдержке принцепса и унизить его под предлогом защиты! Столь недальновидными сделались римские аристократы, что, радуясь чужой беде, никто из них не подумал об опасностях, которыми грозит это красноречие им самим.

— Не довольствуясь словесным поношением наших лучших людей, Марцелл в своей разнузданности, вскормленной безнаказанностью, облек, так сказать, оскорбление в камень: он поставил собственную статую выше изваяний Цезарей, — продолжал Криспин. — А у одной скульптуры Августа отбил голову и заменил ее болванкой с лицом нашего почтенного Тиберия Цезаря.

Тут Тиберий встал во весь свой немалый рост и расправил плечи, ширина которых обычно скрадывалась манерой наклонять голову и слегка сутулиться.

— По этому делу я выскажусь официально, — глухим от переживаний голосом заявил он. — И, клянусь, испрошу мнение у всех. Никому не позволю отмолчаться.

Гнев Тиберия усугублялся тем, что Марцелл, как недавно выяснилось, был отъявленным негодяем и запятнал имя римского магистрата противозаконными поборами с населения провинции. В настоящее время он находился под судом за вымогательства.

Следом за принцепсом поднялся с места Гней Кальпурний Пизон и, с упреком глядя на Тиберия, спросил его:

— Когда же, Цезарь, ты намерен высказаться? Если первым, я буду знать, чему следовать; если последним, то опасаюсь, как бы помимо желания я не разошелся с тобою во мнении.

Тиберий смутился. Это был вежливый упрек ему в попытке использовать вес титула принцепса для давления на Курию в стремлении навязать свои взгляды всем остальным, упрек, тем более весомый что Пизон слыл порядочным, уважаемым человеком.

— Я выскажусь сейчас, — ответил Тиберий примиряющим тоном. — Я выскажусь, чтобы прервать поток этих бесплодных прений, отвлекающих нас от государственных дел и пробуждающих в нас дурные страсти, которые, каюсь, затронули и меня. Так вот, по моему мнению, будет великой честью зубоскальству и пустому бахвальству человека, запятнавшего себя пороком стяжательства, придавать видимость политического преступления. Слишком ничтожен обсуждаемый нами персонаж, чтобы усматривать в нем угрозу величию римского народа. Пусть с ним разбираются рекуператоры!

С этими словами он закрыл заседание и быстро пошел к выходу из здания курии, на каждом шагу брезгливо шарахаясь от поклонов великосветских подхалимов и отворачиваясь от их ненавидящих глаз.

"Скорее бы взрослел Друз, — думал Тиберий во время бессонной ночи после дня, похожего на бредовый сон. — Быстрее бы он взвалил на себя груз власти. Сын молод, может быть, он найдет общий язык с этими людьми. А я бы ему помогал советами".

Тут он недобро усмехнулся и произнес: "Как мне — Ливия".

"Впрочем, я не стал бы превращать свою помощь в диктат, и все было бы нормально", — решил Тиберий, и эта мысль возвратила его к прежнему меланхолическому настроению мечты об избавлении.

Однако вскоре Друз омрачил последнюю надежду отца.

Занимая высшую в реестре государства должность, Друз вместо грандиозных дел по возвеличиванию Отечества, как то было свойственно консулам республиканской эпохи, занимался устройством зрелищ для избалованного праздной жизнью плебса. И это считалось достойным занятием — столь изменилось римское общество. В амфитеатре он давал гладиаторские игры, причем, по настоянию отца, не только от своего имени, но и от лица сводного брата Германика. С отцом в данной ситуации приходилось считаться, поскольку деньги на устройство развлечений давал именно он.

Традиция гладиаторских боев перешла к римлянам от этрусков. Однако зрелищем они стали не сразу. У этрусков это был погребальный ритуал, бравший начало в обряде человеческих жертвоприношений. Римляне поначалу тоже использовали показательные бои на мероприятиях, посвященных каким-либо трагическим событиям. Однако, с изменением сущности римского государства, разворачивался и вектор ценностных ориентиров в обществе, а следовательно, менялись и люди. Вытеснение качественных оценок количественными привело, в частности, к утрате способности чувствовать трагическое. Ему на смену пришли: ужасное, шокирующее, кровавое, грандиозное. Недостаток глубоких духовных переживаний теперь компенсировался животным страхом перед насилием и смертью. А поскольку замена была отнюдь не равноценной, то присутствовала тенденция постоянного количественного наращивания этих примитивных эмоций. Римская повседневность превращалась в имитацию жизни. Так же, как сенаторское сословие с установлением монархии утратило исконные функции управления, и народ в свою очередь лишился основы сознательного существования. Теперь римской массе не нужно было тяжелым трудом добывать пропитание — их кормило государство, не требовалось защищать Отечество — это делали наемники, не приходилось отстаивать на форуме гражданские права — все решал один принцепс, не было необходимости отличать истинных героев от авантюристов и поддерживать серьезных политиков в борьбе с демагогами, потому что в римской жизни не осталось места истинным героям и политикам. Так некогда самый активный в истории народ выродился в плебс без смысла жизни, без глубоких чувств, но с неуемной энергией потребления хлеба и зрелищ. В отсутствие реальных страстей он жаждал искусственных, поднесенных ему на блюде, как хлеб. Он наполнял опустошенную душу чужими чувствами так же, как чужим хлебом набивал свое чрево. Вот тогда гладиаторские бои и сделались зрелищем. Смерть человека на глазах у толпы других людей, упивающихся его страданиями, кормящихся его болью и отчаяньем, стала острейшим блюдом эмоциональной кухни империи.

Гладиаторы того времени были высококвалифицированными профессиональными спортсменами. Ими становились военнопленные, физически одаренные рабы, преступники, а иногда и добровольцы из граждан. Воспитание такого спортсмена стоило дорого. Его тренировали, вдоволь кормили жирной калорийной пищей, давали женщин, хорошо лечили, раненым делали сложнейшие операции. Именно в лазаретах при гладиаторских школах врачи той эпохи успешнее всего совершенствовали свое мастерство и развивали медицину. Естественно, что такие дорогостоящие игрушки римского общества нельзя было ломать запросто, мимоходом. Кровь настоящих гладиаторов в амфитеатрах и цирках лилась гораздо реже, чем красная краска в голливудских иллюстрациях к деградации сегодняшней цивилизации. Тем не менее, песок на римских аренах то и дело приходилось перепахивать и присыпать новым, чтобы скрыть следы крови. Но то, в основном, была кровь животных и преступников, для которых гибель в амфитеатре являлась разновидностью казни.

Для цирковых развлечений в Рим свозились тысячи африканских зверей: львов, тигров, леопардов, пантер, носорогов, гиен, крокодилов, бегемотов, слонов, жирафов, страусов. Из других краев доставляли медведей, быков, буйволов, косуль, зайцев. Иногда на арене устраивалась охота на зверей, в других случаях их стравливали друг с другом. При этом организаторы применяли различные ухищрения, чтобы разжечь ярость животных, например, связывали вместе короткой веревкой двух быков, льва и тигра, леопарда и медведя, и те после бесплодных попыток отделаться от противника приходили в неистовство и разрывали друг друга в клочья. Но чаще животных сталкивали с людьми. Существовал специальный вид гладиаторов, бестиариев, предназначенный для битв такого рода. Бестиарий с легким вооружением выходил против льва, медведя или пантеры. Устраивались и групповые бои. Самым жестоким действом была сцена расправы с преступниками, которых травили хищниками.

В промежутках между кровавыми номерами этого представления зрителей развлекали дрессированные животные. Тогда быки разъезжали на стремительных колесницах, вставая на дыбы, как настоящие возницы, львы дружили с зайцами, пантеры ходили в упряжке, слоны танцевали, ударяя в цимбалы, и проделывали различные фокусы. Нередко изображались сцены из мифов с жестокими расправами над сказочными героями или насилием над женщинами, которых, например, заставляли совокупляться с быком, представляя греческую извращенку Пасифаю. Впрочем, мифическая развратница стала таковой не собственной волей, а происком богов, а вот римляне шутили над собою сами.

Преступники погибали на арене не только от зубов и когтей своих эволюционных прародителей, но и от рук царя зверей — человека. Их заставляли биться друг с другом или с хорошо вооруженными гладиаторами, Тогда кровь лилась рекой. А затем на арену выходили служители из конторы подземного извозчика Харона в соответствующих масках и протыкали поверженные тела острыми штырями, пробуя качество смерти. Следом за ними веером рассыпались по полю битвы шустрые удальцы из команды Меркурия и крючьями утаскивали трупы с арены, чтобы сторговать их Харону. После расчистки поляна разравнивалась и предоставлялась следующим участникам празднества.

Однако для настоящих римских эстетов не было в мире ничего прекраснее, изящнее, изысканнее, чем гибель красавца гладиатора, высокого мастера во всем, что касается смерти, как чужой, так и своей собственной. Эти спортсмены профессионалы умели не только драться, но драться красиво, не только — убивать, но — убивать красиво, не только — умирать, но — умирать красиво. Неспроста они были любимцами толпы и петушиной осанкой вызывали женский визг.

Следуя своей общественной природе, люди обязательно должны кого-то любить, а кого-то ненавидеть. В восходящих цивилизациях они восторгаются лучшими согражданами и слагают о них мифы, дурных же позорят и проклинают. Но если общество теряет способность рождать героев, то оно создает псевдо героев из заурядных людей, удалых только в какой-либо декоративной области деятельности.

Такими персонажами римской жизни, которые пребывали на виду у масс и в то же время не были опасны властям в силу своей ничтожности, как раз и являлись гладиаторы, а также возницы колесниц, актеры, в том числе мимы. Восстание под руководством Спартака уже забылось, оно произошло в другую эпоху, теперь же лучшие гладиаторы были довольны своей участью. Один из таких кумиров толпы выражал порицание режиму Тиберия только в том плане, что стали реже проводиться гладиаторские игры и его лучшие годы пропадали даром. Поэтому властители позволяли плебсу преклоняться перед этими людьми, лишь бы только народ не рассмотрел истинных героев в крупных личностях оппозиции. И толпа неистовствовала в амфитеатрах, извергая холодную лаву пустой, лишенной сути любви на формализованных выставочных героев, не имеющих реального значения для общества. На них ходили в цирк зрители, о них говорил плебс на форуме, чиновники в базиликах и праздные богачи за пиршественными столами, из-за них устраивались потасовки на трибунах. Грозящая, настигающая энергия вздутых мышц гладиаторов пробуждала чувственность созревающих девочек, а восторги окружающих заставляли их пылко влюбляться в тех, кого будто бы любили все. Богатые матроны, которых лишние деньги делали не в меру озабоченными, покупали ночи всеобщих кумиров и получали несказанное наслаждение, бахвалясь потом перед подружками дорогими и престижными любовниками. Подобно тому, как сами кровавые зрелища выполняли функцию сточной канавы для дурных страстей толпы, их действующие лица являлись отдушинами, через которые испарялись в пустоту лучшие чувства людей.

Гладиаторы подразделялись на множество классов по типу вооружения и тактики. Некоторые из них представляли, так сказать, национальные школы рукопашного боя, например: самниты, фракийцы, германцы, галлы, а то и вовсе британцы. При этом, конечно же, в роли самнитов выступали не только именно самниты. Ими могли быть и фракийцы, и африканцы. Бои устраивались как между воинами одного класса, так и между представителями различных групп. Здесь было все: поединки героев, сражения отрядов и целых войск, пеших и конных.

Благодаря высокой технической оснащенности римских амфитеатров арена могла в краткий срок превратиться из поля боя в лес для травли животных или в озеро для морской битвы, на ней могла быть воздвигнута крепость или насыпан лагерный вал.

Такие зрелища продолжались по несколько дней. А всего число праздничных дней, в которые помимо гладиаторских игр устраивались состязания колесниц в Большом цирке и театральные представления, в императорское время доходило до половины года.

Август широко использовал такие зрелища, чтобы утопить сознание народа во хмелю развлечений и старательно изображал заинтересованность происходящим, но не без некоторой аристократической чопорности. Тиберий же гнушался плебейских забав. Подобно Сенеке, который высказался об этом позднее, а в то время был еще молодым человеком, он считал, что наблюдать за подобными зрелищами не менее унизительно, чем участвовать в них, и зло падает не только на головы тех, кто убивает на арене, но и на зрителей. Став правителем, он позволил себе привилегию не скрывать своей антипатии к тогдашней масскультуре. Народ не простил ему отсутствия лицемерия хотя бы и всего лишь в одном вопросе. Неприязнь плебса к принцепсу выразилась во враждебности к его сыну.

От распорядителя игр зависело многое. Он определял состав участников действа, виды боев, их условия, решал судьбу побежденных. Регулируя ход схватки, он мог влиять на ее характер, придавать ей большую ярость или, наоборот, смягчать жестокость.

Друз был типичным продуктом своего времени и социального положения. Эпоха эгоизма внушила ему, что суть жизни состоит не в созидании и творчестве, а в потреблении, не в том, чтобы запечатлеть себя в мире через реализацию своих талантов, а в поглощении созданного другими. "Бери от жизни все!" — вбивают в голову молодежи все агонизирующие в моральных конвульсиях цивилизации. И Друз брал, брал все, что щекочет нервные окончания во рту, руках, ногах, половых частях и чреве, а также и то, что ласкает самолюбие, тешит тщеславие, развлекает, позволяет бесследно убить время. Словосочетание "духовное потребление" — абсурдное в своей противоречивости, так как любое движение души порождает созидание, даже если исходным импульсом является переживание чужих эмоций — удачно подходило к занятиям золотой римской молодежи первого века именно ввиду абсурдности самого ее существования. Тем, кому было позволено потреблять больше, чем способно вместить тело, оставалось наверстывать упущенное посредством потребления культурных блюд, самыми калорийными из которых являлись театральные и цирковые представления. Потребительский акцент в восприятии зрелищ заставлял несчастных зрителей желать видеть как можно больше гладиаторов, схваток, смертей. Представляете, если молодой повеса на ночной пирушке сообщает, что наблюдал в амфитеатре бой тысячи гладиаторов, из которых сотня отправилась прямиком к Харону, а сосед с усмешкой отпарирует его заявление двумя тысячами участников и тремя сотнями трупов! Не исключено, что после этого флейтистка, ласкающая слух красавца нежной мелодией, а его торс — влажным взором, переместится к ложу удачливого соседа. Каковы же были чувства Друза в ходе игр, судьба которых находилась в его полной власти, где он мог казнить и миловать по собственному произволу?

Друз постарался и себя потешить, и произвести впечатление на других. Он сотворил славное пиршество смерти, которой удалось вдосталь испить неразбавленной крови и сытно закусить парным мясом. Он старался доводить поединки до смертельного исхода и редко щадил побежденных, а истомленных победителей ввергал в вихрь новых битв. Выжившие могли почитать себя любимцами Фортуны почти в той же мере, что и сам Друз. При этом распорядитель лично подавал пример зрителям, как следует наслаждаться зрелищем и получать удовольствие от чужой смерти.

Однако то, что в другом случае обрадовало бы плебс, теперь возмутило его. Народ выразил неодобрение кровожадности сына принцепса. Ненавистники Тиберия воспользовались ситуацией и провокационным поведением легкий ропот зрителей превратили в шквал негодования. Игры закончились скандалом, Друз оказался опозоренным, и Тиберию пришлось вынести официальное порицание сыну за некорректность поведения и жестокость организованного им зрелища.

— Болван, ты даже этого не сумел сделать! — кричал на него дома отец, сбросив привычную узду с эмоций. — Тебе был дан шанс произвести доброе впечатление на плебс, заработать очки в борьбе с Германиком, а ты все обратил против самого себя! Когда же ты поймешь, что являешься моим сыном, претендентом на трон, а не простолюдином? Ты принадлежишь своему великому поприщу, а не собственному узколобому "я". Да если бы я дал себе волю, то немедленно перерезал бы всех сенаторов, как ты — безмозглых гладиаторов! А я им улыбаюсь, потому что так надо, потому что я — принцепс и отвечаю за все государство, в том числе, и за этих сенаторов, на чью порочность смотрю как на собственную болезнь, как на язву своего тела.

Немного успокоившись, Тиберий более сдержанно сказал:

— Участь нормального человека, живущего собственными мыслями и чувствами не про нас. Хорошо это или плохо, но обратной дороги нет. Мы должны царствовать или погибнуть. Помни, Друз, если ты не сможешь быть царем, станешь прахом. И тогда плебс, который ты вчера забавлял чужой смертью, завтра будет потешаться — твоей.

Тиберий старательно заглянул в глаза насупившегося Друза.

— Ты понял?

— Понял. Я давно понял то, чего не понимаешь ты, — нехотя отозвался сын.

— Что же? — удивился отец.

— Народ не любит тебя за твою надменность и презрение к людям. Зная, как ты брезгуешь их чувствами, они не поверили и в мою искренность.

— Ты не политик, — угрюмо и почти с отвращением сказал Тиберий. — Ты должен думать не о том, как бы изловчиться в диалоге, чтобы уйти от ответа, свалив вину на другого, а о своем пути к победе, искать средства, а не оправдания.

Молва и в самом деле возложила ответственность за неприглядное происшествие на принцепса. Прежде всего, плебс был обижен тем, что сам Тиберий не изволил отведать их развлечения. "Он побоялся сравнения с Августом, который всегда выглядел снисходительным и благожелательным", — говорили на форуме. "Он знал, что при виде крови выкажет свою природную свирепость, перед всеми откроет грязную душу", — заявляли другие. "Это все так, — соглашались третьи, — но, кроме того, он не явился в цирк, чтобы предоставить сыну возможность продемонстрировать дурной нрав и заслужить неприязнь народа. Ведь он боится Друза так же, как и Германика! Тиран в каждом видит соперника, потому и жаждет всех очернить!"

В ответ на эти речи, достигающие и палатинских высот, Тиберий сказал Друзу, хотя у него пропало желание с ним разговаривать, что он добьется уважения порядочных людей делами, а не словами и лицемерием.

И он пытался действовать. Много жалоб раздавалось в адрес судов. Судопроизводство деградировало еще в прошлом веке, несмотря на развитие теоретических основ права, придания ему философской основы на базе стоицизма. Упадок судопроизводства как государственной меры по защите справедливости и порядка в обществе был вызван изменением морального окраса граждан. Трансформация личностных приоритетов произошла вследствие перехода от качественных оценок в общественном регулировании к, преимущественно, количественным. Деньги же, как универсальное воплощение количественных оценок, проникали во все области взаимоотношений людей и заменяли собою естественные межличностные связи. Применительно к судопроизводству это проявилось в том, что, по выражению Цицерона, судьи превратились в соучастников преступлений, требующих свою долю награбленного. А в результате, как сказал еще раньше Катон Старший, мелкие воры сидели в тюрьме, а крупные ходили в золоте и парче. При Августе этот процесс несколько упорядочился под его зорким оком, и в "золоте и парче" щеголяли те, кого хотел видеть таковыми принцепс. Но коррупция по-прежнему процветала под всеобщим покровом лицемерия режима принципата, как огромная вонючая раффлезия — в густых зарослях джунглей. Тиберий не был новатором, да и трудно было изобрести в тех условиях новацию, способную оздоровить смертельно больное общество. Поэтому он просто пытался заставить работать законы, личным контролем ограничивая произвол людей.

Тиберий приходил на судебные процессы и садился в углу или напротив претора. Обычно он молчал, но чутко следил за происходящим. Когда проницательность подсказывала ему, что в дело встревают посторонние силы в виде чьих-то корыстных интересов, он поднимал взор на претора и гипнотизировал его требовательным взглядом. Если молчаливого призыва к справедливости оказывалось недостаточно, Тиберий вставал и произносил нравоучительную речь в духе суровой старины. Он говорил о величии римского государства, о святости прав граждан, сформированных длительной историей борьбы, страданий и побед, и о высоком назначении суда как органа, охраняющего моральные устои общества и основополагающие завоевания римского народа. "Наши законы, — говорил он, — позволили нам стать такими, какие мы есть. Наши законы оказались лучшими во всем земном круге, благодаря чему мы теперь господствуем над миром. Если же мы утратим способность следовать своим законам, мы утратим, все, мы потеряем государство, друзей и самих себя".

При этом Тиберий не затрагивал темы конкретного процесса, не вмешивался в рассмотрение дела. Сам он нисколько не нарушал закон. Зато он вмешивался в людские души и производил на них хирургическую операцию, вживляя им гордость свободных римских граждан. В подобном духе Тиберий выступал ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы заставить золото отступить. Потом он замолкал и как бы впадал в прострацию, отрешаясь от всего земного.

Благодаря активному контролю принцепса на многих судебных процессах справедливость посрамила коррупцию. Однако пострадавшее богатство инициировало давнюю априорную ненависть плебса к Тиберию. И в народе пошли толки о том, что, защищая справедливость, принцепс ущемляет свободу. "Тиберий даже добрые дела творит отвратительным образом, — ворчал Форум. — Он нарушает свободное волеизлияние судей и тем самым ущемляет исконное право граждан. О злодей! О тиран!" О том, что без вмешательства Тиберия "свободного волеизлияния" судей лишают взятки преступников, толпу никто не надоумил, так как это было невыгодно господствующим в обществе "ворам в золоте и парче". Поэтому в ущемлении свободы упрекали только Тиберия, но не преступные деньги, идущие на покрытие преступлений.

На одном из заседаний Курии, бесплодном, как и большинство предыдущих, принцепс, желая побудить сенаторов к гражданской активности, завел речь о роли высшего совета республики в становлении и развитии государства. Он напомнил, сколь мудро и твердо руководил сенат римским народом в эпоху нашествий Пирра и Ганнибала, привел в пример слова эпирских послов о том, что Курия показалась им собранием царей или богов. Рассказал еще кое-что из школьной программы риторики, а потом подробно остановился на двух цензах Августа, в ходе которых тот существенно ощипал высшее сословие, и намекнул, что может продолжить его традицию. А в завершение этой помпезной, но довольно внятной речи принцепс призвал сенаторов не уронить свой высокий статус и подтвердить его славными делами на благо государства. После этого сенаторы столь многословно выражали восторг принципиальностью его выступления, что на дела, как обычно, времени не осталось.

Тиберий был раздосадован бесплодностью своих усилий и не скрывал плохого настроения. Но тут вдруг оказалось, что его слова проросли в душе одного из сенаторов удивительным цветком. В то время как другие разбегались из зала заседаний, словно ученики из школы, спешащие к своим игрушкам, сенатор преторского ранга Проперций Целер подошел к принцепсу и попросил об исключении его из списка высшего сословия. Тиберий, привыкший сталкиваться с хитростью, озадачился, в чем же тут Целер усматривает выгоду.

— Я беден, — пояснил тот. — Помимо формальной причины невыполнения условий ценза, недостаток средств не позволяет мне должным образом справляться со своими обязанностями. Я теряю клиентов, не вкладываю деньги в публичные мероприятия, не способен на высоком уровне содержать семью.

— А почему же ты обеднел? — подозрительно спросил Тиберий. — Я не помню, чтобы ты был уличен в особом разгуле.

Целер потупился, словно готовясь сделать тяжелое признание, но потом распрямился и с достоинством обреченного пояснил:

— Я прилагал усилия, чтобы выйти из позорной нужды, но моих способностей не хватило. После твоего, Цезарь, сегодняшнего выступления о достоинстве статуса сенатора, я окончательно пришел к убеждению о своем несоответствии ему.

— Ладно, я удовлетворю твою просьбу, я исключу тебя из сената, — с подчеркнутой холодностью сказал Тиберий и испытующе заглянул в глаза Целеру.

— Благодарю тебя, Цезарь, — с почтительным поклоном ответил тот и спокойно удалился.

Тиберий выждал несколько дней, полагая, что Целер как-то заявит о себе и тем самым выдаст корысть своего замысловатого хода, но ничего не произошло. Тогда принцепс, наконец-то, понял, что перед ним просто честный человек. Он навел справки и выяснил, что бедность Целер унаследовал от отца, и его собственной вины в упадке фамилии нет. Тщательно разобравшись в этом деле, принцепс выдал честному сенатору миллион сестерциев из императорской казны и ободрил его, сказав, что именно такие порядочные люди, как он, нужны высшему сословию и государству в целом.

Этот случай получил известность, и Тиберий понадеялся, что он послужит воспитательным примером для развращенных корыстью соотечественников. Но действительность обошла его ожидания. Эффект и вправду оказался велик: к принцепсу выстроилась длинная очередь, змеившаяся далеко за порог курии. Почтенные мужи внезапно не досчитались в своих состояниях ровно по миллиону и теперь взывали к великодушию монарха. Этот рев жадности заставил Тиберия пожалеть, что дворец курии находится не на берегу Авернского озера, откуда, по преданию, существовал кратчайший путь нисхождения в загробный мир. Он согласился бы возглавить жаждущее миллионов шествие дорогой Энея в царство Орка, единственного из богов и людей, кто был способен избавить тогдашних римлян от недуга алчности. Однако Тиберий привычно совершил над собою насилие и принял дипломатичную позу сенатора, беседующего с собратьями по классу, только наклонил голову больше обычного, отчего казался ссутулившимся.

— Я не могу брать на себя решение столь масштабной государственной задачи, — не без сарказма заметил он в ответ на разноголосый хор, поющий одну и ту же молитву о миллионе.

Дальше он запнулся. Нужно было как-то обратиться к этой толпе просителей, но назвать их отцами-сенаторами, как велось с республиканских времен, у него не поворачивался язык, тем более что они будто бы сами признали собственную несостоятельность, а — квиритами — было бы жестковато. После некоторой борьбы дворцовая школа лицемерия все же уступила брезгливости, и Тиберий никак не назвал этих людей.

— Будет справедливо, если проблемы сенаторов, возникшие столь внезапно и в большом числе, решат сами сенаторы, — сказал он. — Думаю, будет правильно, если вы подадите свои прошения в сенат. Однако полагаю, что собрание потребует от вас обоснования этих заявлений, подтверждающего ущербность ваших состояний.

Дав неуклюжий, но категоричный ответ, Тиберий избавил казну от человеческой саранчи, поскольку никто из просителей не сумел представить доказательства свой бедности. Но всеобщая ненависть к принцепсу возросла еще больше. "Он специально спровоцировал этот фарс, — говорили сенаторы, оставшиеся при прежних миллионах. — Он хотел поиздеваться над нами, унизить нас! А мы-то, наивные, поверили, будто Тиберий способен на благородный поступок!" Плебс не понял, что сохраненные деньги в конечном итоге послужат его благу, он, как обычно, ничего не понял, но вынес категоричный приговор: "Добро в исполнении отвратительного Тиберия — это то же самое зло!"

Вскоре Тиберий еще сильнее разгневал сограждан. Сенатор Аврелий Пий обратился к собранию с жалобой, что прокладка у его дома дороги и водопровода расшатала строение и привела жилище в полную негодность. Он просил у государства материальную помощь на ремонт. Но либо Пий был недогадлив, либо слишком благочестив в соответствии со своим именем, только он не вызвал интереса у преторов казначейства и получил отказ. Тиберий же, расследовав дело, убедился, что Пий прав, и выделил ему деньги. Сей поступок он усугубил дерзким заявлением, что и впредь все выплаты из казны будут производиться по-честному.

Граждане вновь возроптали: "Принцепс подавляет свободу, творит произвол!" Однако наиболее богатые тут же ринулись к принцепсу с плачем о своих покосившихся дворцах, надеясь отхватить себе долю "произвола". Увы, им не удалось обмануть проницательность Тиберия, которую окружающие все чаще называли подозрительностью.

Тиберий руководствовался простым и ясным, как ему казалось, принципом: поддерживать честных людей, попавших в объективные затруднения. Но понятие о справедливости было утрачено его соотечественниками. Это понятие подразумевает комплексную оценку ситуации в каком-либо социуме, что возможно, если система координат личности совпадает с общей системой. Но морально измельчавшие люди живут исключительно в частной системе координат, ориентированной на индивидуальный интерес, воспринимаемый в узком смысле. Здесь тесно понятию справедливости, тут тиранически господствует "мое". Но для Тиберия ввиду его статуса правителя целой страны "мое" в значительной мере совпадало с общественным. Различие в ценностных системах координат и приводило к недоразумениям и непониманию между ним и гражданами. "Кому-то принцепс что-то дает, — размышляли эти люди, — но когда к нему обращаюсь я, то получаю отказ". Поскольку "мое" для них "добро", а "не мое" — "зло", то и получалось, что Тиберий зол. В то же время римляне подспудно ощущали ущербность своих оценок. Но они не по собственной прихоти утратили способность воспринимать общие интересы, их лишила этого система. Однако система для них олицетворялась в принцепсе, а значит, Тиберий был дважды виноват перед ними. Так каждая из сторон "несла свой крест", страдая за чужие "грехи".

Тиберий выходил на площадь, смотрел на толпу и не видел людей. Ему чудилось, будто у всех одинаковые лица, один голос, одна и та же мысль злобно блестит в глазах. Что бы он ни сделал: дурное или хорошее — все встречалось ропотом недовольства и ненавистью эпиграмм. "Где вы, римляне? — спрашивал самого себя Тиберий. — Такие, как сейчас, вы не могли создать великую цивилизацию, вы способны только разрушать. Значит, существовали другие римляне… Неужели их всех порезали Цезарь, Антоний и Октавиан?"

Последнее имя укололо его давней занозой ревности и повернуло мысль в другую сторону. "Августа вы нахваливали. Он заставил любить себя, глядя на вас с монет, вызывая почтение гордым обликом бесчисленных статуй по всему городу, умиляя трогательными картинами на барельефах, где его окружают прелестные детишки и толпы счастливых сограждан. Он улыбался вам с трибуны амфитеатра, и вы были счастливы оттого, что сидели рядом с ним. И это все, что вам нужно? Я же действую исключительно рационально, без показухи. Однако этот рационализм вынудил меня расправиться с конкурентами. Может ли народ любить меня, если я убил Постума, Юлию, Семпрония? — испугался внезапному сомнению Тиберий. — Хорошо было Августу: все его соперники полегли в гражданской войне и в ходе проскрипций. После такого кровопускания легко править обессиленным народом. Но теперь выросло новое поколение, наглое и своевольное, потому что не знает той бойни, и притом не до конца утратившее дух республиканской свободы. Оно не боится меня, поскольку не может оценить блага мира. А ведь, устранив конку-рентов, я всю страну избавил от гражданской войны. Получается, что я поступил правильно, но любить меня все равно нельзя. Выходит, эта толпа несправедлива ко мне и в то же время по-своему права".

5

Когда пришло время проведения очередных празднеств, Тиберий почел своей обязанностью разделить радость общественных увеселений с народом. Однако он решил посетить только бега в цирке и театральные представления, как наиболее культурные виды зрелищ, но не битвы гладиаторов. Такой избирательностью он хотел заставить сограждан задуматься об эстетическом уровне поглощаемых ими продуктов масскультуры и собственным примером задать им хоть сколько-то приемлемые ориентиры.

Ристания, как вид развлечений, возникший из боевого искусства, был известен в Риме еще со времен древних царей. Уже тогда в длинной лощине между Палатином и Авентином устраивались гонки колесниц, за которыми наблюдали зрители со скамей, установленных на склонах этих холмов. Деревянные строения нередко уничтожались пожарами, но возводились вновь, каждый раз в виде все более масштабного сооружения, получившего название Большого цирка. Когда Тиберий изволил в качестве принцепса посетить Большой цирк, тот представлял собою стадион длиною шестьсот метров и шириною — сто пятьдесят, вмещающий более ста тысяч зрителей. Продолговатая арена с одной короткой стороны заканчивалась едва заметной дугой, а с другой — была полукруглой. Вдоль ее делила пополам стена со всевозможными архитектурными украшениями, группировавшимися вокруг египетской колонны, привезенной Августом в качестве трофея из края фараонов. На этой стене также обозначалась нумерация заездов. По периметру арены возвышались многоярусные трибуны, отделенные от нее трехметровым рвом для обеспечения безопасности зрителей при проведении представлений с участием хищных животных. В дальнейшем ров был заменен ограждением со свободно вращающимися барабанами, которое звери никак не могли преодолеть, поскольку сваливались при проворачивании этих барабанов.

В Большом цирке проходили некоторые торжественные мероприятия, например, парад при триумфе, но чаще всего он использовался для устройства увеселительных зрелищ. Здесь бывали и гладиаторские игры, и травли животных, выступали борцы, скороходы, кулачные бойцы, но основным развлечением являлись ристания.

В Риме существовали как бы четыре спортивных общества: красные, белые, зеленые и синие. Соответственно в заездах участвовали четыре, восемь или двенадцать колесниц. Управляли ими профессиональные возницы низкого происхождения. Однако своим спортивным искусством и удачей они добивались богатства и безумной популярности.

Популярность возниц действительно была безумной, то есть исходила от инстинктов, а не из сознательной оценки их деятельности. В республиканское время, когда люди оценивали друг друга в основном по личным качествам, к спортсменам предъявлялись требования в плане их мастерства и удали. Зрители находили в состязаниях эстетическое удовольствие, возвышающее спортивный азарт до уровня переживаний свойственных искусству. Но с утратой способности воспринимать суть событий и людских характеров, римляне в зрелищах, как и в политике, стали ориентироваться по ярлыкам. В ристаньях это было просто: если ты болеешь за "зеленых", то все возницы в зеленых туниках — прекрасные спортсмены и замечательные люди, а прочие, всякие там "синие", "белые", "красные" — негодяи, не умеющие обращаться с лошадьми, которые могут победить в заезде только посредством каверзы, если им удастся "подсечь" "нашу" колесницу на повороте. В общем, тошнотворный голливудский расклад на "хороших" парней и "плохих", где "хорошим" позволяются любые низости для достижения успеха. У каждого общества был фан-клуб, который ретиво приветствовал "своих" в цирке и не давал им проходу за его пределами, терроризируя "героев" слепым восхищением. Нередко на трибунах возникали потасовки между "фанатами" различных цветов. Истерия вокруг возниц усугублялась тем обстоятельством, что среди публики было много женщин, которые располагались вперемежку с другими зрителями, а не на отдельной трибуне, как на других видах зрелищ. Женский визг являлся существенным компонентом в шквале любви и ненависти, обрушивавшемся сверху на головы возниц. Естественно, темпераментные римлянки любили всеобщих кумиров тем экспрессивнее, чем меньше в сравнении с мужчинами понимали хитрости их ремесла. Для них не имели значения ни способности возницы, ни даже его внешность, страсть в их трансцендентных сердцах возгоралась исключительно в результате рева толпы. Кого будто бы любят все, того будто бы любит и женщина, пока массовый психоз не направит ее внимание на новый объект.

Преуспевающие возницы, расфранченные, павлиньей походкой шествовали по городским улицам в окружении толпы поклонников, среди которых были всадники, а то и сенаторы, и снимали урожай народной любви, как в былые эпохи — полководцы, спасшие Отечество от вражеского нашествия. Их дружбой похвалялись юные отпрыски знатнейших фамилий, их небрежные ласки осчастливливали салонных красавиц, немало рассеянных сенаторов выкармливало в своих роскошных дворцах пустоголовых кукушат, подброшенных им незадачливыми героями хлыста и вожжей. Правда, вульгарное ремесло этих людей было весьма опасным, и ежегодно несколько десятков их гибло на италийских аренах. Однако поклонники не оставляли вниманием своих любимцев и после их смерти. Ни один оратор или полководец не мог мечтать о такой чести, какая выпадала возницам, слишком рьяно врезавшимся во вражеский экипаж. Однажды во время кремации тела гонщика его фанат сам следом бросился в костер.

Любопытно, что в эпоху заката эллинской цивилизации греки питали столь же неистовую, но еще более слепую любовь к спортсменам, этим поп-звездам угасающей античности. Однако, что же может сделать людей еще более слепыми, чем римляне императорских времен в поклонении возницам и гладиаторам? Лишает людей зрения то же, что порабощает их ум и душу, — деньги — универсальный заменитель человеческих свойств, способностей и чувств. Греки восторгались не возницами, а владельцами колесниц. С полной серьезностью греки могли объявить олимпийским чемпионом горбатого старца с дряблой грудью и отвислым животом только за то, что он, например, в молодости провел удачную торговую спекуляцию или выдал патриота македонским владыкам; ибо ничто не может обогатить быстрее, чем предательство!

Если же вернуться к римлянам, то следует отметить, что на третьем месте по популярности, после возниц и гладиаторов, у них были лошади, ну а на четвертом, наверное, такие светские знаменитости, как Юлия. Многие области Италии специализировались на выращивании скаковых коней для развлечений столицы. Особенно преуспевали Апулия и Калабрия. Иногда везло с лошадиным бизнесом Сицилии, Африке, Мизии, Фессалии, Каппадокии и Испании. Римляне знали лошадей лучше, чем консулов. Им были известны их родословные, возраст, характер, особенности бега. Накануне скачек отряды воинов-полицейских отгоняли от конюшен запоздалых прохожих, дабы те не мешали четвероногим "звездам" почивать. Впоследствии Нерон установил пенсии скаковым лошадям, а Калигула норовил произвести коня в консулы. В общем, лошади являлись уважаемыми членами римского общества императорской эпохи.

Естественно, что хмурый Тиберий со своим грузом государственных забот странновато смотрелся в гуще этих страстей, воскурявшихся чесночно-луковым ароматом из сотни тысяч широких глоток над огромной котловиной Большого цирка. Не желая оказаться в центре внимания этой публики, он явился на трибуну ранним утром. Однако его хитрость не удалась. Очередь в цирк выстраивалась с ночи. Та неуемная энергия плебса, которая прежде бушевала на форуме, выплескиваясь в политических баталиях, и в конечном итоге сотрясала весь Средиземноморский мир, теперь направлялась на развлечения. Ажиотаж был столь велик, что провинциалам было так же трудно пробиться на хорошие места в столичных цирках, как их предкам — устоять против мощи римских легионов. Конечно, принцепс не знал такой проблемы, он имел собственную ложу, но вот проникнуть на нее незаметно для толпы он не смог. Тиберию пришлось долго стоять с простертой в приветственном жесте рукой и, слегка поворачиваясь в направлении дальних трибун, терпеть необузданную радость народа, который внезапно полюбил еще вчера ненавистного правителя.

Вдруг он поймал себя на том, что подражает Августу, которого часто сопровождал при посещении подобных мероприятий. У него теперь была та же поза, аристократическая искусственная улыбка, те же плавные, подчеркнуто величавые движения. Он даже тянулся вверх, как невысокий Август. Тиберий подумал о том, насколько все это не идет его стати и противоречит характеру. Он смутился и попробовал изменить стиль поведения, но такая нарочитость сделала его неловким, не соответствующим праздничной обстановке и ликованию зрительских масс.

Вообще-то Тиберий умел вести себя на людях и не только в сенате. Он, например, отлично управлялся с войсками. Но там ему не приходилось играть роль. Вместе с легионерами он занимался одним и очень важным делом. Здесь же все только внушали друг другу и самим себе, будто участвуют в чем-то значительном, заслуживающем внимания и эмоций. Это было всеобщее грандиозное по своим масштабам и абсурдности притворство, помпезная имитация жизни, вакханалия псевдострасти, псевдолюбви и псевдовосторга. Но тут Тиберий не мог прогнать прочь толпу, как он отгонял от своих носилок льстивых сенаторов, а должен был играть по правилам плебса.

Заметив сдержанность в поведении принцепса, зрители вспомнили, что перед ними не Август. "Он нас не любит", — подумали они и, будучи для самих себя эталоном добрых качеств, незамедлительно сделали вывод о его порочности. Тиберий тоже уловил изменение настроения публики и поспешил сесть. Однако гул недовольства заставил его вновь подняться и совершить еще несколько неуклюжих полувращений в ответ на оказываемые со всех сторон простоватые знаки внимания титулу принцепса. Его все время тянуло копировать манеру Августа заигрывать с плебсом, и он понимал, что следование привычному образцу лучше всего удовлетворило бы публику, но с тем большим отвращением подавлял в себе эту подражательность. Толпа оказалась в положении посредственного актера, тупо заучившего роль, но столкнувшегося на сцене с отклонением от сюжета. Все это создало неприятное впечатление. Народ чувствовал себя обиженным, ведь сегодня был его день, он пришел сюда развлекаться, и его должны были радовать и забавлять, но никак не озадачивать нарушением стандартов. Рим знал, что настоящим принцепсом был Август, если же Тиберий чем-то отличается от него, значит, он плохой принцепс, и раздумывать тут не над чем.

Но вот на арену вышли парадом участники состязаний, и все встало на свои места. Зрители сразу увидели, где "красные", "синие", "зеленые" и "белые". Любовь и ненависть легли на свои цвета.

Шествие возглавлял магистрат, распорядитель игр, изображающий триумфатора. Его колесницу окружали музыканты и пышная свита, далее следовали жрецы и караван с изображениями богов. Когда на арену внесли портрет Августа, трибуны взорвались торжествующим ревом. Тиберию показалось, что в этот момент зрители смотрели не столько на портрет, сколько на него, и демонстративным восторгом изображению мертвого принцепса порицали живого. Потом на глаза публике явились сами спортсмены в коротких туниках цветов своих обществ, с карикатурной гордостью торчащие на колесницах, в которые были впряжены по четыре, пять, шесть и даже семь лошадей. Тут общий шум обрел более высокие тона за счет голоса восхищенных до самых глубин своих душ женщин.

Тиберий со стыдом наблюдал, как унижаются знатные римлянки, многие из которых были столь прекрасны, что смотреть на них было труднее, чем на солнце. Ему вспомнилась конная схватка с ретами, где он сражался против косматых германских гигантов в одном ряду со всеми. Какие глаза были бы у этих красавиц, если бы они стали свидетельницами той, настоящей, а не игрушечной битвы? Впрочем — никакие, ведь те воины не были "раскручены" рекламой, как эти всегда и везде позирующие "звезды".

На колесницах и лошадях трепыхались колокольчики, чтобы отвести нечистую силу, так как на трибунах сидели специальные колдуны, буравившие их злобными взглядами. Религия и магия тоже внесли свой вклад в раздувание ажиотажа. За лошадей молились, искали подсказки у прорицателей, обращались за помощью к магам. Ну и, конечно же, такое шоу не могли обойти своим пронырливым вниманием деньги. Именно деньги, а не возницы, управляли симпатиями и антипатиями многих зрителей благодаря тотализатору.

Наконец парад завершился, и на арене остались только участники первого забега. Победить в этом заезде считалось особенно почетно, потому что лошади были несколько утомлены и перевозбуждены парадным шествием, вследствие чего хуже поддавались управлению. Распорядитель театральным жестом уронил платок, и это стало сигналом к началу гонок. Колесницы сорвались с мест и понеслись в ряд под резкие возгласы возниц и ободряющие шлепки их кнутов. По правилам придерживаться своей дорожки следовало только на начальном участке трассы, а далее разворачивалась борьба за более короткий путь, приводящая к красивым столкновениям и захватывающим авариям.

Уже во втором круге колесница белых, удачно "подрезанная" "зеленой", перевернулась, и возница, не удержавшись за обод, оказался под копытами "красных". Его, окровавленного, с болтающейся сломанной рукой унесли с арены. Зрители бурно приветствовали столь удачное начало зрелищ и гадали, останется ли пострадавший в живых или им представится возможность похвалиться перед теми, кто не попал в Большой цирк, пикантной деталью состязаний. Ликовали все, кроме, естественно, "белых". Последние обвиняли "зеленых" и проклинали "красных", а заодно грозили им местью в последующих заездах. Гвалт скандала усиливался и обещал перерасти в потасовку "фанов", но, видимо, присутствие строгого принцепса стесняло еще не вошедших в раж болельщиков, потому страсти улеглись и общее внимание вернулось к событиям на арене.

"Красный" оказался очень ловким парнем и, с изысканной смекалкой лавируя своим экипажем, к седьмому кругу обошел остальных почти на целую длину арены. Глядя, как он управляется с лошадьми, Тиберий подумал, что мог бы взять его в поход в составе вспомогательных войск. Однако публика была разочарована столь очевидной развязкой интриги заезда, и ни мастерство возницы, ни даже тяжелое увечье "белого" не могли компенсировать им отсутствие жестокой борьбы.

Два следующих заезда отличались напряженным соперничеством, но зато не было жертв. Зрители заскучали и попытались скрасить блеклое представление обменом тумаками с соседями. Но они действовали слишком вяло, и наряды преторианцев успевали тушить все конфликты в зародыше.

Тиберий давно потерял интерес к зрелищу. Только победитель первого заезда своим мастерством произвел на него впечатление как на военного человека, разбирающегося во всем, что касается обращения с лошадьми. Поэтому он смотрел не на арену, а на трибуны. "Это и есть мой народ, — думал он. — Ну и зачем он мне? Ливию бы на мое место! Женщинам нравится, когда на них все глазеют и показывают пальцем. А мне в этом какое удовольствие, если толпа поклоняется не моим делам и уму, а только титулу? Посади вместо меня любого фигляра из этих возниц, и плебс будет в восторге. Правда, он скоро почувствует такую подмену в упадке государства. А ведь о государстве эти люди как раз и не думают. Они полагают, что обязанность правителя — улыбаться им, да устраивать зрелища. Но случись государственный кризис, и беда придет не только в дворцовые палаты, но и в каждый дом, в каждую лачугу".

Многие сенаторы предавались страстям арены ничуть не меньше простолюдинов. Они так же кричали, восторгались, бранились, жестикулировали и вдобавок избавлялись от эмоций, отвешивая оплеухи беззащитным слугам. Наблюдая за их поведением, Тиберий терял к ним остатки уважения. "И с этими людьми я должен править гигантским государством, в хозяйстве которого отнюдь не все так замечательно, как это пытался представить Август", — думал он. Впрочем, кое-кто из аристократов держался весьма достойно. Прилично смотрелся Луций Аррунций, сидевший в стороне от Тиберия, шагах в тридцати, и на несколько рядов ниже. Он был сдержан, но приветлив, не потворствовал инстинктам толпы, но и не обижал народ брезгливой отстраненностью, как принцепс. Видя, сколько внимания уделяют ему окружающие и даже люди с противоположной трибуны, указывающие друг другу на его осанистую фигуру, Тиберий начинал терзаться ревностью. "Что за проклятая жизнь, — думал он, — я презираю низких людей, но вынужден страшиться порядочных".

В четвертой гонке участвовали двенадцать колесниц. Тут были столкновения, отлетающие колеса, падающие лошади, но трупов зрители опять не получили. Даже носилки не понадобились, все потерпевшие аварию возницы уковыляли с арены без посторонней помощи. Правда, сама гонка получилась захватывающей по своему сюжету и напряжению, и, возможно, при других обстоятельствах публика отдала бы должное спортивной стороне зрелища за отсутствием прочих. Однако у нее уже сложилось мнение, что мероприятие вышло скучным, и вывести ее из состояния гипнотического скепсиса было сложно.

Тиберий поймал на себе несколько недовольных взглядов, и ему подумалось, что плебс винит в своем плохом настроении его. Все хорошее исходит от богов, а все плохое — от принцепса. Он уже привык к такому раскладу. "Противна чернь мне, чуждая тайн моих", — вспомнился ему стих Горация. "Они не ценят, что я избавил их от гражданской войны, успокоил волнения на Балканах, усмирил бунт в войсках, они даже утратили способность видеть искусство в исполнении своих кумиров — возниц! — думал он. — Крови им нужно! Мало трупов в амфитеатре, они жаждут бойни еще и здесь!" Ему вдруг мучительно захотелось согнать всех этих зрителей на арену и затравить их африканскими хищниками. Он живо представил себе такую картину, и в его глазах потемнело, а в голове гулким молотом застучала боль. "Уж тут вам хватило бы трупов, тут бы вы захлебнулись кровью!" — зло думал Тиберий, и сам себя ненавидел за эти мысли, но все же не мог избавиться от навязчивого наваждения.

Тем временем организаторы, чутко реагирующие на настроение публики, провели лотерею. На трибуны просыпался благодатный град жетонов с обозначениями выигрышей. Наиболее шустрые зрители могли, поймав жетон, получить продукты, одежду, драгоценности, произведения искусства, домашний скот, корабли, квартиры, дома, виллы. Но многие призы были шутливыми, например, простолюдин, живущий в каморке на шестом этаже доходного дома, мог выиграть свирепого тигра или доброго слона, другому доставался павлин или поцелуй танцовщицы. Естественно, такое мероприятие всколыхнуло разомлевшую на солнце толпу. Кого-то оно порадовало, кого-то огорчило, кто-то вступил в спор с соседями. Чтобы сгладить возникшие противоречия, по рядам пошли красиво заголенные рабыни, несущие корзинки с даровыми, как и все здесь, угощениями.

Устроители подобных игр выдумывали великое множество всевозможных мероприятий и эффектов для возбуждения интереса толпы. Если в республиканскую эпоху увлечь за собою народ можно было патриотической речью на форуме или, верша справедливый суд, то теперь у магистратов и богачей осталось только одно верное средство добыть популярность — задобрить плебс зрелищами. Поэтому Август специальными постановлениями ограничил масштабы увеселительных мероприятий, проводимых должностными и частными лицами, с тем, чтобы никто не мог тягаться в этом средстве воздействия на массы с ним самим и с членами его семьи. Кстати, такую же монополию он ввел на строительство общественных сооружений, которые в Риме издавна служили популяризации имен своих создателей.

Во втором отделении представления подобревшие зрители нашли для себя много интересного. Кто-то радовался победе своего цвета, кому-то щекотала нервы авария, в результате которой пострадавшая лошадь взбесилась и ринулась на трибуны, но рухнула в защитный ров и переломала ноги. Одних осчастливил выигрыш в лотерее, других — тот факт, что его сосед ничего не выиграл. Были тут и кровь, и слезы, и радость, и отчаяние, и сытая апатия разбогатевших вольноотпущенников, ничего не понимавших в римских забавах, но считавших своей обязанностью посещать мероприятия того народа, в который они теперь влились или втерлись.

Тиберий испытывал беспредельную брезгливость, будто его вываляли в навозе и окунули в помои. "За какие провинности я должен подвергаться столь мерзостному зрелищу? — думал он. — И за что все эти люди так наказывают себя, губят собственные души, зверски истребляют в себе лучшие чувства?"

Благодаря способности сопереживать себе подобным, определяемой общественной природой человека, люди могут испытывать возвышенный катарсис при восприятии высокого искусства, но таким же образом дурное зрелище заражает их души пороком и делает зрителей соучастниками преступления.

Тиберий мучился сомнениями, идти ли ему в театр на следующий вид программы празднеств. В конце концов он посчитал, что не имеет права отсиживаться во дворце в столь важный для нынешнего Рима день, и должен перестрадать развлечения вместе со своим народом. С тем он решительно направился в, так называемый, театр Марцелла, выстроенный Августом, но названный им в честь племянника, которого он собирался сделать наследником власти.

За две сотни лет до этого у римлян были популярны греческие трагедии и еще больший успех имели комедии. Латинские авторы создали множество собственных пьес на базе греческого материала, в основном, мифов. Однако, как и все римское, они были ближе к реальности, поэтому производили более сильное художественное впечатление. Но с упадком общественной жизни при переходе к монархии и с заменой межчеловеческих связей меркантильными интересами духовная жизнь римлян существенно упростилась. Теперь трагедии с их глубокими переживаниями действительно стали для этих людей мифом, как их сюжетная канва, чем-то запредельным, потусторонним и неестественным. Руки с мозолями от пересчета монет не способны аплодировать высокому искусству. Комедии, любимые дедами и отцами, казались их потомкам слишком долгими, замысловатыми и тоже утратили былые позиции на сцене.

Ныне в театре господствовал мим, вид народного италийского творчества. Первоначально мим представлял собою импровизацию одного или двух актеров на бытовую тему с гротескной жестикуляцией, песнями, плясками и скабрезными шутками. Мимические сценки обыкновенно заполняли паузы между настоящими театральными постановками. Но в императорскую эпоху "пауза" возобладала над действием, и мим стал самостоятельным и весьма затребованным театральным зрелищем. Правда, спрос на мимы привлек к ним внимание лучших поэтов, и эти мини-пьески обрели литературную форму.

Персонажами мима были ремесленники, рыбаки, рабы, ловкие пройдохи, простофили, хитрые любовники, а иногда правители и даже философы. Актеры не надевали масок, женские роли исполнялись женщинами. Мим был шутовским или сатирическим представлением с множеством сальных шуток и непристойностей. Но иногда в ходе действия проскакивали колкие насмешки над богачами и даже правителями. И это столь бурно приветствовалось зрителями, что диктаторам и принцепсам приходилось мириться с самыми едкими остротами в свой адрес. Так, например, к Юлию Цезарю со сцены были обращены следующие пророческие фразы: "Кого многие боятся, тот также должен многих бояться", "Глядите, свобода уходит!". А в одной пьеске высмеивалась гипотеза Пифагора о переселении душ. По ходу действия возвышенный дух философа переселился в боб, весьма неуважаемое пифагорейцами растение.

Благодаря своей малой форме и импровизационному характеру этот вид театрального творчества был динамичен и живо откликался на злободневные вопросы. Он мало поучал, но позволял простолюдинам посмеяться над своими повседневными заботами. Тем он и был мил народу. Однако его вульгарная форма отпугивала аристократов, а острословие по адресу сильных мира сего настораживало правителей. Тем не менее, мимические актеры и актрисы имели бешеный успех вообще и у представителей знати — в особенности. Актерская профессия, да еще с импровизационным оттенком, развила в них интеллект и способность к общению. Поэтому в светской компании они выгодно отличались от популярных гладиаторов и возниц. На пиру у богачей актеры могли и позабавить публику, а не только служить модным аксессуаром. Даже Цицерон водил дружбу с мимом Росцием, а Марка Антония в честь актрисы Кифериды — одной из его ранних клеопатр — называли Киферием. Но если на закате республики таких "кифериев" презирали, то после Цезаревой победы они стали задавать тон в светском обществе, которое, пожалуй, будет вернее назвать "тусовкой". Там же, где общество превращается в тусовку, а тон задают киферии, царят, естественно, кифериды. Чопорный в отношении внешних приличий Август терпел такое положение дел ради своего друга и помощника Мецената, который был серьезно болен мимами.

Тиберий любил утонченную поэзию, особенно греческую. Сам сочинял стихи и занимался изысканиями в области мифологии. На досуге, например, когда прозябал на Родосе, он с удовольствием общался с греческими грамматиками. За одного из них он даже ходатайствовал перед Августом с просьбой пожаловать ему римское гражданство, но получил отказ. Кроме того, Тиберий, как всякий римский аристократ, был высокообразованным оратором. Будучи ценителем изысканной словесности, он с особой брезгливостью относился к грубым шуткам мимов. Не менее его коробило от вульгарного смеха зрителей, подчас несвоевременного, характеризующего не столько представление, сколько саму публику. Ну, и конечно же, он знал, что с театральной сцены обязательно пустят стрелу ненависти в него и его близких. И вообще, Тиберию было неприятно терпеть на себе внимание праздной толпы, неприятно бессмысленное людское сборище, не объединенное полезным делом. Даже в молодости, при Августе, когда Тиберию в силу своего положения при дворе приходилось давать игры для завоевания любви плебса, сам он на них не присутствовал. Теперь же власть сделала его более зависимым, чем прежде — положение пасынка принцепса.

Тиберий бесстрастно смотрел на сцену и старался думать о своем. Но резкие взрывы смеха, поощрительные выкрики или, наоборот, поношения актерам, а то и просто неестественно звонкие голоса самих мимов разбивали тонкую вязь его мыслей. Он вздрагивал и нервно кривился тогда, когда другие смеялись. Наблюдательный актер тут же отреагировал на одну из его гримас и процитировал чей-то давний стих, а может быть, выдал за таковой собственную стилизованную под старину импровизацию. "Ты, который злобствует, что твой народ еще способен веселиться…" — начал он, и толпа разразилась рокотом аплодисментов, на фоне которого периодически раздавались одобрительные возгласы.

Тиберий побледнел, и по его белому лицу пошли красные пятна. Однако более он ничем не выдал волнения, поскольку понимал, что за ним следят и жаждут увидеть его в гневе.

Актер замысловатой тирадой "въехал" в прежний сюжет и теперь в нем трудно было узнать того, кто только что нанес пощечину самому могущественному человеку в мире. Но, как только страсти улеглись, последовала сцена, где мать журила сына-недотепу. Текст был вполне безобидным, но зато актриса так живописно изображала осанку и походку Ливии, говорила нарочито повелительным тоном, а ее партнер столь точно копировал манеры Тиберия, что публика хваталась за животы и задыхалась от смеха. Далее подобные издевательства над принцепсом сделались регулярными, словно актеры устроили состязание, кто сильнее уязвит угрюмую, поникшую головою фигуру, сидящую в почетной ложе.

А Тиберий, чтобы не сойти с ума от бешенства, повторял про себя собственную фразу, сказанную им в сенате: "В свободном государстве должны быть свободны и мысль, и язык". Но периодически его мозг вскипал, и тогда ему виделось чудовищное землетрясение, сокрушающее многоэтажное сооружение, обрушивающее скамьи с этими вопящими, озверевшими от безделья и ненависти людьми и погребающее всех их под обломками.

Тем временем актеры совсем распоясались и в своих репликах стали нападать друг на друга. На самом деле принцепс интересовал их гораздо меньше, чем коллеги по ремеслу, соперники по славе, враги, отвоевывающие у них поклонников. Зрители тут же разделились во мнениях, согласно своим пристрастиям, и принялись яростно поддерживать любимцев и освистывать их конкурентов. Вскоре театрализованный конфликт на сцене спровоцировал драку на трибунах, переросшую в настоящую битву.

Тиберий с отвращением смотрел на эту бойню, но не мог отделаться от чувства злорадного удовлетворения. Словно боги вняли его скрытым желаниям и, сняв покровы лицемерия с толпы, представили ее в настоящем свете. Тайное вдруг сделалось явным. Духовная грубость, низость и злобность плебса вырвались на поверхность и предстали оку небес чудовищным побоищем в огромной получаше театра. "Надо бы привести сюда гладиаторов и поставить их на сцене, — подумал Тиберий. — Пусть бы они посмотрели, как их зрители отрывают друг другу головы".

В конце концов нарядам преторианцев удалось разогнать безумную толпу. Многих при этом арестовали. На трибунах валялись трупы, истерически вопили раненые, по лестничным проходам лилась кровь. Театр!

В этом "представлении" погибли не только зрители, но и солдаты, был убит центурион, тяжело ранен военный трибун. Таковы были развлечения богатейшего и еще совсем недавно просвещеннейшего народа в мире.

После празднеств Тиберий несколько дней ходил молчаливый, вынашивая какую-то мысль. Вообще-то, он все решил еще в театре, но, будучи верным своему нраву, не торопился с принятием мер, вновь и вновь обдумывая каждую деталь. Затем собрал сенат.

Открывая заседание, он сказал: "Я полагаю, отцы-сенаторы, что сегодня ваши умы, как и мой, занимает факт бесчинств в театре, а также в амфитеатре и цирке. Нет, я говорю не о том, что происходит на сцене или арене: если плебс столь испорчен, пусть карает себя такими зрелищами. Но преступление с арены перебросилось на трибуны, а завтра оно может захлестнуть весь город.

Недавно мы боролись с мятежом в войсках. Бунт легионеров представлял серьезную опасность для государства, но дело происходило на периферии. Теперь же кровопролитие свершается в центре столицы. Нравственная болезнь переросла в физическую. Считаю, нам нужно всерьез подумать над этой проблемой".

Далее принцепс витиевато в духе своего учителя красноречия Мессалы Корвина, но без его блеска и чистоты слога, поговорил о добрых нравах былого Рима, извлек из его богатого исторического наследия поучительные примеры и, полагая, что ему уже удалось разбудить сенаторов, предложил им высказаться.

Полилась вода речей. Тиберий тужился отфильтровать суть, чтобы добыть крупицы золотого песка идей из мутного словесного потока. Эта смышленая публика быстро уловила, чего он от нее хочет, и наперебой предлагала меры борьбы с беспорядками на массовых мероприятиях. Однако все это облекалось в такую форму, чтобы никак не могло быть принято.

"Они очень стараются угодить мне, — думал Тиберий, — но боятся ответственности так же, как и я. Однако я один, и мое имя — вывеска государства, мне не пристало брать на себя непопулярные решения. А их много, им — можно, имена инициаторов затеряются в общей массе. Но они совсем отвыкли от реальной деятельности. А туда же: свободу им подавай! Вот она, свобода, — действуйте. Интересно, однако, беспокоит ли их самих сложившаяся ситуация с цирками и театрами, или все их мысли очерчены вопросами кулуарных интриг в сенате? Отцов города не смущает, что рядом кого-то убивают. Они думают: авось пронесет, и их беда не коснется".

Тем временем сенаторы, забыв о Тиберии, который ушел в тень, распалились до такой степени, что стали выступать с весьма резкими заявлениями. Интенсивную полемику вызвало предложение ввести для актеров порку розгами. По законам розге были недоступны только истинно римские тела. Актеры же не являлись полноправными римскими гражданами и избегали такого наказания только в силу особой привилегии. Когда мнение большинства склонилось в пользу торжества розги над кумирами толпы, один из народных трибунов наложил запрет на это предложение. Возобновился спор. В защиту мнения трибуна стали выдвигаться ссылки на Августа, который якобы не позволял хлестать актеров. Это было не совсем точно. Август не раз подвергал неугодных актеров порке, но, благодаря своему таланту покрывать неприглядные поступки лоском лицемерия, утвердил за собою репутацию охранителя актерских ягодиц. Самым яростным противником трибуна был Азиний Галл, который ревностно выслуживался перед принцепсом, стараясь таким угодничеством искупить перед ним вину своих чресл. Однако протесту трибуна мог воспротивиться только другой трибун, каковым и являлся принцепс. Поэтому, когда Тиберий встал, чтобы высказаться, все ожидали от него именно этого, но, как всегда, ошиблись.

— Отцы-сенаторы, — начал он, — прошу извинить меня за вторжение в ваш в высшей степени ученый, насыщенный идеями диспут. Но, по моему скромному разумению, большую пользу могут дать профилактические меры, нежели наказывающие. Зрелища обрели излишнее значение отчасти потому, что мы позволили возвыситься актерам, возницам, гладиаторам. Это люди второстепенные для общества, так как они не строят жизнь, а лишь слегка ее приукрашивают. Мозаика на стене, хотя и радует глаз, но не греет и не спасает от дождя, она имеет меньшее значение для дома, чем сама стена. Вот государство, полагаю, и должно поставить их на место. Приструним актеров, поутихнут и зрители.

Самые находчивые сенаторы, раскусив ребус принцепса, тут же начали предлагать меры, направленные на понижение актерского статуса. В конце концов было принято решение уменьшить мастерам сцены жалованье, запретить сенаторам посещать мимов у них на дому, а всадникам — толпиться вокруг них в общественных местах и, вообще, встречаться с ними где-либо, кроме театра. Помимо этого, сенат постановил сократить количество гладиаторов и уменьшить финансирование на устройство зрелищ. Всех арестованных за драку в театре приговорили к изгнанию. И впредь преторам предоставлялось право карать нарушителей порядка удалением из Рима.

Против всякого ожидания, собрание получилось весьма плодотворным. Сенаторы были так довольны собою, что даже не спешили к злату и порфиру своих дворцов. Их глаза светились особым блеском, и они с удивлением рассматривали друг друга. Впервые им удалось забыть, что над ними довлеет коварный тиран, впервые никто из них не подставил под удар соседа, потому что они не конкурировали, а действовали совместно. Но тут вдруг Тиберий напомнил о себе, и все сразу съежились и задрожали.

— Отцы-сенаторы, мы сегодня славно потрудились над задачей оздоровления нравов граждан, — заговорил он, — но при этом совсем забыли о себе. А ведь народ руководствуется не только нашими указами, но и нашим примером.

Принцепс сделал паузу, а курия в этот момент походила на аллею героев в Дельфах, иссеченных из холодного мрамора.

— В своей вежливости и демонстрации благорасположения мы зашли так далеко, что стали смешить даже варваров, — продолжал он. — Хорошим людям для выражения доброго отношения достаточно взгляда в глаза и рукопожатия, а дурной — проницательного никаким ритуалом не обманет. Отцы-сенаторы, я предлагаю отменить приветственные поцелуи. В конце концов, этого требует не только порядочность, но и гигиена, извините за греческое словцо. Недавно у нас таким путем распространилась азиатская зараза.

В другой обстановке сенаторы, возможно, усмотрели бы в предложении Тиберия желание сделать их взаимоотношения более сухими, согласующимися с его угрюмым нравом. Но теперь они расслабились, заулыбались и охотно поддержали принцепса.

С тех пор почтенные патриархи перестали потешать народ показными лобзаниями, а актерам пришлось больше думать о сцене, чем о светских балах.

6

Тиберий своевременно достиг некоторого взаимопонимания с сенатом, потому что накопившиеся в государстве проблемы требовали от властей активности. Деловой настрой Курии позволил справиться с ситуацией.

Из-за длительных дождей Тибр вышел из берегов и затопил низины между холмами Рима. Когда вода спала, обрушились многие здания. Велик был ущерб от разрушений, но еще большими бедами грозили панические настроения среди населения. Стремившийся по каждому поводу заявлять о себе Азиний Галл предложил обратиться к трансцендентной помощи небес. Во время национальных трагедий, вражеских нашествий римские жрецы листали книги древней пророчицы Сивиллы и в сумбуре абстрактных фраз отыскивали какое-либо изречение, подходящее к случаю, которое после умелой трактовки становилось программой действий. Божественная осененность проводимых мероприятий сплачивала людей. Так небо помогало земле. Азиний Галл как раз и признался в том, что нуждается в мудрости древней старушки. Но принцепс этому воспротивился.

Тиберию был чужд дух авантюризма. Неизвестно, что могли выдумать жрецы на писаных строках ветхой книги. Он предпочитал действовать рационально. Кроме того, ему не хотелось придавать ситуации характер чрезвычайности. В общем, Тиберий желал все держать под своим контролем. Поэтому он завел нудную речь о доблести предков, которые всегда находили нужный выход из положения, и так утомил Курию, что сенаторы догадались о его оппозиции Галлу. Они тут же отвергли рисковое предложение и попросили принцепса указать надежный путь к выходу из ситуации. Тиберий высказался за то, чтобы создать комиссию по ликвидации последствий наводнения и выработке мероприятий для обуздания стихии в будущем. В качестве кандидатов в руководители этой комиссии он назвал Луция Аррунция и Атея Капитона. Они нередко надували щеки в сенате, изображая свою значимость, теперь им предоставлялась возможность проявить себя в деле.

Сенаторы слегка поторговались, показали независимость и глубину своих суждений, а затем все, как один, согласились с принцепсом. Войдя во вкус, они вознамерились поговорить еще и дали замечательные образцы пустого красноречия, восхваляя мудрость принцепса. От неумеренности этих восторгов им самим стало тошно, и они вновь возненавидели Тиберия. Однако эти люди уже не могли жить без унижений, которыми они питали свою ненависть к режиму, ставшую их политическим кредо. Поэтому ими вновь был предложен принцепсу титул отца Отечества. Прими он эту почесть, и у них появится повод проклинать его за властолюбие и зазнайство. Но Тиберий отказался. Тогда сенаторы с новой силой возненавидели его за то, что он препятствует им его ненавидеть. В отместку Курия вынесла постановление, чтобы в конце года все римляне присягнули на верность делам принцепса. Тиберий проголосовал против, но к нему никто не присоединился.

— Я стараюсь совершать такие поступки, которые люди поддерживали бы, основываясь на разуме, а не благодаря клятве, — заявил он. — Поэтому я не позволю давать такую присягу. Все человеческое непрочно. Чем выше вы меня вознесете, тем более скользким будет мое положение. Пусть же граждане хранят верность делам, пока они того заслуживают.

Это разногласие по формальному поводу не особенно помешало совместной работе властей.

Аррунций и Капитон действительно потрудились на славу и вскоре представили сенату пакет мероприятий по восстановительным работам в городе и профилактике наводнений. В многолюдном Риме часто случались пожары, аварии, нередки были и разливы Тибра, поэтому римляне умели устранять последствия таких бедствий. В части восстановительных работ все предложения комиссии были одобрены. Но, для того чтобы обезопасить столицу от вольностей Тибра, требовалось запрудить часть рек и озер. Верный своей осторожной тактике Тиберий поручил авторам проекта проработать этот вопрос с властями соответствующих городов и поселений. Когда его задание было выполнено и в курию прибыли представители заинтересованного населения, выяснилось, что изменение русла рек и вмешательство в водный баланс озер приведет к запустению плодороднейших земель, высыханию одних территорий и заболачиванию других. Абсолютно все жители окрестностей Рима были категорически против насильственного вторжения в природу.

В тех случаях, когда Тиберий не мог найти заведомо выигрышного решения, он предпочитал вообще не вмешиваться в ситуацию. Эту позицию принцепс и внушил сенаторам, которые после длительных дебатов оставили все как есть.

Безболезненно удалось урегулировать конфликт в Греции и Македонии, где население было доведено до отчаяния притеснениями римских чиновников. Эти провинции передали в управление доверенному лицу Тиберия Поппею Сабину, добавив их к его области Мезии. Сабин был сравнительно честным человеком и сумел договориться с греками. Правда, столица осудила принцепса за пособничество своим любимцам.

Проницательный Тиберий умел находить порядочных людей даже в навозной куче такого гнилого общества, каким было население императорского Рима. Им он поручал ответственные посты в войсках и провинциях и сменял их весьма неохотно, что, в общем-то, противоречило римским традициям, вытекавшим из республиканских принципов выборности и ротации магистратов.

Однако чем больше разрасталось Римское государство, тем меньше в нем оставалось честных людей. На все провинции добрых магистратов не хватало и приходилось довольствоваться не сильно плохими. Но и в этих случаях Тиберий подолгу оставлял власть в одних руках. Когда его попросили объяснить такую политику, он ответил притчей.

"Раненый лежал на дороге не в силах подняться, и множество мух село на его раны, — повел он свой рассказ. — Какой-то прохожий из сострадания решил отогнать зловредных кровососов. Но раненый возразил: "Ты причинишь мне еще большие страдания, если отгонишь этих мух. Так как они успели насытиться моей кровью, то уже не с такой силой кусают меня. Если же затем явятся новые рои голодных мух и найдут меня уже истощенным, то я окончательно погибну".

У постоянных наместников поневоле появляется чувство хозяина вверенной им земли, временщики же думают только о своем обогащении".

Но плебс не задавал вопросов принцепсу. Молва судила его по собственному произволу. "Он слишком ленив и туп, чтобы затруднять себя государственными делами, потому и держит в должности одних и тех же людей", — приглушенными голосами говорили на столичных площадях и рынках простолюдины, а также богачи в роскошных салонах, только что предлагавшие принцепсу титул отца Отечества. "Нет, — поправляли другие, — просто в своей злобе тиран не позволяет, чтобы почет доставался многим. Он ненавидит людей и не хочет расточать милости". "Скорее всего, — предполагали третьи, — он пребывает в рабстве у своей нерешительности. Он всегда медлителен в своих суждениях, вот и не решается активизировать политическую жизнь".

Однако, несмотря на шипенье таких упреков, раздающееся из всех темных закоулков Рима, Тиберий в очередной раз показал пример уверенного принятия решений, причем даже весьма непопулярных. Народ через трибунов обратился в сенат с ходатайством отменить однопроцентный налог с оборота, введенный после гражданских войн, средства от которого направлялись на поддержание армии. Сенаторы в силу традиций республиканского Рима не желали противоречить плебсу, и Тиберию при всей его хитрости не удалось вытянуть из них нужного постановления. Тогда он сам объявил народу, что налог не может быть отменен, поскольку у военной казны нет других источников пополнения. Это суровое заявление он подтвердил числовыми выкладками по сведениям, скрупулезно собранным им в казначействе.

Одновременно Тиберий сообщил, что, согласно уточненным расчетам, государство не выдержит расходов, если легионеры будут служить меньше двадцати лет, и отменил уступки солдатам, сделанные во время мятежа.

В том году подтвердились опасения Тиберия относительно Германика. Несмотря на то, что принцепс писал ему письма с призывами к осторожности, тот уже ранней весной вторгся в пределы недружелюбной страны. Разделив войско с Авлом Цециной, он взял местные народы в клещи и уничтожил множество деревень. Однако, когда германцы консолидировались под началом Арминия, им удалось завести легионы Цецины в болота и разгромить их в пух и прах. Лишь недисциплинированность германцев, рано уверовавших в окончательную победу, позволила римлянам вырваться из окружения и спастись. Поражение было столь серьезным, что на левом берегу Рейна распространилась паника. Все ждали вторжения победоносных варваров. Местные жители бросали скарб и эвакуировались из пограничных областей. Солдаты охраны военного лагеря принялись разрушать мост через Рейн. Но тут вновь заявила о себе Агриппина. Она действовала как полководец. Сначала яркой речью жена императора утихомирила страсти в лагере, затем с подчинившимися ей легионами захватила мост и взяла его под охрану. Проявив крутой нрав в экстремальной ситуации, она в дальнейшем действовала с женской мягкостью и милосердием. Солдатам, отступающим из германских лесов разрозненными группами, она оказывала материальную, врачебную и психологическую помощь. Когда вернулась основная часть войска Цецины, Агриппина стояла на мосту во главе колонны своих солдат и приветствовала возвращающихся как император, благодарила их за службу и ободряла надеждами на будущую победу.

Армия самого Германика действовала успешнее. Но во время переброски солдат по морю шторм потопил много судов, что также обернулось для римлян большими потерями. Для возмещения гигантского ущерба от этой кампании были организованы дополнительные поборы с Галлии, Италии и Испании. Ввиду отсутствия средств у обнищавших провинций, налог взимался лошадьми и снаряжением для войска.

Тем не менее, Рим сделал "хорошую мину при плохой игре". Тиберий вдобавок к императорскому титулу Германика прибавил триумфальные знаки отличия Авлу Цецине и еще двум легатам. Внеплановые сборы дани были объявлены добровольными пожертвованиями передового населения в качестве выражения его крайнего энтузиазма. Всеми своими действиями принцепс призывал Германика прекратить бесполезную войну и возвратиться в столицу, чтобы справить триумф, пока он не превратился в траур. Тиберий не хотел приказывать приемному сыну, учитывая двусмысленность их положения, когда, с одной стороны, они являются родственниками, а с другой — соперниками, причем их пока несуществующее противостояние раздувается недоброжелателями и падким до сплетен плебсом. Он пытался добиться от Германика добровольного следования своим решениям и логике дела, но тот по-прежнему игнорировал принцепса и готовился к новой войне.

Яркий поступок Агриппины, конечно же, возмутил Августу, и она закатила сыну очередной скандал. На этот раз Тиберий не стал спорить с матерью. Некоторое время он безучастно молчал, давая женщине возможность выговорить накопившуюся злобу, а потом, сославшись на дела, удалился. Но ее последние слова ядом проникли в его мозг. "Ты только представь, как должна ненавидеть тебя эта женщина, чью мать ты уморил голодом, а мужу препятствуешь властвовать!" — бросила ему в спину Августа, когда он уходил.

Тиберию не хотелось ненавидеть Агриппину. Он жил в такое время, когда трудно было встретить порядочного человека, а значительная яркая личность вовсе была редкостью. Тем большего уважения заслуживало присутствие стольких достоинств в женщине. Однако ситуация складывалась так, что он обязан был видеть в ней злейшего врага. Над ним и Агриппиной, над ним и Германиком, над сенатом, народом, над всеми римлянами довлел жестокий рок, вынуждавший их всего бояться, всех подозревать, во всем выискивать дурное.

Когда об Агриппине заговорил и Сеян, Тиберий уже не пытался найти повод, чтобы скрыться. С угрюмым вниманием он слушал своего советника.

— Конечно, ты император, Цезарь, тебе виднее, но меня беспокоит, что женщина ведет себя словно полководец, — делился своими опасениями Сеян. — Неспроста ведь она посещает солдатские шатры, устраивает смотры манипулам, заискивает раздачами. Для чего она обрядила маленького сына в солдатское обмундирование и выражает желание, чтобы его называли Цезарем Калигулой? Чего она добивается?

Тиберий вскинул голову и пронизывающе посмотрел на собеседника. Тот не опустил глаз. Мало кто выдерживал прямой взгляд принцепса. Тиберий позаимствовал манеру смущать людей взглядом у Августа.

Склеив разваливавшееся общество лицемерием, Август пытался прорубить брешь в непроницаемом покрове лжи, отделившем людей друг от друга, гипнотизируя их светлыми сияющими глазами. Может быть, его взор действительно имел магическую силу либо на людей воздействовала слава его обладателя, но, как бы то ни было, многие поддавались этому эффекту и пускали Августа в тайники своей души. "Словно пред сиянием солнца люди опускают взор пред твоими очами", — говорила ему Ливия, как настоящая женщина умевшая польстить тщеславию мужчины.

Мимика была эволюционным предшественником речи. Некогда лицо являлось главным инструментом общения, потому столь выразительны его движения. Глаза же — самый яркий элемент лица. Взгляд таит в себе тайны древних эволюционных достижений в поиске взаимопонимания. Чувства, передаваемые в речи, фильтруются сознанием, но глаза "говорили" уже тогда, когда сознания еще не было, потому взгляд является кратчайшим путем в душу.

Следуя примеру Августа, Тиберий тоже прощупывал людей этим первозданным инструментом человеческого общения. Однако ввиду своего угрюмого нрава он чаще не прощупывал, а подавлял собеседника взглядом, и в таких случаях усматривал фальшь там, где была всего лишь слабость. Но глаза Сеяна никогда не замутнялись пред оком принцепса, в них, так сказать, не выпадал осадок ложных чувств. Поэтому Тиберий все более доверял этому человеку, тем более что он умел выражать его сокровенные мысли, таящиеся в таких глубинах души, куда сам Тиберий боялся заглядывать.

Правда, у принцепса был еще один способ проверки надежности людей. Тиберий выглядел угрюмым и неприветливым в окружении чуждых ему лиц, то есть почти всегда и везде. Но в кругу друзей он преображался. Любил выпить, поговорить о литературе, истории, особенно — о легендарной, смыкавшейся с мифологией. Когда представлялся случай, он пил много, и не давал послабления сотрапезникам, а хмель использовал в качестве отмычки людских душ. Выдержавших такой экзамен он назначал на ответственные посты. Именно этим способом он выбрал Луция Кальпурния Пизона в префекты Рима. Пизон являлся его другом, одним из тех немногих людей, с которыми он позволял себе быть самим собою. Иногда они в задушевной беседе даже пировали за полночь на зависть признанным римским кутилам. Но если для Тиберия такое времяпрепровождение было редкостью, то Пизон, обычно, пьянствовал большую часть ночи, и его утро начиналось около полудня. Однако со своими обязанностями он справлялся прекрасно, был честен и верен Тиберию. Другому любителю попоек, Коссу, которого нередко выносили из сената, где он засыпал с перепою, принцепс доверял самые опасные сведения, и тот ни разу его не подвел.

В отношении Сеяна тестирование вином давало не совсем такие результаты, каких хотел бы Тиберий. Сеян тоже пил немало, но никогда не расслаблялся до состояния детского простодушия.

— Впрочем, понятно, чего она добивается, — популярности в войсках, — между тем продолжал Сеян. — Вопрос: зачем ей это? Для чего ей власть над душами солдат? Вспомни, как в свое время божественный Юлий там же, в Галлии, аналогичным образом перевербовал государственные легионы и обратил их против самого Рима. Но Цезарь был хорошим человеком, он истреблял своевольных сенаторов во имя порядка. А как распорядится своим влиянием в армии Агриппина?

7

Став принцепсом, Тиберий совсем редко позволял себе участие в дружеских пирушках. Отчасти потому, что опасался шпионивших за ним повсюду недругов, которые, заметив нечто неблаговидное, удесятеряли дурной эффект своим злоязычием и распускали по городу ядовитые слухи. Но, вообще-то, у него просто не хватило времени и сил на такие развлечения, да и озабоченность гигантским хозяйством не оставляла ему возможности предаваться легкомысленному настроению. Его постоянно угнетал груз ответственности за великое государство, который ему никак не удавалось разделить с сенатом. Все почему-то считали, что это не груз, а великое счастье, которое он отнял у других и присвоил себе. Однако народ давным давно утратил способность справляться с этим "счастьем" и при Августе лишь торговал голосами. А сенату Тиберий предлагал приобщиться к управлению, но аристократы усматривали в его поведении только коварство и провокацию.

И даже тогда, когда ему удавалось возлежать за столом с друзьями, он бывал грустен и молчалив. Однажды во время такого обеда, переходящего у римлян в ужин, Помпоний Флакк, в чьем доме происходило дело, желая развеять меланхолию принцепса, подсадил к нему на ложе самую красивую из своих флейтисток.

Та персонально развлекала Тиберия. Она тихонько играла ему нежные мелодии, исполняла нечто вроде приватного танца, тонкими пальчиками вкладывала в его рот кусочки редкостной рыбы и потом розовым язычком слизывала с ноготков пряный соус, вертела над ним опахалом, ажурным полотенцем отирала с него пот. Сначала Тиберий, отвыкший от женщин, дичился, затем стал нервничать и наконец распалился до того, что едва не порадовал угодливую девушку тут же, среди длинных рыбин, разлапистых крабов и жареных поросят. Но вдруг разом остыл, оттолкнул ее и сделался совсем мрачен.

Помпоний отозвал свой авангард, досадуя из-за раздражения принцепса, но втайне радуясь, что красотка нетронутой осталась в его распоряжении. А через некоторое время к Тиберию подсел Луций Пизон.

— Прости мне по-дружески, Цезарь, прямой вопрос, — сказал он, — почему ты не женишься? Я на шесть лет старше тебя и то порою развлекаюсь с молодушками. А тебе сегодня никто не указ, можешь взять себе любую. Знатнейшие семьи почтут за счастье породниться с первым мужем земного круга. Хочешь, выбирай аристократку, хочешь — красавицу, богачку или добродетельную — все в твоей власти.

Тиберий отмахнулся от этих советов, но сам крепко задумался. Нет, он думал не о женитьбе: власть сделала его настолько одиноким, что он не мог представить рядом с собою человека, притязающего на абсолютную близость. Он анализировал свое душевное состояние и удивлялся, что его даже не посещала мысль об устройстве личной жизни. Это свидетельствовало о сугубой ненормальности его нынешнего положения. Мимоходом ему подумалось, почему Ливия ни разу не заикнулась о его возможном браке, ведь матерям присуще стремление пристроить детей. Ответ был ясен: она жаждет властвовать и над сыном, и над Римом, ей не нужна соперница. "Вот была бы потеха, коли я объявил бы ей о свадьбе", — грустно усмехнувшись, сказал самому себе Тиберий.

Его отвращали от женщин две причины: любовь к первой жене и ненависть — ко второй. Тиберий имел страстную и чувственную натуру, но холодный расчетливый ум. Поэтому женщины не вызывали в нем мгновенного легкого влечения. Его чувства раскалялись медленно, как чрево вулкана, но зато потом следовал взрыв. Однако женщин пугало его неистовство. Как человек сложный и глубокий он вообще был им неудобен. Тиберий никогда не прибегал к ритуалам животной игры. Не строил сальных улыбок, не таращил глаз, начиняя их "мужественной" энергией, не изображал раба или повелителя. Он инстинктивно чурался женщин, которых легко заполучить петушиным позерством, угадывая, что такие в принципе не способны оценить силу его чувств. Он сознавал значимость своих эмоций, ощущал в себе великие силы, призванные дать женщине счастье, а не просто удовлетворить физический зуд. Даже в действии, известном каждому, он мог принести любимой умопомрачительное наслаждение, и не размерами или количеством — как полагают люди, лишенные страсти — а, насытив чувством каждое прикосновение, одухотворив отношения. Но было ясно, что столь особенное чувство можно подарить лишь особенной женщине, ибо, брось свинье жемчуг — она затопчет его в грязь.

Все попытки юного Тиберия разделить счастье любви закончились разочарованием и осквернением святынь его души. Он с недоумением наблюдал, как самые, казалось бы, прекрасные и даже умные женщины покупаются на самые грубые и фальшивые знаки внимания, как легко они отдаются презреннейшим из мужчин, которым он не подал бы руки, а затем надрывно страдают оттого, что негодяй и недоумок действительно оказался негодяем и недоумком. Выискивая худших, потворствуя низости, они потом проклинают весь мужской род.

Но все вышло по-другому с Випсанией Агриппиной.

Ее отец, Марк Випсаний Агриппа, был одним из величайших людей своего века. Талантами он превосходил даже Августа. Возможно, что важнейший талант Августа как раз и состоял в умении находить и использовать таких людей, как Агриппа и Меценат. Марк Агриппа был лучшим полководцем того времени. Именно он разгромил Антония и Клеопатру. В мирное время он активно занимался созидательной деятельностью: воздвиг храм всех богов Пантеон, который впоследствии пострадал от пожара и был перестроен Адрианом, возвел общественные термы и два водопровода. При этом он еще занимался литературными трудами и науками, причем особенно преуспел в географии: его карта римского государства стала лучшей за всю эпоху античности. Агриппа в простой форме, без всяких философских изысков, сформулировал самую главную мысль античного знания об обществе и людях. Убеждая Августа возродить республику, он сказал: "Равноправие хорошо звучит на словах и является в высшей степени справедливым на деле. Разве не справедливо, чтобы решительно все было общим у тех людей, которые имеют общую натуру, общее происхождение, выросли в одних и тех же нравах, воспитаны в одних и тех же законах и отдали на благо Родины все силы души и тела?! Быть почитаемым ни за что иное, кроме как за превосходные личные качества — разве это не самое лучшее?!

Если люди управляются таким образом, то они, считая, что и блага, и беды для всех одинаковы, не желают, чтобы с кем-либо из граждан приключилось несчастье, и сообща молятся о том, чтобы всем им выпало на долю самое лучшее. Если человек обладает каким-либо выдающимся качеством, то он легко проявляет его, активно развивает и с очень большой радостью демонстрирует перед всеми. А если он замечает хорошее качество в другом, то он охотно его поощряет, усердно поддерживает и высоко чтит. Но если кто-нибудь поступает плохо, то всякий его ненавидит, а если случится несчастье, то всякий сочувствует, считая, что проистекающие от этого урон и бесславие являются общими для всего государства.

Так обстоит дело при республиканском строе.

При единовластии все обстоит иначе. Сущность заключается в том, что никто не хочет ни видеть, ни иметь никаких достойных качеств, ибо имеющий высшую власть является врагом для всех остальных. Большинство людей думает только о себе, и все ненавидят друг друга, считая, что в благоденствии одного заключается ущерб для другого, а в несчастии одного — выгода для другого".

Однако эти слова, доведенные до нас Дионом Кассием, не подействовали на Августа. Остались они не поняты и сегодняшней цивилизацией вследствие информационного порабощения масс. Впрочем, Август и не мог восстановить республику, потому что она умерла в самих людях. Агриппа указал сущностные причины упадка римского общества, не сводимые к образу правления. Он представил модель функционирования двух систем общественных оценок: качественной и количественной. Первая — ориентирована на раскрытие человеческих талантов в процессе коллективного созидания. Вторая же — позволяет одним членам социума присваивать выраженные в количественных, обезличенных факторах плоды жизни других людей и таким образом делает возможным скрытое, косвенное рабство. Вторжение эксплуатации во внутреннюю жизнь общины разъединяет людей, утверждает ориентацию на индивидуализм, что в конечном итоге приводит к развалу социума и гибели как тех, кого угнетали, так и самих угнетателей. Естественно, что скопление взаимоот-талкивающихся, нацеленных лишь на присвоение чужого индивидов не способно к самоуправлению. Поэтому такое, раздираемое противоречиями общество может сохранить цельность только за счет сильной централизованной власти, которая узаконит сложившуюся иерархию и создаст условия подчинения одних классов другим. Господствующий класс пестрого римского государства не был однородным, способным вырабатывать единую идеологию, следовательно, спасти этого неуклюжего "динозавра" от вымирания могла только монархия. Так что, можно считать Агриппу самым умным и порядочным человеком своей эпохи, а Августа — самым расчетливым и практичным.

Матерью Випсании была Помпония, дочь Аттика, известного интеллигента, эстета, друга Цицерона, который чурался государственной деятельности ввиду грубости эпохи, и жил, так сказать, в свое удовольствие. Истории нет дела до таких людей, и она их не помнит, но в данном случае ею было сделано исключение ради Цицерона.

Випсания Агриппина унаследовала порядочность и одухотворенность отца, а также эстетическую утонченность и женственность матери. Что может быть прекрасней одухотворенной женственности? Випсания не выглядела красавицей, но являлась таковой во взаимоотношениях. Стоило мужчине обратить на нее внимание, и она светилась феерическим сиянием. Она преображалась, как земля с восходом солнца. Глаза ее увлажнялись нежностью, как утренние цветы — росою, она казалась окрыленной, как пальмовые рощи, распахивающие перистые крылья ветвей навстречу жарким лучам. Ее щеки и грудь розовели словно созревшие плоды и наливались соком желания будто виноградные гроздья, набухшие хмельною сладостью. Она жаждала принести дары своей любви и всем своим существом обещала счастье. Рядом с нею любой мужчина чувствовал себя самым сильным, умным и великим человеком на планете. Обостренная, как обнаженный нерв, женственность требовала себе немедленного дополнения в лице мужественности, и как любая способность, достигшая масштаба таланта, вскрывала тайники лучших чувств в тех, с кем соприкасалась.

Нельзя сказать, что Випсания Агриппина поняла и оценила Тиберия, но она прочувствовала его как женщина и окружила атмосферой любви, фосфоресцирующей флюидами пьянящей женственности. В ее присутствии ему казалось, что сама земля обретала пол, стройные деревца представлялись застывшими в ожидании любви девушками, вода в ручье журчала ласковым признаньем, движенье воздуха ощущалось как нежные прикосновения любящих рук. Чарующая атмосфера бесхитростных чистых, словно родниковых чувств очищала душу от мирской скверны, избавляла от гнета властолюбия отчима и матери, придворной ненависти и зависти. Женской слабостью Агриппина объяла его истерзанный борьбою с внешним миром дух и помогла ему ощутить свои границы и формы, сконцентрироваться и обрести силу. Глядя в ее светящиеся первозданной радостью жизни глаза, он чувствовал себя более могущественным, чем тогда, когда во главе войска обращал в бегство орды германцев или паннонцев. Всякий раз при виде него она восторженно замирала и всем своим трепещущим существом просила ласк, являя собою жгучую смесь стыдливости и вожделения. Тиберий освобождался от груза земных забот, и дух его взмывал в небеса, когда он склонялся над ее распростертым телом. Она чутко откликалась на каждое его движение, на всякое прикосновение, она говорила с ним дыханьем и дрожью в теле, и с такою искренней радостью предавалась наслаждению, что он испытывал высочайший восторг, переживая ее удовольствие. Когда она, обессилев от ласк, сияла счастьем, слегка стыдясь своей радости, он ощущал себя титаном, взошедшим на Олимп и взявшим в руки солнце.

Будучи почти стопроцентной самкой, потенциально вожделеющей ко всем мужчинам, Випсания, благодаря воспитанию в честной семье, всю свою необъятную сексуальность воплотила в любовь к мужу. Потому ее любовь и творила с ним чудеса, и потому она была безусловно верна ему даже в мыслях. Она создала из него гения любви и не нуждалась ни в ком другом. Они стали друг для друга судьбой, но политический расчет Августа разлучил их.

Юлия внешне была эффектнее Агриппины и, что немаловажно, умела подать себя как красавицу. Кроме того, она казалась умнее и развитее скромной Випсании Агриппины. Но лицемерное воспитание обратило ее достоинства в пороки. Из наблюдений за отцом и мачехой она сделала вывод о том, что плохо не дурное само по себе, а то, за что следует расплата, но безнаказное зло есть добро. Поскольку же положение принцессы делало ей позволительным все, она ни перед чем не останавливалась в удовлетворении капризов. Освободившись от ответственности перед людьми, она сделалась рабыней своих прихотей. Но прихоти не выражают глубинных течений души, потому следование им придает жизни поверхностный характер. Недостающее качество в таких случаях пытаются компенсировать наращиванием количества. Поэтому все дурные страсти не знают удержу. Это гонка без финиша, когда тело стремится убежать от души.

Чем больше Юлия получала удовольствий, тем меньше их чувствовала. И в этом она упрекала других. Люди, по ее мнению, столь ничтожны, что даже женщину не могут порадовать. Именно циничное отношение к окружающим сблизило Юлию с Семпронием Гракхом, который был ее любовником дольше других. Вкушая фальшивые ласки светской дамы, он платил ей ядом презрения к людям. Этот яд казался ей сладостным нектаром, поскольку позволял видеть зло в других и не искать его в себе, но тем разрушительней он воздействовал на ее душу. Язвительными насмешками Гракх подогревал ненависть Юлии к мужу. От ее имени он сочинял доносы и кляузы на Тиберия и во многом способствовал его опале во время пребывания на Родосе.

В общем, Юлия стала воплощением своей эпохи, где под блистательным внешним обличием скрывалось уродливое нутро, таилась смертельная болезнь, прикрытая светскою улыбкой. Но в женщине пороки времени предстают в особенно обнаженном и гнусном виде. В жене Тиберий в концентрированном виде обнаружил все то, что он страстно ненавидел в обществе, отчего пытался отстраниться, чего стремился избегать. А придворная судьба вновь и вновь окунала его в эту клоаку. Кроме того, Юлия постоянно унижала его потребительским отношением. Все люди, за исключением отца, были для нее лишь предметами для удовлетворения ее нужд. Даже в постели она не чувствовала партнера, ориентируясь исключительно на собственные ощущения. В ее отношении к мужчине не было ничего индивидуализированного, обращенного именно к этому мужчине. Что иное может так зло ранить мужское самолюбие? Любовь Випсании позволила Тиберию почувствовать свою значимость, ощутить себя особой, неповторимой личностью, а Юлия уничтожала в нем персону, нивелировала личность. В итоге два брака Тиберия напрочь забраковали его отношение к женщине. Обаяние Випсании Агриппины оказалось опошленным вторым замужеством, когда она попала в руки самого неприятного для Тиберия человека. Всякий раз, наблюдая назойливое самодовольство примитивно-лукавого Азиния Галла, он угадывал в его жизнерадостности плоды усилий Випсании, и память о былой любви чернела. Юлия, воплотив в себе все зло, терзавшее Тиберия в ненавистном мире, прочно связала в его представлении это зло с женской природой.

8

В новом году проблем прибавилось. Начались волнения на Востоке, зачинщиками которых стали парфяне. А Германик опять вторгся в дремучие леса правобережья Рейна, мечтая достичь Альбиса. При этом он в очередной раз оставил без внимания письменный совет Тиберия отказаться от покушений на скудные земли, богатые, однако, сильными защитниками. В сложной ситуации принцепс полагался на установившееся в последнее время сотрудничество с сенатом. Тиберий был хорошим аналитиком, но не имел особой изобретательности, поэтому он нуждался в подпитке идеями. Причем он находил это вполне естественным и справедливым, поскольку во все века римские лидеры взаимодействовали с сенаторами, а подчас и с плебсом, за исключением разве что Юлия Цезаря, который не терпел рядом с собою значительных личностей. Но надежды Тиберия снова не оправдались. Ему пришлось заниматься не государственными делами, а совсем другими вопросами, подброшенными ему сенаторами.

Немало столичных моралистов, жуя чужой хлеб, каждый вечер осуждало жестокость свирепого тирана, в своей ненасытной кровожадности уничтожившего ни в чем не повинных Агриппу Постума и Юлию. Лишь сытая отрыжка иногда снижала пафос их обличительных речей. Но вдруг эта, ставшая канонической тема, получила неожиданное развитие. Оказалось, что Агриппа чудом остался жив, так как вместо него якобы убили подставное лицо, и уже собирает войско для священной мести тирану. Он выступает в муниципиях, агитируя народ подняться на борьбу с узурпатором, коварными интригами проникшего в семью славного Августа. Воскресший внук божественного деда и одновременно отца наряду с задачами личных счетов с Тиберием пропагандирует идею свободы для многострадального римского народа. Столица тихо ликует, предвкушая освобождение, по ночам коптят светильники на тайных собраниях подпольных кружков, тревожно позвякивают монеты взносов на правое дело. Сенаторы подмигивают друг другу и незаметным движением потирают руки под складками тоги, мысленно смакуя грядущие неприятности принцепса.

Однако сам Тиберий, узнав об этих событиях, почему-то подумал не о своих неприятностях, а об угрозе гражданской войны, о гибели десятков, а может быть, и сотен тысяч сограждан, о нехватке хлеба для болтливых ртов, о неизбежной активизации врагов на границах огромной державы. Если бы Тиберий был объят страхом за собственную жизнь, то немедленно призвал бы войска и пошел бы войною на зачинщиков смуты, но он поступил совсем по-иному.

Первым делом принцепс призвал Саллюстия Криспа, отвечавшего за исполнение тайного поручения о ликвидации претендента на престол. Тот поклялся, что Агриппа действительно мертв. Но Тиберию не были нужны клятвы. Он поручил Саллюстию провести расследование и подготовить план устранения мятежа, причем мирным способом. "У нас хватает проблем и без войны", — сказал он, а про себя подумал, что, может быть, таким образом действий, наконец-то, заслужит признательность сограждан.

Пока шло тайное расследование, принцепс ничем не выдавал тревоги, не заговаривал на тему мятежа с официальными лицами. На людях он вел себя так, будто ничего особенного не происходит. Однако в действительности Тиберий изнемогал от тягостных размышлений, потерял аппетит, лишился сна.

Девять раз он переходил Рейн, девять кампаний вел с самым сильным и беспощадным в то время противником Рима. Именно ему пришлось усмирять германцев сразу после их шумной победы над Квинтилием Варом, достигнутой, между прочим, коварством и изменой, ведь Арминий считался римлянином и был произведен Августом во всадническое сословие. Эта победа разрушила усилия римлян по созданию провинции между Рейном и Альбисом и придала германцам такую самоуверенность, что они уже помышляли о Галлии, а возможно, и об Италии. Август вскакивал среди ночи от мерещившихся ему кошмаров и стонал: "Квинтилий Вар, верни легионы!" И в то тревожное время Тиберий привел оробевшее войско в густые леса, где за каждым кустом мог скрываться враг, где была враждебна сама земля, засасывавшая римлян с их громоздкими обозами и тяжелым снаряжением в болотные топи. Тогда полководец спал на голой земле рядом с солдатами, по любому вопросу лично давал разъяснения каждому сомневавшемуся в чем-либо. Его поднимали во время обеда, будили глухою ночью, потому что он сам вел все дела, персонально проверял любые поступающие сведения о противнике. За пределами укрепленного лагеря, на вражеской территории, никто не смел сделать шага без ведома Тиберия. Он каждый свой поступок тщательно просчитывал, каждое его слово было выстрадано. Ошибись он в тот момент, и, наверное, Европа имела бы иную историю, но Тиберий не ошибся, и наградой за все это стала победа.

Однако тогда враг находился по другую сторону лагерного частокола, было ясно, где свои, а где чужие, на кого можно положиться, а с кем надлежит сражаться. Теперь же линии фронта не существовало, противник потенциально присутствовал везде и незримо грозил отовсюду. В самом деле, кем бы ни был этот Лжеагриппа, очевидно, он опирается на могущественные круги столичной знати и их денежные мешки, иначе попытка переворота не имеет смысла. Однако, кто же он сам? Тиберий в уме перебрал видных сенаторов. Почти все они находились в Риме, но некоторые скрылись от его мысленного взора в своих имениях, а у большинства из них было по несколько усадеб. Он подумал, что в дальнейшем нужно будет наладить контроль за перемещением сенаторов, запретив им отлучаться без его ведома. Затем он проанализировал состав наместников провинций и наметил ряд лиц, за которыми следует установить негласную слежку.

"По-видимому, это не аристократ, а подставное лицо, чей-нибудь клиент или вольноотпущенник, — подвел итог размышлениям Тиберий, но тут же пошел на новый виток мучительных рассуждений. — В таком случае голова заговора в Риме. И эта голова почти каждый день улыбается мне с сенаторских скамей в курии… Кто же? Азиний Галл достаточно подл, но слишком ничтожен для столь смелой авантюры. Луций Аррунций вполне способен на риск, но его аристократический апломб не позволит ему опуститься до такого низкого шага. А, впрочем, как еще он может действовать, если хочет свергнуть меня? Гатерий? Нет, это мразь! Хотя дело-то как раз мерзкое. Но кто бы ни замыслил переворот, он должен иметь в виду войска. На какие же легионы зарится этот Агриппа? Что, если он в сговоре с Германиком? Сам Германик пока не решится напасть на Рим, но, если здесь случится заваруха, вполне может "прийти на помощь", чтобы подтолкнуть меня и Друза в могилу. А может, Друзу надоело ждать своей очереди? Или Ливия сводит счеты с вышедшим из повиновения сыном? В это легко поверить, если вспомнить ее злобный взгляд во время последней встречи… Так можно сойти с ума. Однако необходимо решить эту задачу. Нельзя подозревать всех, но нельзя и никого не подозревать, нужно вычислить негодяя. Именно его одного! А почему одного? Вероятнее всего, это группа, а может быть, и союз различных кланов".

Вскоре опасения Тиберия будто бы получили подтверждение. К нему поступил донос на Либона, взбалмошного самоуверенного молодого человека, потомка Помпея Великого, подозрительная активность которого давно питала дурные слухи. Теперь сообщалось, что он впрямую готовит переворот. Конечно, Либон был еще не достаточно опытен, чтобы стать мозгом серьезного заговора. Вероятно, его используют более сильные политики. И, естественно, напра-шивалась мысль, что эти два антигосударственных выступления являются звеньями одной цепи. Внутренний политический заговор и военная агрессия отлично дополняют друг друга, совсем как в деле Катилины. Тиберию казалось, что враги обступили его со всех сторон, он окружен, и отовсюду грозит предательство. Поскольку он был суеверен, как и многие римляне, на него дополнительное неприятное впечатление произвел тот факт, что дело происходило в консульство другого Либона, правда, не имеющего ничего общего с заговорщиком. А, впрочем, как знать?

Принцепс собрал сенат. Но вопреки всеобщим ожиданиям, завел речь о налогах с провинций и прочих мирных делах государства. Рим полнился слухами, и даже самые инертные члены Курии знали об опасности, грозящей Тиберию, правда, они, почему-то, не распространяли угрозу на самих себя. Напряжение было таково, что сенаторам изменила риторика, и они временно утратили способность часами говорить ни о чем. Лишь один принцепс выглядел уравновешенным и, казалось, искренне заботился о налогах, ремонте обветшалых построек и о создании святилища Августа в Испании. Как ни испытывали его трусливыми взглядами сенаторы, заметить чего-либо особенного не могли. Впрочем, он всегда был угрюмым и сосредоточенным.

Однако самому Тиберию внешняя невозмутимость давалась нелегко. Исподлобья он озирал напряженные лица сенаторов, выискивая в сытых физиономиях этих избалованных людей следы преступления. Несомненно, кто-то из них причастен к заговору и, более того, является его организатором. Кто же? Вот один тревожно оглянулся, а те двое перемигнулись, а у третьего в глазах блеснуло торжество, четвертый смутился под тяжестью взгляда принцепса и опустил голову. Кто? А может быть, все? "Вот сейчас они толпою окружат меня, как когда-то Гая Цезаря, — думал Тиберий, — и вонзят в меня двадцать три кинжала. Но Цезарь преступил закон, развязал жесточайшую гражданскую войну, унесшую сотни тысяч жизней. При этом он не скрывал презрения к римлянам: за убийство соотечественников платил солдатам вдвое дороже, чем за галлов, развлекался в объятиях иноземок, пока мир захлебывался в крови. А я-то что дурного им сделал? Убил никчемного Агриппу во имя общего спокойствия. Да и то, как выяснилось, не добил. Вот если бы я развернул террор и уничтожил всех, с кем как-то поддерживали отношения Агриппа и Юлия, то теперь было бы спокойно, и все здесь послушно смотрели бы мне в рот. Неужели люди ныне таковы, что ценят лишь насилие, уважают только тех, кто их презирает и казнит?" Ему снова, как недавно в театре, захотелось согнать всех присутствующих в амфитеатр и затравить хищниками на той самой арене, где они для потехи подвергают гибели других людей. "Чудовищные чувства, и как мучительно и страшно таить их в себе! Нет ничего тягостнее, чем жить среди людей, которых не можешь уважать. Но почему они стали такими? Где же римляне?"

В этот момент он посмотрел на Либона. Тот сидел с независимым видом и, слегка запрокинув голову, подражал осанкою Помпею. Смешное и жалкое зрелище! "Что же я тебе сделал плохого, мальчик?" — мысленно спрашивал он его.

Параллельно с этими пессимистическими размышлениями его мозг работал над главной задачей. Принцепс собрал сенат, чтобы провести психологическое следствие, и теперь он произнес двусмысленную фразу по адресу одного из подозреваемых. Тот растерялся и сник. "Ага, попался! — подумал Тиберий. — Однако, что я с ним буду делать — улик нет? Да и другие тоже притухли от моих слов… Нет, это ничего не значит". Он провел еще несколько подобных экспериментов, всех напугал, сам испугался, но ни к какому выводу не пришел.

Когда заседание завершилось, и сенаторы, едва веря в свое избавление, стали расходиться из дворца, к принцепсу с преувеличенно спокойным видом подошел Либон и попросил аудиенции. "Вот оно, началось! — подумал Тиберий, даже обрадовавшись приближению развязки, столь измучили его бесплодные подозрения и абстрактные страхи. — Однако он смел. Вот тебе и римлянин! Хотя и дурачок, но характер есть. Кто другой на его месте отважился бы на такое?"

— Да, конечно, — между тем сказал Тиберий вслух, — когда и где пожелаешь. Всегда рад способствовать продвижению молодых дарований. Ведь ты хочешь просить моего ходатайства относительно твоей претуры?

— О Цезарь! Твоя проницательность потрясает! — с искренним изумлением воскликнул Либон.

— Или ты задумал нечто иное? — с низкими нотами в голосе переспросил принцепс, пронзая собеседника взглядом.

— Нет, Цезарь…

— Так, нет или да?

— Нет, то есть да, я хочу, я мечтаю… я надеюсь принести пользу тебе и Отечеству на высоком посту претора…

— Ты хочешь быть судьею или получить легионы в провинции? Пожалуй, тебе больше подойдет суд.

— Как распорядится твоя мудрость, Цезарь.

— Да, ты обязательно окажешься в суде, я тебе обещаю!

Либон совсем растерялся и вспотел от напряжения, как пахарь на поле.

"Тоже не римлянин, — решил принцепс. — Впрочем, точно так же передо мною дрожат и все другие просители".

Тиберий был крепок физически. Особую силу имели руки, пальцем он протыкал яблоко. Но все же он не решился сойтись с Либоном один на один. Уж слишком отчаянным казался поступок молодого авантюриста. Возможно, его замысел, помимо прямой угрозы покушения, нес в себе еще и скрытую опасность. Поэтому Тиберий, страшась западни, подстроил так, что в саду, где они встретились с Либоном, в последний момент к ним, будто случайно, подошел Друз. Тот передал принцепсу какую-то, якобы срочную информацию, и остался на аллее чуть позади беседующих, естественным образом поджидая отца, чтобы вместе возвратиться домой. Конечно, Тиберий мог привести и охрану, но ему было унизительно выказывать страх перед мальчишкой, хотя, по всей видимости, бояться нужно было не его. Кроме того, это испортило бы образ демократичного правителя, который он культивировал в обществе. И, наконец, отгородившись от Либона стражей, он ничего не смог бы выведать о его планах, болезнь перешла бы в хроническую стадию.

Как и предполагалось, Либон завел речь о надеждах на претуру. Он подробно рассказывал о себе и предках, обосновывая свое право на почетную магистратуру, а также делился планами относительно исполнения должности. Его поведение соответствовало римским традициям и не содержало в себе ничего подозрительного.

"Он усыпляет мою бдительность, — думал Тиберий. Будучи на грани нервного срыва от переживаний последних дней, он уже усматривал крамолу в самом отсутствии чего-либо сомнительного. — Прекрасно же он маскируется! Надо быть настороже".

Едва Тиберий это подумал, как лицо Либона вздрогнуло, он резко повернулся, щегольские складки тоги, способные скрыть десяток кинжалов, встрепенулись и замерцали переливами света и тени. Неизвестно, что могло бы произойти в следующий момент, но Тиберий схватил левой рукой правую руку молодого человека и стиснул ее железной хваткой. Поскольку принцепс был левшой, Либону показалось, будто в него вцепилась клешня мифического чудовища. Он едва не вскрикнул, однако Тиберий вовремя успокоил его приветливой улыбкой.

— Извини, дорогой мой Скрибоний, меня сегодня с самого утра пошатывает. Сказываются годы… Видно, не долго мне осталось ходить по этой земле. Как полагаешь, дойду я до конца этой аллеи или паду раньше?

С этими словами Тиберий вперил жесткий взгляд в Либона. Неестественная улыбка все еще висела на суровом лице принцепса, словно привязанная к его губам, и создавала жутковатый контраст с выражением глаз. Бедный Либон сам едва не упал и слабо пролепетал:

— О Цезарь Август, ты так силен, что чуть ли не отсушил мне руку. Это позволяет мне и всем нам, римлянам, надеяться на продление твоих лет, столь благостных… — у него не хватило сил закончить фразу.

— Хорошо. Коли благостных, я тоже позабочусь о продлении своих лет, а потому позволю себе, если ты не возражаешь, периодически искать в тебе опоры, дабы сэкономить силы. Не вижу ничего зазорного в том, что старость ищет поддержки у молодости. Только прошу тебя, не называй меня Августом. Так пусть меня величают иноземцы, враги. А ты ведь мне друг.

В дальнейшем Тиберий еще несколько раз сдерживал руку Либона, делая вид, будто опирается на нее, но в этом уже не было необходимости. Замышлял ли молодой аристократ покушение или нет, в любом случае выходка принцепса деморализовала его, и он уже ни на что не был способен.

Вечером Скрибоний Либон все еще дрожащим голосом поведал друзьям о свидании с принцепсом. "Представляете, напоследок он пригласил меня к себе на обед в будущие иды", — закончил молодой человек душераздирающий рассказ. По городу поползла молва о злодейском хладнокровии принцепса. "Неслыханно, ему со всех сторон грозят беды, а он ведет себя так уверенно и расчетливо, — шептались простолюдины. — Это какую же нечеловеческую, свирепую натуру нужно иметь!"

А тем временем Тиберий держал совет с Саллюстием.

Саллюстий Крисп был сыном известного историка и консуляра Гая Саллюстия Криспа, который своими нравоучениями пытался пробудить совесть диктатора Юлия Цезаря — смехотворно грустное занятие! Сын понял тщетность усилий отца и, как многие знатные римляне того времени, отказался от общественного поприща. Несмотря на уговоры Августа, а потом и Тиберия, призывавших его к активной политической деятельности, он остался частным лицом. Однако при этом он оказывал принцепсам помощь в решении важных вопросов на дружеских началах.

В тот день Саллюстий принес Тиберию первые сведения о новоявленном Агриппе.

— Пока силы его невелики, — говорил Гай, — но он ведет бурную агитацию в муниципиях…

— И эргастулах, — мрачно сострил принцепс. — Извини, что перебил, но ты слишком напряжен. Расслабься.

— Сам он действительно похож на Агриппу, продолжал Саллюстий. — Только зарос весь, как варвар, степень сходства установить сложно. Величав, подает себя аристократом, но на самом деле не нобиль — я точно установил.

— Как?

— Моим людям удалось проникнуть на одну сходку, где он вещал о твоей, извини, Цезарь, тирании и о грядущей свободе.

— Если не извиню, то дам подтверждение его словам. Так что, при всей своей свирепости, вынужден пожаловать тебя снисхождением.

— Да, — усмехнулся Саллюстий. — Так вот, он говорил очень ярко, образно, логично и даже чуть было не перевербовал моих клиентов. Но когда я прочитал записанную ими речь этого оратора, то понял, что настоящего образования у него нет. Признаюсь тебе, он талант, но законы риторики ему неведомы. Скорее всего, чей-нибудь вольноотпущенник.

— Я как раз и полагал, что его хозяева заседают в курии. Пошарь на Палатине, поищи связей с сенаторами. Потом я тебе дам имена подозреваемых.

— Я пытался разобраться с источниками финансирования его предприятия. Установил, что большую часть денег он получает не от каких-либо производственных или торговых компаний, а напрямую из Рима. То есть нельзя сказать, чтобы его очень поддерживало население Италии, хотя плебс и волнуется. Граждане истосковались по большим делам, потому и ведутся на всякую фальшивку. А вот в столице кто-то очень заинтересован в нем и не жалеет средств.

— Хорошо, Гай, продолжай в том же духе. Скажи, сколько нужно людей и денег — все получишь. Полагаю, что твоим ловким клиентам следует и впредь держаться поближе к этому самородку, пока не удастся сорвать с него маску. Дай им в помощь преторианцев, переодетых простолюдинами. Пусть Сеян отберет тебе самых смышленых. Я распоряжусь.

После того как в ставку Лжеагриппы внедрились шпионы, которые с помощью денег и дезинформации, получаемых от принцепса, стали искать благоволения главаря, развитие этого заговора оказалось под контролем Тиберия. Теперь он мог более спокойно заняться Либоном.

Первый донос на этого молодого повесу поступил от сенатора Фирмия Ката. Но, поскольку Тиберий не водил дружбу с кем попало, Кат не отважился лично подступиться к мрачному принцепсу и передал свое сообщение через человека, имевшего доступ во дворец. При этом он просил аудиенции у принцепса, дабы персонально явить ему образец служебного рвения. Сколь ни манила Тиберия перспектива что-либо выяснить о проделках Либона, он в свойственной ему манере не торопил события. Его нарочитая медлительность нередко угнетала противников и побуждала к неосторожности.

Есть такая детская игра: группа мальчишек становится за спиною одного, и кто-нибудь дает ему пинка, а он должен угадать, кто именно к нему приложился. Так вот, в этой игре Тиберий в свое время всегда побеждал. Когда его намеренно пытались ввести в заблуждение, он бывал особенно проницателен.

И в этой ситуации Тиберий поступил не так, как от него ожидали. Он продолжал общаться с Либоном, приглашал его на пиршества, дружелюбно с ним беседовал. Правда, во время их совместного жертвоприношения в коллегии понтификов, по его требованию, Либону подали свинцовый нож вместо железного. Это можно было бы расценить как шутку или очередную проверку. Однако, скорее всего, таким жестом он предостерегал Либона, давал ему понять, что его замысел раскрыт. Но зато Тиберий всерьез занялся Катом. Он навел о нем справки и выяснил, что Фирмий Кат слыл другом Либона, приобщившим его к разгульному образу жизни, ввергшим в долги и заморочившим ему голову сеансами у магов. Причем, сделав донос на своего друга, Фирмий, не ожидая за собою слежки, открыто похвалялся надеждами на будущее. Он заявлял, что скоро его карьера резко пойдет в гору, а погреба наполнятся богатствами.

Тиберий очень негодовал, когда с ним хитрили, стремились использовать его положение принцепса в корыстных целях, спекулировали на государственных проблемах. Поэтому он отказался допустить к себе Ката. Не желая выслушивать и соответственно награждать доносчика, он решил самостоятельно разобраться с подозреваемым и добрым отношением даже пытался заставить его отказаться от злоумышлений. Но тут дело Либона выплыло на поверхность с другой стороны.

Когда общественное устройство становится чуждым социальной человеческой природе, люди лишаются возможности реализовывать свои способности, воплощать свою сущность в жизнь естественным образом. Тогда место былых ценностей занимают фетиши ложных ориентиров, манящих людей все дальше от самих себя вплоть до полной личностной деградации. В такие эпохи, помимо погони за миражами фальшивых, то есть враждебных человеческой природе факторов престижа, люди стремятся компенсировать духовную ущербность своей жизни, погружаясь в наркотические грезы иррациональности. Больное общество страдает галлюцинациями всевозможных суеверий, в нем распространяются диковинные культы и экзотические религии.

В то время Рим был полон египетскими и иудейскими верованиями, а значение магов и колдунов возросло до того, что они норовили вмешиваться в политику, предрекая, естественно, за хорошее вознаграждение, престол наиболее активным просителям. Особую силу придавало им то, что они затрагивали еще не познанный пласт природы и, спекулируя на своих практических находках, облекали непознанное в фантастическую мантию всеобъемлющего абсолюта.

Скрибоний Либон как раз и стал жертвой таких людей, умевших таращить глаза и говорить дурными голосами. Они высасывали из него деньги, а взамен впрыскивали яд несбыточных надежд, верно оценив уязвимое место тщеславного юнца. Но один из хозяев его души возжелал большего вознаграждения, чем мог предложить промо-тавшийся Либон. Он донес на него Фульцинию Триону, оратору, слывшему выдающимся обвинителем. Трион тут же отправился к консулам и, стращая их потусторонними кошмарами, добился сенатского расследования.

Сенаторам было сообщено, что они созываются для рассмотрения неотложного государственного дела, важного и ужасного. В мутном свете последних событий, слухов и домыслов жутковатая формулировка повестки дня схватила отцов города за животы спазмами страха. Впервые им подумалось, что мятежи и заговоры — проблема не только принцепса, а гражданская война не только дает повод позлорадствовать относительно чужих бед, но и позволяет сполна вкусить собственных.

Тиберий был доволен, что борьба с заговором обрела общественный характер, и молчаливо поощрял организаторов расследования. Однако его пассивность многим, как обычно, казалась выражением коварства. В бесстрастной позе принцепса кто-то читал затаенное торжество, а другие выискивали в его глазах угрозу.

Либон накануне в траурном одеянии обходил дома родственников и друзей с мольбами о заступничестве, но никем из этой доброй публики не был принят. "Ну и тиран же наш принцепс", — думали они, шарахаясь от Либона, как от зачумленного. Тогда Либон и впрямь занемог. Однако его внезапный недуг вызвал подозрения, и его на носилках доставили в курию. Он вошел в зал заседаний, опираясь на брата, и сразу простер свободную руку жестом отчаянной мольбы к принцепсу. Но тот, верный своему образу поведения, остался безучастен.

Еще несколько дней назад Тиберий, глядя в глаза этого человека, задавался вопросом, как он может возлежать за его обеденным столом, поглощать его яства, восхвалять его деяния и добрые качества, одновременно готовя покушение на своего гостеприимца. Он изучал это общественное явление, пытался выискать корни зла, определить движущие силы души, заставившие молодого человека прибегнуть к столь изощренному лицемерию и жестокому коварству, но безуспешно. "Почему он меня ненавидит? — вновь и вновь спрашивал Тиберий себя, а также смеющиеся глаза Либона. — И почему все так поощряют его ненависть?" Смутно угадывая, что разгадка этого секрета является также ключом к его судьбе, Тиберий все-таки не мог найти ответ, и от собственного бессилия в свою очередь возненавидел Либона. Тот представлялся ему олицетворением рока, довлеющего над ним, обращающего в прах все его добрые начинания, преследующего его всеобщей слепой злобой, не разбирающей дурного и хорошего. Мог ли после всего этого разжалобить принцепса скорбный вид юнца, вызванный либо слабостью характера, либо притворством? Кроме того, Тиберий видел себя в роли гаранта общественной справедливости и почитал за долг объективно взвесить доводы как враждебных его режиму группировок, так и сочувствующих ему. "Пусть сойдутся в поединке две общественные силы и разберутся друг с другом цивилизованным, законным способом, а я посмотрю, — думал он. — И все пусть посмотрят, дабы не винить меня в произволе".

Консулы возвестили, что речь идет о государственном заговоре и, испросив взглядом одобрения Тиберия, дали слово свидетелям и обвинителям; защитников же Либон не нашел.

Трион объявил, что подсудимый обращался к магам с просьбой вызвать заклятьями тени из подземного царства. Все тут же представили, как Либон общается с душами прадеда — Помпея Великого, и тетки — Скрибонии, отвергнутой жены Августа, матери Юлии. Ясно, что такие советчики не научат молодого человека смирению и послушанию. Да и сам обряд представлялся чудовищным, противоречащим рациональному характеру римской религии. В качестве свидетеля суду был представлен маг, нарушитель спокойствия почивших героев, носивший римскую фамилию Юний. До того дошло в своих безобразиях римское общество, что даже покойники ныне оказались лишенными покоя.

Этот момент и попытался обыграть в своей речи титан сутяжной риторики Фульциний Трион. Но после эффектного вступления ему пришлось приостановить галоп скачущих из его уст слов, так как в дело вмешался Фирмий Кат. Кат стоял у истоков заговора. Руководя действиями неосторожного Либона, он добыл множество улик против него и собрал целую армию свидетелей. Эта армия, алчущая боевых действий в расчете на добычу, теперь и потеснила Триона. Однако тут на поле брани с бранью выскочили Фонтей Агриппа и Гай Вибий Серен. Они заявили, что тоже уповают на щедрость принцепса и потому хотят быть обвинителями.

Римская история породила народ энергичный, жизнедеятельный и патриотичный. Но напряженная общественная жизнь, воспитавшая римский нрав, в какой-то период пошла на убыль и была потеснена бизнесом. Однако это прибежище серой души и плоского ума не особенно захватило римлян, и в нем преуспевали бывшие рабы — вольноотпущенники. А затем общественная деятельность и вовсе утратила реальное содержание в связи с утверждением монархии. Но римляне по-прежнему были образованными, деятельными и честолюбивыми людьми. Куда же они могли направить свои способности и силы? Кто-то топил себя в вине и пачкал развратом, кто-то сушил душу стяжательством, массы променяли жизнь на развлечения, а тщеславные и даровитые аристократы состязались в угодничестве принцепсу и в нападках друг на друга. В самом деле, им была недоступна слава Цицерона, громившего речами Катилину, Марка Антония и других врагов государства, но в красноречии они не уступали ему. "Ружье само раз в год стреляет", — утверждает пословица, а что сказать о таком оружии, как римское красноречие? Именно оно в борьбе идей и интересов сформировало сложную и жизнестойкую политическую систему, оно в трудные времена одолевало несчастья и панику, оно сплачивало и воодушевляло граждан на победы, оно завораживало иноземцев и подчиняло их римской идеологии, оно стало разумом и волей великого народа, оно создало цивилизацию. Но эпоха созидания сменилась распадом, и теперь это оружие обратилось на разрушение. Талантам более негде было проявить себя, кроме суда. Но самый громкий и плодотворный с точки зрения наград суд — это расправа над недругами принцепса, которые теперь играли роль государственных преступников. Если же таковых обнаружить не удавалось, то можно было подловить неосторожных простофиль. Потенциально все сенаторы являлись врагами монарха, поскольку он монополизировал функцию управления государством, прежде принадлежавшую всему сенаторскому сословию. Поэтому найти объект для обвинения было нетрудно, а конкуренция между аристократами интенсифицировала процесс взаимного доносительства.

Запутавшийся в своих амбициях и долгах Либон представлялся легкой добычей, потому он и пробудил аппетит у целой своры обвинителей. После непродолжительной, но злобной грызни эти убийцы репутаций и пожиратели чужих состояний вдруг опомнились и разом посмотрели на принцепса. Тот сохранял видимость спокойствия небожителя, взирающего с заоблачных высот на суету неразумных существ. Однако для заряженных разрушительной энергией обитателей курии его натужное бесстрастие было подобно тишине снежного ущелья, готового обрушиться лавиной в ответ на робкий шепот. В наступившей паузе Кат, как зачинщик всей склоки, решил, наконец-то, выступить перед принцепсом и сделал шаг вперед. Но, взглянув в большие глаза Тиберия, он испытал чувство, будто перед ним пугающей чернотою разверзлось жерло вулкана, и отшатнулся с видом, едва ли не более жалким, чем у Либона. Воспользовавшись его заминкой, слово взял Вибий Серен. Этот имел опыт выступлений даже перед божественным Августом; а вот станет ли богом Тиберий — пока не известно, поэтому Вибий находил, что робеть перед ним преждевременно. Следом за первым выговорились и остальные обвинители. В их речах "важное и ужасное госу-дарственное дело" наконец-то предстало вниманию истомленного ожиданием зала.

Следствие установило, что во время развеселых попоек Скрибоний Либон клялся проституткам стать достойным потомком Помпея Великого и требовал от них бесплатной любви на правах будущего героя, что не раз с удовольствием выслушивал от предсказателей пророчества о своем грядущем могуществе и богатстве, а однажды даже специально запросил мага, сможет ли он когда-нибудь покрыть деньгами всю Аппиеву дорогу от Капенских ворот до Брундизия. Перечень свидетельств крамольного настроения подсудимого был весьма длинен и вполне соответствовал амбициям четырех обвинителей. Но самой тяжкой уликой было письмо, где против имен принцепса и членов его семьи стояли магические знаки, призванные навести порчу.

Тиберий был знаком с примерами подобного колдовства, и злая проделка испорченного юнца всерьез возмутила его. Однако Либон поклялся, что эти знаки сделаны не им. Кто-то предложил допросить его рабов с пристрастием. Дознания с пытками нередко применялись в римских судах по отношению к рабам, но в данном случае такая мера не допускалась. Было запрещено пытками вырывать у рабов показания против их хозяев. Тогда Тиберий подал государственным чиновникам идею выкупить этих свидетелей у Либона и таким образом обойти запрет. В связи с этим дело было отложено.

Вечером Либон прислал к принцепсу родственника с просьбой о прощении. Тиберий, демонстрируя свое невмешательство в ход дела, велел передать прошение в сенат. Однако молодой человек пал духом и отказался от борьбы. Он собрал пиршество, чтобы забыться в веселье. Между тем его дом окружили преторианцы — это усердствовал Элий Сеян. Нагрузившись вином и яствами, Либон покончил с собой.

Все это произвело дурное впечатление на Тиберия. Ему было досадно, что человек, которому он уделил столько внимания, оказался пустым тщеславным ничтожеством. В то же время он был разочарован поверхностным разбирательством дела. Суть преступления оказалась нераскрытой, не были выявлены сообщники и их конкретные планы. Тиберий оставался при мнении, что Либон являлся марионеткой в руках настоящих заговорщиков, а многочисленные обвинители вели процесс так, словно хотели скрыть корни заговора. Они просто затравили безвольного человека, устранили его с пути и таким образом замели все следы.

Но в одном вопросе польза от этого расследования была несомненной. Тиберий вынес из него твердое убеждение о вредоносном характере распространившихся в Риме чужеземных культов и магии. Поэтому он решил продолжить разбирательство дела, надеясь докопаться до сердцевины этой мафии. Кроме того, самоубийство Либона могло вызвать в народе новую волну ненависти к властям. Оно допускало две трактовки: раскаянье виновного либо отчаянье, протест невинного. Очевидно, что недоброжелательное к принцепсу общественное мнение склонится ко второй из них, и молва вновь выставит Тиберия чудовищем.

Собрав на следующий день Курию, принцепс сказал, что очень сожалеет о трагическом событии, поскольку имел намерение сохранить жизнь подсудимому, сколь бы виновен тот ни был. В доказательство своего благорасположения к Либону Тиберий напомнил о том, как, будучи оповещен о заговоре, он предпринимал неоднократные попытки добрым отношением освободить его от злостных замыслов.

— Но мы с вами, отцы-сенаторы, судим здесь не какое-то лицо, а сам порок, поразивший наше общество. Конкретными преступниками занимаются преторы, но наша задача — не устранить отравленный плод, а выкорчевать сами корни древа зла. Поэтому я полагаю целе-сообразным продолжить процесс.

Сенаторы изобразили восторг и пропели дифирамбы принци-пиальности своего лидера, а консулы, конечно же, постановили возобновить дело.

Вновь пугали воздух речи обвинителей, лепетали нечто бессвязное свидетели, вопили истязаемые рабы. В конце концов покойный Либон был признан виновным по статье об оскорблении величия римского народа и приговорен к смерти. Так государство как бы узаконило его самоубийство. Итогом же стал раздел конфискованного имущества осужденного между обвинителями. Много потрудившийся Фирмий Кат ныне овладел золотыми кубками друга, из которых совсем недавно пил с ним ароматное вино. Кому не хватило драгметаллов, тот получил претуру, обещанную ранее Либону. А сенаторы, оказавшиеся в этой битве в роли рядовых бойцов, сделали заявку на моральные призы, раз уж не досталось материальных. Так, Котта Мессалин вынес пред-ложение, чтобы впредь на похоронах родственников Либона его изображение не допускалось к участию в торжественном шествии — мера, означавшая проклятие в веках. Гней Лентул подверг анафеме имя несчастного злодея, потребовав изъять его из употребления в роде Скрибониев. Помпоний Флакк выдвинул идею возблагодарить богов за счастливое избавление государства от ужасной напасти, и сенат постановил провести благодарственные молебствия с подношениями даров Юпитеру и Марсу. Всегда активный Азиний Галл не растерялся и после того, как оказались разобраны традиционные меры проклятия памяти неугодного усопшего. Он догадался сделать день самоубийства Либона государственным праздником. За это на Азиния набросились сразу трое сенаторов и едва не побили его, так как он якобы украл плодотворную мысль о праздновании дня самоубийства у них. Вот где проявилось единодушие сената!

Принцепс не противился этой шумихе, полагая полезным для своей репутации, чтобы сенаторы взвалили на себя груз ответственности за все происходящее. Однако он добился исполнения собственного замысла: сенат постановил изгнать из Италии астрологов и магов. Наиболее деятельных даже казнили. По вопросу борьбы с засильем восточных культов и религий было решено провести дополнительное следствие.

Тиберий не отличался динамичной смекалкой, и многое приходило ему на ум уже после свершения события. Этим отчасти объясняется его напряженность в курии, многими воспринимавшаяся как угрюмость и враждебность: он опасался упустить нечто важное. Вот и на этот раз Тиберий уже дома, ночью, сообразил, что непомерная активность некоторых сенаторов в осуждении Либона весьма походила на стремление отвести подозрения от самих себя. В ночном мраке память рисовала ему их лица со всей отчетливостью, он слышал голоса, улавливал интонации. И все в поведении этих людей казалось неестественным, преувеличенным, показным. Тиберий не мог связать свои наблюдения с противоестественностью самого общественного устройства, а потому искал разгадку в злобных помыслах сенаторов. "Либон уничтожен, но заговор остался", — думал он и терзался бессонницей.

Утром принцепс призвал в свой таблин Саллюстия Криспа и велел доложить, как идет расследование заговора Лжеагриппы. Саллюстий с удовольствием поведал о разработанном плане захвата главаря во время тайного свидания, подстроенного его людьми якобы для передачи большой денежной суммы. В ходе расследования были выявлены высо-копоставленные персоны, сочувствующие заговору и поддерживающие его деньгами. Однако уличить этих людей как организаторов смуты не удалось. Тиберий похвалил своего изобретательного помощника и отпустил его для завершения начатого дела. Однако, оставшись в одиночестве, он грустно задумался.

Если к сенаторам, подозреваемым им в кознях после процесса над Либоном, прибавить тех, кого назвал Саллюстий, то в курию ему можно входить только в сопровождении когорты вооруженных стражников. "Пожалуй, вскоре я стану подозревать самого себя, — думал Тиберий. — Но почему они жаждут моего падения, моей гибели, ведь после меня им будет хуже? Никто другой не сможет найти в себе столько терпения, никто не заставит себя видеть в них людей. О, они еще вспомнят…"

А Рим роптал. Сенатские постановления, брошенные вслед отправившемуся к знатному прадеду Либону, словно камень, пущенный в спину убегающему, вызвали возмущение в народе. "Это тиран заставил нас так поступить, — оправдывались сенаторы и, переглядываясь друг с другом, чуть ли не искренне удивлялись: — И как ему только удалось довести нас до такой низости". Столица страстно проклинала Тиберия и с надеждой взирала на того, кто называл себя Агриппой. Однако внезапно разговоры о нем прекратились за отсутствием каких-либо оснований. Мятеж бесследно растворился, словно был всего лишь сладким сном чего-то желающих и к чему-то стремящихся римлян.

Но беспричинных событий не бывает. В один из дней напряженного периода ожидания перемен в кабинет принцепса четыре преторианца ввели рослого, гордого человека, который сразу немигающим взором будто пригвоздил Тиберия к спинке кресла. Тот едва не потупился, что с ним бывало только в общении с Августом, да и то в далекой молодости; позднее Тиберий старался не встречаться с ним взглядом во избежание конфликта, так как дворцовым этикетом предписывалось робеть пред светлым сиянием Августовых глаз, а он уже не чувствовал себя настолько ущербным.

— Вот он, раб Клемент, — с насмешкой над узником и гордостью за свой успех произнес стоящий слева от принцепса Саллюстий Крисп.

Справа располагался Друз.

— Как же ты стал Агриппой? — в том же тоне, каким говорил Саллюстий, поинтересовался Тиберий.

— Так же, как ты — Цезарем, — ответил Лжеагриппа, хлестнув Тиберия по лицу надменным взглядом.

Друз в припадке бешенства дернулся к арестованному, но Тиберий удержал его своей железной клешней. А Саллюстий тайком торжествовал. "Вот какого отъявленного злодея я вам выловил", — как бы говорила его лукавая физиономия.

У Тиберия от слов самозванца глаза налились гневом, но привычным усилием воли он подавил чувства.

— Неплохая карьера для раба, — заметил он снисходительно. — Однако ты просчитался. Ты взял за образец покойника и тем самым уготовил себе его судьбу.

— А все же она лучше твоей! — отреагировал Клемент.

Тиберий представил этого человека в курии рядом с такими людьми, как Либон, Фирмий Кат, Вибий Серен и Азиний Галл, и он будто бы сделался еще крупнее. "Почему мир перевернулся, ведь раньше все было наоборот? — мучительно подумал он. — А теперь раб выше сенатора".

Возвращаясь к теме разговора, принцепс вопросительно посмотрел на Саллюстия, и тот дал пояснения:

— Он раб Агриппы Постума. Когда умер Цезарь Август, этот прощелыга каким-то образом пронюхал о том, что тогда хранилось в тайне, и тут же пустился на остров Планазию в надежде выкрасть господина и воцариться с ним в Риме. Но наша оперативность… В общем, волею богов он опоздал, но все же не отказался от преступного замысла. Прячась в горах, он дождался, когда у него отрастут волосы, чтобы скрыть отличия от хозяина, и выдал себя за Агриппу.

— Ты сам не мог на это решиться, — снова обратился Тиберий к арестованному, — кто тебя надоумил?

— Конечно, я сам не мог совершить такого, — подтвердил Клемент, наслаждаясь напряжением Тиберия.

— Так кто же руководил тобою? — поторопил его принцепс.

— Боги и настоящий Цезарь, — торжествуя, заявил допрашиваемый.

Тиберий, перед этим в нетерпении подавшийся вперед, теперь откинулся на спинку кресла и сказал:

— Все понятно. Он ничего не скажет. Друзья мои, этот человек всю жизнь был унижен судьбою, но, прорвавшись на краткий миг к свободе, он возжелал восполнить себе страдания многих лет рабского существования. Раб почувствовал себя человеком. Теперь его звездный час! Он пытается доказать самому себе и тщится внушить нам, будто он не хуже всех нас. Нет, он ничего не скажет, и, может быть, это к лучшему: не придется возиться с десятком других либонов.

Тиберий уловил во взгляде арестанта интерес, показывавший, что он — единственный из всех присутствующих — по достоинству оценил сказанное, и впервые отвел глаза, чтобы не выдать неподобающего ситуации уважения. "Вот и этого человека судьба сделала моим врагом", — с горечью подумал Тиберий, а вслух сказал:

— Не мучайте его напрасно. Просто убейте, а труп вынесите по частям, когда стемнеет.

— Вот и я, Друз, последовал твоему дурному примеру, — мрачно обратился он к сыну. — Нельзя зарекаться. Судьба-насмешница любит опровергнуть человека.

"А ведь, пожалуй, он жаждал суда, — подумал Тиберий, оставшись в одиночестве, — собирался обличать меня и красоваться перед всем миром… Испортил я ему "звездный час", но так нужно".

Слухи о расправе над Лжеагриппой, конечно же, просочились в город, и сенаторы, а заодно с ними многие всадники в страхе ожидали лавину судебных преследований и репрессий. Однако все было спокойно. Тогда страшившиеся возмездия осмелели и перешли к обвинениям. "Видимо, тиран боится правды еще больше, чем мы", — шептались они. А эхо народной молвы подхватило: "Тиран боится правды!"

9

На следующий раз сенат обсуждал вопросы нравственности и борьбы с роскошью. Римляне уже более двухсот лет пытались сдержать наступление богатства на человека. Они отлично сознавали, кто тот монстр, который пожирает в людях все лучшие качества и оставляет лишь смердящую аморальностью алчность. Богатство овеществляет в себе выраженные в общественно значимом эквиваленте результаты жизнедеятельности множества людей. Когда эта гигантская пирамида возлагается на плечи одного человека, она сплющивает его, сколь богатырского телосложения он бы ни был. Внешний мир ему более не доступен. Этот человек погребен под руинами богатства. У раба, прикованного к галере, свободна мысль, раб богатства подчинен своему господину и душой, и телом, его разум — лишь арифмометр на службе у капитала, а душа — страх и тщеславие. В мире тотального рабства утратившие себя люди вступают во взаимоотношения уже не в качестве личностей, а только как собственники и состязаются друг с другом не талантами, а богатством.

Злорадный оскал богатства, называемый роскошью, всегда раздражал римлян. Но они не могли изменить социально-экономические условия, питающие корень зла, и лишь с негодованием срывали тухлые цветы с древа порока.

Еще во время Второй Пунической войны римляне ввели ограничения на использование драгоценностей и богатых одеяний. После победы развернулась кампания по расчистке дороги потоку роскоши. Причем самое активное участие в ней приняли женщины. Тысячами они сходились в Рим со всей Италии, чтобы вступить в войну с консулом Катоном Старшим. Несмотря на то, что Катон был выдающимся сутягой, способным очернить луну и солнце, эту битву он проиграл. Женщины добились права изводить друг дружку завистью к своим побрякушкам и лоскутам. Правда, и среди римлянок еще долгое время оставались Римлянки. Например, Корнелия, дочь Сципиона Старшего и мать трибунов Гракхов, говорила, что ее лучшие украшения — сыновья.

И всю свою последующую историю римляне пытались осадить взбесившегося дракона, однако безуспешно. Сила, которую они презирали, заставляла их презирать самих себя, но подчиняться ей вновь и вновь. Об отношении к богатству аристократии во времена Тиберия можно судить по высказываниям его современника Сенеки.

"Деньги не сделают тебя равным богу, у бога ничего нет… Все, что тебе достанется, непременно у кого-то отнято. А я желаю тебе распоряжаться самим собой", — пишет он, четко сознавая внешний по отношению к человеку и чуждый ему характер собственности.

Сенека и в открытую говорил об этом: "У такого-то красивая челядь и прекрасный дом, он много сеет и много получает барыша: но все это — не от него самого, а вокруг него. Хвали в нем то, что нельзя ни отнять, ни дать, что принадлежит самому человеку". "Есть ли что безумнее, чем восхищаться вещами, которые немедленно могут перейти к другому? Лошадь не становится лучше, если узда у нее из золота".

Критерием разграничения полезного для человека, его нормы, и вредоносного излишества римляне вслед за греками считали соответствие человеческой природе. Правда, само осмысление человеческой природы было далеко от истинного знания. Греки в объяснении сути человека исходили из идеализма. Римляне в республиканский период приблизились к пониманию социальной сущности морали, разума и стремлений личности, но затем, с деградацией общественной жизни, в империи, возвратились к идеализму. Испортив жизнь на земле, люди стали кивать на небеса.

"Если ты хочешь сделать Пифокла богатым, нужно не прибавлять ему денег, а убавить его желания", — цитирует Сенека Эпикура для интерпретации своей мысли. И еще: "Бедность, живущая по закону природы, большое богатство"; "Кому не кажется верхом изобилия то, что есть, останется бедняком, даже сделавшись хозяином всего мира".

"Нет разницы, положишь ты больного на деревянную кровать или на золотую: куда его ни определи, он понесет с собою болезнь. Так же не имеет значения, окажется больная душа в бедности или в богатстве: ее порок всегда при ней", — утверждает Сенека приоритет естественных ценностей. "Пусть вошедший в наш дом дивится нам, а не нашей посуде" — призывает он. Порочность собственности как регулятора общественных отношений также нашла отражение в его выска-зываниях. "Пока ты будешь на все зариться, все будут зариться на тебя" — предостерегал он.

Римляне, как никакой другой народ, возвышались над золотом и затмевали его хищный блеск сиянием своей славы. "Я предпочитаю не иметь золота, а повелевать теми, кто его имеет", — сказал Курий Дентат самнитам в ответ на предложение взятки. Но в результате грандиозных побед римлян к ним, как в сточную канаву, стеклись презренные металлы со всего Средиземноморья. Золото не корродирует, но подвергает коррозии все, с чем соприкасается. Золото имеет всех, кто его имеет. На закате республики Римское государство населяли отнюдь не такие люди, какие его создавали, и, разграбив Галлию, Юлий Цезарь купил двести сенаторов. А с утверждением монархии путь аристо-кратам к славе оказался окончательно перекрыт. Им в утешение осталось только богатство. Но если слава сияет, то богатство только "пускает пыль в глаза". Отсюда и стремление к роскоши, которая неизменно возвращалась в Рим после каждой попытки изгнать ее.

Однако проблема порабощения людей вещами угнетала общество, и в сенате давно созрело мнение о необходимости ограничения роскоши. Тиберий никому ничего не навязывал, предоставив решить участь богатства самим богачам, показав тем самым, насколько они еще принадлежат самим себе. Впрочем, в то время многие вольноот-пущенники были богаче сенаторов. Не выделялся в этом плане и сам принцепс. Даже враждебные Тиберию историки отмечали, что его имения были невелики.

С критикой роскоши выступили консуляр Гатерий и преторий Октавий Фронтон. Они пространно импровизировали на темы, позднее запечатленные Сенекой. После прений было принято постановление, воспрещавшее употреблять на пирах массивную золотую посуду и "унижать мужское достоинство шелковыми одеждами". Фронтон мечтал о консулате, поэтому был настроен радикально. Он требовал установить предельную меру для серебра, утвари и числа рабов домашней прислуги. Но за серебро заступился Азиний Галл. По-своему его речь была логичной. Но при соблюдении логики решающее значение приобретает система координат. Стоики соотносили потребление с человеческой природой, а Галл — с богатством государства. Поэтому первые сделали вывод о вреде роскоши, а последний пришел к заключению о ее пользе. "Людей, наиболее выдающихся, которые должны брать на себя и больше забот и подвергаться большим опасностям, чем кто бы то ни было, — говорил Азиний, совершая легкий подлог отождествлением богатых с выдающимися, — не следует лишать средств, приносящих смягчение этих забот и опасностей".

Лишив себя права на золотую посуду и шелк, сенаторы заткнули рот совести, как сегодняшние богачи избавляются от чувства морального дискомфорта благотворительностью, и потому с удовольствием приняли от Азиния возвращенное серебро. Фронтон остался наедине со своей принципиальностью, а все сенаторы примкнули к Азинию Галлу. Тиберий понял, что на сегодня ресурс моральности высшего сословия исчерпан, и высказал мнение о несвоевременности дальнейших мер по ограничению роскоши. Он внес только одну поправку в постановление. Там, где говорилось о запрещении использования дорогих сосудов с накладными табличками, этот борец за чистоту родного языка попросил заменить греческое слово "эмблема" каким-нибудь латинским аналогом. Однако, выказав в целом несвойственную ему мягкость, принцепс тяжеловесно заключил, что если нравы общества хоть в чем-то пошатнутся, то найдется кому заняться их исправлением.

Но на этом заседание не кончилось. На ораторское возвышение взошел видный сенатор Луций Кальпурний Пизон, младший брат Гнея, и изъявил желание уже сейчас вступиться за нравы. Гневным словом он ударил по червю коррупции, разъедающему остов государства. При ведении общественных дел магистраты и чиновники руководствуются лишь частной выгодой, суды продажны, а любого, вступившегося за правду, дерзкие ораторы шантажируют сфабрикованными обвинениями — утверждал он. Прогремев раскатами грома праведного возмущения, Луций Пизон заявил, что покидает порочный Рим с намерением поселиться в самой дальней италийской деревне. С этими словами он направился к выходу из курии. Однако ему навстречу бросился Тиберий и принялся упрашивать его остаться, даже взял за руку, чтобы удержать. Принцепс был очень почтителен и сладкоречив в отношении Пизона, но в душе испытывал совсем иные чувства.

Выходка Пизона являлась прямым ударом по Тиберию как правителю. В государстве абсолютно все плохо, кругом торжествует порок и надеяться на улучшение при такой власти не следует — вот что утверждал его поступок. Абстрактный характер критики свидетельствовал об отсутствии желания действительно что-либо улучшить, а демонстративный уход из курии выглядел как плевок в лицо Тиберию. Причем этот демарш был произведен именно тогда, когда сенат предпринял какие-то шаги по исправлению нравов, и очевидно имел целью зачернить оптимистичный тон сенатской политики последнего времени. Упоминание об ораторах — обвинителях выглядело намеком на дело Либона и также было направлено на дискредитацию Тиберия. Являлось ли это выражением желания просто насолить принцепсу или же Пизон действовал в интересах старшего брата Гнея, потенциально претендующего на первенство в сенате, сказать было трудно. Но в любом случае Тиберий не мог оставить без внимания этот выпад, тем более что в своей политике он пока ничуть не отклонился от курса всеми восхваляемого Августа, только несколько улучшил финансовое положение государства за счет подбора более честных чиновников и экономии на массовых зрелищах.

Однако Тиберий сделал вид, будто не понимает, куда направлен удар Пизона, и предполагает в нем союзника, разуверившегося в победе их общего дела. Принцепс не противостоял оппоненту, а как бы утешал его, уговаривал не отчаиваться, верить в их совместный успех и способствовать ему. Это произвело доброе впечатление на собрание, и если бы Пизон продолжал упорствовать в намерении покинуть Рим, то выглядел бы уже не обличителем, а слабовольным человеком, избегающим трудностей.

— Твои собственные слова, дорогой Луций, должны убедить тебя остаться с нами, — вкрадчиво, мягко говорил Тиберий. — Нельзя лучшим воинам покидать строй в битве за Отечество. Ты справедливо указал, сколько у нас еще недостатков, как велик фронт борьбы за очищение нравов. Да, сегодня мы сделали лишь первые шаги в этом направлении, но мы движемся. А для того, чтобы идти дальше, нужно сплотить наши ряды. Против дурных людей должны подняться честные, порок стяжательства не уйдет сам собою, его необходимо вытеснить добродетелью, отбросить за границы государственной жизни. А кто же у нас честнее тебя и твоего брата? Если такие люди, как вы, падут духом и прекратят борьбу, то восторжествуют те, кого ты критиковал.

Пизону пришлось остаться, однако он носил протест на лице и вскоре вновь совершил наскок на Тиберия. Он выступил с обвинением против весталки Ургулании и привлек ее к суду.

Жрицы богини Весты были очень уважаемыми в Риме дамами. Они поддерживали священный огонь в храме своей богини, который символизировал очаг всего государства. Таким образом, они, как бы являлись хозяйками самого города Рима как единой семьи. Следовательно, весталки не могли иметь собственную семью и вообще должны были блюсти обет целомудрия, дабы не изменять с конкретным мужчиной целому государству. Естественно, выполнение этого требования делало их весьма строгими, принципиальными и несговорчивыми.

Ургулания не явилась в суд, а вместо этого направилась домой к Тиберию. Однако ей был нужен не принцепс, а его мать. Ургулания дружила с Августой.

Пизон нанес удар с Ганнибаловым коварством, он поставил Тиберия между двух огней. С одной стороны, тот как поборник справедливости и блюститель законности должен был наказать строптивую женщину, а с другой — не мог допустить столь явного демонстративного унижения матери. Весь Рим злорадствовал, готовясь наблюдать нравственные конвульсии принцепса, бессильно бьющегося в капкане.

Августа, выслушав Ургуланию, устроила сыну скандал, упрекая его в том, что своим либерализмом он распустил сенат, который уже в открытую покушается на семью принцепса.

— Растоптав мою репутацию, сведя на нет мое влияние, они следом возьмутся и за тебя! — возмущалась она.

— Спокойнее, Августа, — говорил Тиберий, — они хотят поссорить нас с тобою. Не будем же поддаваться провокации. Подумаем вместе, как выйти из положения.

— Меня преследуют и унижают! Мы не можем идти на уступки! Нужно заткнуть рот Пизону!

— Хорошо, я поговорю с его друзьями и родственниками, а ты воздействуй на них через жен.

— Само собой, но будет лучше, если ты придумаешь встречный иск. Осуди его, отправь в изгнание!

— Это станет началом политической войны, которая в конце концов приведет к кровопролитию. А я только наладил отношения с сенатом и заставил его работать.

— Ты принцепс, фактически царь. Ты должен держать их в повиновении, а не "налаживать отношения". Сегодняшние люди — не Сципионы и не Фабии, они никогда не оценят ничего доброго, их нужно усмирять силой. Если они не боятся, то устрашают.

— Я принцепс для государства, а не для самого себя или тебя.

— Пафос правителя — первый признак потери рассудка.

Ничего более не придумав, они попытались повлиять на Пизона через родственников и друзей, но безуспешно. Бескомпромиссный обвинитель не сдвинулся с мертвой точки формальной правоты. Ургулания, конечно, тоже не собиралась сдаваться, хотя неявка в суд могла быть расценена как признание своей вины и, следовательно, не избавляла от приговора. Помимо всего прочего, сам факт осуждения весталки был дурным знаком для общества, свидетельствующим о его серьезной болезни.

Чувство безысходности усугублялось для Тиберия знанием характеров задействованных в инциденте лиц. Ургулания, например, однажды уже игнорировала повестку в суд, куда ее вызвали в качестве свидетельницы. Претору пришлось самому отправиться к ней и допросить ее на дому. Об уступчивости Августы не стоило и мечтать. Позиция Пизона была беспроигрышной, он четко исполнял задуманное и, конечно же, не мог остановиться на полпути.

И все-таки Тиберий придумал меру воздействия на обвинителя. Он подослал к нему верного человека с деликатной миссией. Тот, будучи в хороших отношениях с Пизоном, завел с ним доверительную беседу и высказал мысль, что, выиграв настоящее дело, он, Пизон, на некоторое время станет героем Курии, но мстительный Тиберий затаит злобу и, когда страсти улягутся, нанесет ему ответный удар. "Тиран умеет ждать, — уверял он. — Однажды, во время пребывания на Родосе, он не был принят грамматиком Диогеном. Грек сказал, что следующее занятие он будет проводить через семь дней. Тиберий долго искал шанса для мести. И вот случилось так, что Диоген прибыл в Рим с прошением и обратился к нему. Тиран насмешливо объявил, чтобы тот пришел через семь лет. Следует также отметить, что он не только изощрен в своей мести, но и жесток. Например, во время похорон видного гражданина, последовавших вскоре после смерти Августа, один шут, кривляясь, громко, на всю площадь призывал покойника передать Августу, что обещанных им денег народ не получит. Тогда Тиберий велел страже схватить крикуна, отсчитать ему положенную сумму и отправить на тот свет доложить Августу, что деньги им получены сполна. Так вот он мстит. Лучше, Пизон, не связываться с этим чудовищем!"

Болезненно щепетильный в отношении своей репутации Тиберий ради дела согласился выдать эти истории Пизону, ничуть не сомневаясь, что они будут немедленно преданы гласности. Но, увы, даже такие "страшилки" не оказали желаемого действия на сенатора. "Неужели он так уверен в себе, — думал Тиберий. — И кто стоит за ним? Без надежного прикрытия он не осмелился бы на такое поведение. Если он не боится возмездия, значит, рассчитывает свалить меня совсем. Может быть, именно Пизоны руководили Лжеагриппой и Либоном?"

Проведя бессонную ночь в ставших уже традиционными страхах перед заговором, ударом из-за угла или судебным подвохом, измученный очередной битвой с призраком неведомой опасности, Тиберий утром все честно рассказал матери и признался в собственном бессилии. Августа смягчилась, узнав, что сын рисковал добрым именем ради нее, и вместе они разработали еще один план. Они решили предпринять психическую атаку.

В день начала судебного процесса Тиберий объявил друзьям и клиентам, что пойдет в суд, и, будучи верным родственным и дружеским связям, выскажется в пользу Ургулании. Естественно, что через полчаса весь Рим знал о намерении принцепса, и улицы огромного города залились людским потоком. В назначенный час Тиберий вышел из дома и отправился к зданию суда. Однако толпа мешала ему двигаться. Он шел пешком. Стража намеренно отстала, и принцепс оказался пленен народом. Сталкиваясь лицом к лицу с первым человеком государства, простолюдины стремились переки-нуться с ним несколькими словами. Тиберий был, как никогда, дружелюбен и приветлив. Он участливо вникал в проблемы сограждан, давал советы, обещал помощь, кого-то хвалил, и никому не сказал дурного слова. А время шло. Судьи и обвинитель, бросившие вызов самому принцепсу, изнемогали от волнения. Наверное, многое передумал за эти часы Луций Пизон, наверное, он терзался страхами и сомнениями не меньше, чем накануне ночью его противник. Однако и теперь он не отступил, не отказался от иска. Тогда Августа внесла за Ургуланию деньги, и процесс завершился.

Народ и сенат вознесли славу Пизона выше Капитолийского холма, но снисходительно похвалили и принцепса, сумевшего загладить конфликт. Однако Тиберий и Августа ощущали себя исполосованными розгами, их щеки горели от моральных пощечин.

Вскоре после этого и Гней Пизон совершил нападение на принцепса. Тиберия часто критиковали за то, что он третий год не покидает столицу, не посещает провинции, не устраивает смотра войскам. Его упрекали и в нерадивости, и в трусости, болезненном страхе за свой трон. Желая сбить волну недовольства, он объявил о намерении объехать отдаленные области государства. При этом возник вопрос, как вести дела во время его отсутствия. Тут-то Пизон и продемонстрировал свободолюбие и независимость. Он выступил с заявлением, что сенат вполне справится с любыми проблемами и без принцепса. Но Азиний Галл тут же возразил, высказав мнение, что без Цезаря ничего великого сотворить невозможно, потому будто бы следует отложить рассмотрение важных задач до его возвращения. Разгорелся спор. Тиберий молчал, ни словом, ни жестом не выказывая отношения к обсуждаемой теме. В этой битве погибло немало красивых фраз, одинаково патриотичных с обеих сторон. В конце концов победил Азиний Галл. Но его успех, как и вся полемика, имел лишь теоретическое значение, так как Тиберий никуда не поехал.

Однако хитрый Галл решил использовать политические очки, добытые самоуничижением перед принцепсом, в собственной атаке на единовластие. Будто бы в угоду Тиберию, практикующему постоянство в выборе должностных лиц на государственные посты, находящиеся в его ведении, Азиний Галл предложил и сенатские магистратуры сделать долгосрочными, продлив их действие с года до пяти лет. Но форма подачи этой идеи являлась полной противоположностью сути. Увеличение продолжительности пребывания сенаторских выдвиженцев у власти в пять раз существенно повысило бы их влияние, что соответственно привело бы к ослаблению централизованной власти. Поэтому Тиберий сделал вид, будто речь идет о возвеличивании его персоны, и в своем ответе, полном свидетельств его скромной само-оценки, отстоял прежний порядок, обеспечивающий единодержавие.

"Отцы-сенаторы, — говорил он, — всякий раз перед выборами вы просите меня рекомендовать кандидатуры на места преторов и консулов. И каждый раз я оказываюсь в затруднении, ибо сложно отобрать нескольких человек из множества достойнейших мужей. Если же количество магистратов сократить в пять раз, то, признаюсь вам, моих способностей не хватит, чтобы сделать правильный выбор, никого не обидев. Кроме того, трудно угадать, каков будет тот или иной человек через несколько лет. Путешествие по реке времени меняет и облик, и нрав людей даже при спокойном ее течении, а бурные волны власти переворачивают их и играют ими по собственному произволу. Именно поэтому мудростью предков был определен годичный срок магистратур, как период, доступный предвидению смертных. На сменную власть ориентированы и все наши законы. Таким образом, увеличение продолжительности магистратур слишком завышает требования как к избирателям, так и к избранным, оставляет не у дел большую часть высшего сословия, затрудняет контроль над должно-стными лицами ввиду их длительной недоступности судебной ответственности, и в конечном итоге ведет к упразднению исконного римского порядка. Не знаю, как вы, а я не готов выполнять свою координирующую функцию в таких условиях".

Сенаторы поняли, что Тиберий не допустит столь кардинального сдвига государства в пользу олигархии. А многие были согласны с ним по существу, предпочитая принципат Тиберия господству двух — трех десятков Азиниев Галлов. Поэтому большинство поддержало принцепса, но при этом, как обычно, не удовольствовалось логикой и прибегло к лицемерию. Речь Тиберия расхвалили до тошноты, отчего все вновь возненавидели друг друга и покидали курию с чувством гадливости.

В том году Тиберий оказал материальную помощь еще нескольким сенаторам. Это опять спровоцировало эпидемию попрошайничества. Зловонье, изрыгаемое широко раскрытым зевом алчности, вызывало брезгливое недовольство принцепса. А если этот зев еще сопровождался прищуром хитрости, Тиберий впадал в гнев.

Презрев принципиальный нрав правителя, сенатор Марк Гортал решил слукавить, чтобы поставить его в неловкое положение и принудить к подачке. Он привел с собою в сенат четверых малолетних детей и выстроил их у порога курии на виду у всех: и народа на площади, и сенаторов, входящих в зал заседаний. Затем, когда во время обсуждения государственного вопроса до него дошла очередь высказать свое мнение, он заговорил не по теме собрания, а по собственному, частному делу. Гортал напомнил о том, что является внуком знаменитого оратора, консула Квинта Гортензия, и потомком других выдающихся людей. Его род был столь уважаемым, что в свое время Август выдал Горталу деньги, дабы поддержать эту фамилию. И вот теперь хилый потомок могущественных предков, сделав все, что он мог, то есть сотворив когорту детей, предлагал Тиберию последовать примеру предшественника и великодушно звякнуть серебром.

Сенаторы, получив возможность отвлечься от опостылевших государственных дел, вновь и вновь выдумываемых зловредным принцепсом, выразили сочувствие плаксивому оратору и глотали слезы умиления, вспоминая прелестных деток у порога курии. А Тиберий, конечно же, был в бешенстве. Его возмутила как сама просьба Гортала, так и форма, в которой она была подана.

"Если все станут выпрашивать у государства деньги, то алчущие все равно не насытятся, а казна разорится, и пополнить ее можно будет только преступлениями, поскольку все честные способы добычи средств для государства мы исчерпали, — говорил он. — И должен обратить ваше внимание, отцы-сенаторы, что не для того мы собираемся в курии, чтобы обстряпывать личные дела и умножать свои состояния, не для того, чтобы разбирать частные просьбы, навлекая на принцепса и сенат равную неприязнь и при их удовлетворении, и при отказе им. А в данном случае это даже не просьба, а вымогательство, попытка взломать государственную сокровищницу, используя в качестве отмычки добрые чувства сенаторов, давя на них числом и малолетством своих детей. Да, Август выдал тебе, Гортал, деньги, но он сделал это добровольно и, не беря на себя обязательства обеспечивать твою семью впредь. Государство взяло на содержание плебс и тем самым отучило его заниматься полезными делами. Может быть, теперь нам принять на себя еще и заботу о богатстве высших сословий? Обслуживать казною роскошные пирушки знати, возведение их дворцов, обустройство вилл, рыбных садков? Что еще измыслит хитрый рассудок, чтобы помочь нерадивым рукам?"

Тиберий остановился и хотел сесть на место, но почувствовал недовольство Курии, зловещим молчанием контрастирующее с отдельными льстивыми одобрениями прозвучавших слов. Поэтому, немного помедлив, он сказал, что изложил собственное мнение, если же сенаторы с ним не согласны, то он распорядится выдать по двести тысяч сестерциев каждому отпрыску предприимчивого просителя.

В конце концов Гортал получил восемьсот тысяч сестерциев. Однако со временем эти деньги тоже кончились, и семья Гортала разорилась.

На исходе года пришло известие о трагических событиях на севере государства. Германик, затевая новую кампанию против местного населения, учел, казалось, предыдущий опыт. В прежних походах римляне страдали не столько от оружия врага, сколько от особенностей местности. Наибольшие трудности создавали большие необжитые пространства, леса и болота. В этот раз Германик решил преодолеть сложный путь морем. При постройке флота римляне проявили присущую им нестандартность мышления. Они сделали плоскодонные суда, с передним и задним ходом, пригодные для лавирования в прибрежной полосе с многочисленными отмелями.

Поход начался успешно. Римляне застали германцев врасплох и нанесли ополчению Арминия серьезное поражение. Остатки разбитых племен укрылись в лесах. Поскольку здесь не было городов, закрепить успех не представлялось возможным. Победители не могли установить тут свою власть, потому что ее просто негде было устанавливать. Победоносное настроение оказалось единственной добычей, с которой римляне возвращались в зимний лагерь. Однако за германцев вступилась природа. Флот был атакован бурей и почти полностью уничтожен. Легионы понесли чудовищные потери. Воодушевленные германцы вышли из лесов и опять подступили к границам римских владений. Германик наскоро собрал новое войско и отбросил врага. На том дело и закончилось со славой для римлян и с огромными потерями для них же.

Тиберий, едва сводивший баланс казны, не мог более латать гигантские бреши в бюджете, наносимые государству "победными" войнами Германика. Поэтому он с особой настойчивостью призывал его оставить бесплодные попытки завоевать леса и болота и возвратиться в столицу, где его ожидали триумф и новое консульство. "В высшей степени успешными действиями ты дал острастку наглости варваров и надолго отбил им охоту зариться на чужое добро, — писал он. — Цель войны достигнута, остальное целесообразно вверить дипломатии. Я провел, по поручению Августа, девять кампаний против германцев и разумной, взвешенной политикой добился там большего, чем оружием. Если же от костра войны и остались еще дымящиеся головешки, то предоставь их усердию другого полководца, например, брата твоего, Друза. Ведь, благодаря нашей справедливой политике, на всех других границах, кроме германской, царит мир, и Друзу более негде отличиться. Теперь, когда твоей славе победителя Германии уже не грозят чьи-либо сомнения, можно снизойти к честолюбию других, а самому получить, наконец-то, заслуженную награду".

Возможно, Германик не внял бы и этим призывам, но у него просто не было средств для продолжения кампании. Новые поборы в истощенной Галлии могли привести к восстанию, а Рим выделил деньги только на поддержание мира, но не на войну. Поэтому Германик принял образ послушного сына. Он простился с верным ему войском, готовым ради него идти против Тиберия, и с несколькими подразделениями, отобранными для триумфа, отбыл в столицу.

Возвратившись на родину, Германик стал лагерем на Марсовом поле и начал подготовку к триумфу. Туда к нему для приветствий направились сенаторы, родственники и толпы простого люда. Тиберий в сопровождении Друза, Сеяна и других придворных лиц тоже навестил героя.

Германик обладал талантом общения, он располагал к себе окружающих приятной внешностью, осанкой, манерой поведения, дружелюбием, излучающим теплые волны симпатии, приветливой речью. Тиберий тоже поддался его обаянию, и ему показалось, что этот человек искренне рад встрече. Сквозь густой мрак многолетних подозрений жизнеутверждающим лучом пробилась вера в силу дружбы и родственной любви. А когда он увидел, как истинно по-братски обнимаются Германик и Друз, его сердце зарделось теплым чувством, словно отогреваясь после долгой стужи.

Германик доверительно рассказал дяде и двоюродному брату о своих успехах. При этом он был менее сдержан, чем в официальных донесениях, что, казалось, также свидетельствовало о его искренности. Тиберий в свою очередь поблагодарил племянника за службу Отечеству, подтвердил высказанное ранее намерение сделать его консулом, причем в паре с ним, Тиберием, поведал о других надеждах на совместную деятельность.

Если бы их в тот момент увидели все римляне, то это вызвало бы разочарование в сенаторской среде и недоумение в народе. Однако беседа высокопоставленных родственников проходила в узком кругу. Поэтому, когда тронная семья вышла из шатра полководца и двинулась по лагерной аллее, солдаты и толпы плебса поодаль увидели то, что хотели видеть. Людская масса приветствовала Германика и неодобрительно шикала в сторону Тиберия. Из соседней палатки появилась Агриппина, держа за руку карапуза Калигулу, и направилась к принцепсу. Она почтительно раскланялась с Тиберием и представила ему сына. Однако при этом она повела глазами в сторону плебса, как бы говоря: "Видишь, кому отдает предпочтение народ?" — и губы ее надменно дрогнули. А шустрый мальчуган сверкнул на принцепса хитрыми глазками и неожиданно сильно дернул его за полу тоги, отчего тот вздрогнул. Стоявшие поблизости легионеры одобрили поведение бойкого мальчишки громким смехом, подхваченным и теми, кто ничего не видел и не знал причины этого оживления. Сенаторы из свиты принцепса злорадно заулыбались.

У Тиберия возникло чувство, будто над ним издеваются. Толпа постоянно ищет, а если не находит, выдумывает повод, чтобы выказать ему недоброжелательство. Его настроение испортилось. Он еще раз посмотрел на Агриппину, и ему вспомнились предостережения Августы и Сеяна относительно этой женщины. Она, поймав на себе взгляд принцепса, будто вся внутренне, психологически, ощетинилась и посмотрела на него в упор. "Убийца, ты и сам не вечен!" — прочитал Тиберий в ее глазах и на миг потупился. Когда же он вновь поднял взгляд, то ничего зловещего в лице невестки не обнаружил. "Притворство? — подумал он. — Или мне это показалось?"

А между тем все вокруг торжествовали. Народ радовался возвращению своего кумира, любовь к которому римляне как бы получили в наследство от Августа, открыто отдававшего предпочтение Германику перед Тиберием. Активно симпатизируя главному герою, простые люди также умилялись проявлениям добрых чувств в тронной семье. Друз улыбался Германику, Германик — Тиберию, Тиберий — Агриппине, Агриппина — всем и в то же время никому. В Рим пришел праздник.

Потом был триумф. В победном шествии везли картины, изображавшие пейзажи германских земель, лесов, рек, вели пленных, маршировали самодовольные легионеры. Но главным украшением колонны выглядел сам триумфатор и сопровождавшая его колесница, в которой стояли пятеро детей.

Плебс столь громко восхищался героем дня и его потомством, что Тиберию хотелось оглохнуть. Его первоначальная радость от встречи с близким родственником, приятным человеком, талантливым сподвижником в государственных делах с каждым часом, с каждым мгновеньем умирала. Ее ранили слова неумеренных похвал Германику, она увядала от восторженных взглядов, обращенных на молодого триумфатора, задыхалась в атмосфере чужой демонстративной любви. Все это казалось отобранным у него, Тиберия. В его чувствах не было зависти, которую приписывали ему окружающие. Он выиграл гораздо больше сражений и справил больше триумфов, чем кто-либо из тогдашних римлян. То, что происходило вокруг Германика, не затмевало славу Тиберия, но выглядело покушением на его власть, на дела, которые он совершил, и будущие планы, на саму его личность. Это походило не столько на триумф Германика, сколько на антитриумф Тиберия. "Плебс восхваляет его, чтобы унизить меня, — думал Тиберий. — Если бы не было меня, то и он остался бы рядовым легатом. На самом деле все это — не любовь к Германику, а оборотная сторона ненависти ко мне".

Однако Тиберий старался подавлять в себе недобрые мысли, вызываемые шумихой вокруг имени его племянника, и следовать намеченной ранее программе действий. Он роздал народу деньги от имени Германика и выдвинул его кандидатуру в консулы. Но чем сильнее принцепс сопротивлялся чувству вражды к Германику, тем упорнее его обвиняли в этой вражде. Все дурные поступки Тиберия, естественно, осуждались, а все добрые — воспринимались как проявление лицемерия и коварства и осуждались еще яростнее.

Высокообразованный артистичный Германик быстро освоился в сенате и стал одним из его лидеров. Правда, сам Тиберий и в этих условиях сохранил свое первенство. Когда-то он равнялся на Августа и тянулся за ним. Следование такому ориентиру возвысило его личность над окружением. На политическом фронте он мог переиграть кого угодно. Но вот Друзу приходилось туго. Появление в столице двоюродного брата стимулировало его к росту и в целом положительно отразилось на нем. Но Германик был опытнее и развитее Друза, потому в большинстве случаев смотрелся интереснее.

Сенат и весь Рим вообще разделились на два лагеря: приверженцев Друза и Германика. Повсюду обсуждались и их личные качества, и свершенные поступки, и родословные. Так, народ придавал большое значение тому факту, что если по отцовской линии род братьев был един, то по матери Германик приходился внуком Марку Антонию и внучатым племянником Августу, тогда как мать Друза принадлежала всаднической фамилии. Сравнивали и их жен. Тут, конечно же, знаменитая Агриппина, внучка Августа, командовавшая легионами и сама родившая чуть ли не легион наследников, была вне конкуренции. Женою Друза являлась Ливилла, сестра Германика, и иных достоинств за ней не значилось. Таким образом, с точки зрения манов, пенатов и родовых гениев предпочтение отдавалось Германику. Но некоторым его поклонникам и этого оказалось мало, потому они попытались сделать своего любимца кровным внуком самого Августа. Отец Германика Друз родился через три месяца после свадьбы Августа и Ливии. Еще тогда многие предполагали, что Ливия блудила с принцепсом до развода с первым мужем и прижила второго ребенка от него. Острые на язык римляне немедленно пустили по городу стишок: "Везучие родят на третьем месяце…" Теперь этой сплетне дали вторую жизнь. Идея о прямом происхождении Германика от Августа добавила ему симпатий плебса. А кто-то любил Германика потому, что ненавидел Тиберия, другие же, наоборот, благоволили Друзу из-за его кровного родства с принцепсом. Вот такие страсти бурлили в столице мирового государства!

Естественно, Тиберий, упорно стремившийся объединить высшие сословия вокруг государственных проблем, не приветствовал новый раскол в обществе, и без того раздираемом противоречиями. Вскоре для сыновей нашлось достойное поприще. На юге Германии вновь началась война, а в Азии возникла чехарда с правителями соседних царств и, кроме того, забастовали некоторые провинции, истомленные налоговым бременем. Поэтому принцепс созвал сенат и, сделав доклад о положении в горячих регионах страны, предложил направить туда специальных полномочных представителей центра. Все отлично понимали, кого имеет в виду Тиберий, потому сразу заговорили о Германике и Друзе. Особенно запутанной казалась ситуация на Востоке. Тиберий повинился, что сам находится в преклонных летах, Друз же, наоборот, слишком молод и недостаточно опытен, поэтому лучшей кандидатурой для восточной миссии, по его мнению, является Германик. Сенаторы с показным восторгом поддержали этот выбор и наделили Германика полномочиями правителя всех заморских территорий, поставив его выше конкретных наместников тех или иных провинций. Друз был отправлен в Иллирию для контроля ситуации на южной границе с Германией.

Напутствуя своих сыновей, приемного и родного, Тиберий сказал, что старается воспитывать их так, как сам был воспитан Августом. "Меня божественный Август направлял в сердцевину самых опасных конфликтов, в гущу политических баталий, — говорил он им. — Большую часть жизни я провел в провинциях, в войсках, и не жалею об этом. Я занимался делами, пока мои сверстники растрачивали себя в пустых развлечениях столицы, потому я и сейчас могу содержать гигантское государство в образцовом порядке. А это, поверьте мне, намного сложнее, чем вы можете думать. Вот и вас я стремлюсь достойно подготовить к высокому поприщу. Чем труднее ваша миссия, тем больше пользы она вам принесет, конечно, при условии, что из любой ситуации вы выйдете победителями. Ну а уж быть победителями — это непременная обязанность всех римлян".

Когда Германик, а следовательно, и Агриппина отбыли на Восток, Августа, наконец-то, могла вновь почувствовать себя царицей Рима. Однако ее томили поистине царские заботы, а настоящая царица не потерпит соперницу даже на другом краю Вселенной. Поэтому ей и теперь до счастья было, как до луны. Она явилась к сыну, угнетенная грузом государственных проблем. В последнее время такие визиты случались редко ввиду охлаждения отношений между сыном и матерью под влиянием сплетен и наговоров недоброжелателей. Поэтому Тиберий насторожился.

— Ты дал Германику едва ли меньшую власть, чем та, которой он обладал, возглавляя восемь легионов. Поздравляю с такой самоубийственной щедростью! — в саркастическом духе, как обычно, начала она разговор.

— Германик — твой внук, почему же ты так настроена против него? — нехотя отозвался Тиберий.

— Он муж Агриппины, а не внук! Впрочем, не это главное. Политический расклад сегодня таков, что они — наши враги.

— Таковыми их стараются сделать наши истинные противники. Но теперь и Германик послужит на пользу делу, и завистники уймутся за отсутствием предмета для подстрекательств.

— Как ты близорук, мой принцепс! А ты не подумал, что через два — три года он вернется сюда трижды усилившись? К нему благоволят германские легионы, а благодаря твоему поручению он добьется популярности еще и в Азии.

"Ты-то чего томишься, к тому времени тебе будет под восемьдесят?" — неприязненно подумал Тиберий, удивляясь неиссякаемому властолюбию матери.

— Друз тоже при деле, — сказал он. — Пусть каждый из них проявит себя в полной мере, а время выберет лучшего.

— Передо мною, хотя бы, не лицемерь! Не притворяйся, будто тебе все равно, кто из них восторжествует.

— Как отец я, конечно, за Друза, но как правитель — за Германика, — тяжело признался Тиберий.

— А о себе или обо мне ты не подумал? Ведь Германик может потеснить и нас с тобою!

— Я сделал все, что мог: пусть он будет в Азии, а не в Риме. По крайней мере, в ближайшей перспективе он нам не опасен.

— А если заглянуть чуть дальше собственного носа?

— Что ты предлагаешь?

— Он должен быть у нас под контролем, — быстро, приглушенным шпионским тоном заговорила Августа, обрадованная возможностью навязать сыну собственный план. — Мы должны создать ему в Азии противовес. А то ведь сейчас, обрати внимание, наместником Сирии является свойственник Германика.

— Ну? — ободрил ее Тиберий, когда она таинственно замолкла.

— Кого бы ты хотел удалить из Рима?

— Тебе назвать имена шестисот сенаторов? — кисло усмехнулся Тиберий.

— С кем ты едва управляешься, кто едва подчиняется тебе и презирает всех остальных, и кто мог бы стать крепким орешком для Германика?

— Пизон? — удивился своему прозрению Тиберий.

— Ну, наконец-то! А его жена, Планцина, между прочим, будет достойной соперницей Агриппине.

— Да-да, я вижу, что ты не прощаешь обидчиков и готовишь месть Пизонам за их преследование твоей Ургулании.

— Это само собой. Но первоочередной задачей является разрушение клана Пизонов и нейтрализация Германика.

— Да, Гней Пизон не станет марионеткой в руках Германика. Благодаря ему мы сохраним за собою ядро Азии. Если же, наоборот, Пизон начнет одолевать Германика, тогда мы поддержим народного любимца. В любом случае у нас будет возможность вмешаться в их дела… Мудро придумано. Должен отметить, что неспроста ты зовешься Августой.

— Вспомни же, кто твоя мать, и впредь не забывай этого! — наставительно изрекла Августа и гордо удалилась.

Тиберий передернулся от приступа неприязни, но идею строптивой матери реализовал, и Гней Пизон, естественно, по велению сената в качестве проконсула отправился в Сирию.

Между тем земля Азии, словно протестуя против дурных помыс-лов людей, содрогнулась от природного катаклизма. Мощное землетрясение разрушило двенадцать городов Малой Азии и погубило множество людей. Бедствие случилось ночью, поэтому застало жителей врасплох. Те, кто успел избежать гибели под обломками своих жилищ, находили еще более страшную смерть, проваливаясь в бездонные расщелины разверзающейся земли, из которых, вдобавок, еще вырывалось пламя. В ту ночь обрушились не только городские постройки, возведенные людьми, но и горы, созданные природой, а прежде спокойные равнины встали на дыбы и воздвигли крутые утесы.

Рим огласился плачем посольств пострадавших народов. Тиберий отнесся с сочувствием к их беде и предложил в сенате меры помощи жертвам землетрясения. Столичные богачи с поддельным вооду-шевлением одобрили щедрость принцепса. Города, потерпевшие наибольший ущерб, получили из государственной казны по десять миллионов сестерциев и освобождение от налогов на пять лет. Размеры помощи другим поселениям было решено определить на месте, для чего в Малую Азию отправился представитель сената преторского ранга. Экономически окрепшее государство могло позволить себе быть щедрым к нуждающимся гражданам. Правда, столица роптала, сожалея о вбуханных в восстановление провинции деньгах, на которые можно было бы не раз организовать превосходную резню в амфитеатре или пополнить закрома страдающих от нехватки лишних миллионов олигархов. Однако в открытую упрекнуть за это принцепса молва не посмела, поэтому привычным образом обвиняла его в надменности, подчинении матери, происках против Германика, а также в ущемлении свободы, гонении инакомыслящих, тирании. В общем, использовалась вся та идеологическая щелочь "лжи, рожденной от правды", по выражению Сенеки, которая применялась во все века для разжижения народного характера и загрязнения моральной атмосферы общества.

Но Тиберий старался не слушать молву, а руководствоваться своими принципами. Так, игнорируя прикрепленный к его имени ярлык скряги и корыстолюбца, он отказался от нескольких наследств. Со времен проскрипций у сильных мира сего вошло в обычай присваивать имущество испустивших дух богачей под любыми поводами. Многие аристократы сами вписывали принцепсов в число наследников, чтобы расположить их к своим родственникам. В тот год Тиберию выпал случай пополнить императорскую казну несколькими наследствами, оставшимися как бы бесхозными. Однако он провел расследование, разыскал родственников умерших и передал эти наследства им. При этом он поставил себе в заслугу, что поддержал знатные фамилии и хороших людей.

Но в то же время Тиберий изгнал из сената пятерых разорившихся распутников, чем вновь вызвал недоумение сограждан. "Почему он одним помогает, а к другим тиранически жесток?" — ломали голову и простолюдины, и аристократы, но разгадать сей ребус не могли, что еще более усугубляло их неприязнь к странному правителю.

Сенат отблагодарил принцепса за добрые поступки очередным судебным процессом по статье об оскорблении величия. Некий языкастый сенатор решил ускорить свою карьеру и сделал донос на Аппулею, внучку сестры Августа. По его словам, эта высокородная особа грязнейшим образом поносила Тиберия, его мать и самого Августа. Он, конечно же, на радость всей сенатской ватаге со смаком поведал, как именно глумилась обвиняемая над принцепсом и Августой. Тиберий в который раз в подобной ситуации кусал губы и таращил невидящий взгляд в пол. А в завершение блистательно похабного спича обвинитель сообщил, что Аппулея позорила римское достоинство не только словом, но и телом. Далее он вознамерился оповестить высокое собрание о деталях этого процесса, чем вызвал неподдельный интерес Курии, но красный от унизительных переживаний Тиберий перебил его и сказал, что прелюбодеяние должно расследоваться установленным порядком по закону Августа и к оскорблению величия отношения не имеет. Докладчик умолк, и постельные победы Аппулеи остались невоспетыми. Используя паузу, Тиберий высказал свое мнение по рассматриваемому делу.

— Непочтительность к божественному Августу необходимо строго осудить, — заявил он резко. Затем, немного помедлив, уже спокойнее сказал: — За поношения в мой адрес я не буду преследовать Аппулею по суду.

Пока сенаторы соображали, как им в этой ситуации лучше выказать угодливость принцепсу на словах и больнее уязвить его на деле, проявил свою находчивость консул.

— А как быть, Цезарь, с оскорблениями по адресу Августы? — глубокомысленно озадачился почтенный государственный муж.

Этот вопрос поставил Тиберия в тупик. Он не ответил и предложил высказываться остальным сенаторам. Однако те пока не поняли, отдал ли принцепс им на растерзание испорченную высоким положением женщину или нет. Поэтому говорили уклончиво. Кто-то вспоминал добропорядочных предков, кто-то норовил уколоть принцепса, перепевая кляузы Аппулеи, другие риторствовали о необходимости строгого поддержания нравственности вообще. Все это было бы скучно, если бы не страдания принцепса. Очередные поношения застали Тиберия врасплох, и он не успел заковать свою душу в броню волевого беспристрастия, потому стал объектом потехи отцов-сенаторов.

На следующий день принцепс сообщил Курии, что его мать просила не вменять в вину кому бы то ни было дурное слово, брошенное в ее сторону. А вот покушение на добрую память об Августе разбиралось долго и скрупулезно. Однако в конце концов Аппулея была оправдана. Тиберий заступился за злоязычную развратную бабенку и на суде по статье о прелюбодеянии. Благодаря этому наказание ограничилось высылкой блудницы за двухсотую милю от Рима.

В тот год в Африке восстали нумидийцы, организованные на борьбу их соотечественником Такфаринатом, служившим, подобно германцу Арминию, в римском войске. Постепенно их поддержали другие племена, в результате чего восстание обрело угрожающий масштаб. Однако проконсул Африки решительно вывел свой легион на бой с превосходящим противником и разгромил его. Тиберий высоко оценил этот успех и определил победителю триумфальные знаки отличия. Принцепс не любил грохота литавр бесплодных побед, таких, какие, например, одерживал Германик, но бывал очень доволен, если одним сражением сразу решалась участь всей войны. А еще выше он ставил стратегический успех, когда умелым маневрированием полководец загонял противника в тупик и принуждал к капитуляции практически без жертв. В этом плане ему угодил сын Друз, уладивший конфликт с германцами и вовсе дипломатическим путем.

Едва римляне прекратили тревожить германцев, как те стали враждовать друг с другом. В борьбе за первенство сошлись херуски под предводительством Арминия и могучий конгломерат племен с общим названием свебы во главе с не менее знаменитым вождем Марободом. Когда непричесанная германская Фортуна обратилась лицом к Арминию, Маробод развернулся в сторону римлян и запросил у них помощи. Это дало возможность Друзу вмешаться в дела соседей.

Задача римлян состояла в том, чтобы поддерживать равновесие противоборствующих сил во вражеской стране. Арминия они уже побеждали в ходе кампании Германика, а вот одолеть Маробода им не удалось. Четверть века назад он создал сильный союз племен, который всерьез угрожал гегемонии Рима в центральной части Европы. Обеспокоенный этим Август направил против царства Маробода Тиберия во главе двенадцати легионов. Однако восстание в Паннонии помешало римлянам расправиться с германцами. Теперь же, в условиях относительного бездействия, энергия воинственных народов обратилась на самих себя. Князья союзных племен составили оппозицию Марободу, что и привело к ослаблению государства маркоманнов, как называлось племя, образующее его ядро.

Выяснив, что у свебов нет другого лидера крупного масштаба, Друз с помощью дипломатической игры довел Маробода до полного краха и только после этого принял его к себе, но уже в качестве беженца. Германского вождя с почетом препроводили в Италию и поселили в Равенне. Тиберий написал Марободу, что охотно предоставляет ему убежище на любой срок, но отпустит его на родину, как только тот сочтет ситуацию подходящей для возвращения на трон. Однако в сенате принцепс произнес речь, в которой утверждал, что Маробод является самой опасной для Рима фигурой. Поэтому вождь маркоманнов так и состарился в почетном италийском плену.

Римляне достигли своей цели. После того, как сошел со сцены Маробод, свебское государство распалось. Арминий удовлетворился ликвидацией конкурирующей силы и утихомирился. В то же время ожерелье из свебских племен, окаймляющее юг Германии по берегу Дуная, создало буферную зону, предохраняющую римлян от актив-ности херусков.

Несколько лет назад Тиберий заманил в Италию царя другого приграничного государства, Каппадокии. Теперь тот умер, и принцепс присвоил его царство. Благодаря образованной таким образом провинции удалось сократить однопроцентный налог с оборота в два раза. Народ уже обращался к принцепсу с просьбой об отмене этого налога, но тогда Тиберий был вынужден отказать. Однако он не забыл о пожелании своих граждан и терпеливо искал возможность облегчить их участь. Пока царь Каппадокии пребывал в Италии, римляне фактически прибрали его страну к рукам. Поэтому теперь включение ее в состав римского государства прошло безболезненно.

Мирным путем Тиберий урегулировал конфликт и во Фракии. Эта страна была поделена между двумя братьями. Но сила разрушения, таящаяся в царской короне, превзошла прочность уз родства, и началась война. Принцепс не стал прибегать к помощи легионов. Некоторое время он переписывался с победителем в междоусобице, соревнуясь с ним в хитрости. Однако тот сумел избежать ловушки римлян. Тогда Тиберий подослал к нему своего человека, который, заручившись доверием фракийского царя, заманил его в западню и в оковах привез в Рим. Там Тиберий придал делу законный вид и подверг узурпатора суду, обвинителем на котором выступила жена убитого им брата. Зачинщик междоусобицы, конечно же, был осужден и приговорен к изгнанию из своей страны. Фракию Тиберий отдал в управление сыновьям обоих повздоривших братьев. Получив власть от принцепса, они, естественно, во всем зависели от римлян. Так был потушен еще один очаг напряженности.

10

Угроза римским границам на Востоке исходила от Парфии. Это многолюдное пестрое царство являлось очень неудобным соперником для римлян ввиду большого различия в их нравах и культуре, а также — в вооружении и тактике боя. Обычно парфяне завлекали легионы в бесплодные степи, а потом просто расстреливали их из луков, ловко маневрируя на конях вне пределов досягаемости римского оружия. Однако азиатам тоже не удавалось добиться решительного перевеса в противостоянии с римлянами, поскольку они не могли выдержать фронтального боя с фалангой легионеров. В конце концов обе стороны предпочли поддерживать нейтралитет под прикрытием дружеской дипломатии. Правда, Август сумел завлечь к себе царских отпрысков и дать им римское воспитание. Но попытка посадить на парфянский трон такого латинизированного царя закончилась провалом: дикий народ отторг чужеродный элемент. Тогда изгнанник бежал в Армению. Эта страна была буферной зоной между Римом и Парфией, потому заигрывала и с теми, и с другими, но не хранила верности никому. Сначала отвергнутый парфянский царь был, в угоду римлянам, посажен армянами на свой трон, а потом, в угоду парфянам, изгнан.

Германик действовал в том же ключе, что и его дядя. Он внедрял римские интересы в жизнь Азии с любезнейшей улыбкой. Не сумев вернуть на армянский трон римского ставленника, он короновал избранника самих армян, но сделал это так, что обязал его благодарно-стью к Риму. Армяне в свою очередь улыбались Германику, так как на их границе стояли его легионы. Парфяне тоже услышали бряцанье римского оружия и поняли серьезность намерений своего грозного соседа. Их действующий царь выразил в письме Германику наилучшие чувства к нему лично и к римскому народу вообще и в завершение цветистого послания высказал лишь несколько скромных пожеланий, например, чтобы в Азии и духу больше не было его конкурента, присланного из Рима. Германик сделал вид, будто просьбы парфянина являются пустяком, и легко их удовлетворил. Мир был восстановлен, однако войска по-прежнему пребывали в боевой готовности.

По случаю этих мирных побед Тиберий произнес в сенате помпезную речь и попросил присудить его успешным сыновьям триумфальный въезд в столицу. Сенат принял соответствующее постановление, но не особенно охотно, так как все понимали, что речь идет о триумфе политики самого Тиберия. Действительно, принцепс сумел, пребывая в тени, стать хозяином положения внутри государства, а теперь добился большого успеха и во внешней политике. И все это как-то незаметно, неброско, неэффектно, но в итоге очень эффективно.

Однако не все на Востоке было благополучно. Противостояние Германика и Пизона оказалось более жестким, чем предполагал принцепс. С самого начала они заявили себя восточному миру как антиподы, несущие людям противоположную философию.

Германик по пути к месту назначения посещал прославленные города грекоязычного мира и приятным обхождением словно воскрешал светлые времена Квинкция Фламинина. Он всем старался понравиться и всех воодушевлял надеждами на обновление. От общения с ним у людей создавалось впечатление, будто он сошел в этот истерзанный мир с высот римских холмов, чтобы принести всем успокоение и отдохновение от забот. Пожалуй, Германик вел себя, как принц, готовящийся принять эстафету царствования у одряхлевшего патриарха. А многие даже видели в нем мессию, посланника небес, пришедшего к людям, чтобы очистить их от собственных пороков и ввести в новый мир, устроенный по божественным канонам.

В ту эпоху мироустройство настолько противоречило человеческой природе, что люди отчаялись спасти положение своими силами и уповали на богов. Восточные религии, менее рациональные, чем римская, позволяли местному населению ожидать непосредственного появления мессии, сотворенного из плоти и крови. Желаемое, как всегда у слабых людей, выдавалось за действительное, и весь Восток жил надеждой на спасительное явление божества.

А по следам Германика тяжелой поступью шел Гней Пизон и проклинал греков последними словами. Германик заигрывал с афинянами, отдавая дань прошлому их города, а Пизон поносил их за расправу над Сократом, Фемистоклом, Аристидом, за измену римлянам в войне с Митридатом и, наконец, за утрату былого достоинства, некогда присущего их великим предкам. В людской порочности он упрекал самих людей и пытался развеять их иллюзии в отношении Германика. Прибыв в Сирию, Пизон начал чистку в армии, внедряя в нее своих ставленников. Он отлично понимал, кто является главной движущей силой эпохи, потому всячески потакал легионерам, добиваясь у них популярности любой ценой. Солдаты оценили его старания и дали ему прозвание "отец легионов". Планцина не отставала от мужа и вела себя как "мать легионов". Она присутствовала на ученьях всадников и маневрах когорт и всячески настраивала солдат против Германика и Агриппины. Понося их, она намекала, что надменностью и царскими замашками этой четы недовольны в столице.

Германику докладывали о злоязычии Пизона и Планцины, причем "доброжелатели" многое добавляли от себя, чтобы усилить драматический эффект. Такое стремление акцентировать внимание на всем худшем соответствовало нравам того времени. Германик оказался в положении Тиберия, которого подобным образом провоцировали ненавидеть самого Германика. С одной стороны, Германик чувствовал себя достаточно сильным, чтобы не принимать всерьез нападки конкурента, но с другой — непрестанные подзуживания свиты вынуждали его все время думать об этой проблеме, терзаться сомнениями, испытывать ненависть, желание злоупотребить своей властью. Постоянное ожидание худшего, ощущение преследования дурными силами подействовало на его психику. Теперь он уже больше походил на мрачного подозрительного Тиберия, нежели на блистательного преуспевающего молодого человека, который совсем недавно очаровал Рим. Ему тоже начали мерещиться заговоры, он стал присматриваться к своим приближенным, предполагая в них лазутчиков Пизона. Неспроста же тот ведет себя столь нагло и агрессивно, очевидно, он располагает достаточной силой для переворота. Германик почувствовал такой моральный дискомфорт, что решил обо всем написать Тиберию и испросить его совета. Дядя и формально отец не был особенно симпатичен Германику, но вызывал его уважение. Наверное, он относился к нему примерно так же, как в свое время сам Тиберий к Августу. Но едва он задумал письмо в Рим, как ему доложили, будто Планцина на какой-то пирушке проговорилась, что исполняет здесь секретную миссию Августы, которую негласно поддерживает и сам принцепс. После этой вести мир для Германика сделался непроницаемо черным. Он не хотел верить в то, что его ненавидят родная бабка и дядя, но зато все остальные очень хотели уверить его в этом. Так же, как в Риме сенаторы тешили свои извращенные души страданиями Тиберия, здесь штабные офицеры и чиновники смаковали страхи и терзания своего командующего.

Но при всем том Германик оставался римским политиком, поэтому он преодолел посеянные в нем дурные чувства и совершил грамотный ход. Отправляясь с миссией в Армению, он подтянул к ее границам войска. Тогда же он приказал прибыть в лагерь и Пизону. Однако тот не подчинился. Проконсул Сирии сделал вид, будто опоздал, и со своими легионами присоединился к войску Германика уже на обратном пути из Армении.

В Риме Пизон на равных спорил с самим принцепсом, поэтому подчиняться здесь мальчишке было для него невыносимо. "Доброжелатели", конечно же, не обошли своим вниманием и его. Пизон вдосталь наслушался сплетен о том, как Германик якобы обещался обуздать и усмирить его, Пизона, которого боялся даже Тиберий. Гнев переполнял мощный торс Гнея Пизона и неудержимо влек его в пекло битвы.

Встреча конкурентов прошла в предгрозовой атмосфере. Германик процедил сквозь зубы порицание проконсулу за опоздание, а тот угрюмо повинился перед ним, сопровождая извинения на словах угрозой в голосе. Совместное их пребывание в лагере наэлектризовало атмосферу до предела. Напряжение передалось солдатам, и уже казалось, будто даже воробьи, копошась в луже пыли на плацу, спорят не за пшеничное зернышко, оброненное легионером, а выясняют, кто лучше: Германик или Пизон. В общем, ситуация обоих их сделала Тибериями, только без выдержки и мудрости опытного государственного человека, свойственных настоящему Тиберию.

Пизон игнорировал приказания Германика и не являлся к нему на совет в преторий. Вообще-то он имел на это основания. По римским порядкам никто не мог приказывать проконсулу в его провинции. Назначение Германика как бы старшим проконсулом, строго говоря, не было легитимным. Но с другой стороны, о какой законности могла идти речь, если республиканские порядки служили лишь ширмой для прикрытия единовластия? Когда же Пизон все-таки посещал преторий, то всячески выражал несогласие с любыми словами главнокомандующего.

Однажды на приеме у кого-то из многочисленных азиатских царьков Германику и Агриппине были вручены массивные золотые венки, а Пизону и всем остальным гостям — маленькие и легковесные. Сенатор Катоновой закваски с презрением отверг этот дар и выступил с резкой критикой неравенства и роскоши вообще.

Несмотря на все эти разногласия, Германик благополучно уладил азиатские дела и отправился в Египет. Там он, как и в других провин-циях, старался подавать себя обновителем мира. Подражая Сципионам, он участвовал в культурной жизни местного населения, на равных общался со знатью и простолюдинами, в то же время исподволь давая им понять свою значимость. Он посетил многие древние развалины, отдал должное пирамидам и другим творениям эпохи фараонов.

По этому поводу Тиберий послал ему письмо с выражением своего недовольства. Он снисходительно пожурил его за слишком вольное для римлянина поведение и греческие одежды, но в жесткой форме выразил ему упрек за самовольное появление в Египте. Эту страну подчинил римской власти Август, и он же сделал ее первой императорской провинцией. Египет являлся житницей Италии, и достаточно было малыми силами блокировать его порты, чтобы оставить римлян без хлеба. Именно поэтому Август не допускал никакого вмешательства в дела Египта со стороны сенаторов и сам управлял им через своих доверенных представителей. Кроме того, он строго запретил кому-либо из римлян вступать в пределы этой провинции без его позволения. Поэтому поступок Германика с формальной точки зрения являлся грубым нарушением установленного порядка, а по сути был покушением на власть принцепса и выглядел некорректной по отношению к нему демонстрацией своих далеко идущих надежд.

Однако Германик не придал значения недовольству старика и неспешно продолжил свой вояж. Но когда он возвратился в Азию, то понял, что совершил гораздо большую ошибку, чем проявление непочтительности к принцепсу. В его отсутствие Гней Пизон не терял времени понапрасну. Он укрепил свой авторитет в легионах и среди местного населения, а заручившись их поддержкой, отменил во вверенной ему провинции все распоряжения Германика.

Началась открытая конфронтация. Германик официально разорвал с Пизоном узы дружбы, что было равносильно объявлению личной войны. Римская дружба являлась одним из факторов, принесших успех этому народу на мировой арене. С упадком общественной жизни, все межличностные связи претерпели ущерб. "Раньше искали дружбы, а теперь ищут выгоды", — сетовал Сенека. И все-таки дружба еще оставалась связующем элементом в распадающемся на индивиды социуме.

Германик обрушился на Пизона с резкими обвинениями, но в ответ получил столь же категоричные упреки. Старший проконсул попытался восстановить свои порядки на территории провинции Пизона, но этот процесс шел туго. Пока Германик тряс греческим плащом и пылил сандалиями по александрийским улицам, ситуация в Азии изменилась. Теперь он сталкивался с оппозицией среди местной знати и даже в своем ближайшем окружении. Ему казалось, что весь мир вступил в заговор против него. В его доме находили подметные письма с угрозами и поносными стишками, в толпе вылавливали провокаторов, распускавших о нем гнусные небылицы и настраивавших против него народ. Агриппина была вне себя от гнева, но попытками протестовать только подтверждала слухи о ее надменности и властолюбии.

Наверное, с чем-то подобным столкнулись и Пизон с Планциной, поскольку испорченный народ вовсю потешался ссорой сильных мира сего и всячески раздувал их ненависть. Но эти бойцы политического фронта побывали в различных переделках, и их закаленный характер не поддавался ухищрениям психологической войны. А вот Германик впал в депрессию. Он верой и правдой служил Отечеству. Сколько ума и силы духа им проявлено в Германии, чтобы обезопасить свое государство от агрессивных соседей! Как хитро и с риском для жизни он усмирил мятеж, устояв против соблазна власти, и тем самым спас соотечественников от жестокой гражданской войны! И здесь, в Азии, его тонкая дипломатия позволила бескровно разрешить все проблемы. Кроме того, он был хорошим другом, верным мужем, примерным отцом. И за все это наградой ему стали злоба и преследование темных сил. Неблагодарность — самая жестокая обида для талантливых и честных людей. Только теперь Германик по-настоящему понял, в какое подлое время довелось ему жить.

Почувствовав его моральный надлом, недруги усилили психическое давление. Однажды Агриппина нашла свинцовую пластинку с начертанными на ней магическими знаками и заклятьями вокруг имени Германика и показала ее мужу.

— На тебя наводят порчу! — объявила она.

— Нас сживают со света! — подхватил он. — Меня убьют из-за угла или отравят! И что тогда станется с тобою и детьми?

После этого эпизода Германик стал бояться есть и пить, повсюду ему мерещились призраки. Подкупленные рабы тут же сообщили о его состоянии своим тайным хозяевам. С тех пор в доме Германика то и дело находили брошенные на полу или подвешенные на стенах остатки человеческих трупов, извлеченные из могил, таблички с проклятьями, полуобгорелый прах, сочащийся гноем, и другие орудия колдовства. В конце концов он заболел и слег.

У Германика не было сомнений в том, что его отравили или околдовали по прямому поручению Пизона и Планцины, поэтому он издал приказ, предписывающий Пизону покинуть Азию. Тот с проклятьями на устах собрался в путь, но его задержала весть о болезни обидчика. "Поделом тебе!" — злорадно воскликнул он, не тая своего торжества. Однако вскоре выяснилось, что состояние Германика улучшилось, и во многих храмах по этому поводу стали приносить жертвы и воздавать благодарственные молебствия богам. Пизон пришел в бешенство и послал солдат опрокинуть жертвенники. Но, побуянив некоторое время, он все-таки был вынужден отбыть в Рим. В то время суда редко пересекали моря и в основном ходили вдоль берега. Поэтому Пизон на пути в Италию еще не раз останавливался в азиатских портах. Находясь у острова Кос, он узнал, что Германик умер, и молва ставит это в вину ему, Пизону.

Чувствуя приближение смерти, Германик призвал жену, друзей и обратился к ним с последней речью. Он высказал уверенность, что погублен Пизоном и Планциной, и просил не оставлять этого преступления безнаказанным. "Подайте в сенат жалобу, — говорил он, — покажите народу мою жену — внучку Августа, детей. И сочувствие будет на стороне обвиняющих, и люди не поверят и не простят тем, кто станет лживо ссылаться на какие-то преступные поручения". Затем он обратился к жене и принялся уговаривать ее смирить свою непомерную гордыню ради детей и больше не раздражать сильных, соревнуясь с ними в могуществе. После этого он попросил выйти всех, кроме Агриппины, и простился с женой наедине.

Впоследствии предполагали, что в те мгновения Германик открыл ей великую тайну черной интриги двора и указал на опасность, исходящую от Тиберия. "Иначе, зачем он велел удалиться всем остальным? — вопрошали знающие люди сомневавшихся, и те прозревали. И впрямь, о чем еще могли говорить наедине любившие друг другу муж и жена, расставаясь навсегда, как не о тирании коварного принцепса?

Когда проконсул умер, его легаты стали держать совет. Противостояние с кланом Пизона зашло слишком далеко. Примирение было невозможно ни здесь, в Азии, ни в Риме, продолжение вражды являлось неизбежностью. Либо штаб Германика добьется осуждения Пизона, и тогда эти люди предстанут римскому народу героями, либо виновником конфликта будет объявлен Германик, и в таком случае Пизон, усилив свое могущество, сживет со света всех сторонников поверженного конкурента. Поэтому легаты выбрали Гнея Сенция, как самого опытного сенатора из своей среды, исполняющим обязанности наместника и развернули подготовку к грандиозной политической акции — похоронам доблестного Германика.

Сотни рыдающих простолюдинов вышли на улицы Антиохии и облекли имя Германика ореолом страдания. Смех, как известно, заразителен, плач — тем более. Это еще раз подчеркивает общественную природу человека: древнейшие проявления осо-бенностей человеческого поведения ориентированы на единение с себе подобными, значит, они и возникли из потребности этого единения. В данном случае единение произошло. Крупнейший азиатский город, наследник Вавилона, отчаянно скорбел о кончине светлого героя. В массы была запущена мысль о сходстве судеб Германика и Александра Македонского, завершившего свой феерический кровавый жизненный путь в тех же местах. В самом деле, оба они были прекрасны внешне, располагали к себе людей, имели яркие лидерские способности, легко побеждали врагов на поле боя, и оба умерли в возрасте тридцати трех лет. Но в контексте происходящего такое сравнение представляло особый интерес потому, что предание сохранило гипотезу о гибели Александра в результате козней своих приближенных. Таким образом, посмертные почести Германику имели два полюса и обратной стороной разили Пизона. Это активизировало сторонников опального проконсула, и вскоре людская масса распалась на два враждующих лагеря. От былого единения не осталось следа.

При сожжении тела множество глаз с пристрастием следило за химией процесса. Считалось, будто под действием жара на трупе пятнами проступают следы отравления. Впоследствии многие из присутствовавших на погребальном обряде заявляли, что совершенно отчетливо видели эти зловещие пятна, а другие столь же категорично уверяли, будто никаких пятен не было. Тогда первые с пеной у рта доказывали, что на месте траурного костра было найдено сердце Германика, которое столь пропиталось ядом, что не поддалось пламени, а их оппоненты с такой же яростью их опровергали. Все это говорило о том, что в тот день на антиохийской площади находились только обвинители и защитники, но не было ни одного свидетеля. Так Германик и после смерти оказался обделенным искренним состраданием народа. При жизни им восхищались в пику Тиберию, точнее — самому режиму принципата, а теперь его оплакивали, чтобы осудить Пизона. Наверное, это не являлось случайностью. По-видимому, в те времена добрые чувства людей можно было обнаружить только на изнанке их ненависти и злобы.

Весть о смерти Германика преобразила Гнея Пизона. Он высадился на берег и в ближайшем храме принес жертвы богам в благодарность за избавление от конкурента. А Планцина сняла траур по своей почившей сестре и облачилась в праздничный наряд. Следует отметить, что поведение этой четы было слишком вызывающим для тайных отравителей.

К Пизону тут же стали прибывать делегации от солдат, сообщавшие о готовности войск вступиться за своего проконсула. Даже такой самоуверенный человек, каким являлся Гней Пизон, был подвержен влиянию традиций римского коллективизма. Он так же, как недавно его враги, собрал совет из своих друзей, чтобы выработать стратегию дальнейших действий.

Мнение одной группы выразил его сын Марк. Он сказал, что, пока ими не совершено ничего непоправимого, следует отправиться в Рим с докладом обо всем происшедшем принцепсу. "Нас могут невзлюбить в столице за разлад с Германиком, — говорил Марк Пизон, — но состава преступления в этой ссоре нет. Если же мы возвратимся в Сирию, то нам придется вступить в боевые действия с легионами Сенция. А это уже гражданская война, и тут без виновных и пострадавших дело не обойдется". Другая сторона настаивала на решительных действиях. "Тебе, Пизон, а не Сенцию, вручена власть над провинцией, незаконно отнятая Германиком, — напоминали представители воинственной группировки. — Так пойди же и возврати силой то, чего тебя лишили кознями! Если же ты теперь пустишься в бегство, как бы признав себя справедливо наказанным, то в Риме Агриппина со своим сопливым выводком утопит тебя в слезах, а народ растерзает прежде, чем сенат устроит разбирательство!"

В силу своего темперамента Гней Пизон выбрал вариант более энергичных действий. Он отправил Тиберию письмо, в котором обвинял Германика в высокомерии, роскошном образе жизни и в подготовке государственного переворота, первым шагом в исполнении которого стало изгнание из провинции законного магистрата. Там же он заверял принцепса, что не допустит произвола и подавит мятеж. Под таким лозунгом — борьбы с мятежниками — Пизон и вступил в Киликию, по пути собирая всех недовольных и вербуя сторонников.

Пизон развернул бурную деятельность по организации широкого фронта борьбы с последователями Германика. В другой ситуации он, наверное, добился бы успеха, но в этом случае ему противостоял не менее опытный и энергичный римский военачальник. Сенций со своим войском оперативно выступил навстречу противнику и дал ему бой раньше, чем тот успел собраться с силами. Разноплеменный плоховооруженный сброд Пизона был разбит, после чего самого предводителя посадили на судно и отправили в Рим.

11

Дурные вести с Востока пришли в столицу студеным северным ветром и развели в людских душах осеннее ненастье. Уныние повергло римлян в тяжкую апатию, периодически взрывавшуюся приступами гнева.

— Недолговечны народные любимцы! — сетовали простолюдины. — Их преследуют тайной ненавистью властелины, против них настроена сама судьба! Нелепая смерть постигла Друза, отца Германика, а теперь и его самого одолел неведомый недуг!

— Зато проклятый Тиберий, который никому не нужен и которого никто не любит, жив и здоров, как бык! — эхом отзывалась толпа на плач по Германику.

— Теперь уж, точно, нужно забыть о надеждах на свободу и равноправие! — приговором звучал итог народных размышлений.

Некоторые грустили, молча впав в прострацию, другие же выплескивали негативные эмоции в буйствах. Такие осыпали камнями храмы и опрокидывали алтари богов, мстя коварным небожителям за несправедливость к людям. А некоторые выбрасывали на улицу новорожденных детей, как появившихся на свет в несчастливый день. Общее горе примирило многих недругов, беда сплотила римлян, сообщив народу невиданную ранее силу, но ее некуда было направить, так как пути созидания оказались закрыты.

Оплакивая Германика, Рим окончательно прощался с мечтой о возрождении республики. Иллюзия о справедливом общественном устройстве, соответствующем человеческой природе, наивно персонифицированная в одном лице, погибла насильственным путем, так и не успев рассеяться. И это задним числом придавало ей видимость реалистичности. Люди действительно верили, будто один человек, явившись на сцену в ходе дурной трагикомедии, как бог из машины в греческой пьесе, способен повернуть историю вспять и спасти разлагающуюся цивилизацию.

Но если почивший Германик олицетворял в себе все лучшие чаяния римского народа, то Тиберий виделся ему носителем самого худшего, что было привнесено в римский мир за последнее столетие. Однако несчастный Германик унес это лучшее с собою в могилу, а Тиберий водрузил все худшее на трон. Вот таков был расклад добра и зла в понятии римлян того времени, оказавшихся лишенными не только надежды на прогресс, но и иллюзии.

Впрочем, даже потерянные поколения, которые деградирующие общества презрительно выплевывают на свет, состоят из физически здоровых людей, желающих жить и радоваться. Поэтому римская мечта все еще содрогалась в предсмертных конвульсиях. Какие-то купцы привезли привет от Германика, которого они оставили в Азии еще живым, и Рим воспрянул. Волна ликования захлестнула столицу. Казалось, даже трон Тиберия пошатнулся от напора народной радости. Но придуманным счастьем можно опьяниться, однако им невозможно жить. Запал пустого оптимизма развеялся, и Рим снова погрузился в пучину отчаяния. В городе начался несанкционированный траур. Общественная жизнь остановилась. Даже неугомонная торговля притихла, перекрестки и площади больше не оглашались настырными призывами к пешеходным монетам. Смолк голос правосудия, опустели судебные залы. Форум был тих, как звездная ночь, хотя людей на нем толпилось не меньше, чем небесных светляков, изливающих печальное сиянье на этот город после заката. Пришлось сенату издать постановление о трауре, дабы народ скорбел с ведома властей. В честь Германика были придуманы самые разнообразные мероприятия по увековечиванию его светлой памяти в этом темном мире. Отныне его имя должно было провозглашаться в песнопениях жрецов салиев, его изображение из слоновой кости — проноситься в торжественной церемонии открытия цирковых представлений, повсюду устраивались места поклонения памяти героя, воздвигались статуи, возводились триумфальные арки.

Тиберий безучастно внимал этому фейерверку почестей, извергаемых впавшими в пафос сенаторами. Лишь однажды он вмешался в обсуждение, когда было предложено поместить в галерее библиотеки Палатинского дворца большой щит с изображением Германика среди портретов столпов римского красноречия. Тиберий заявил, что красноречие оценивается не по высокому положению в государстве, и поэтому он посвятит Германику такой же щит, на каких запечатлены другие римские писатели и ораторы.

Когда Тиберий впервые услышал о смерти Германика, он поспешил к матери. Та не удивилась столь редкостному в последние годы событию, как визит царствующего сына, и, поднявшись ему навстречу, спокойно сказала:

— Вижу, мой Тиберий, что ты уже все знаешь.

Обо всех окологосударственных новостях она узнавала раньше, чем он.

— Мужайся! Свершилась беда, — заговорила она теми же словами, какими встретила его после смерти Августа, — но нам не следует унывать. Многие великие отцы теряли сыновей. Однако жизнь продолжалась. Может быть, боги будут к нам милостивы, и Ливилла порадует нас новым потомством.

Тиберий пытливо заглянул в ее глаза и, как обычно, ничего не увидел. В этих двух бездонных колодцах утонуло немало страшных тайн. Одной больше, одной меньше — не разглядишь.

Выслушав еще несколько каменно-мертвенных фраз Августы, он возвратился к себе в кабинет, так ничего и не поняв. Несомненным было одно — Августа радовалась происшедшему. Зато сам Тиберий теперь боялся показываться на глаза людям. Он чувствовал себя, как человек, которого застукали наедине с трупом. В такой ситуации никакие слова, никакие оправдания не заставят свидетелей забыть то, что узрели их глаза. Тиберию казалось, что все сверлят его испытующими взорами. В лицах окружающих ему виделись упреки и обвинения. "Мы всегда знали, что ты самый гнусный преступник на свете, и вот теперь тайное стало явным! — говорили эти экспрессивные физиономии. — Ты на весь мир заявил о своей порочности!" Их взгляды проклинали его, бросали в него камни, язвили душу отравленными стрелами! Эти взгляды были подобны плевкам! "Знай же, тиран, что физическая смерть Германика стала твоей нравственной гибелью!" — постоянно звучал у него в мозгу непроизнесенный вслух приговор его подданных.

Но, как бы он ни прятался от людей, от одного человека ему укрыться было никак не возможно. И встреча именно с этим человеком грозила Тиберию наибольшими душевными муками. В сложившейся ситуации ему вменялось в обязанность нанести визит невестке, вдове его брата Друза и матери Германика.

Антония была единственной женщиной, которую Тиберий уважал наряду с матерью. Но, в отличие от Августы, Антония представлялась ему чистым и светлым существом. Он не только ценил ее за конкретные достоинства, но и симпатизировал ей как человеку. Она рано овдовела, однако всю жизнь хранила верность Друзу. Тиберий уговаривал ее выйти замуж во второй раз и вернуться к полноценной жизни, но Антония отказалась и вот уже почти тридцать лет жила, как девственная весталка, все еще скорбя по мужу. Чего стоили заявления развратной Юлии о том, что женщина по самой своей природе является блудливым животным, когда рядом с нею была Антония, которая, помимо прочего, превосходила дочку Августа еще и красотой! Тиберий даже признавался Антонии, что завидует покойному брату. "Я бы согласился умереть, если бы меня кто-нибудь так любил и помнил", — говорил он. А про себя думал: "Лучше быть мертвым, да любимым, чем живым, и всем ненавистным". Несколько детей Антонии умерли в младенчестве. Удалось вырастить троих. Старшим сыном был Германик, дочь Ливилла сначала была отдана за Гая Цезаря, племянника Августа, а после его смерти стала женою Друза, сына Тиберия, младшего сына Антонии звали просто по фамилии Клавдием. Он уродился странным, считался слабоумным, хотя в некоторых делах вел себя весьма разумно. Гордая Антония его не любила и считала позором семьи. "Природа его начала и не кончила", — презрительно отзывалась она о младшем сыне, не подозревая, что ему доведется стать монархом, да еще божественным, как Август: столь стремительно катилось римское общество к карикатуре на цивилизацию. Вообще, насмешница судьба устроила так, что несчастная при жизни Антония была посмертно вознаграждена в потомстве. Римскими правителями стали ее сын, внук и правнук. Но этот, будто бы счастливый для нее расклад оказался крайне несчастливым для Рима и явился римским позором на все времена.

Несмотря на то, что Антонии доложили о визите принцепса, она не вышла к нему навстречу, как делала это обычно. Но Тиберий не был в обиде, сейчас он простил бы ей даже серьезные прегрешения, столь сильно страшила его эта встреча. Служанка провела его через пустой угрюмый атрий в женские покои. Антония сидела на жестком стуле у маленького столика, который сейчас назвали бы журнальным, и лишь подняла навстречу гостю взор. Тиберий остановился у порога и с волнением смотрел в ее глаза. Она словно ухватила его за этот взгляд и долго не отпускала.

— Я… — попытался заговорить Тиберий, но осекся и вспотел от напряжения.

Еще какое-то время длилась пауза, потом Антония встала, подошла к нему и, обняв, грустно припала лицом к его плечу.

— Я верю тебе, — сказала она тихо, но твердо.

Многое пережил в тот момент Тиберий. Слова этой женщины перевесили для него слепую злобу всей римской толпы.

Затем она снова села, сославшись на слабость, и предложила ему другой стул напротив себя. Но он по-прежнему стоял и смотрел на нее во все глаза. Так они еще некоторое время общались без слов, потом Антония медленно произнесла:

— Зло заключено во мне самой. Судьба изначально задумала меня как источник несчастий для всех близких. Смотри сам: мой отец — Марк Антоний, а дядя — Август, я совмещаю в себе несовместимое, в моих жилах течет не кровь, а яд противоречия. Мое рожденье — итог лицемерной политической сделки. На какую же я могла рассчитывать жизнь? Меня одинаково ненавидели и отец, и дядя, для каждого из которых я была вражеским плодом. Я принесла несчастье любимому мужчине — Друзу, любимому сыну — Германику. Внутренний разлад, заложенный в меня природой, в открытую проявился в уродстве Клавдия. За тем он и жив, чтобы быть мне наказанием и свидетельствовать перед всеми об изначальном изъяне в моей душе. И этот еще долго будет жить, а вот Германик…

Тиберий предпочел бы промолчать и теперь, но почувствовал, что надо оказать помощь женщине. Не в его силах было отвлечь ее от горя, но он мог хотя бы избавить ее от необходимости говорить, взяв инициативу на себя.

— Я был справедлив к нему, — начал он. — Ты же видела, Антония, что я оказывал ему почет на столько же больший, чем Друзу, на сколько он превзошел делами моего… то есть младшего сына. И поручения я ему давал наиважнейшие, чтобы он мог отличиться.

— Я тебе верю, — повторила Антония спасительную формулу.

Тиберий ушел от невестки просветленным и, будучи успокоенным, начал обдумывать новую политическую обстановку, сложившуюся со смертью главного наследника и потенциального конкурента, как любой наследник. Он со стыдом признавался себе, что чисто практически ситуация для него значительно упростилась, и старался побороть в себе невольную радость. "Впрочем, мне особой разницы нет: Германик или Друз. Для меня важнее, что все эти события дискредитировали Гнея Пизона, — подвел он итог своим размышлениям. — Но как судьба благоволит моему Друзу!"

Впервые за несколько последних дней Тиберий уснул спокойно, без терзаний. Но вдруг среди ночи его разбудил громкий клич торжествующего народа: "Жив, здоров, спасен Германик: Рим спасен и мир спасен!"

"Что это? Как такое может быть? — вопрошал себя потрясенный Тиберий. — Не иначе как боги наказали меня за неблаговидные мысли. Но в таком случае боги — не природные силы, не духи различных стихий, а такие же существа, как и мы, люди, со своими страстями, ненавистью, завистью, злорадством и, между прочим, чувством юмора! Совсем, как в мифах наивных греков! Нет, не может быть! Но ведь есть?!"

Тиберий вышел на веранду дворца и увидел факельное шествие у подножия Палатина, двигавшееся вдоль Священной улицы. А далее весь форум был запружен толпами ликующих граждан.

"Жив, здоров, спасен Германик: Рим спасен и мир спасен!" — гремел жизнерадостный хор в центре огромного города, а окраины отзывались: "И мир спасен!"

Оказалось, что именно в тот день в Риме распространилась ложная весть о выздоровлении Германика. Лишь к следующему вечеру удалось разобраться в ситуации и выявить ошибку. За это время едва не произошла революция, лишь отсутствие лидера уберегло принцепса от расправы. Однако некоторые группы агрессивных граждан забросали дом Тиберия и других аристократов камнями, а кого-то из нобилей даже побили, застав на улице.

Этот драматичный день изменил оценку Тиберия в отношении про-изошедших сдвигов в римском обществе. "Германик не был мне сопер-ником живой, но стал таковым мертвый, — сделал он неутешительный вывод. — Иногда мертвые сильнее живых, их легче обожествлять".

Вторично похоронив Германика в своих душах, народ был безутешен и скорбел даже после истечения срока траура. Уныние, как эпидемия, поразило огромное государство и почти парализовало его жизнедеятельность. Стараясь реанимировать поникшее духом общество, Тиберий активизировал работу сената и добился нескольких постановлений по очищению нравов.

Много шума наделал процесс по делу распутницы Вистилии. Она была дочерью претора, то есть принадлежала довольно знатному роду. Когда эдилы застукали ее в самый сладкий момент горького нравственного заблуждения и налицо были все орудия преступления, она прилюдно опустошила кошелек любовника и объявила себя проституткой. Эдилы испытали моральное удовлетворение и удалились, предоставив разудалой красотке возможность завершить начатое и благодаря отсутствию морали получить то, что находилось за ее гранью.

Испокон веков страшнейшей бедой у римлян считалось бесчестие. Поэтому предельным наказанием для падшей женщины являлось признание в своем позоре. Теперь же нравы изменились, а обычаи и законы не успевали отслеживать их деградацию. В возникший зазор между жизнью и законом проникла хитрость. И те женщины, которые были проститутками в душе, легко объявляли властям и народу о своем низком статусе, позволявшем собирать высокий доход, и таким образом уходили от ответственности.

Тиберия более всего возмущала именно такая, ползучая хитрость. Поэтому он вознамерился перекрыть пороку прямой доступ к прелестям знатных римлянок. С этой целью он превратил процесс в отношении Вистилии в дело государственной важности.

Если по-старинке считалось, что с проститутки спроса нет, то очень строго спрашивалось с ее мужа. Римские законы закрепляли за мужьями обязанность блюсти честь жен, а тех, кто не справлялся с этой задачей, обвиняли в сводничестве. У мужа Вистилии потребовали объяснений, почему он сам не подал в суд на жену за попрание супружеского долга. Тот со змеиным хладнокровием, позволившим ему в дальнейшем достичь преклонного возраста, напомнил, что установленным порядком обманутым мужьям предоставляется шестьдесят дней на обдумывание своей несчастной судьбы. Поскольку в его случае минуло только пятьдесят девять или вовсе пятьдесят восемь дней, он якобы еще не оценил степень измены жены, не решил, в достаточной ли степени она проститутка. После долгих прений сенат постановил невозмутимого мужа оставить в покое, а Вистилию выслать из Рима. Но главным итогом этого дела стал указ, запрещавший промышлять телом тем женщинам, чьи деды, отцы или мужья принадлежали сословию всадников. Охранение чести женщин сенаторских семей имелось в виду как само собою разумеющееся.

Следующим государственным актом принцепс ввел дотацию на хлеб из средств своей, императорской казны. Цены для народа, естественно, снизились, но плебс, страдая по утраченной полити-ческой мечте, потерял аппетит. Правда, усердствующие подхалимы инициировали волну восхвалений правителя и вновь попытались объявить его отцом Отечества. Но Тиберий опять отказался.

Тогда же принцепсу пришло письмо из Германии от вождя племени хаттов. Тиберий велел зачитать его в сенате. После изгнания Маробода, междоусобица в Германии лишь усилилась. Арминий яростно боролся за власть. По-видимому, он намеревался создать единое Германское царство, что, конечно же, было крайне опасным для Рима. И вот теперь один из его конкурентов предлагал Тиберию услугу: он обещал отравить обидчика римлян, если ему передадут хороший яд. Едва только письмо было оглашено в курии, Тиберий поспешно взялся его прокомментировать. Он опасался, как бы кто-нибудь из сенаторов не запятнал себя дурною речью.

— Уже не только мы сами, но и наши соседи стали забывать, что мы — римляне, — сказал он. — Напомним же им об этом, чтобы впредь никто не смел унижать нас предложением предательства.

После такого начала обсуждение оказалось недолгим. Сенаторы с негодованием отвергли гнусную услугу, как не раз делали в подобных случаях их предки.

Гордый ответ римлян не намного продлил жизнь Арминия. Он на собственном опыте убедился, что создавать гораздо сложнее, чем разрушать. Германские племена не хотели терять свою автономность, и претендент на царство встретил ожесточенное сопротивление. Война шла с переменным успехом, битвы сменялись интригами, в результате одной из которых Арминий погиб. Римляне, будучи единственным народом, способным ценить доблесть своих врагов, запечатлели его в истории как героя, освободителя Германии.

Однако Тиберию не удалось отвлечь внимание народа от его страданий. Что бы ни сделал принцепс, массы все встречали неодобрительным гулом. Сограждане не могли простить Тиберию двух вещей: смерти Германика и того факта, что сам он все еще жив. В общем, по мнению римлян, Тиберий был "плохим римским парнем" и исправлению эта ситуация не подлежала. Зато боги, кажется, не имели к принцепсу особых претензий и сделали ему превосходный подарок. Ливилла, жена Друза, родила двойню, причем оба ребенка были мальчиками.

Тиберий очень радовался доброму событию и даже, забыв официальный тон, похвалился своим счастьем в сенате. При этом он обратил внимание на то, что прежде ни у кого из высшей римской аристократии не рождалась двойня. Пополнение в семействе Цезарей казалось тем более желанным явлением, что оно последовало сразу за несчастьем, постигшим этот род, ведь младенцы приходились племянниками Германику. Кроме того, Тиберий придавал происшедшему мистический смысл. "Дурного человека судьба не облагодетельствует таким образом, — говорил он друзьям. — Народ не верит ни моим словам, ни делам, так пусть же поверит небесам!" Клиенты принцепса пытались внедрить эту мысль в народное сознание, но плебс встретил радость Тиберия с угрюмым осуждением. И даже сам факт прибавления в царствующей фамилии огорчил простолюдинов. "Теперь Друз, обогатившись потомством, совсем оттеснит семью Германика", — сетовали они.

В начале следующего года к италийскому берегу причалила эскадра, которая доставила Агриппину с прахом Германика. Под стон тысяч собравшихся со всей округи людей она сошла на пирс в Брундизии с подросшим Калигулой и младенцем, родившимся уже во время командировки мужа. Агриппина сама несла урну с прахом. Едва ступив на берег, она остановилась, словно с этим шагом иссякли ее последние силы, и вперила страдальческий взор в землю. Некогда она одним своим видом смирила солдатский бунт, несколькими словами воодушевила обескураженное поражением войско. Вот и теперь она сразу приковала к себе всеобщее внимание и овладела душою огромной толпы. Глядя на эту женщину, люди поняли, что ныне их земля, на которую так горестно взирала Агриппина, совсем осиротела, лишившись своего последнего героя. Но, когда всеобщее отчаяние достигло предела и кто-то начал сходить с ума и рвать на себе одежды, Агриппина слегка подтолкнула вперед Калигулу. Вид заносчивого семилетнего мальчугана, с младенчества привыкшего позировать перед толпой, пробудил в людях угасавшую надежду. "Только бы судьба уберегла потомство Германика! — взмолился народ. — Только бы жестокая длань тирана не коснулась славной семьи!" Затем Агриппина приподняла повыше погребальную урну, и народ снова зарыдал.

Так, дирижируя народным хором, с искренним надрывом исполнявшим песнь скорби, Агриппина начала свой траурный поход на Рим. Тиберий прислал ей для сопровождения две преторианские когорты и дал указание властям областей, через которые пролегал путь колонны, организовать все необходимые мероприятия для воздаяния посмертных почестей Германику. Перед прахом героя склонялись войсковые знамена, опускались фасцы магистратов. Народ прибывал даже из отдаленных поселений и, весь в черном, вливался в черное шествие. Друз специально возвратился из Паннонии и, захватив в Риме остальных детей Германика, а также Клавдия, выступил навстречу колонне. Сам Тиберий коснулся урны с прахом приемного сына у ворот Рима. Когда шествие вступило в черту города, все граждане высыпали на улицы и залили их слезами. Тут же рыдали консулы и другие должностные лица. Скорбели все: простолюдины, всадники, аристократы, женщины, дети, и даже торговцы, наверное, потому, что торговля впервые спасовала пред людской бедой и слезы не дали барыша.

Возвратившись после захода солнца домой, Тиберий чувствовал себя посрамленным всеобщей тоской по ушедшему в небытие Риму, олицетворенному в Германике, и презрением к Риму сегодняшнему, его Риму. Он, может быть, тоже предался бы печали по прошлому, будь его воля, но ему приходилось создавать настоящее и прокладывать путь будущему. Для этого требовалось много сил: и физических, и духовных. А народ весь день бросал в него ненавидящие взгляды. Злоба сограждан, как щелочь, вытравляла в его душе остатки добрых чувств.

Зато на виду у принцепса плебс ластился к Агриппине еще сильнее, чем раньше. И она сумела этим воспользоваться, она постаралась! Агриппина словно объявила Тиберию войну, словно вызвала его на битву. Находясь рядом с ним, она всячески привлекала внимание народа к себе, норовя оставить его в тени, а то и вовсе — бросить на него тень недобрым взглядом, понятным массе. Германик был племянником, а формально сыном принцепса. Поэтому Тиберий имел ничуть не меньшие основания скорбеть об умершем, нежели его жена. Но стоило ему сказать слово, как Агриппина его перебивала, стоило сделать красноречивый жест, Агриппина выступала вперед, заслоняя его от народа, или страдальчески заламывала руки. Если этого оказывалось недостаточно, то вдруг пронзительно вскрикивал Калигула, которому по его малолетству прощалось все. Естественно, Тиберий негодовал, сталкиваясь с такой неуместной, как ему казалось, оппозицией. Но лишь только его лицо искажалось недовольством, Агриппина отступала назад, и плебс с возмущением наблюдал брюзгливую мину на лице ненавистного тирана. "Он даже не скрывает своей злобы к Германику, Агриппине и ко всем нам, — шептались простолюдины. — Зато взгляните на внучку Августа! Как глубоко она страдает, а все равно смотрит ласково на нас". "А мне, так вовсе, улыбнулась!" — отзывался кто-то рядом. Аналогичные пересуды волною разносились по всей толпе, как круги на воде, расходясь от брошенного камня. Сенаторы, ориентируясь на вкусы публики, тоже почтительно склонялись перед Агриппиной и заигрывали с малолетним хулиганом, поворачиваясь спиною к Тиберию.

Для незадачливого плебса все здесь было ясно и четко раскладывалось по лицам и знакам: тяжкое горе, которое обозначено черной урной, добро в образе великолепной Агриппины, и зло в обличии отвратительного, вечно всем недовольного принцепса. Народ вел себя в соответствии с таким пониманием обстановки. А многолюдство, всегда умножающее эмоции, и траурная атмосфера, нивелирующая приличия, делали выражение страстей толпы особенно откровенным. Даже на Родосе, будучи всеми гонимый, Тиберий не испытывал такой муки, как в этот день. Провожая урну с пеплом Германика, он нес в себе пепел собственной души, отравленной людским непониманием и сожженной ненавистью.

Когда же ночь позволила Тиберию, наконец-то, скрыться от толпы в своем дворце, он в мраморной тишине атрия ощутил себя, как в склепе. Гложущая боль униженья усилилась, едва только он остался в одиночестве. От оскорбления не спрячешься в четырех стенах, его всегда придется носить в себе.

— Я говорила тебе, что не следовало идти к разъяренной черни, — раздался из темноты голос Августы.

Тиберий вздрогнул и неприязненно поежился при звуках знакомой речи, но в следующий момент едва не бросился в объятия матери, как в далеком детстве. С трудом удержав эмоции в кулаке воли, он сказал:

— Как же было не идти?

— Может быть, ты пойдешь и на погребенье?

— А разве есть шанс избежать…

— Будешь выдавливать слезинки из холодных старческих глаз, когда они поволокут горелую пыль в мавзолей?

— Августа, как ты выражаешься? Ведь он был твоим внуком!

— Да, очень давно, до того, как он стал мужем Агриппины. Август изменял мне телом, а этот изменил душой. Он всецело предался ей! Она его околдовала и подчинила. Но зато ты, Тиберий, целиком мой! Даже когда ты гневаешься на меня, когда ненавидишь — все равно мой!

— Давай пройдем в таблин и зажжем светильник, — нервно сказал Тиберий, чтобы сменить тему.

Когда они расположились в кабинете и их разделил бледный свет масляного фонаря, Тиберий с надеждой спросил:

— Августа, ты не бросаешь слов на ветер. Скажи, что ты придумала во спасение от злобы разъяренной толпы?

— Мы никуда не пойдем. Мы не будем участвовать в триумфе Агриппины!

— Но разве отец может отсидеться во дворце, когда хоронят сына?

Августа не спешила с ответом, наслаждаясь мгновеньями торжества над ним, столь явно обнаружившим зависимость от нее.

— Если мы скажемся больными, никто не поверит. Это будет дурно выглядеть, — натужно размышлял Тиберий.

— А разве сегодня ты выглядел не дурно?

В этот момент с улицы донесся рев страдающего плебса, словно рык раненого зверя. Там снова было факельное шествие.

Тиберий совсем сник.

— Я всегда находил выход, но сегодняшний день отнял у меня все силы, лишил меня последней уверенности…

Августа высокомерно усмехнулась и царственным тоном изрекла:

— Да, отец может прятаться дома во время похорон сына, если там же будет находиться и мать.

— Что ты сделала с Антонией? — испуганно воскликнул Тиберий и даже вскочил с места, проявив редкую прыть при его извечной, можно сказать, профессиональной сдержанности.

— Я убедила ее остаться, — с наигранной простотой разъяснила Августа, втайне наслаждаясь своим триумфом, точь-в-точь, как Агриппина несколько часов назад. Сколь схожи все женщины и в торжестве, и в горести!

— Это невероятно! Что ты с нею сделала?

— Успокойся, мой мальчик, мое великовозрастное порочное дитя, все честно и добровольно. Я всю жизнь управляла мужчинами, что же против меня какая-то женщина, пусть и твоя любимица? Мне подчиняются все, а она ничуть не лучше других, напрасно ты ее так боготворишь.

— Я ее увижу? — неуверенно спросил Тиберий.

— Да жива она! — зло крикнула Августа и, резко взмахнув подолом, встала и ушла, не попрощавшись.

Тиберий всю ночь думал, что же хуже: предстать ненавистному оку плебса и материализовать в собственной персоне все недовольство римлян, накопившееся за столетие гражданских войн, репрессий и подавления свободы самореализации людей, или же быть проклинаемым за глаза? На каком бы варианте он ни остановил выбор, тот казался наихудшим. А в тех случаях, когда Тиберий не мог найти положительного решения проблемы, он предпочитал избегать активности. И Тиберий остался дома, как и Августа. Они якобы утешали впавшую в отчаянье и слегшую от душевного недуга Антонию. Отсутствие на похоронах матери умершего будто бы оправдывало и дядю, и бабку.

Народ был в гневе на властителей за то, что они игнорировали такое событие, но в то же время многие вздохнули с облегчением, поскольку теперь им никто не мешал искренне предаваться горю. Принцепс и его мать воспринимались плебсом, как чужие люди, чье присутствие сковывало и угнетало. Агриппина была рада отсутствию врагов. Она считала это своей победой, причем Тиберий был повержен ею в борьбе за народную любовь в очном поединке, а ненавистная Августа и вовсе не осмелилась вступить в бой. Сегодня никто не помешает ей, Агриппине, править римлянами, властвовать над их чувствами, готовить их к грядущему возмездию!

Активное участие в погребальном ритуале принимал Друз, но Агриппина сумела затмить и его. В конечном итоге она солировала в исполнении Римом песни скорби по ушедшей доблести, а все остальные лишь вторили ей, подпевали, подражали. Когда шествие с погребальной урной вышло на Марсово поле и направилось к гробнице Августа по дороге, размеченной пылающими факелами, все: и магистраты, и воины, и плебс, распределенный по трибам, как во время комиций, — разразились рыданьями и стали восклицать, что Римское государство погибло и надеяться больше не на кого. Сейчас никто не боялся соглядатаев и доносчиков свирепого тирана. Не явившись сюда, к ним, он признался в собственной слабости, выказал страх перед нравственным судом сограждан. Так им ли, победителям, страшиться трусливого злодея? Нет, сегодня они достигли дна пропасти, дальше падать некуда и можно, наконец, поднять голову, чтобы посмотреть в лицо пороку. А лицом порока общественной системы был, конечно же, Тиберий. В адрес этого отвратительного, никогда не улыбающегося лица и выплевывались теперь все проклятия.

Когда же плебс на стихийном народном собрании таким образом затвердил свою ненависть к принцепсу, Агриппина встала на возвышение и выразила людям благодарность. Нет, не за ненависть к ее врагам, а за любовь к Германику и всей его семье. Она отлично понимала, что воодушевление народа — явление недолговечное, как порыв весеннего ветра, и расходовать его нужно рационально, поэтому ее слово было кратким. Произнеся несколько чеканных, летучих фраз, она будто поперхнулась горем, осеклась, потом вскинула голову выше прежнего и, хлопнув ресницами, широко распахнула глаза, в которых сердобольные граждане увидели слезы. А на лице ее засветилась грустная, но теплая улыбка — словно солнце проглянуло на исходе дождливого дня. Для дальних зрителей, не имеющих возможности увидеть ее игру глазами, Агриппина сделала синхронный перевод жестами и взмахнула руками, как крыльями, заставив чувства людей воспарить ввысь.

"Агриппина — украшение отечества!", — воскликнули в восторге простолюдины, радуясь поводу продемонстрировать и добрые чувства.

"Поистине так! Ведь она — единственная, в ком струится кровь Августа!" — запели рядом.

"Агриппина — непревзойденный образец древних нравов!" — гремела толпа, очищая душу неумеренным ликованием после неумеренной ненависти.

"Внемлите горестному гласу Рима, счастливые небеса! Мы отдали вам душу лучшего из граждан, так подарите же добрую жизнь его чадам! Спасите, бессмертные боги, отпрысков Агриппины, пусть они здравствуют на радость всем нам! Пусть они переживут своих недоброжелателей и восторжествуют над ними!"

Агриппина внимала этому хору в позе жрицы в момент апогея экстатического обряда. Ее фигура изображала устремление к небесам и, казалось, из нее вот-вот стартует душа, чтобы белым лебедем воспарить к багровым закатным облакам. А лицо Калигулы, как всегда, стоящего рядом, осклабилось широкой улыбкой, и в его смышленых глазах блеснул озорной огонек. Старшие дети блюли предписанную обстановкой серьезность. Другой будущий правитель, Клавдий, страдавший несварением, неосторожно испустил газы. Это случалось с ним в самых неподходящих ситуациях. Сенат в свое время даже примет по этому поводу специальное постановление, придающее побочному следствию дурного пищеварения статус приличного, вполне светского процесса.

Тиберию доложили о триумфе Агриппины во всех подробностях. Особенно живописную картину нарисовал Элий Сеян, по долгу службы находившийся вблизи охраняемого им семейства. Как всегда, он сумел сделать акцент на тех деталях события, которые особенно волновали принцепса.

— Ладно, главное, что все осталось позади, — сказал Тиберий после долгого молчания, последовавшего за рассказом префекта преторианцев.

— Боюсь, Цезарь, что, наоборот, все только начинается, — угрюмо или вкрадчиво предупредил Сеян.

— Ты думаешь? — вновь встревожился Тиберий.

— Зато ты можешь рассчитывать на меня, Цезарь. Я всегда с тобой.

Подобные заверения Тиберий слышал от многих людей, но они редко радовали его так, как в этом случае. Правда, на том все доброе для него и закончилось, поскольку волнения в народе не улеглись и после захоронения праха Германика. Кто-нибудь вновь и вновь поднимал очередную волну сожалений об утраченной мечте, которая тут же пробуждала недовольство существующей властью. "Похороны такого героя, сына принцепса могли бы быть и более пышными, — ворчал народ. — Вспомним, какие почести отцу Германика Друзу оказал Август!" Упреки Тиберию в несоответствии уровню Августа были любимой темой плебса, которой, пожалуй, исчерпывался весь его интерес к политике. "Август выехал навстречу Друзу и встретил его тело у самого Тицина, — с почтением говорили люди, — а Тиберий едва доплелся до городских ворот. Да какое там может быть сравнение! Тиберий, конечно же, не Август! Не умеет править, так хотя бы уважение к добрым людям проявлял! Он не любит сына, не любит народ римский! Он никого не любит!"

Подобные пересуды продолжали будоражить столицу, и Тиберий обратился к гражданам с особым эдиктом. В этом воззвании он напоминал, что множество великих римлян погибло или скончалось преждевременной смертью и соотечественники всегда отдавали им должное, почитая их память. Но ни о ком народ не страдал так безутешно, как о Германике. А все чрезмерное не нормально. Принцепс призвал сограждан помнить, что они, будучи народом-повелителем, должны вести себя сообразно своему статусу. Потенциал Рима велик, и сколь ни тяжела была бы утрата, его мощь не поколеблется. "Правители смертны — государство вечно! — чеканно вещал Тиберий. — Пора возвращаться к нормальной жизни".

После этого пессимистический ропот на форуме поутих, однако люди продолжали скорбеть в душе. Но тут произошло событие, вновь пробудившее народный гнев. В Рим возвратился Гней Пизон.

Будучи высланным из своей провинции, он не спешил в Италию, где ему грозил суд. Всячески затягивая путешествие, Пизон надеялся дождаться, когда в толпе улягутся страсти, чтобы его дело рассматривалось холодным рассудком, а не трепещущим от гнева сердцем. Прибыв, наконец, на Адриатику, он отправил в столицу сына Марка, а сам завернул к Друзу в Паннонию, куда тот возвратился после завершения погребальных мероприятий.

Друз теперь был самым явным претендентом на престол, и этому так или иначе посодействовал Пизон. Если даже бывший наместник Сирии не совершал отравления Германика, то он косвенно способ-ствовал его болезни, препятствуя его начинаниям и создав вокруг него нервозную моральную атмосферу.

Гней Пизон надеялся на признательность прямодушного, бесхит-ростного принца. Однако Друз принял незваного гостя холодно и заявил ему, что если обвинение в его адрес справедливо, то, значит, он принес ему самое большое горе. Выждав, пока эта фраза уляжется в сознании легатов и других должностных лиц, присутствовавших на встрече, Друз дипломатично добавил: "Впрочем, я надеюсь, что все слухи и обвинения в твой адрес, почтенный Пизон, окажутся лишь вздорными наветами, и несчастье, постигшее нашу семью, не навлечет бед на других". На этом прием завершился, а от дальнейших встреч Друз отказался.

Римляне тут же прокомментировали такое "взрослое" поведение Друза как результат наущений Тиберия. "Не мог простофиля Друз действовать столь грамотно и ловко, — шумела толпа на форуме. — Не в его характере прибегать к стариковским уловкам". Никому почему-то не пришло в голову, что молодой человек посерьезнел именно в силу своего нового статуса, что он начал примерять на себя титул принцепса. В конечном итоге все это навлекло очередные подозрения на Тиберия. "Тиран дистанцируется от своих вчерашних пособников, — думали добропорядочные граждане, — заметает следы преступления".

А в это время Тиберий выслушивал исповедь Марка Пизона. Принцепс держался с Марком подчеркнуто приветливо, стараясь продемонстрировать согражданам свою беспристрастность перед лицом предстоящего судебного разбирательства.

После такой "разведки боем" в столицу явился и сам Гней Пизон. Он прибыл по Тибру и высадился с корабля в центре Рима в час наибольшего многолюдства, гордо проследовал с Планциной в сопровождении толпы клиентов сквозь озадаченную толпу и восшел на Палатин, где возвышался его дворец, подготовленный к пиршеству. Всем своим видом он хотел показать, что ни в чем не виноват и чувствует себя вполне комфортно. Однако Пизон переиграл. Он заботился лишь о том, как бы посолиднее подать себя, но не подумал о чувствах народа. Его поведение стало вызовом людской скорби, и плебс не замедлил с ответной реакцией.

"До чего же распоясался порок, средь бела дня на глазах у всех празднует свою победу над доблестью и честью! — возмущались горожане. — Пизон посмел причалить у самой гробницы Августа! С непристойной усмешкой убийца прошествовал мимо праха своей жертвы!"

Дом Пизона на склоне Палатина был празднично украшен лентами. Слуги в парадной форме встречали хозяина у порога. Тут же толпились гости, поглаживавшие животы в предвкушении яств аристократического стола. Пизон намеренно переобнимался с многочисленными гостями прямо у входа, чтобы это видели задравшие головы простолюдины на форуме. Затем грянул пир, и шум пьяной радости обрушивался с палатинских высот на головы возмущенного плебса.

На следующий день Фульциний Трион вызвал Гнея Пизона в суд. Добыча от победы над Либоном лишь разожгла аппетит этого хищника, промышляющего красноречием в дебрях форума, а если доведется, то и среди внушительных колонн зала курии. Но ему преградили дорогу бывшие легаты Германика. Они заявили, что Трион не достоин выступать солистом в главной драме последних лет как человек посторонний. Сами они будто бы тоже не берутся быть обвинителями, и намерены лишь предъявить свидетельские показания. Правда, они тут же дали понять, что в данном случае честное свидетельствование одновременно является и самым тяжким обвинением. По их предложению, вести этот процесс надлежало самому принцепсу. Пизон согласился с их мнением, полагая, что Тиберий в своих суждениях менее зависим от воли толпы, чем сенаторы.

Тиберий почувствовал себя в ловушке. Народ требовал крови, следовательно, не осудить Пизона было невозможно. Кроме того, в случае оправдания обвиняемого, принцепс, по представлению плебса, подтвердил бы подозрения в собственный адрес. Но для того, чтобы осудить Пизона, требовалось доказать факт отравления. Это представлялось крайне сложным даже в случае, если отравление имело место. Однако важнейшим в этом деле был не технический аспект, а политический. Признание Пизона отравителем опять-таки усугубило бы подозрения в причастности к преступлению самого Тиберия, поскольку никто не поверил бы в то, что проконсул осмелился на такой шаг, как устранение наследника престола, без ведома принцепса. Помимо прочего, аристократия обвинила бы Тиберия в гонениях на высшую знать. Но уйти от ответственности, уклониться, ему тоже не представлялось возможным; как лидер сената он должен был взвалить этот груз на себя.

Итак, любое слово принцепса по рассматриваемому вопросу делало его врагом плебса или нобилитета, либо народа и знати одновременно. Поэтому он предпочел не говорить, а слушать. Как обычно, Тиберий подошел к делу обстоятельно и повел его неторопливо. Он вызвал свидетелей и опросил их в присутствии своего ближайшего окружения. Затем также в узком кругу он переговорил со сторонниками обвиняемого. Глубокомысленно помедлив еще день, Тиберий объявил, что предстоящий процесс слишком сложен, требует большой подготовительной работы, а потому без помощи сената ему не обойтись. Под таким благовидным предлогом принцепс передал это дело сенату. Постепенно он совсем ушел в тень. При этом получилось, что от его имени ход следствия контролировал Элий Сеян, который располагал осведомителями во всех кругах римского общества.

Вначале Сеян сам выступал в роли информатора принцепса. Но однажды он дал знать Тиберию о своем возросшем значении.

— Тебе не стоит волноваться, Цезарь, я вошел в доверие к Пизону и, внушив ему надежду на нашу поддержку, тем самым надел на него узду, — с заметным самодовольством сообщил Сеян. — Теперь он не пойдет в открытое наступление и не скажет ничего лишнего.

Изумленный Тиберий посмотрел на него неприятным взглядом. "Ты смеешь меня подозревать, когда мне верит даже Антония!" — мысленно воскликнул он и уже собрался урезонить своего служаку, но осекся, едва раскрыв рот. В последний момент ему подумалось, что Сеян, возможно, имеет в виду причастность к делу Августы.

В эти мгновения Сеян изучал работу мысли принцепса по его лицу и теперь, подведя итог, усмехнулся. Тиберию в этой усмешке почудилась демонстрация чувства превосходства, и он тоже пристально посмотрел на собеседника. Но тот уже всем видом выражал послушание и собачью готовность служить.

— Хорошо, Луций Элий, — сказал Тиберий, — ты выбрал верный способ действий. В условиях всеобщего недоброжелательства любое слово обвиняемого может стать поводом для клеветы на нас. Пусть меньше болтает.

— Я стараюсь поступать так, как поступал бы ты сам, император, если бы тебя не стеснял в действиях высокий сан.

— Пока это у тебя получается, — с ударением на первом слове мрачновато сказал Тиберий.

— У меня это будет получаться всегда! — отпарировал Сеян скрытое сомнение принцепса. — Ты еще увидишь, насколько я могу быть тебе полезен.

"Он все время опережает меня на один ход, — подумал Тиберий. — Смышленый малый. Впрочем, так выходит потому, что он видит цель в угодничестве, а я думаю только о деле".

После этого Тиберий в свою очередь попытался хитрить с Сеяном, чтобы выведать, какие-либо сведения о возможной виновности Августы. Но ему не удалось ни узнать что-либо определенное, ни избавиться от тягостного подозрения.

После разговора с префектом преторианцев Тиберий мог порадо-ваться, что обрел инициативного помощника, который освободил его от неприятного и хлопотного дела. Но зато смутные прежде опасения относительно матери, теперь, не став более четкими, вдруг обрели силу. Сеян ни единым словом не подтвердил их, но Тиберий видел, что сам для себя тот уверен в виновности Августы, и эта уверенность, помимо воли, передалась ему. Тиберий начал следить за матерью, взвешивать ее слова, исследовать настроение. И это отнимало у него последние душевные силы. Если Августа стала инициатором отравления Германика, то, значит, она всегда была не тем человеком, которого знал Тиберий, значит, ошибочны все его прежние представления о матери, а следовательно, и о самом себе. Ее виновность означала, что вся жизнь Тиберия зиждилась на преступлениях.

Но если Августа имеет отношение к смерти Германика, то об этом известно Планцине и, соответственно, Пизону. Новые подозрения заставили Тиберия по-особому всматриваться в лицо обвиняемого. Род Кальпурниев Пизонов имеет большой вес. Если Гней Пизон сможет взвалить вину за несчастье, постигшее Германика, на Августу, то тем самым подтвердит вообще все недобрые домыслы римлян относительно принцепса и его матери. В таком случае плебс, радуясь разоблачению нелюбимого правителя, способен простить Пизона. Тогда у оппозиционной аристократии появится шанс захватить власть, а его, Тиберия, постигнет позорная смерть и Гемонии.

Обо всем этом думал Тиберий, глядя на суровое лицо гордого Пизона во время бесконечных выступлений всевозможных свидетелей. Сколь страшно самому могущественному человеку в мире сознавать свою зависимость от того, кто фактически уже обречен на смерть! Как ненавидел Тиберий свою мать за то, что она подвергла его такой унизительной и крайне опасной зависимости! Он ненавидел единственного близкого человека, тогда как все остальные были ему просто врагами!

Но, может быть, дело не столь безнадежно, ведь пока нет никаких доказательств самого факта отравления, а уж тем более, причастности Августы? "А он знает", — думал Тиберий и сверлил Пизона пронизывающим взглядом. "Поговорить с ним наедине? — рассуждал принцепс. — Но это вызовет подозрения. А главное, Пизону не выгодно разглашать правду. Если он подтвердит участие Августы в убийстве, то навлечет на себя беду как опасный свидетель. Если — опровергнет, то, наоборот, перестанет нас интересовать и обесценит свою жизнь. Народ жаждет расправы, его свирепости Пизон может противопоставить только мою власть, следовательно, ему необходимо морочить мне голову, чтобы держать на крючке".

Гней Пизон поймал на себе взгляд принцепса и в свою очередь задержал на нем внимание. Столько во взоре подсудимого было всего непередаваемого словесно, что Тиберий потупился.

Между ним и Гнеем Пизоном существовала особая связь. Двадцать семь лет назад они вместе исполняли консулат. По римским понятиям это означало дружбу или, по меньшей мере, единство взглядов и деловое сотрудничество. История знает примеры, когда даже личные враги во время совместного консулата забывали о неприязни и взаимодействовали с пользой для общего блага. Кроме того, отправление консульства являлось не только государственным делом, но и религиозным актом. Высшие магистраты наделялись правом ауспиций, то есть получали возможность запрашивать волю богов. Они становились связующим звеном между римским народом и небесами. Поэтому консулов объединяла не только общность деяний и ответственности за Отечество, но также иррациональная нить, ведущая в заоблачную высь.

И вот теперь один из них находился в положении подсудимого, а другой — высшего судьи, но подоплека истории была такова, что в любой момент они могли поменяться местами. Причем лишь один из них обладал ключом к тайне и реально владел ситуацией, а другой имел право действовать, но был безоружным ввиду недостатка информации.

Вновь и вновь встречаясь взглядом с Пизоном, Тиберий терзался, гадая, чего в его глазах больше: мольбы или угрозы. В эти мгновения он вновь проклинал мать, хотя и понимал, что сам является всего лишь ее частью, причем не только физически, но и как политик.

Тем временем расследование шло своим чередом. Фульциний Трион все-таки добился права обвинять Пизона. Он заявил, будто высмотрел в нем преступника еще задолго до его проказ в Сирии. Запретить ему говорить о тех давних проделках Пизона никто не мог, и Фульциний взгромоздился на ораторское возвышение. Он сполна покрасовался перед сенатом и принцепсом, живописуя тщеславие и корысть Пизона, проявленные им в пору наместничества в Испании. Однако всем было ясно, что словесная суета вокруг таких, ставших обыденными злоупотреблений властью, которые приписывались оратором обвиняемому, не могла решить дело. Но, когда слово получили друзья Германика, ситуация стала еще более запутанной. Финиша не просматривалось. Обсуждение проходило агрессивно. Клокотали страсти в курии, а на форуме бесновался плебс в ожидании, когда ему бросят на растерзание преступника. Однако логике не за что было ухватиться в этой шумихе. Эмоции захлестывали разум, дело зашло в тупик, и Тиберий решил вмешаться.

"Гней Пизон был легатом и другом Августа, — начал он речь ссылкой на сотрудничество обвиняемого с бывшим, ныне уже божественным принцепсом, но умалчивая о собственном совместном с ним консулате. — И по вашему совету, отцы-сенаторы, я дал его в помощь Германику. Молодость я подкрепил зрелостью, талант — опытом. Но доброго взаимодействия не получилось. И вот тут мы должны разобраться и четко разделить: строптивость и неповиновение, недоброжелательство и преступление, выявить, где предосудительное, а где наказуемое. Если Пизон только радовался смерти моего сына, то я возненавижу его и порву с ним отношения, но не стану преследовать его по суду. А вот в случае совершения им преступления, пусть его постигнет возмездие, и тогда торжество справедливости даст удовлетворение детям Германика и мне. То же самое надо иметь в виду и в вопросе о противостоянии проконсула и главнокомандующего. Если Пизон лишь пытался соперничать с Германиком за любовь солдат и авторитет в провинции, то это можно считать неуместным честолюбием и попенять ему за такое поведение. Но его обвинители утверждают, будто он разлагал войско, потворствуя дурным страстям легионеров, и не выполнял приказания военачальника, будто он пытался силой вернуть провинцию, из которой его выдворил приказом Германик. Эти заявления уже указывают на поступки, заслуживающие наказания. Однако нам надлежит определить, где здесь истина, а где чрезмерное усердие обвинителей".

Далее Тиберий высказал недовольство откровенно пропаган-дистским характером погребальных мероприятий в Азии. Особенно он подчеркнул, что не следовало порочить римские нравы перед иностранцами. "Зачем было утверждать, будто Германик отравлен, если это еще и сейчас не доказано? — говорил он. — В общем, для того, чтобы справиться со сложной ситуацией, не усугубить беду, мы должны заставить смолкнуть чувства, тогда будет услышан голос разума. Пусть никто не обращает внимания на слезы Друза, на мою печаль, пусть никто не руководствуется клеветой, распускаемой о нас, и рассматривает дело так же, как и всякое другое. Единственную уступку, которую мы, я полагаю, можем допустить в память о доблести и особом статусе Германика, это вести процесс в сосредоточенной тиши курии, а не на шумном форуме, и поручить его сенату, а не судьям".

После данных принцепсом разъяснений относительно того, что считать подлежащим наказанию, а что — нет, в обсуждении появилась некоторая системность. Тогда выяснилось, что доказать факт отравления невозможно. Правда, нашлись такие свидетели, которые утверждали, будто видели, как во время обеденной трапезы Пизон, возлежа выше Германика, подмешал ему в чашу отраву. Однако при подробном воссоздании обстановки того пиршества выяснилась невозможность подобного действия. Рядом находились другие гости, а непосредственно возле Пизона и Германика стояли прислуживавшие им рабы Германика, которые никак не могли просмотреть столь подозрительного поступка гостя в отношении их хозяина. Пизон предложил допросить рабов под пыткой, но сенаторы сочли, что в этом нет необходимости. Мнительные свидетели были выдворены из курии.

Изначально существовал один человек, способный бросить луч света в темные недра этой интриги. Сразу после смерти Германика Сестий приказал арестовать известную на Востоке смесительницу ядов Мартину. Говорили, что Планцина общалась с нею. Поэтому Сестий без промедления отправил арестованную в столицу. Однако, едва ступив на италийский берег, Мартина внезапно скончалась прямо в Брундизии. Следов отравления найдено не было, но, тем не менее, все это выглядело очень подозрительным. Причем смерть возможной свидетельницы или даже участницы преступления находили подозрительной как обвинители Пизона, так и его защитники. "Убийца убрал ту, которая послужила ему орудием преступления, чтобы замести следы!" — заявляли одни. "Не имея никаких улик против Пизона, Сестий прибег к провокации, чтобы косвенно опорочить невинного человека! — утверждали другие. — Иначе он сам допросил бы Мартину, прежде чем посадить ее на корабль. К тому же она находилась под охраной его людей, и посторонним доступа к ней не было". Однако споры спорами, но истину выявить уже не представлялось возможным.

А вот примеров невыполнения приказов главнокомандующего оказалось немало, и Пизон с трудом искал оправдания. Защита вообще чувствовала себя неуверенно. Обвиняемый обращался с просьбой стать его адвокатом ко многим видным аристократам, но безуспешно. Все они под разными предлогами отказались. Среди них были и такие обычно говорливые личности как Луций Аррунций и Азиний Галл. В конце концов защиту возглавил брат Гнея Пизона Луций, а помогали ему два друга.

Но самым убедительным стало обвинение Пизона в попытке вооруженного захвата провинции. Соответствующие факты были неопровержимы. Защита могла состоять только в доказательстве правомерности таких действий, а в этом случае нужно было возложить вину на Германика. Пизон понимал, насколько мертвый Германик опаснее живого, потому отказался от борьбы. Возможно, его надоумил не идти против народного любимца Сеян, пообещав ему защиту иного рода.

Принцепс с готовностью поддержал обвинение в насаждении раздоров в провинции. В отличие от бессвязных толков, догадок и домыслов об отравлении, в вопросе о междоусобице можно было определенно утверждать, что вооруженный конфликт действительно произошел. А если есть преступление, то должен быть и преступник. Кроме того, развернув следствие в этом направлении, удалось бы увести внимание народа от опасной темы возможной виновности Августы.

Последнее соображение имело особую актуальность, так как с самого начала плебс принимал активное участие в событиях, сопровождавших смерть Германика. И теперь толпа запрудила все подходы к зданию курии, громко требуя наказания Пизону. Затянувшееся заседание сената исчерпало терпение народа, и разгневанные массы, решив ускорить дело, хлынули по улицам, сметая все на своем пути. Простолюдины срывали с пьедесталов статуи Пизона, установленные в разное время по случаю его побед, и волокли их к Гемониям, каменной лестнице, ведущей с Капитолийской кручи к берегу Тибра, по которой обычно крючьями стаскивали тела казненных в Мамертинской тюрьме. Сенату доложили о безобразиях в городе, и Тиберий отправил Сеяна навести порядок. Преторианцы отбили у граждан каменных и медных "Пизонов" и водрузили их на прежние места. Когда страсти были притушены, живого Пизона посадили в крытые носилки и в сопровождении военного трибуна доставили домой. Плебс, провожая это шествие взглядами, терялся в догадках, что означает преторианский конвой: стражу арестанта или же охрану пособника тирана. Каждый выбирал ответ исходя из собственных пристрастий.

Тиберий всю ночь терзался сомнениями и страхами, что уже стало для него нормой. Он попытался прояснить ситуацию в беседе с матерью, но безрезультатно. Уста Августы были только рупором ее интересов, а глаза говорили на чужом для Тиберия языке. Лишь одно она заявила определенно.

— Можешь делать, что захочешь со своим Пизоном, но мою Планцину я не отдам на растерзание злобе римского сброда! — обрубила она все попытки сына о чем-либо договориться с нею.

Тиберия мучило не только сознание тупиковости самого дела Пизона, но и пугала загадка необыкновенной активности масс. Он знал, что толпа превращается в народ, способный к совместным действиям, лишь при наличии лидера. В прежних волнениях в государстве, выразившихся в заговоре Либона и восстании под предводительством Клемента, он мог предполагать руководящую роль аристократии, тех же Пизонов. Но теперь, очевидно, действовали иные силы. Может быть, Аррунций и Азиний, которые отказались выступить защитниками Гнея Пизона? Или все же — Агриппина со своими подрастающими сыновьями? Но женщина может играть роль в политике, только если владеет могущественным мужчиной. На кого же опирается Агриппина? Ее сыновья пока еще не имеют веса, они могут быть поводом для раздора, но не его причиной. Легаты Германика не столь сильны, чтобы взбунтовать весь Рим. Значит, кто-то еще? Но кто он, этот могущественный человек, и как смогла подчинить его себе Агриппина? Любовников у нее нет; если же она никому не предложила себя, то, следовательно, вознамерилась поделиться с кем-то будущей властью, наверное, под видом опекунства. Но такой расчет не надежен, поскольку сыновья скоро войдут во взрослую жизнь. Каждый вариант ответа в этой изнуряющей ум загадке в результате анализа рассыпался на множество новых вопросов.

Единственным, кто понимал, а точнее, сам угадывал и разделял с ним эти тревоги, был Элий Сеян. Тиберий все более сближался с начальником преторианцев, и тот оправдывал доверие. Он добывал для принцепса множество сведений, которых тот без него никогда не получил бы. Правда, все эти сведения были удручающе безрадостными и неизменно подтверждали самые худшие предположения Тиберия. Пропасть между принцепсом и народом росла, и на одном с ним берегу оставалось все меньше людей. Сеян был в их числе, и, по мере того как редела свита правителя, он оказывался все ближе и ближе к нему. Помимо деловых качеств в этой фигуре Тиберия привлекала ее изначальная социальная ничтожность. Сеян принадлежал всего лишь всадническому роду и своим возвышением был обязан исключительно принцепсу. Но при любом возвышении он все равно не мог стать конкурентом Тиберию и его потомкам. В условиях, когда приближение к трону мутило рассудок всем высокородным друзьям принцепса и обращало их во врагов, Сеян оставался и всегда мог оставаться лишь привилегированным слугою. Этот человек был чуть ли не единственным в окружении Тиберия, кого ему не приходилось ревновать к власти. Следовательно, в общении с ним Тиберий был свободен от подозрительности и имел возможность оставаться самим собою.

Вот и в этот раз Сеян, словно почувствовав затруднения принцепса, пришел к нему утром и известил его о новой тенденции, наметившейся в деле Пизона.

— Раньше Планцина во всех общественных местах клялась в любви и верности мужу и заявляла, что в любом случае разделит его участь, — поделился он своими наблюдениями. — Но в последние дни она заметно отдалилась от него. Теперь Планцина, отвечая на упреки и нападки толпы, говорит только о себе, в защите ведет собственную линию.

Тиберий слушал его молча.

— Я усмотрел разгадку в изменении настроения Августы, — продолжал Сеян, довольный внимательностью принцепса. — В беседе с Веранией почтенная Августа обронила такую фразу: "Усмирить зверя можно двумя способами: либо убить его, либо накормить". Я думаю, Цезарь, что Августа решила заткнуть вонючую глотку плебса, бросив ему на растерзание Гнея, дабы спасти Планцину. По-видимому, теперь Планцина взвалит всю вину на мужа, и нам в любом случае не удастся его защитить.

— Да, нечто подобное Августа говорила и мне, — подтвердил Тиберий.

Сеян удалился, восприняв последние слова принцепса как руководство к действию.

На форуме с ночи шумела толпа. Тиберий побоялся смотреть в глаза этим разгоряченным людям, видевшим в нем источник всех зол, поэтому отправился в курию в лектике. Когда его "лимузин" проплывал по многолюдной площади, граждане смолкали в страхе пред явлением страшного тирана, но, едва лектика начинала удаляться, ей в след неслись угрозы. "Негодяй не уйдет от ответственности! — кричали активисты Форума. — Если принцепс и сенат станут укрывать преступника от возмездия, мы сами учиним над ним расправу!"

Утренние события укрепили Тиберия во мнении не вступаться за Пизона. Он давно склонялся к такой мысли, но страшился упреков совести. Однако Сеян, озвучив его скрытые чаянья, как бы легализовал их, перевел из разряда постыдных в самые обыденные. А выкрики плебса на форуме позволили Тиберию оправдаться перед самим собою ссылкой на волю народа.

В этот день Пизон, введенный в заблуждение Сеяном, смотрел на принцепса с особой выразительностью, а тот, как никогда, убедительно демонстрировал свою ледяную беспристрастность. Сенаторы уловили настроение Тиберия и сделали вывод, что Пизон обречен. Это их воодушевило. Они обрушили на жертву сокрушительную мощь римского красноречия. Каждый торопился застолбить за собою звание обличителя врага Германика, чтобы потом рисоваться перед плебсом, а если повезет, то и перед правителем, своей принципиальностью, непримиримостью по отношению к пороку. Их речи сверкали молниями, гремели громом, хлестали градом. Буря слов разметала в клочья репутацию подсудимого, и тот вновь сделался отравителем, разрушителем воинской дисциплины и мятежником.

Но и Пизон принадлежал племени римлян, причем являлся далеко не последним из них. Он достойно отражал все выпады и даже переходил в контратаку. Ярлык отравителя никак не приклеивался к его широкому морщинистому лбу, а в ответ на упреки в захвате провинции он сказал: "Приказ главнокомандующего я исполнил и покинул Сирию. Но с его смертью провинция осталась без управления, ведь легат — это не проконсул. А на границах волнуются варвары. Парфяне только и ждали удобного момента для грабежа наших территорий. Мог ли я бросить вверенную мне принцепсом и сенатом страну в угоду какому-то Сенцию? Тем более что сам приход его к власти подозрителен, а права весьма сомнительны. Обратите внимание, отцы-сенаторы, что я отплыл с Востока, когда состояние Германика улучшилось. Но едва я отчалил от берега, как он тут же умер, и, прежде чем я успел возвратиться, в Сирии уже воцарился Сенций. Тут, и впрямь, поверишь в отравление, только вероятный преступник почему-то не призван к ответу!"

Огрызаясь таким образом, Пизон вызвал новый шквал страстей. Так, в эмоциональных перепалках прошел и этот день. Истина не любит шума, она является ищущим в тишине, наполненной флюидами раздумий. Но, похоже, сенаторы и не стремились ее узреть. Порою ответ к задаче не ищут в ее решении, а определяют путем навязывания, декларирования того, что выгодно хозяевам положения. Уж если в науке доказательства подменяются постулатами, то политика подавно должна "химичить", дабы поддерживать свою репутацию грязного дела. Ничего не выяснив, ничего не доказав, Курия, тем не менее, фактически осудила Гнея Пизона. Последующие заседания высокого собрания должны были лишь подогнать закон под заранее "постулированный" результат. Однако подсудимый в курию больше не явился. Наутро его нашли в своем кабинете с пронзенным горлом. Окровавленный меч валялся рядом.

Весть о самоубийстве Пизона застала принцепса еще дома. Он тут же распорядился провести дознание и подробно выяснить, как несчастный провел вечер. Одновременно Тиберий хотел призвать Сеяна, но решил, что именно в эти часы не следует встречаться с такими людьми. В окружении множества рабов, клиентов, чиновников, мнимых друзей его жизнь была прозрачна для недоброжелателей, над ним постоянно довлела угроза сплетни. Очевидно, смерть Пизона враги попытаются связать с именем принцепса, значит, ему нужно лишить их любой информации, способной возбудить молву. Единственное, что он себе позволил, это навестить мать. Но, по словам служанки, Августа еще изволила почивать. Добропорядочный сын потоптался у двери, глядя в лукавые глаза рабыни, и пошел в свои покои. Ему очень хотелось допытаться у служанки, действительно ли Августа спит или же притворяется. Однако он был уверен, что мать, в свою очередь, допросит ее и вызнает, как вел себя и чем интересовался сын, поэтому промолчал.

Когда вернулся гонец от Пизонов, Тиберий узнал, что накануне в поведении главы семьи не было ничего подозрительного. Правда, перед сном он что-то писал в таблине. Затем поужинал, порадовал жену и, выпроводив ее, заперся в спальне, откуда вскоре донесся его раскатистый храп. Инцидент, по-видимому, произошел утром.

Вместе с гонцом прибыли некоторые родственники погибшего. Они передали принцепсу последнее письмо Гнея Пизона. Тиберий затаил дыхание, чтобы не выказать волнения. От чрезмерных усилий самоограничения сузились его зрачки. В остальном он казался абсолютно невозмутимым. Принцепс произносил установленные формулы выражения соболезнований, говорил еще что-то об агрессивности некоторых сенаторов, о собственном недосмотре, о нетерпеливости самого Пизона, не пожелавшего дождаться окончания процесса. Но при этом он думал только о письме. Что содержало в себе последнее обращение к живым того, кто уже тогда считал себя мертвецом? Раскаянье, обиду, угрозу, разоблачение? "Он понял, что я не буду его защищать, и пал духом или, наоборот, вздумал отомстить? — гадал Тиберий, попутно объясняясь с окружающими. — Может быть, Планцина сообщила ему о безнадежности дальнейшей борьбы, и он решил спасти хотя бы семью? Но письмо? Зачем письмо? Сам факт этого письма порочит меня!" Тиберий периодически косился на небольшой рулон в своей левой руке. Свиток казался ему то неподъемно тяжелым, то вдруг нестерпимо горячим. Рука вспотела и обессилела от напряжения, будто он удерживал занесенный над ним вражеский клинок. "Письмо адресовано мне. Никто не упрекнет меня, если я прочту его дома, — рассуждал Тиберий. — Но все осудят, осудят независимо от содержания. Укрыв письмо от государства, я сам себе вынесу приговор. Однако если оно разоблачает Августу или клевещет на меня — а в данном случае клевета не уступит разрушительной силой фактам — то предание его гласности опять-таки означает катастрофу…"

В конце концов Тиберий решил прочесть письмо в сенате. Он так устал от всеобщих поношений, домыслов, кляуз, что предпочел пойти в бой с открытым лицом, надеясь в случае победы раз и навсегда избавиться от гнусных подозрений сограждан. Его пугала только ответственность перед матерью. Но если Августа заперлась от него, то, значит, таков ее расчет, эта женщина ничего не делает опрометчиво.

Явившись в курию, Тиберий выразил сожаление, что правосудие в государстве все время отстает от порока, оно не только не успевает предотвращать преступления, но и запаздывает с возмездием. Нездоровый ажиотаж давит на психику подсудимых, и моральный террор творит такие же бесчинства, какие во времена проскрипций совершались физическим насилием. Наказание следует прежде, чем установлена виновность. Все это создает тягостную моральную атмосферу в обществе. И буйство народа, и агрессивность обвинителей подтолкнули подсудимого к отчаянному шагу. И все это устроено будто специально, чтобы посеять в гражданах сомнение в нравственной силе государства, в его способности блюсти справедливость. После этого вступления Тиберий прямо заявил, что такою смертью хотели вызвать ненависть к нему. Но было не ясно, кого имеет в виду принцепс: гонителей Пизона, его самого или, может быть, тайного убийцу. И от этой неопределенности похолодело сердце у всех присутствующих.

— Однако в данном случае у нас есть возможность приблизиться к разгадке тайны, — сказал принцепс другим тоном, который взволновал сенаторов еще больше, чем неопределенные упреки, звучавшие ранее. — Вот он, этот ключ к секретному ларцу! — возвестил Тиберий, поднимая вверх свиток Пизона и держа его так, чтобы из зала можно было разглядеть печать автора.

"Что он задумал? — боязливо озаботились сенаторы. — Если это действительно письмо самого Пизона, то как он решился нераспечатанным представить его нам? А если совершен подлог, то с какой целью? Не иначе как он вздумал прибегнуть к гонениям на неугодных лиц!"

Тем временем принцепс передал свиток чиновнику, и тот, взломав печать, начал читать.

"Сломленный заговором врагов и ненавистью за якобы совершенное мною преступление и бессильный восстановить истину и тем самым доказать мою невиновность, — писал Пизон, — я призываю в свидетели бессмертных богов, что вплоть до последнего вздоха, Цезарь, я был неизменно верен тебе и не менее предан твоей матери; и я умоляю вас, позаботьтесь о моих детях, из которых Гней решительно не причастен к моим поступкам, какими бы они ни были, так как находился в Риме, а Марк убеждал меня не возвращаться в Сирию".

Далее в духе римской риторики следовало нагнетание эмоций, а завершалось послание с того света еще одним призывом к принцепсу: "В память сорокапятилетнего повиновения, в память нашего совместного консулата, ценимый некогда твоим отцом, божественным Августом, и твой друг, который никогда больше ни о чем тебя не попросит, прошу о спасении моего несчастного сына".

Тиберий торжествовал, одновременно изображая скорбь. Впрочем, ему действительно было жаль этого большого человека, но его участь обрисовалась давно. Теперь же имело значение то, что письмо подводило итог шумному делу без ущерба для принцепса и его матери, хотя многие пытались использовать судебный процесс для дискредитации властей и, возможно, их ниспровержения. Никакого компромата в письме не было. Упоминание Августы являлось формулой вежливости, принятой в то время. Тиберий вздохнул с облегчением, так, как не дышал, наверное, со дня вступления на престол, и ему захотелось побежать в дом Пизонов, чтобы расцеловать несчастного покойника.

Однако заседание продолжалось, и вскоре принцепсу стало не до поцелуев. Расправившись с главою рода, сенаторы воодушевились успехом и набросились на остальных членов знатного семейства, дабы учинить ему полный разгром и разграбить лагерь поверженного противника. Принципиальность аристократов эпохи беспринципности особенно громко заявила о себе теперь, когда виновные и правые были легализованы, утверждены в своем статусе законом, то есть виновные оказались бесправными. И если имя Планцины в речах обвинителей возникало лишь в намеках, как мираж, поскольку сенаторы знали, что Августа сильнее законов, а их принципы может разметать и вовсе одним чихом, то сыновьям посмертного подсудимого в курии было не лучше, чем их отцу в подземном царстве Орка. Великое множество наказаний измыслили изощренные умы, и все предложенные меры выглядели весьма изысканными, утонченными под стать высокому римскому духу, лишь одна смотрелась несколько вульгарно: конфискация имущества. Но сенаторы простили друг другу это частное отступление от стиля хорошего вкуса.

А вот принцепс был менее благодушен к обвинителям. Он заступился за опальных молодых людей ввиду их очевидной невиновности, а также, следуя последней просьбе старшего Пизона. Тиберий добился сохранения им высокого общественного положения и наследства, хотя мог бы крупно поживиться за их счет. Высказался он и против проклятия имени Гнея Пизона, сославшись на то, что история многих фамилий сохранила имена преступников похуже, например, Марка Антония. Правда, под напором сената старшему сыну Пизона пришлось все-таки поменять личное имя, и он стал Луцием, как его дядя.

Разобравшись с сыновьями, сенаторы наметили темой следующего заседания определение степени виновности Планцины. Это была самая деликатная тема, и Тиберий предполагал немало подводных рифов на пути расследования.

Его домашний совет оказался коротким. Августа заявила, что к Планцине никого не подпустит и допрашивать ее никому не позволит.

— Но государственный порядок требует хотя бы формального рассмотрения дела, — попытался возразить Тиберий.

— Государственный порядок в монархии заключается в том, что царь всегда прав, пока его не зарезали или не отравили! — жестко отреагировала Августа. Она обычно не церемонилась с сыном, тогда как перед посторонними всегда изображала приветливость и лояльность.

— С нашим царем так и поступили Брут и Кассий. Ты хочешь, чтобы я повторил его путь?

— Сам затеял эту показуху, сам и выкручивайся!

— Но как же без показухи? Да, римляне утратили добрые качества, однако они еще не способны признаться себе в этом. Лицемерие как раз и служит прокладкой между действительностью и их ранимым самолюбием. Причем это не моя выдумка, а ваша с Августом.

— Ты с Августом не равняйся! Он бы не развел такой потехи для толпы! Мы были вынуждены хитрить, а сейчас другое время. Неужели я и к старости не заслужила право быть самой собой!

— Дай мне Планцину. Я лично допрошу ее и подготовлю к встрече с сенаторами.

— С сенаторами! Смешно звучит! Послушали бы тебя Сципионы да Фабии! Если сброд в твоей курии — сенаторы, то ты, наверное, — Фурий Камилл! Нет, не мни себя великой личностью, ты — упырь, паразитирующий на людской порочности да моем могуществе!

Тиберий сверкнул глазами и нервно закусил губу. Ярость не позволяла ему произнести нечто членораздельное, он лишь рыкнул в ответ.

— Усмиряй, как хочешь, это распущенное стадо, — продолжала Августа, обретавшая все большую уверенность по мере того, как ее терял сын. — Сам виноват, что таковы твои подданные. Ты позволил им под видом Пизона осудить самого себя! А теперь они покусились на меня; не Планцина им нужна, а я!

После встречи с матерью Тиберий почувствовал необходимость вдохнуть свежего воздуха. Он вышел в перистиль и расположился на скамье у периферийного фонтанчика. Однако журчание чистых струй то и дело покрывалось рокотом форума, преследующим Тиберия повсюду. Этот шум имел четкую эмоциональную окраску: толпа всегда была недовольна. Заразная злоба форума взорвала душу Тиберия, и он застонал. Ему нестерпимо захотелось окружить агрессивную площадь когортой преторианцев и истребить всех этих крикунов, в которых не осталось ничего, кроме жадного чрева и большой глотки. Воображение нарисовало ему картину избиения, и он упивался зрелищем. Будучи унижен матерью, он жаждал отомстить всему остальному миру.

Наконец Тиберий разобрался в своих чувствах, и это помогло ему справиться с ними. Однако гам, доносящийся из римской низины, все же раздражал его, и он ушел под защиту стен. Там он начал обдумывать предстоящую речь в сенате, но тут его снова побеспокоили. Пришел один из доверенных советников принцепса и сообщил об очередных пропагандистских находках врагов. Оказалось, что по городу пущен слух, будто Пизон погиб насильственной смертью с имитацией само-убийства. Кто-то даже якобы видел поутру преторианцев у его дома. Говорили, будто он собирался выступить с сенсационными разобла-чениями. Некоторые заверяли, что в последние дни видели в руках обреченного сенатора какие-то записки. По словам друзей Гнея Пизона, в них содержались указания принцепса относительно Германика.

— А письмо? — гневно воскликнул оскорбленный Тиберий. — Письмо все это опровергает!

— Вот они и шепчутся, будто его принудили написать это письмо, шантажируя расправой над сыновьями, — невозмутимо пояснил советник, готовый к такому вопросу. — Ты, Цезарь, якобы слишком явно похвалялся им перед сенатом и сам возбудил подозрения.

Выпроводив информатора, Тиберий велел слугам разыскать Сеяна. Через некоторое время выяснилось, что того нет в городе; он прибудет только утром. Тогда принцепс осознал, как необходим ему этот человек. Своей собственной испорченности Тиберию уже недоставало для понимания современников; у Сеяна это получалось лучше.

Тиберий, конечно же, не спал в ту ночь. Почва уходила у него из-под ног. За что бы он ни ухватился в стремлении выбраться из топи глобального проклятья, все оказывалось предательски ложно. Клокочущее болото всеобщей ненависти, хлюпающее волдырями клеветнических измышлений, отравляющих мозг, безнадежно засасывало его глубже и глубже. Вот они, результаты Цезарева насилия и Августова лицемерия! Чтобы править, они убили людей изнутри, превратили их в нравственных слепцов, лишенных способности к ориентации в обществе. Все чувства этих социальных калек трансформировались в злобу и зависть.

Плоды нового озарения, постигшего плебс накануне, вызрели уже к утру. Процессию принцепса, пробирающуюся через форум к курии, толпа освистывала намного увереннее, чем за день — два до этого. Тиберию показалось, будто время отбросило его на четыреста лет назад, в тот день, когда свирепые галлы, пользуясь ослаблением государства из-за разногласий в римской верхушке, ворвались в город и, столпившись на форуме, готовились к штурму Капитолия. Глядя на озлобленных людей, оккупировавших сегодня главную площадь Рима и окруживших его носилки, он въявь пережил горечь поражения вместе с далекими предками. Когда, наконец, завершился его путь к сенатскому дворцу, он ощущал себя попранным булыжником под ногами неистовствующей черни.

Войдя в зал заседаний, Тиберий увидел множество светящихся злорадством глаз на льстивых лицах. "Что ж, все правильно, — подумал он, — сегодня они упьются моим униженьем". Хмуро ответив на фальшивые любезности, принцепс сел на скамью между консулами. Едва магистрат открыл собрание, Тиберий взял слово и, напряженно глядя в пол, прошел на ораторское место.

"Отцы-сенаторы, — тяжело, нудным голосом заговорил он, — сегодня я выступаю перед вами по просьбе Августы. Она хотела, чтобы я довел до вашего сведения ее ходатайство за Планцину. — Он запнулся и несколько раз покусал губу, прежде чем смог продолжить. — Августа переговорила с Планциной, допросила ее, могу вас заверить, не хуже самого дотошного претора, и убедилась в ее невиновности. Августа поручилась за обвиняемую. Думаю, это что-то значит.

И в самом деле, что мы можем вменять в вину этой женщине? Слухи об отравлении Германика так и остались слухами; следствию не удалось обнаружить никаких реальных оснований верить им. Решение силой возвратить провинцию Гней Пизон принял на совете легатов, а жена к таковым относиться не может, даже если это Планцина. Но пусть бы жена и подстрекала мужа к противоправным действиям, ответственность все равно целиком лежит на мужчине. Если бы мы слушались своих жен, то все без исключения давным-давно стали бы преступниками.

Однако Планцина плохо отзывалась о главнокомандующем и его семье. Ее злые остроты способствовали раздуванию ссоры и распространению дурной молвы среди местного населения. В дни траура по Германику она обрядилась в неподобающе пестрые наряды, чуждые римлянам даже в обычные дни. Все это, скажу вам, вызывает тяжелое чувство, трудно симпатизировать этой женщине. Но опять-таки замечу, если бы мы казнили жен за злоязычье в отношении соперников их мужей, то Рим в миг предстал бы нам таким, каким он был в день своего основания — лишенным продолжательниц рода. Какая женщина будет смиренно молчать, когда нападают на ее мужа?"

Тиберий хотел отметить, что Агриппина тоже вела себя крайне агрессивно в той ссоре и провоцировала Планцину, однако дипломатическое чутье сдержало его. Он понимал, что через несколько часов эта речь станет достоянием толпы, причем из нее выбросят все прочее и оставят лишь недобрый отзыв о народной любимице.

"Безудержность женской неприязни, бестактность и грубость, конечно же, отвратительны, — продолжал он. — Тут вспомнишь греков, которые содержали своих женщин фактически в рабстве. Однако состава преступления в злоязычии Планцины нет. Мы можем не любить ее, но осудить не имеем права. К этому следует добавить, что судьба уже изрядно наказала ее за моральный проступок, сделав вдовою".

Поняв позицию принцепса, сенаторы были готовы сдаться, но они затянули рассмотрение дела на два дня. Не имея шансов расправиться с Планциной, они тешили себя удовольствием всласть поиздеваться над принцепсом. Попутно им хотелось что-либо выведать по существу вопроса, так как, несмотря на длительный процесс, никто не разобрался в этом деле.

Здесь звучали тонкие намеки на таинственные записки в руках у Гнея Пизона, упоминались преторианцы возле дома погибшего, анализировалась специфика раны, будто бы противоречащая версии самоубийства, тут же со скрытой издевкой высказывались восторги решительностью принцепса, с которой он зачитал предсмертное письмо Пизона. А кто-то сетовал, что не удалось официально допросить Планцину, дабы избавить Августу и принцепса от подозрений народа, неминуемых, по его мнению, в сложившихся условиях.

Вытянув за два дня морального истязания из Тиберия остатки души, сенаторы напоследок вынесли ему благодарность по случаю достойного воздаяния возмездия за Германика. Благодарности также удостоили Августу, Агриппину, Антонию, Друза и даже Клавдия, хотя он и произносил свои речи другими устами.

Так, издеваясь в течение двух заседаний над Тиберием под спасительным покровом лести, сенаторы напоследок насмеялись над собою.

— О люди, созданные для рабства! — процедил сквозь зубы Тиберий, покидая курию.

Многие услышали его слова и встрепенулись, но он уже не мог скрывать отвращения к ним и осмелившимся посмотреть в его сторону повторил свою тираду взглядом, сопроводив ее кривой презрительной усмешкой.

Несмотря на то, что суд завершился, принцепс все же вызвал к себе Сеяна и спросил, каково его мнение относительно слухов о насильственной смерти Пизона.

— Там, где есть оппозиция, будут и слухи, — чеканно отрапортовал префект преторианцев, а по собственному почину еще и начальник тайной полиции. — Если дело сделано небрежно, то через бреши будут просачиваться факты, если интрига сработана мастером, то вместо фактов на выходе только домыслы.

— А о чем, все-таки, говорят факты? — с некоторой язвительностью поинтересовался Тиберий.

— Факты говорят о том, что дело закрыто без какого-либо ущерба для императора и государства, — с ходу ответил Сеян.

Тиберий подумал, что именно это он и хотел услышать. Он выпытывал правду, но одновременно страшился ее. Сеян точно уловил его настроение, угадал желание и дал ответ, превосходящий значением вопрос.

Но в целом, несмотря на то, что Сеян уберег его совесть от самоистязания, Тиберий сделал два пессимистических вывода из последних событий. Во-первых, он окончательно разочаровался в своем государственном идеале честного делового принцепса. Стало очевидно, что ему не быть вторым Августом, потому что исчерпан кредит доверия римлян к этой роли. Бравурная пропагандистская раскраска более не способна оживлять фальшивыми румянами мертвый фасад республики. Не только народ, но и сенат утратил способность к самоуправлению. Коллективное правление под водительством лидера-принцепса сделалось утопией. И вообще, любые начинания во благо государства превратились в бессмыслицу, поскольку народ не был способен оценить их, а значит, и поддержать.

Этот вывод окончательно обрубал положительные связи Тиберия с внешним миром, а второй — уничтожал его внутренний мир. Он долго сомневался в своей матери, взвешивал упреки народной молвы, косвенные свидетельства обвинителей в деле о смерти Германика и намеки Сеяна. Однако прозрение наступило внезапно, придя как бы сверху, минуя слухи и домыслы окружающих. Тиберий вдруг осознал, что все его соперники по власти, все родственники Августа, умерли одинаковой смертью при сходных обстоятельствах вдали от Рима. Марцелла смерть настигла в курортном городе Байях, Гая Цезаря — в Малоазийской стране Ликии, Луция Цезаря — в Массилии. А теперь и Германик в расцвете сил скончался в Сирии. Невольно напрашивалась мысль о единой технологии в производстве всех этих смертей. С Марцеллом Тиберий соперничал еще в детстве и не очень сочувствовал ему, но Гай и Луций были его пасынками, и их преждевременная кончина потрясла его. Гай держался с ним по-взрослому, почти как друг, а Луция Тиберий любил чуть ли не как сына. Он даже написал лирическое стихотворение "Жалоба на смерть Луция". И вот теперь ему приходилось сознавать себя как причину гибели всех этих людей. Чего после этого стоили его потуги изображать честного делового принцепса? Каково было испытать такое прозрение в шестьдесят лет!

А по ночам он слышал крики с форума: "Отдай Германика!". Того же требовали подметные письма и надписи на стенах домов. У народа было свое представление о принцепсе и справедливости, которое никак не зависело от фактов.

Ц А Р Ь И С Т Р А Х

1

— Я держу волка за уши, — возвестил Тиберий, сопроводив фразу светской улыбкой, но в его глазах тускло засветилась тоска.

— А уши у волка, как известно, маленькие! — откликнулся его сотрапезник с соседнего ложа.

— Вы все утрируете! — возразил Луций Пизон, префект Рима. — Власть — это не только волк с оскаленной пастью, но еще жирная свинья, запеченная в яблоках, и соблазнительная козочка, такая, как, например, вот эта служаночка! — он за талию притянул к себе рабыню, принесшую блюдо с морскими моллюсками под едким соусом, и, вздернув ее ажурный подол, продемонстрировал собеседникам зовущие достопримечательности девичьей стати.

— Жест с наглядным пособием — новое слово в ораторском искусстве! — отметил Мессалин, возлежащий на центральном ложе, но на почтительном расстоянии от принцепса.

— Да, смазливая девчушка своими округлостями придала убедительности твоему высказыванию, Пизон, — согласился Корнелий Косс.

— Символично, — усмехнувшись, сказал Тиберий, — что после всего сделанного на государственном поприще сфера моих интересов сжалась до вашего "наглядного пособия" и опустилась ниже женского пупка.

Окружающие подобострастно захихикали.

— По этому поводу тост! — воскликнул, приподнявшись на локте с кубком в другой руке, Луций Пизон. — В женских низинах поэты обретают высокий творческий дух. Так пусть же и государственные мужи почерпнут в этом вечном источнике обновления вдохновение для создания нового законодательства!

— Замечательно! — крикнули все в один голос, за исключением принцепса, и опрокинули кубки, вкусив освежающий дар Фалернской долины.

— Даже новые законы не омолодят застаревшее государство, — с кислой претензией на шутку произнес Тиберий.

— Ты, Цезарь, забыл, за что мы пили? Будем искать спасения там же: устарели эти люди, родим других для твоих новых законов!

— Запросто! — подтвердили сразу несколько великовозрастных молодцов, готовых хоть сейчас заняться воспроизводством населения.

Тиберий подумал, что люди рождаются дважды: первый раз — женщиной, а второй — обществом, которое всех подводит под свой стандарт. Но оптимистичная наивность друзей все равно подняла ему настроение, и он повеселел.

Еще совсем недавно Тиберий жестко критиковал Цестия Галла в сенате за слишком развеселые пиры. По всему городу ходили легенды о его изысках в области обжорства и разврата, об эффектном симбиозе двух составляющих обывательского счастья. Принцепс счел своим долгом воззвать к уснувшей совести сенатора. Особенно его возмутило то, что на пирах у этого господина прислуживали длинноногие рабыни исключительно в наряде природной красоты. Он долго громил римским красноречием оголтелую чувственность Цестия, а теперь вдруг сам напросился к нему на пир и попросил, чтобы тот ни в чем не отклонялся от традиций своего застолья.

Первая фаза обеда близилась к завершению. На столе еще оставалось немало устриц, мидий, морских ежей, а горки грибов и овощного салата были лишь разворошены. Однако все это потеряло первоначальную эстетичную форму, приданную блюдам художественными стараниями повара, и напоминало многочисленное, но потрепанное войско после стремительной атаки летучих парфян. Естественно, такое хаотическое состояние стола оскорбляло изысканный вкус аристократической публики, да и острые приправы, которыми были сдобрены Нептуновы дары, горячили аппетит и звали гостей навстречу новым гастрономическим приключениям, поэтому хозяин велел перейти ко второму этапу обеденного распорядка.

Красивые служанки в коротких туниках проворно подхватили стол и унесли его прямо с остатками трапезы, а на его место поставили другой, пока еще пустой. Они же выдали гостям новые полотенца и накидки на плечи. При этом девушки улыбались и все действия выполняли играючи, словно танцуя вокруг развалившихся на ложах пожилых грузных мужчин.

Эти перемены пока не затронули второй группы участников обеденного шоу. В богато отделанном мраморном зале, украшенном многочисленными скульптурами, изображавшими мускулистых героев греческих мифов, фресками и картинами эротического содержания также на эллинские сюжеты, располагалось два триклиния, обращенных друг к другу открытой стороной.

Римский триклиний представлял собою три трехместных ложа, составленных в виде буквы "п", между которыми размещался небольшой столик. Ложа были слегка наклонными и возвышались в направлении стола, их покрывали многочисленные ковры и накидки, места отделялись подушками. В то время в моду вошли большие полукруглые ложа, объединявшие собою классическую тройную группу, но Цестий предпочитал древний вариант триклиния, однако в современном роскошном оформлении, так как, по его мнению, это позволяло избежать тесноты и более четко соблюдать иерархию гостей при распределении мест. Но столики в дань моде были овальными. Таким образом, и здесь проявил себя господствующий стиль той эпохи — эклектика, владевшая умами и управлявшая вкусами тогдашних римлян. Противоречия политического строя, смешавшего несов-местимые республиканские и монархические формы правления, спроецировались в людское сознание и выразились в эклектической культуре, особенно в жизни знати и богачей.

В первом триклинии возлежали хозяин, принцепс, Пизон и другие выдающиеся гости. Во втором, расположенном напротив, рассыпалась по ложам более бледная публика, и не только потому, что пила худшее вино, чем то, которое румянило щеки нобилей, а из-за своей недостаточной знатности. Здесь были клиенты, предприниматели и богатейшие откупщики, своей звонкой деятельностью поддер-живающие материальное благополучие дома Цестия Галла, в то время как он обеспечивал государственное прикрытие их смелым авантюрам. Эти весьма решительные в других условиях люди здесь вели себя тихо, робко прикасались к вину, стараясь создать миф о своей скромности, зато много ели. Плотно набитые рты также способствовали их немногословности и помогали им изображать почтительных слушателей, внимающих мудрым речам, доносящимся из господского триклиния.

Вокруг этих лож стояли художественно выполненные столики и этажерки, используемые рабынями в качестве промежуточных пунктов при сервировке основных обеденных столов. Поодаль, в полумраке, разместился оркестр, наполняющий атмосферу пиршества романтикой чарующих мелодий. Распорядителем, против всяких правил, выступала женщина, что являлось экстравагантной находкой Цестия, изюминкой, придававшей действу особый колорит.

Многие критиковали старого развратника за пристрастие к хорошеньким женщинам. Восхищаться красотой тогда считалось дурным вкусом, представлялось чем-то тривиальным, простона-родным. Цестия упрекали в том, что он отводит рабыням слишком большую роль в организации своих увеселительных мероприятий. Впрочем, он увлекался и почтенными матронами, а также их дочками, которые нередко служили пикантным десертом на его пирах. Тиберию же нравилось наблюдать за пригожей расторопной девицей лет двадцати восьми, артистически дирижирующей ансамблем порхающих служанок. Это казалось ему гораздо приятнее, чем постоянно зреть перед собою хитрую физиономию угодливого раба, непрестанно кривляющегося в стараниях предупредить любое желание хозяина и знатных гостей.

Вначале красотка выглядела весьма скромно в длинном одеянии, ручьями складок живописно струящемся до пола и как бы являвшемся продолжением ее роскошных распущенных волос. Потом она стала поддергивать повыше подол своей мантии, мешающей ей вертеться во все стороны при выдаче указаний служанкам. А в какой-то момент с ее левого плеча упала туника, и на волю жизнерадостно выпрыгнула безупречно округлая грудь. Девица тут же отправила ее обратно за кулисы, спрятав за занавесью возвращенной на место туники. Потом этот трюк повторялся неоднократно, причем гости заметили, что прелестная грудь ловкой шалуньи смело покидала свое укрытие всякий раз, когда хозяин произносил тост и опрокидывал кубок. А при второй смене блюд распорядительница и сама сменила облик, сбросив длинное одеяние и оставшись в диковинном наряде, сотканном из множества лоскутов белой и кое-где пурпурной ткани. При движениях лоскуты то там, то здесь вспархивали группами, как воробьиная стайка, и обнажали тело. Так эта искусительница не только руководила обслугой пира, но и управляла взглядами главных участников действа, возбуждая в них голодный блеск.

Тем временем на борьбу с аппетитом пирующих были брошены основные ресурсы кухни. Прелестные рабыни водрузили на стол трехэтажный поднос, выполненный столь художественно, что это ювелирное произведение искусства на равных конкурировало с творчеством самой природы, создавшей девушек, внесших его. На первом этаже красовался поджаренный кабан. Царь дубовой умбрийской рощи, массивно возвышался над свитой лесной челяди: зайцами, утками, куропатками, двумя дроздами и одним жирным тетеревом. Все это лоснилось в потоках ароматных приправ, своих для каждой зверушки. На втором этаже обосновалась мурена, плавающая в широкой ладье, заполненной соусом. Рядом с некогда грозной хищницей бесстрастно булькали вареные раки. Каким-то образом в посудине было организовано круговое течение, и раки хороводом кружились вокруг статичной, лишь слегка покачивающейся рыбины. А на самом верху вздымались египетские пирамиды, сложенные из румяных пирожков. У их основания расстилалась отнюдь не пустыня, а красно-желто-зеленая роща из всевозможных овощей и съедобных трав.

По мере того, как взгляды восхищенных гостей совершали путешествие по благодатным этажам удивительного подноса, хозяин с пафосом комментировал предстающее им зрелище.

— Кабана мои охотники выследили в Умбрии и завалили его, только убедившись, что он действительно откормился желудями, — говорил Цестий таким тоном, словно вещал о победе над Карфагеном. — А вот лаврентийские кабаны, питающиеся болотной растительностью, грубы на вкус, да и, сказать по правде, вообще вкуса не имеют. Так, Лилия? — обратился он к распорядительнице.

— Должна согласиться с тобою, господин, однако отмечу, что иногда и болота порождают нечто замечательное, например, лилии, — бойко отреагировала красотка и, совершив пируэт, в плавном кружении позволила гостям запустить оценивающий взгляд под свои волшебные лепестки.

У всех мужчин кровь горячей энергетической волной хлынула от желудка вниз, и они согласились, что эта Лилия гораздо соблазнительнее лесного кабана.

— Однако, — вновь открыла накрашенные уста прелестная эрудитка, — самый нежный вкус у луканского кабана, заваленного при южном ветре. Обязательно, при южном! — подчеркнула она и смешливо улыбнулась.

Гости так и не поняли, говорит ли она всерьез или пародирует модные гурманские изыски.

— Мурена поймана с икрой, — тем временем продолжил экскурсию по многоэтажным яствам Цестий. — Выметав икру, она во многом утратит и вкусовые качества. А вот пирожки у меня печет специальный умелец. Он всю жизнь изучает эту область кулинарии и, признаюсь вам, стал настоящим кудесником. Им изобретено множество новых, диковинных сортов пирожков.

Комментариям подверглись и зайцы, и птицы, и салаты; отдельная глава была посвящена соусам. Когда лекция подошла к завершению, к столу подступил коренастый раб с голым мускулистым торсом, лоснящимся от оливкового масла, как у атлетов. Девушки прислуги лебединой стайкой последовали за ним, боязливо, но заинтересованно поглядывая на игру крепких мышц. Одна из них поднесла ему кривую секиру, какими орудовали в степях свирепые кочевники. Он взял оружие, не глядя на девушку, и с ненавистью воззрился на кабана. В следующее мгновение секира уже кромсала жареную тушу несчастного животного, подвергшегося жестокой посмертной казни. Тут же по броскому жесту распорядительницы Лилии оркестр громко заиграл воинственный марш. Девушки заплясали перед ложами. Танцуя, они подхватывали отлетающие под ударами секиры куски мяса, укладывали их в серебряные посудины и разносили гостям.

При всей размашистости, резкости и видимой грубости движений, рубильщик действовал очень расчетливо и точно. Осколки костей и жирные брызги мяса летели только в свободное пространство. Ни одна капля не запачкала гостей. А за спиной этого умельца, приплясывая, вертелась распорядительница с таким энтузиазмом, что казалось, будто именно она заряжает всех этих людей энергией, будто она питает звуками оркестр и вдохновляет могучего мясника на расправу с кабаньей тушей. Ее игривые лоскутки уже не вспархивали, как раньше, отмечая отдельные движенья, теперь они непрестанно кружились, образуя вокруг оголенного тела несколько колец. Казалось, что нагая красотка парит в облаках воздушной ткани. При этом она не упускала из виду ни одной мелочи и споро дирижировала своею когортой, поддерживая порядок в зале.

Но вдруг рубильщик сделал неловкое движение, и шматок рваного мяса, стартовав из-под лезвия его инструмента, неопрятной гроздью повис на груди самой симпатичной из рабынь. Рубильщик без смущения схватил взвизгнувшую девушку за грудь и, делая вид, будто счищает свои огрехи, сорвал с нее верх туники. Под его рукой одеяние рабыни подозрительно легко разделилось на две части. Девушка, разрумянившись от приятного стыда, схватила себя за прыгающие мячики и слегка согнулась, пряча оголившиеся тайники своих красот от жадных посягательств публики. Но при этом она слишком заманчиво округлила другие достоинства девичьей фигуры. Последовал очередной взмах безжалостной секиры, и кабан выстрелил косным мозгом, который кляксой прилип к тунике девушки в месте пересечения всех мужских взглядов. Раб с деловитой невозмутимостью огромной ладонью обхватил выпуклое место попавшей под обстрел девицы и сорвал с нее последнюю одежду.

Женский визг потонул в торжествующем реве гостей. Могучий раб подхватил девушку на руки и закружил в эротическом танце, развеявшем последние иллюзии, будто ей удастся что-либо утаить от нескромных взглядов развеселившейся публики. Остальные служанки, как бы страшась участи стать добычей коварного мясника, сами сбросили туники и пустились в пляс вслед за солирующей парой. Правда, на них все же остались набедренные повязки, иногда скрывавшие женские прелести и создававшие вокруг них атмосферу заманчивой тайны. Но при этом девушки не забывали своих основных обязанностей: одарив гостей мясом, они украсили стол сосудами с вином нескольких сортов и, наполняя кубки, обносили ложа в соответствии с указаниями распорядительницы. Раб — гроза жареной дичи и радость танцовщиц — незаметно отступил на задний план, а потом и вовсе удалился.

Увлеченные этим представлением знатные гости не заметили, как произошла перемена блюд и на столе второсортной публики. Теперь там тоже перешли к главной части трапезы. Однако кушанья второго стола уступали тем, которыми потчевали нобилей, и вкусом, и оформлением, и особенно ценою.

Когда-то глава фамилии обедал вместе с рабами. В этом проявлялась особая сплоченность римской общины и приоритет сущностных оценок над формальными. Позднее знать удостаивала такой чести клиентов из простонародья. Потом от клиентов стали отделываться подачками: им вручали корзинки с персональным обедом, и отправляли их восвояси. Лишь некоторые допускались к пиршественным ложам патрона. И в конечном итоге гостей начали в открытую делить по рангу. Так обеденная процедура, изначально призванная подчеркивать и закреплять на практике идею гражданского равенства римлян при любых экономических и должностных различиях между ними, теперь превратилась в свой антипод и цинично демонстрировала расслоение общества. Статус восторжествовал над личностью. Здесь так же, как и в других областях римской жизни, исконная форма выражала противоположное содержание, коллективистское мероприятие тешило тщеславие эгоистов.

Корнелий Косс, не оборачиваясь, поманил к себе одного из своих рабов, и тот с проворством тени предстал перед господином с новой туникой. Корнелий брезгливо сбросил одеяние, в котором провел целый час, и, кряхтя от удовольствия, завернулся в свежую ткань. Его примеру последовали другие пирующие за редким исключением. Тиберий остался в прежней тунике.

Римляне за обедом располагались кучно, много ели, жарко спорили, а потому обильно потели. У аристократии давно стало правилом переодеваться в ходе долгой трапезы. Со временем и в этом обряде форма возобладала над содержанием, и теперь меняли одеяния для шика, чтобы лишний раз показать свое богатство. Тиберий же не считал нужным избавляться от еще чистой одежды ради прихоти моды.

Хозяин застолья поднял кубок, и по мановению вездесущей распорядительницы оркестр стих, а служанки замерли в тех позах, в которых их застал торжественный момент. Лепестки на главной красавице пира разом опали и почтительно прикрыли ее наготу. Зовущий глас женского тела смолк, как трели райской птички, накрытой в клетке темной занавесью. Тогда Цестий произнес напыщенный тост за здоровье принцепса. Тут же грянула музыка. Снова взметнулись лепестки, раздев красотку, мозаичный потолок разверзся, и небеса излились на пирующих ароматным дождем розовых лепестков. Затем сверху, не иначе как от самого Юпитера, спустился на невидимой нити лавровый венок. Служанки подхватили его и передали распорядительнице, а та, изящно изогнувшись, водрузила пахучее украшение на голову принцепса. Тиберий невольно обнял на миг прильнувшую к нему красавицу и успел убедиться, что на ощупь она еще приятнее, чем на вид.

— Здоровья принцепсу! — раскатом грома прозвучал неестественный механический голос с потолка, после чего его створки снова закрылись.

— Здоровья принцепсу! — подхватили гости и дружно запрокинули головы, подставляя уста под вознесенные в бравурном тосте кубки.

Еще во времена Августа этот тост стал традиционным. Но Тиберий почувствовал себя неуютно, как и всякий раз, когда хвала возносилась его титулу, но никак не ему самому. Выпив вино, он с некоторой досадой обвел взором сотрапезников. Тут вдруг некоторые их них побледнели, забеспокоились и стали тревожно заглядывать в свои кубки в поисках недопитых капель, которые могли бы выглядеть знаком непочтения к правителю. Тиберий поморщился и отвел взгляд.

— Друзья мои, — сказал Тиберий, музыка при этом, естественно, смолкла, — пожелание здоровья первому лицу сената подразумевает поддержание его способности решать государственные вопросы. Поэтому прозвучавший тост фактически адресован всем нам, всем гражданам, поскольку выражает пожелание процветания государству. Теперь же я предлагаю испить сей божественный нектар Фалерна во славу того, от кого мы сейчас действительно зависим более всего. Я пью за здоровье и благополучие нашего гостеприимнейшего хозяина, Цестия Галла!

Забулькало вино, поднялся жизнерадостный галдеж. Вернулась музыка, но, как бы выдерживая дистанцию, осталась фоном вда- леке, уступив главную роль дружеской беседе. Заплясали танцовщицы-служанки, порхая вокруг гостей.

Тиберий выказал намерение отдать свой венок Цестию, но рабы внесли множество таких же символов славы, и вскоре все сотрапезники главного стола украсились лавром. Впрочем, венок принцепса все же несколько превосходил прочие размером.

Вначале шел разговор на кулинарные темы, да и о чем еще можно было думать, вкушая сочное мясо огромного кабана!

— Твой повар просто волшебник! — восклицал Азеллий Сабин, обращаясь к хозяину. — Грубому животному он придал нежнейший вкус, сравнимый с ласками любимой!

— Он поэт! — отозвался его сосед. — Каждый кусочек этого волшебного мяса, как строфа Пиндара, ублажает тонкую натуру современного эстета.

Цестий слушал эти похвалы с нескрываемым удовольствием. Повар был его рабом, его собственностью, и хозяин мог гордиться им с таким же правом, с каким другие гордятся дворцами, виллами или купленными должностями.

Однако, восхвалив Цестия за таланты его слуги, гости принялись расписывать и собственные достижения в гурманском деле, норовя доказать, что и они не последние люди в мире животных удовольствий.

— Самые лучшие грибы — луговые! — заявлял один.

— А капуста слаще — которая с сухих полей! — откликался другой. — Овощи с поливных лугов водянистые и не стоят нёба настоящего аристократа!

— Обратите внимание, что продолговатые яйца тоньше на вкус, чем круглые.

При этих словах очаровательная распорядительница прыснула от смеха. Но тут же скрыла свои эмоции.

— Круглые содержат мужской зародыш. Потому они и жесткие, — продолжал знаток, не замечая реакции девушки.

— А чтобы курица, снесшая продолговатые яйца, тоже порадовала вкус изысканного человека, ее нужно живьем утопить в воде, подмешивая к ней фалернское!

— Все это прописные истины! А вы знаете, почтенные нобили, что устриц надобно добывать в полнолуние?

— Ну да, они наполняются вслед за Луною!

— Хороши лукринские раковины, не в пример байиским. А в Таренте первым делом надлежит отведать содержимое гребенчатых раковин.

— А вот у зайца нужно выбирать передние лопатки. Проверьте немедленно!

— Все это так, друзья! Однако я не могу назвать цивилизованным человека, который, покупая дорогую рыбу или птицу, несведущ в приправах. Изготовление соусов — само по себе наука, а вот их применение сообразно блюдам и вовсе искусство!

— Замечу, что это еще не все. Сможешь ли ты считать светским человека, если он твою рыбу, привыкшую к морскому простору, зальет прекрасным соусом, составляющим гармоничную вкусовую гамму с нею, но поместит в тесную посудину?

— О чем речь? Конечно, сервировка — первое условие культуры!

— И чтобы слуги были опрятны!

— А еще лучше — служаночки. Как у нашего хозяина!

— Ах, друзья, вы многому меня научили! — вмешался в разговор повеселевший от вина и разбитной распорядительницы Тиберий. — Я-то прежде, призывая народ к бережливости, утверждал, что половина кабана на вкус ничуть не хуже, чем целая туша. Как наивен я был! Да что там, туша! Без ваших речей и целый кабан не произвел бы столь могучего впечатления!

— Однако сколь скудна была жизнь наших хваленых предков! А ведь и среди них кого-то почитали Сократами да Аристотелями! Не понимаю, как можно называть мудрецом того, кто не ведает прекраснейшей из наук — гастрономической! — удивился Косс.

— В скудости своих идеалов они и вынуждены были побеждать Карфаген, Сирию и Македонию, развивать стоицизм и право, распространять цивилизацию на дикий мир галлов, иберов и нумидов. У нас же есть дела поинтересней! — разъяснил Пизон.

Кое-кому в его словах послышалось скрытое издевательство. Несколько беспокойных взглядов разом обратилось на принцепса. Но тот с невозмутимым видом дегустировал переднюю лопатку зайца, при жизни никак не мечтавшего о посмертной чести стать предметом монарших изысканий в области современной философии — философии потребительства. Беззаботность грозного принцепса успокоила и остальных. За столом возобновилась ученая беседа. Предметом дискуссии на этот раз стало влияние приливов на вкус морских ежей. Апогеем кулинарной темы явилось выступление Азеллия Сабина, который прочитал собственное сочинение, выполненное по образцу философских диалогов Платона и его последователей. Однако участниками наукообразного диспута в этом произведении совре-менного искусства были белый гриб, мухолов, устрица и дрозд. По завершении чтения в зале грянул хохот, поскольку все сотрапезники заметили, что сия философия пришлась по вкусу принцепсу. Тиберию столь понравилось оригинальное произведение, в первую очередь, своей безобидностью, что он пообещал выдать автору вознаграждение в двести тысяч сестерциев.

Под аккомпанемент этих мудрых речей красавец-кабан обрел пристанище в желудках ораторов, чтобы в дальнейшем стать их словами, а центром всеобщего внимания сделалась мурена. Потом и морская хищница отправилась вслед за лесным зверем. Настал черед пирожков, и они с самой вершины пирамиды начали прыгать вниз к гостям, спеша прильнуть к их устам и раствориться в телах. Опустевшую трехэтажную конструкцию унесли за кулисы, а гостям предстало зрелище новых кушаний, так же мясных и рыбных. Это было действительно зрелище: посреди поляны съедобной зелени гордо стоял жареный фазан в цветистом оперении, а вокруг него в живописных позах замерли птички помельче. По контуру лужайку омывала река, и в ней водили хоровод разноцветные рыбешки в чешуе с плавниками, но тоже жареные. Все это представляло собою результат кропотливого труда искусника-повара и его кухонной команды. Одновременно позади лож появились деревья в кадках. Гости словно попали в сказочный лес. Усиливая это впечатление, к столу выпорхнули служанки в пестрых одеяниях нимф. При обилии ткани на их гибких телах женские красоты, особо желанные мужскому глазу, были открыты и при движениях прыгали, скакали, играли переливами мышц, зияли и прятались попеременно, как бы подмигивая и кокетничая с публикой.

Когда смолк восторг гостей по поводу произошедших перемен, хозяин вдруг заметил под хвостом роскошного фазана что-то похожее на стручок. Он шумно возмутился и потребовал повара на ковер. Через мгновение тот предстал перед ним с понурым видом, готовый принять наказание за свой промах.

— Ты что же, любезный, забыл выпотрошить петуха? — грозно вопросил господин.

— Я не мог ошибиться… но я ошибся, — пролепетал несчастный.

— Я сошлю тебя на испанские рудники!

Гости принялись успокаивать хозяина в его праведном гневе.

— Повар, конечно, никудышный, но оставь этого остолопа в покое, Галл, чтобы не портить вечер, — говорили они.

— Ладно уж, прощу тебя, но с одним условием: ты сейчас же, при нас, исправишь свою оплошность и выпотрошишь птицу! — объявил Цестий приговор рабу.

— Как же это сделать, господин?

— Тебе решать, но запачкаешь стол — казню!

— Ну, ничего другого не остается, — обреченно произнес повар и потянул за неэстетично торчащий стручок.

Небольшой хвостик вдруг превратился в гирлянду, и из фазана вывалилось два десятка соловьев. Некоторые из них взлетели, и в зале раздались чарующие трели. Это выглядело странным, потому что соловьи, оказавшиеся живыми среди жареных сородичей, испуганно порхнули в темные углы, и им будто бы было не до песен. Как потом выяснилось, птичье пение имитировали музыканты оркестра.

Когда столь счастливо разрешилась судьба повара, гости дружно зааплодировали его искусству, обращая свои похвалы, естественно, Цестию Галлу. Правда, Тит Цезоний шепнул на ухо соседу, что это старый трюк, и тот понимающе кивнул в ответ. Но, поскольку принцепс благосклонно встретил разыгранную театральную сценку, они тоже изобразили удивление и восторг. По знаку довольного господина повар незаметно удалился, и начался новый этап трапезы.

— Советую вам, дорогие гости, обратить внимание на сладость соловьиных языков! — воззвал умудренный опытом хозяин.

Самая симпатичная служанка птичкой порхнула к столу, схватила птичку, которая уже не могла порхать, и поднесла господину. Он отделил упомянутый орган и отправил его в рот, где тот сразу сгинул.

— Блеск! — причмокнув, воскликнул эстет.

— У тебя, Цестий, даже голос обрел особую музыкальность от такого кушанья! — заметил Пизон.

— Естественно, — подтвердил Тиберий, — я читал у греков, будто есть варварские племена, воины которых съедают сердца самых храбрых из поверженных врагов, чтобы позаимствовать их смелость.

— Что же тогда взять с нас, если мы пожираем свиней, да баранов? — изумился Пизон.

— Так, облагородимся, друзья, этими пташками сказочного сада, — призвал хозяин.

— Ты про служаночек? — игриво уточнил Тит Цезоний.

— Думаешь, Тит, такие пташки помогут тебе запеть соловьем? — удивился Помпоний Флакк. — Скорее они заставят тебя зарычать зверем!

Когда затих недружный хохот, Цезоний мечтательным тоном произнес:

— Ах, друзья, знали бы вы, какие нежные птички с ангельскими голосами ждут меня дома! Я скучаю по ним эротической тоской… Видели бы вы их, щупали бы их, имели бы, тогда бы вы поняли меня!

— Пощупать — это хорошо! — подхватил Цестий.

— По его знаку к нему легкой поступью подбежала белокурая красотка с кудрявыми локонами и изящно присела у господского ложа. Хозяин отбросил надкусанный окорочок фазана и, возложив руку на голову девушки, вытер жирные пальцы о ее волосы, затем взял длинную прядь и почистил ею вспотевшее бедро у самого паха.

— Как видите, дорогие гости, хорошенькие девушки нужны не только для грубых удовольствий! — наставительно произнес он. — А моя девочка, как вы могли заметить, первый сорт. Ее волосы выросли на этой самой прелестной головке, а не на какой-нибудь дикарке в далекой Германии, откуда снабжают заемной красотой наших светских матрон.

В доказательство он сильно дернул искрящуюся в сиянии светильников прядь. Служанка сначала закусила губу, но, стерпев боль, мучительно улыбнулась, преданно глядя в глаза хозяина.

— Слишком ярко они блестят, не крашеные ли? — засомневался Цезоний.

— Ах так! Ты не веришь в натуральность моих продуктов! Проверь же сам, посмотри корни, поскобли ножом! — воскликнул Цестий и толкнул рабыню к Цезонию.

Тот грозно вооружился острым лезвием и велел служанке положить голову на его ложе, как на плаху. Однако, когда она послушно наклонилась, Цезоний задрал ей подол и сзади погрузил проницательный взгляд в ее незащищенный тайник.

— Этот номер не пройдет! — хохотнув, заявил Цестий Галл. — Все мои рабыни чисто выбриты, а эта — вовсе выщипана!

— Ты примитивно мыслишь, Галл! — осадил его Цезоний. — Не знаешь современных методов!

С этими словами он запустил два пальца в мишень, только что простреленную его глазами. Рабыня взвизгнула и высоко подпрыгнула, оправляя подол, но тут же виновато потупилась, сожалея о своей несдержанности. А исследователь поднес поблескивающие влагой пальцы к своему лицу и, слегка запрокинув голову, с видом опытного дегустатора повел носом.

— Запах и консистенция этой пробы свидетельствуют о том, что перед нами истинная блондинка! — глубокомысленно изрек просвещенный ценитель прекрасного.

— Не понимаю, в чем суть такой пробы, — хмуро сказал Цестий, недовольный, что хватают его рабыню.

— Да в том, что я получил удовольствие! И вас заодно повеселил!

— Позвольте-ка, я проверю ее старым надежным способом, — вмешался Пизон.

— Ну, не здесь же! — возмутился Цестий. — Для этого у меня есть специально оборудованное поле боя с мягкими перинами и рогатыми длинночленистыми сатирами по углам лож.

— Сатиры не понадобятся, тут будет всего лишь один сарказм, — успокоил его Пизон.

— Скажи, презренная, — обратился он к рабыне, — ты часто любила при луне?

— О да, луна пробуждает в моей душе прилив чувств.

— Дуреха, она у тебя называется не душой. Но речь не о том. Ответь, из чего, по-твоему, сделана луна?

— Из сыра, господин?

— Блондинка! — хором воскликнули все мужчины, будучи в полном восторге.

Служанка, опустив голову, убежала из зала, радуясь, что так легко отделалась от этой великосветской компании.

— Ты многому нас научил, любезнейший Галл, — признался Корнелий Косс, — однако в свою очередь поведаю тебе, что Цетег, например, использует рабынь для гигиенических процедур в туалете.

— Как изысканно! — восхищенно воскликнул его сосед по ложу.

— Я слышал об этом, — заметил Пизон. — Говорят еще, что рабыня стимулирует ему процесс мочеиспускания.

— Чрезвычайно интересно! Она использует для этого руки? — заинтересованно уточнил молодой повеса с нижнего ложа.

— Смею предположить, что у нее аппетитные пухленькие губки! — воскликнул Цезоний и даже причмокнул, предвкушая сладость нарисованного им самим образа.

— Нет, она дает ему специальный отвар из трав, — хмуро объяснил Пизон, — и вообще, она старуха.

— Какое разочарование! Груб ты, Пизон. Твоя личность заканчивается на брюхе: ты лишь пьяница и чревоугодник.

— А ты, Приск, конченый развратник.

— Многократно конченый развратник! — со смехом поправил его один из сотрапезников.

— Да хоть бы и так, все равно он плохо кончит, если не свернет с этой дорожки.

— Дорогие гости, мы рано перешли к конечной теме! — призвал публику к порядку хозяин. — Нам еще предстоит десерт.

При этих словах танцующие служанки в очередной раз подхватили заваленный объедками стол и, кружась в такт музыке, унесли на кухню. С ними удалилась даже распорядительница.

"Настало время десерта, той части трапезы, когда вино льется рекой и серьезные темы в компании уступают место легким развлечениям и шуткам, — подумал Тиберий. — А что толкового мы сказали до сих пор? Наши предки за обедом философствовали, рассуждали о политике, решали многие проблемы, а уж потом развлекались. Как измельчали сегодня люди!"

Эта мысль заставила Тиберий брезгливо поморщился. Ему было невдомек, что он собственной персоной перекрыл соотечественникам путь к государственным делам. Монархический статус принцепса фактически лишил всех римлян доступа в политическую сферу, иначе как через придворные интриги, и не оставил им иного поприща для приложенья сил и талантов, кроме участи прожигателей жизни.

Заметив кислую физиономию принцепса, Цестий истолковал ее по своему и решил придти ему на помощь.

— Цезарь, — сказал он, — государственные дела мешают тебе должным образом заботиться о самом себе. Я вижу, ты по старинке пользуешься стираным бельем. Это не соответствует твоему аристократическому вкусу и исподволь вызывает дискомфорт. Я лично уже давно одеваюсь только в новые туники и тоги, обуваюсь только в новые башмаки. Ни одной одежды я не надеваю дважды. Это позволяет мне смотреть свысока на многих нобилей, не успевающих усваивать передовые идеи нашего века. Возьми, пожалуйста, и ты свежую накидку из моей стопки.

Тиберий не ответил, а лицо его сделалось еще угрюмее.

— А я не мочусь дважды в один и тот же горшок! — заявил Пизон. — Всякий раз использую новый, да лучше золотой, редко когда серебряный. Если я путешествую, за мной везут целую повозку этих горшков.

Многие усомнились в заявленной чистоплотности Пизона и решили, что он в силу своего крутого нрава просто издевается над вкусами эстетствующих нобилей. Зато Тиберий улыбнулся и приветливо посмотрел на друга. Но кто-то воспринял услышанное всерьез.

— Мне Требоний клялся, что он не ложится дважды в постель с одной и той же женщиной, а на каждую ночь берет себе новую! — восхищенно сообщил представитель золотой молодежи с нижнего ложа. — Видимо, это веление времени: отрицать старое через постоянное стремление к новому!

— А я клянусь тебе, что новая ему не досталась ни разу! — обрубил его оптимизм Пизон.

В этот момент в зал белой стайкой впорхнули служанки в длинных хитонах и водрузили перед ложами стол с десертом. Тут были яйца с разными приправами, пирожные, мучной крем, мед, фрукты и много вина. До этого вином лишь запивали пряные блюда, но сейчас настала пора пить его для удовольствия и веселья.

Служанки дружно сделали реверанс гостям, озорно блеснули улыбками и сбросили хитоны. Их наряд теперь состоял из браслетов, колец и ожерелий. Только у лихой распорядительницы вокруг тела змейками развевались разноцветные ленты, ниспадающие с кружевного воротничка, кокетливо облегающего шею. Эти ленты уже ничего не закрывали и лишь подчеркивали движенья, как бы танцуя вокруг ее стана.

Тиберий тяжелым взглядом уперся в голое тело этой примы и почувствовал, как в нем просыпается голодный зверь, алчущий этого тела.

Красотки, изящно лавируя между жадными мужскими взорами, выбрали несколько пирожков и возложили их на алтарь перед очагом, помогая хозяину принести жертву ларам и пенатам, потом поднесли вина. Лишь по лукавому блеску в их глазах можно было догадаться, что они отнюдь не забыли о своей наготе. После угощения духов — покровителей дома началась последняя часть обеденной трапезы.

В помощь оркестру в зал белыми лебедями вплыли семь флейтисток в длинных лоскутных одеяниях. Их души запели нежными голосами флейт. В согласии с нравами этого дома каждая трель сдувала с девушек какой-нибудь лоскут, и получалось, что, мелодия, развиваясь во времени, своими виражами раздевала их. Зрительные впечатления обогащали восприятие музыки, а музыка одухотворяла проступающую сквозь тающий наряд наготу женских тел и придавала ей возвышающую силу искусства. Под действием хмеля и разожженного острыми соусами аппетита эти эстетические эмоции у зрителей превращались в безудержное эротическое чувство.

Флейтистки приблизились к ложам и закружили хоровод, пленяя мужчин наготою и музыкальной пластикой движений. Служанки, обнаружив конкуренцию со стороны бесстыжих музыкантш, активизировались и, ухаживая за гостями, состязались в кокетстве с флейтистками. Это привело к сокращению физической и психологической дистанции между мужчинами и женщинами. В результате, то одна, то другая девушка оказывалась в руках разгоряченных гостей, где ее красоты подвергались пробе на упругость, а восприятие жизни — на оптимизм. Некоторых чувственно целовали, причем не всегда в лицо. Однако пока это выглядело лишь фрагментами танца, и, побарахтавшись в мужских объятиях, девицы вырывались на волю. Порозовевшие в некоторых местах, они возвращались в хоровод.

Попавших на ложа девушек угощали принесенной ими же снедью, и этот процесс тоже выглядел элементом любовной игры. А Цезоний брал урок музыки у юной флейтистки. Он не так, как надо, держал флейту, неправильно складывал губы, неверно дул, и все это забавляло прелестную учительницу. Она увлеклась возней с опытным мужчиной и не заметила, как сама превратилась в ученицу. Развратник, улучив момент, откинул полу тоги и подменил девушке флейту другим инструментом. Такое музицирование больше соответствовало его нехитрому вкусу. Однако из вежливости он накинул на голову подружки покрывало, и окружающие могли судить о происходящем только по ее всхлипываниям и его лицу. Впрочем, физиономия Цезония была абсолютно непроницаемой, что весьма потешало его соседей. А столкнувшись с суровым, осуждающим взглядом принцепса, Цезоний глубокомысленно изрек модный софизм и пересказал притчу Платона о плотской и небесной любви. Дивясь его наглости и выдержке, Тиберий смягчился и ответил ему подобием любезной улыбки.

На самом деле Тиберию вовсе не хотелось улыбаться. Он мучительно ревновал, ревновал флейтистку, всех девушек и саму жизнь. У него вызывала зависть способность этих людей веселиться, радоваться простейшим вещам, извлекать наслаждение даже из грязи и унижений. "Я всю жизнь обуздывал страсти, все свои действия подчинял политике, войне. Став принцепсом, я вообще не жил, а только правил, нечеловеческой волей, терпением и мыслью стремился обуздать пороки нашего времени и удержать государство на плаву. Я служил им всем, а взамен получил ненависть и клевету! — думал Тиберий. — А им наплевать на государство, на всеобщие, основополагающие интересы, они существуют только ради примитивных удовольствий. Однако их любят, они счастливы! А ведь я даже теперь, в преклонных годах, мог бы в одиночку оприходовать всех этих флейтисток! И как! Им такое и не снилось!" Угрюмая несправедливость судьбы угнетала Тиберия и мешала ему достойно проявить себя даже в малом.

Между тем выходка Цезония задала соответствующую тему для разговора.

— Вольноотпущенник Гамет тоже любит это дело! — поспешил сообщить один из сотрапезников. — У него есть специально обученная рабыня, которая сопровождает его повсюду и, прячась под плащом, ублажает разбогатевшего господина даже в лектике и на приеме клиентов.

— Клянусь Геркулесом, у нее, должно быть, милый ротик, коли ей доверили такое мероприятие! — воскликнул кто-то из молодежи.

— И хорошо подвешен язык! — откликнулся его сосед.

— Подвижный язычок для такой девицы — немалое достоинство, особенно если она неразговорчива, — небрежно подтвердил Тит Цезоний. — Но главное все-таки — глаза! У меня была замечательная подружка, которая, доблестно выполняя эту разновидность женской службы, внимательно следила за мною. Она пристрастно считывала с моего гримасничающего лица результаты своих усилий, и это доставляло ей несказанное блаженство. О, каким поэтическим огнем сияли при этом ее глаза! Умелая была девица, но работала по вдохновению, потому как истинно любила меня.

— А почему "была"? Куда же она делась? — облизнувшись, спросил Корнелий Косс.

— Была — потому что теперь ее нет, она состарилась, — просто разъяснил Цезоний.

— А вот одна из моих женщин любила, когда ее атаковали сзади, — поведал Цестий Галл, не довольный утратой центральной роли.

— И Требоний так любит! — донеслось с нижнего ложа.

— Пусть приходит, я ему устрою праздник любви, — сказал Цезоний под хохот всей компании.

— Нет, я не о том, я имел в виду, что он девушек так любит…

— Смотри, как бы тебя самого здесь не полюбили, если не прекратишь вмешиваться в ученую беседу цивилизованных людей! — прикрикнул на молодого недотепу Косс.

— Друзья, как все-таки далеко позади мы оставили хваленых предков, — заметил Пизон. — Мой дед общался с женой всегда одним и тем же способом — рабы рассказывали, поскольку они подсматривали за моей бабулькой, премилой девчушкой в то время. Какой примитив, согласитесь! Правда, при этом он произвел на свет нескольких консулов — гордость Отечества, но это безделица… Да что там предки! Мы обогнали саму природу. Мы открыли столько новых способов цивилизованного полового общения, а залогом рождения до сих пор остается один, самый тривиальный, страшно сказать, простонародный! Но когда-нибудь боги подправят нашу физическую природу, чтобы она была под стать нравам. Только представьте, какие это сулит перспективы! Вот, к примеру, наш блистательный Цезоний сейчас успешно закончит свое благородное дело, и, поперхнувшись, эта девчушка родит ему соответствующего акту отпрыска. Кто у них получится: сын, дочь или нечто третье? А потом не раз упомянутый здесь Требоний, вдохновленный винными парами, в эстетическом позыве проведет тыловую операцию по укрощению какой-нибудь из ваших дочерей, и на свет явится замечательный продукт этой любви. Догадайтесь, каково будет его лицо! Ну а далее папаша девицы отомстит обидчику по-современному и получит сынулю от самого Требония. Вот тогда, когда все наши вкусы и желания материализуются в облике общества, мы и увидим свой истинный портрет!

— Пизон, возможно, ты изрек нечто умное и даже поучительное, но говорил слишком долго, — отреагировал Цестий Галл. — Такие длинные, занудные речи ныне не усваиваются. А потому, друзья, вернемся к светской беседе и достойным высшего общества наслаждениям. Ты же, Пизон, если не можешь девушку, пей вино!

Тиберия бесили разглагольствования этой публики, но и высказывание Пизона вызвало раздражение. Он исподлобья наблюдал за оголенной распорядительницей и люто ненавидел ее, потому что ему казалось, будто она являлась героиней всех излагаемых здесь историй, будто все гнусности, которыми похвалялись объевшиеся и опившиеся самодовольные мужчины, проделывались именно с нею. А слова Пизона требовали от него вовсе игнорировать доступную красотку и отвести от нее взгляд, однако этого он сделать не мог. Все подавляемые им в течение многих десятилетий желания вырвались из подполья души и устроили бунт. Его разум охватил мятеж, тело содрогалось от шквала агрессивных страстей.

А распорядительница, очаровательное талантливое существо без свободного имени, по-прежнему бдительно следила за всем происходящим и управляла служанками, указывая им, кому из гостей поднести то или иное блюдо, кого поцеловать или погладить, а кому показать что-либо занимательное. Лишь одного не видел этот полководец застольной оргии: красавица упорно не замечала пристального внимания грозного принцепса. Его взгляд пронзал ее тело, обдавал его пламенем, пожирал, ласкал, облизывал, просил, требовал и умолял, а она ничего не хотела видеть и дарила свою красоту всем поровну, открываясь в танце любопытным взорам гостей. Впрочем, некоторым опытным сладострастникам более соблазнительными казались фигуристые девицы из кордебалета, особенно потому, что в той ситуации они были доступнее. Но Тиберия интересовала лишь прима. В силу своего нрава, всегдашней концентрации на высшей цели, он не мог зажечься страстью к особе второго плана. Поэтому Тиберий продолжал охотиться взглядом за вожделенной добычей. И вот в какой-то момент грациозная лань не успела отвести глаза в сторону, и в них вонзился голодный волчий взгляд. Она вздрогнула и замерла, а потом, подчиняясь повелительному взору, подошла к торжествующему победителю.

Тиберий рванул ее к себе и опрокинул на ложе. В тот же миг он погрузил в ее уста глубокий поцелуй. Оказавшись в результате стремительного броска на спине, она невольно раскинула ноги. Соседи немедленно отреагировали торжествующим ревом, а кто-то даже запустил руку в разверзшееся ущелье.

— Дай потрогать лепестки этого цветка! — азартно крикнул другой.

— Смотри, как на них искрятся капельки нектара! — откликнулся третий.

— Это нектар ее желанья!

Их возгласы заставили Тиберия оторваться от красавицы. Он приподнялся и посмотрел на рукастого молодца так, что тому срочно потребовалась новая туника. В одно мгновение поле боя оказалось расчищенным, и победитель-принцепс мог беспрепятственно распорядиться захваченным трофеем, покорно распростертым перед ним в позе женской капитуляции. В этот миг, когда оказались укрощенными ее всегдашняя живость и веселость, девушка выглядела нежной и трогательно-прекрасной. Даже Цестий поддался ее очарованию и на будущее решил выделить ее из сонма своих ублажительниц, чтобы сделать полноценной любовницей. Впрочем, сейчас о будущем гадать не пристало. Никто из присутствующих не мог бы сказать, чем закончится эта прилюдная страсть страшного человека и что может ожидать ее невольных свидетелей. Но развязка оказалась самой простой и в то же время неожиданной.

Обозрев, исподволь следивших за ним мужчин и женщин, Тиберий грубо столкнул девушку с ложа и брезгливо сказал:

— Прочь, рабыня!

Еще недавно владевшая вниманием всего зала, задававшая тон в веселье эта девушка, теперь униженная и виноватая, сутулясь и кутаясь в ничего не скрывающие ленты, побежала к ширме, чтобы спрятаться на кухне.

Наступило тягостное молчание. Нарушая опасную статичность сцены, Цестий Галл, переглянувшись с Пизоном, жизнерадостным тоном возвестил:

— Пора нам, друзья, теперь, когда мы слегка насытились, перейти к утонченным развлечениям. Я позову жену. Кажется, у нее сегодня собрались подружки. Пусть они скрасят нашу компанию настоящим женским обществом.

Следуя указанию господского пальца, одна из служанок побежала в женские покои, и вскоре в зал величавой поступью вошли три женщины. Одна из них, лет тридцати пяти, была столь некрасива, что гости уверенно определили в ней жену хозяина. Две другие смотрелись весьма эффектно. Развернувшиеся события застали их на подступах к тридцатилетнему возрасту, и они подавали себя так, что это казалось достоинством и шестидесятилетним мужчинам, и двадцатилетним. Грузное тело хозяйки барахталось в зеленом одеянии со множеством рюшечек и складок, при всяком ее движении предостерегающе грюкали браслеты, золотые цепи, бусы, зловеще мерцали перстни и кольца. А наряды ее подружек заставляли память воспроизводить поэтические строки: "Зачем жене, одетой в ветры тканные, при всех быть голой в полотняном облачке?" Брюнетка гарцевала в длинной сиреневой и совсем прозрачной тунике. Ее тело словно парило в этой воздушной обертке. Однако в запретных местах ткань сгущалась многочисленными складками и вынуждала мужчин напрягать глаза, причем без особого успеха. Блондинка щеголяла в розовой паутинке и ослепляла окружающих особой белизной как раз там, где ткани надлежало быть плотнее. Именно в зонах повышенного риска туника была тщательно разглажена и, ничего не пряча, лишь набрасывала тень на женские прелести. При ходьбе это создавало эффект мерцания; выпуклости красотки как бы подмигивали глазеющим на них мужчинам, призывая их пуститься вдогонку.

— Ага, скромница и бесстыдница, — негромко произнес Тит Цезоний, — известные образы.

Хозяйка поприветствовала гостей и воссела в ногах у Цестия, а "заоблачные" красотки аккуратно приземлились возле принцепса, распространяя вокруг себя искусственные запахи дорогих духов. Блондинка источала сложный аромат сидонского букета, а от брюнетки исходил цельный и более естественный запах пестум-ских роз.

"Нет, Цезоний не прав, — подумал Тиберий, — у этой "скромницы" самый нахальный взгляд, какой я только видел у женщин, а вторая, наоборот, жеманничает, потупливая очи", — Маллония, — представила гостям брюнетку хозяйка, — а это Цецилия — мои лучшие подружки, современные, просвещенные матроны, знающие толк в эстетической жизни, утонченные эпикурейки. Они — украшение любого праздника. Думаю, вы, дорогие гости, согласитесь со мною.

— Любезный Цезарь, — продолжила она, повернувшись к Тиберию, — Маллония и особенно Цецилия… нет, Цецилия и особенно Маллония… в общем, обе они страстно желали познакомиться с величайшим человеком современности. Поэтому я на правах хозяйки позволила себе усадить их поближе к тебе, Цезарь, чтобы ты поведал им о себе. Но, если восторг этих дам превзойдет твое терпение, мы отправим их на нижнее ложе.

При последних словах блондинка обратила к Тиберию молящий взор и сложила трубкой пухленькие губки, как раз такие, какие недавно обсуждались знатоками половых пикантностей. А брюнетка, слегка прищурившись, обдала его насмешливым взглядом. Этот взгляд был подобен яркой вспышке молнии в ночном лесу, наполненном всевозможным зверьем: безобидным и хищным, полезным и ядовитым, изящным и отвратительным. Он высветил много противоречивых чувств, но ввиду краткости экспозиции их не удалось осознать. Главное, что вычленил Тиберий из этой вспышки эмоций, — скептически-властное отношение к мужчинам как к существам слабым и зависимым от женской красоты. Эта женщина привыкла владеть мужчинами, подчинять их своим чарам. "Кто бы ты ни был, от меня не уйдешь! — говорили ее глаза. — Я заворожу тебя своей походкой, околдую музыкой голоса, обожгу наготой, ужалю поцелуем, отравлю кокетством, порабощу ласками, а коли захочу, вознесу на трон и тут же свергну!" Нечто подобное он видел в глазах Юлии. Но у дочки Августа властность являлась отражением ее общественного статуса. Маллония же исходила из собственных женских способностей, поэтому ее притязания на господство были обоснованными и не вызывали такого протеста, как посягательства Юлии. Однако Тиберий забеспокоился. Женщина поразила его воображение, о чем он в тайне мечтал, истомленный рутиной неблагодарных трудов, но вызвала тревожное предчувствие трагического исхода надвигающейся страсти.

— А чем вы здесь занимались до нашего прихода, смотрели на голых женщин? — ревностно поинтересовалась Цецилия, глядя округленными глазами на Тиберия, но, говоря так, словно она обращалась ко всем присутствующим.

— Мы думали, будто смотрим на женщин, но при встрече с вами, поняли, что то были не женщины, — ответил Цезоний через голову разделявшего их Пизона.

— То были еще не голые женщины, — уточнил Пизон, но его замечание осталось незамеченным.

— Ну, конечно же, эти умудренные годами мужи здесь беседовали о политике, — со скептическим огоньком в глазах пояснила подруге Маллония. — Ведь так? — спросила она у Тиберия, погружая в него острый, как пилум, взгляд.

— Я наговорился в сенате, прекрасная Маллония, потому теперь предпочитаю молчать и слушать, — неуклюже ответил Тиберий, пытаясь укротить волнение.

— Весь ты в заботах, Цезарь, тебе даже жениться некогда, — заметила красавица, не вынимая режущего взгляда из своей жертвы.

— У меня возраст политика, а не жениха.

— В тебе больше любовного огня, чем во всех остальных здесь присутствующих вместе взятых, — вдруг делаясь серьезной, проникновенно произнесла чернокудрая красавица.

— Верь ей, Цезарь, она знает в этом толк, у нее большой опыт, — встряла блондинка, стараясь обратить на себя внимание принцепса.

— Только для твоего огня не было подходящей горючей пищи, — продолжала Маллония, игнорируя подружку.

Тиберий напрягся и обратил глаза к полу. Но взгляд его был направлен вовнутрь и всматривался в образы женщин, запечатленных жизнью в недрах его памяти. За исключением Випсании Агриппины все они были жестоко эгоистичны. Например, Юлия оценивала мужа только в плане соответствия его отдельных качеств ее запросам. Он не воспринимался ею как цельная личность и уж тем более как субъект, способный иметь собственные интересы, чувства и желания. Это лишало ее женственности даже в те моменты, когда ее природа на все голоса звала к себе мужчину. Остальные были не лучше. В ту среду, где он обитал, пробивались только клыкастые хищники. И вдруг теперь рядом с ним оказалась неродовитая, но породистая, с аристократическим нравом женщина, которая сразу же заглянула к нему в душу и, обнаружив там залежи нерастраченных чувств, предприняла попытку извлечь их на белый свет. Как ей это удалось и зачем понадобилось бередить его раны?

— Меня всегда привлекали мужчины, так сказать, с двойным дном, — принялась она отвечать на мысль Тиберия, словно он высказал ее вслух. — В большинстве своем женщины не стремятся к любви, к жизни, они лишь хотят продать себя подороже, чтобы укрыться от мира за спиною мужа и почить там скучным сном. Но это противоречит нашей природе. Ведь женщина приходит в жизнь, чтобы рожать и не только детей. Наша любовь способна создавать из, казалось бы, заурядных мужчин героев.

— Ведь так? — проникновенно спросила она, заглядывая в его глаза.

Тиберий испытывал все большее удивление, и ему не хотелось отделываться от этой женщины кокетливыми шутками, как то было принято в подобной обстановке. Поэтому после натужного молчания он сказал:

— О том надо спросить у героев. Только мне не довелось их встретить: они ушли в прошлое вместе с героической эпохой.

— Я почти согласна с тобою, Цезарь, — без запинки ответила Маллония, — мне тоже долго не везло, а, думаю, моя страсть могла бы возвеличить человека. Признаюсь, я мечтала помочь рождению идеального правителя на благо всему нашему народу.

— Но он уже есть! — воскликнула Цецилия. — Это наш великий Цезарь.

Маллония гневно резанула ее острым взглядом.

— Боюсь, что в интересующих тебя местах я недостаточно велик, — брезгливо ответил блондинке Тиберий, не довольный и лестью, и вмешательством в интригующий диалог с Маллонией.

— Ты меня недооцениваешь, Цезарь, — делаясь серьезной, заметила блондинка. — Я стараюсь быть веселой, легкой в общении, потому что о делах мужчины могут поговорить и без меня. А я даю вам отдых, несу чистую радость, свет, я дарю праздник. Я сама — праздник, посмотри на меня!

— Очаровательная Цецилия, действительно, не только мила, но и умна, — вновь захватывая инициативу, подтвердила Маллония. — Она точно угадала мою мысль. Вспомни, Цезарь, я сказала, что почти согласна с тобою, имея в виду как раз тебя самого в качестве исключения. То, что у нас есть ты, с лихвой искупает общую скудость героизма нынешней эпохи.

— Наша жгучая красавица Маллония тоже весьма умна, — вновь напомнила о себе Цецилия, — она умеет и польстить мужчине, и выглядеть победительницей в неудаче.

— Мои слова могут показаться лестью той, которая не знает твоих истинных достоинств, Цезарь, — с мстительным блеском в глазах отпарировала Маллония, — но я-то вижу всю глубину твоей сокровищницы, потому мои слова искренни.

— Я приветствую искренность умопомрачительной Маллонии всем сердцем, — с язвительной улыбочкой известила Тиберия кудрявая блондинка, — ведь мы с нею подруги.

При последних словах ее губы слегка скривились на бок, и эта гримаска по-особому подчеркивала миловидность ее пригожего лица.

Тиберий, привлеченный остроумными высказываниями Цецилии, посмотрел на нее по-новому и невольно залюбовался ее оптимистичной красотой. Девушка тотчас уловила интерес принцепса и, просияв, поцеловала его взглядом. У нее были теплые светло-карие глаза, которые умели ласкать жарче рук.

— Глядя на тебя в этой тонкой тунике, дорогая Цецилия, можно подумать, что ты приветствуешь не столько сердцем, сколько грудью, — заметила Маллония.

Тиберий невольно воззрился на белые шары блондинки с призывно торчащими сосками, осененные розовой дымкой прозрачной ткани. Хозяйка вожделенных украшений вновь одарила его своею несимметричной улыбкой. Тиберий посмотрел в ее теплые глаза, и его руки потянулись к изящному девичьему стану, но тут он заметил, что Маллония, закончив фразу, изменила позу, усаживаясь удобнее, и при этом расставила ноги, продемонстрировав ему такое зрелище, что он забыл о белокурой соблазнительнице и всех ее шарах. При этом Маллония жадно следила за взглядом Тиберия, будто не он подловил ее в пикантном ракурсе, а она уличила его. В конце концов ее магнетические глаза притянули его душу к себе, и он поднял взор. Бесстыдство позы контрастировало с ее глубоким взглядом, и Тиберий растерялся, не в силах оценить ситуацию. Но тут он услышал причмокивания и похрюкивания соседей, которые, отвлекшись от своих флейтисток, тоже разглядывали его красавицу в некоторых местах и кусали губы, стараясь спрятать сальные ухмылки. Обнаружив, возмущение принцепса этим коллективным созерцанием, Маллония снисходительно улыбнулась и снова сменила позу. Однако, добавив скромности внизу, она почти легла на Тиберия выскользнувшей из-под туники грудью. Поводом для такого маневра ей послужило розовое пирожное, которым она угостила собеседника. Правда, вместе с пирожным Маллония вложила ему в рот и свои пальчики, которые он, конечно же, облизал. После этого она слегка взвизгнула и, распрямившись, чинно воссела рядом. Цецилия загрустила и сникла, а вскоре вовсе пересела на ложе Цестия, расположившись рядом с хозяйкой дома, поэтому победительница могла снизить активность, убрать нагую грудь в "ножны" и от штурма снова перейти к осаде.

Тиберий понимал, что его дурачат, как подростка, но вино и эротические пляски рабынь мешали его разуму в борьбе за власть над телом. Однако главным фактором все же была особая притягательность девицы. Гордая осанка, претенциозность в речах контрастировали с чувственностью ее красоты, доступностью тела, сияющего матовым светом сквозь лиловую занавесь. Возникало безудержное желание овладеть этим средоточием явных и скрытых соблазнов, через тело проникнуть в душу и, подчинив чувства, восторжествовать над сознанием. Пристальный взор ее глубоких глаз, казалось, открывал ворота в цитадель души и манил мужчину в лабиринт чувств, где каждый поворот сулил россыпи сокровищ, но в тот же миг властная улыбка отстраняла скептицизмом. Она играла им, как мячиком, то отталкивая его, то привлекая.

— Я всю жизнь пыталась полюбить неординарного мужчину. Велика ли заслуга любить красивого и знатного, — развивала свою философию Маллония.

А Тиберий, глядя, как двигаются ее ярко накрашенные фигурные губы, думал о другом применении этого рта. Замирая под пристальным взглядом красавицы, он в разгоряченном воображении видел ее в той роли, о которой смачно рассказывал Цезоний. Ему страстно хотелось узнать, какими глазами она при этом будет смотреть на него, во что трансформируется надменность ее взгляда, чем обернется скептицизм уверенной в своей неотразимости красавицы. Он жаждал поставить ее на колени в прямом и переносном смысле, унизить физически и нравственно. Отчего возникало такое желание? Была ли фальшь в гордой позе этой женщины, которую хотелось разоблачить, или изъян образовался в душе самого Тиберия? А может быть, всему виною общая атмосфера пиршества, распаляющая естественные потребности до степени абсурда?

— Глядя на тебя, Тиберий, я испытываю чувство, будто только сейчас начинаю жить, — говорила красавица, и в ее расширившихся глазах блестками плясали лукавые купидончики, в упор расстреливающие свою добычу. А язвительная улыбка вопрошала: "Способен ли ты дерзнуть, чтобы обрести счастье, какого никогда не ведал, или же так и завершишь дни свои на холодном троне в пустоте одиночества?"

Тиберий боролся с ее проникающим взором, и у него не оставалось сил на поддержание беседы. Он обратил внимание на то, что женщина фамильярно назвала его по имени, однако не нашел лучшего ответа, чем промолчать.

— В твоих глазах я вижу океан страсти, — пел ее чувственный голос, — и хочу теплом своей души растопить ледяную плотину, чтобы дать волю могучим волнам твоих эмоций. Я желаю погрузиться в эти волны всем телом, вот этим телом, которое ты видишь почти нагим, мечтаю, чтобы меня с головой накрыл шквал страсти. Я вся трепещу, смотри, как вздымается моя грудь. Нет, ты не океан, океан — вода, ты вулкан, готовый к изверженью. Я ощущаю подземные толчки и жажду оказаться в самом жерле, чтобы расплавиться в лаве твоего эротического влечения! Одно мгновенье такого счастья дороже многих лет скучного прозябанья без любви.

Усилием воли Тиберий сбросил наваждение, вызванное пением чернокудрой сирены, и, очнувшись, заметил, что он уже обнимает красавицу на радость любопытным взорам окружающих. Подняв голову, чтобы обозреть зал, он встретился взглядом с Цестием Галлом, протрезвевшим ввиду присутствия жены.

Хозяин встал с ложа и объявил, что хотел бы показать гостям некоторые достопримечательности своего дома. При этом он выразительно посмотрел на Тиберия, и тот тоже поднялся, готовый следовать за ним. Вперед вышла голая служанка с масляным светильником на длинной рукоятке, оформленном в виде факела, и, игриво виляя задом, повела процессию в глубь дворца. Тиберий дернул за руку Маллонию, и та послушно присоединилась к нему. Вслед им выстроилось еще несколько парочек.

Проходя по темным ночным коридорам, процессия таяла на глазах, пара за парой терялись в боковых ответвлениях и в дальнейшем напоминали о себе только звуками тесного общения. Наконец Цестий ввел в отдельную комнату Тиберия и Маллонию. Служанка, красиво округляя свои формы перед знатными мужами, прошлась вдоль стен и зажгла светильники. Затем в комнате остались только он и она. Впрочем, Тиберию казалось, будто рядом незримо присутствует еще кто-то. Он объяснил себе это тревожное чувство наличием искусных скульптурных изображений бесстыжих сатиров и силенов, опрокидывающих своих бронзовых подруг и грозящих им огромными фаллосами. Окончание вздыбленного рабочего инструмента одного такого служителя Эроса сияло свежим блеском, будто его специально только что тщательно начистили.

Маллония лукаво посмотрела на Тиберия и, присев на огромное ложе, застланное толстыми перинами, у изголовья которого располагался сатир с блестящим достоинством, прижалась к бронзе и лизнула розовым язычком самую выступающую деталь этой выразительной фигуры. Внезапно сатир запел. Тиберию показалось, что он сходит с ума от страсти и нереальности происходящего. Он даже испытал взрыв ревности к бронзовому сопернику.

Оказалось, что где-то за стеною этих комнат для постельных удовольствий располагался еще один оркестр, исполняющий чувственную музыку, как бы аккомпанируя любовникам.

Маллония, изгибаясь в такт виражам мелодии, роскошно возлегла на ложе и распахнула одежды, раскрыв свою сокровищницу навстречу алчному мужскому взору. Нахальный сатир даже теперь касался ее лица своим вызывающим жезлом, а гримаса его уродливой физиономии словно предлагала Тиберию разделить девушку с ним на двоих.

Тиберий вдруг заспешил, будто сатир или еще кто-то невидимый, крадущийся во тьме, может опередить его. Он рухнул на распростертую красавицу и впился в нее жадными губами. Она охотно подставила уста, и ее язычок змейкой завертелся во рту, отвечая на его проникающий поцелуй. Музыка за стеною, грохнула победным маршем, словно оркестранты тоже вкусили жаркую сладость ее поцелуя. Поддержка оркестра добавила сил Тиберию, и он принялся терзать свою добычу многообразными ласками. Но тут снова вмешался бронзовый соперник. Когда увлекшийся Тиберий неосторожно вскинулся в очередном выпаде, сатир сердито ткнул его блестящим наконечником прямо в лицо. Оскорбленный принцепс в бешенстве ударил статую и разбил руку в кровь. Маллония прыснула веселым смехом, но тут же потупилась и замолчала. Тиберий готов был обратить свой гнев на нее, но в тот момент она была слишком красивая и слишком голая, чтобы мужчина мог испытывать к ней иные чувства, кроме нестерпимого влечения. Тиберий схватил женщину за талию и перекинул поперек ложа, подальше от гипертрофированного бронзового фаллоса. Теперь вездесущий сатир заглядывал любовникам между ног. Тиберий невольно озирался на бронзовое чудовище, и ему мерещилось, будто его рогатая образина осклабилась в циничной ухмылке. Понимая абсурдность такой мысли, он все же никак не мог отделаться от впечатления, что мимика статуи изменилась. А Маллония потешалась над болезненными фантазиями партнера и прятала насмешливую улыбку. Ловя следы этой улыбки на ее лице, Тиберий терял уверенность в себе. Ему снова казалось, будто ею владеет кто-то незримый, а ему достаются только остывшие отпечатки ее ласк.

Охваченный подозрительностью Тиберий заметил, что Маллония методично распределяет его поцелуи, подставляя им то губы, то шею, то грудь, то руки. Она рационально готовила тело к основному акту, тогда как он безумствовал в истинной страсти. Ощущение, что любимая отнюдь его не любит, усиливалось с каждым мгновением. Тиберий забыл о своих смелых желаниях в отношении этой особы и заботился только о том, чтобы ласками пробудить в ней искренние чувства. Он был по-прежнему порывист и горяч, но теперь стал еще и нежен и покрывал прекрасное тело поцелуями с головы до ног и с ног до головы. Однако отчуждение росло. С ним происходило то же, что и всегда. Чем лучше он относился к людям, тем жестче был отпор. Все доброе не воспринималось, вызывало недоверие и угрюмое отторжение. И даже женские инстинкты оказались под властью социальной болезни скептицизма.

Маллония была в недоумении, обнаружив, что страшный принцепс в любви предстал ей вдохновенным поэтом. Она прекратила отвечать на его ласки. Тонкая настройка его души сбилась, что привело к рассогласованию процессов в теле. В результате Тиберий не выполнил основной задачи, ради которой женщина ложилась в постель. Но он не смирился с неудачей и продолжал изнурительный штурм. Однако вскоре груз съеденного, выпитого и пережитого за вечер намертво придавил его к ложу, и он уснул, все еще сжимая женщину в объятиях.

Когда Тиберий очнулся, Маллонии уже не было. Едва он поднялся, в комнату вошла служанка с тазиком воды для омовения рук. Почти сразу за нею явился и хозяин дома. Цестий отвел гостя в бассейн. Приведя себя в порядок, Тиберий возвратился в свой дворец.

2

На следующий день в сенат поступил донос на знатную матрону Эмилию Лепиду. Ей вменялось в вину посягательство на наследство бывшего мужа Квириния путем якобы обманного утверждения, что ее сын рожден от него. В ответ на столь лестное для его мужского достоинства заявление Лепиды богач Квириний, в свое время даже пробившийся к консульству, обвинял ее в прелюбодеянии, отравительстве и происках против принцепса.

Аморализм римской знати той эпохи выпирал из всех щелей законодательства. Какие бы преграды порокам ни пытались возвести Август, а затем Тиберий в виде указов и постановлений, в конечном итоге их же и использовали для прикрытия распущенности и алчности. Мероприятия, направленные на укрепление семьи, послужили поводом для преследования супругами друг друга посредством обвинения в неверности. Законы, призванные повысить рождаемость, стали основанием для вымогательства имущества бездетных семей. Защита государственных интересов от мятежных настроений обернулась очернительством видных людей.

Услышав о "происках" Лепиды против принцепса, Тиберий сразу заподозрил сфабрикованность всего обвинения в отношении этой знатной женщины, являвшейся правнучкой Луция Суллы и Гнея Помпея. Однако в ходе разбирательства дела выяснилось, что Лепида прибегала к помощи колдунов, и принцепс насторожился. Он очень болезненно реагировал, когда его имя становилось объектом всяческих заклятий и наветов. Поэтому Тиберий не стал препятствовать процессу и, уйдя, как обычно, в тень, пристальным оком следил за развитием событий.

Но, слушая всевозможные разоблачения об эпизодах отнюдь не праведной жизни Эмили Лепиды, Тиберий часто отвлекался от темы заседания и думал о Маллонии. Очевидно, в жизни его красавицы было ничуть не меньше постыдного и порочного, чем в судьбе Лепиды. Он представлял ее в центре гнусных интриг и мучился ревностью. Воображение рисовало ему красавицу в объятиях всяческих проходимцев и заставляло его испытывать брезгливость, смешанную с вожделением. В этой женщине было нечто такое, что вызывало именно подобные фантазии. Ее красота парадоксальным образом казалась притягательной тогда, когда подвергалась поруганью. Но это была грязная притягательность, и Тиберий стыдился терзавших его страстей. Впрочем, по существу он ничего не знал о Маллонии, его фантазия питалась лишь интуитивными подозрениями. Цестий не рассказал ничего особенного о женщине, которую предложил ему в любовницы, а сам он не стал допытываться, чтобы слишком явно не обнаруживать свой интерес.

После долгих мучений в разладе с самим собою Тиберий решился поговорить об интересующем его предмете с Титом Цезонием. Вызвав его в качестве свидетеля по рядовому финансовому вопросу, принцепс, закончив официальную часть, завел разговор о прошедшем пиршестве. Цезоний охотно предался воспоминаниям. Первым делом он признался, что в ту ночь сумел сполна попользоваться очаровательной Лилией, а затем раскрыл ему многие секреты организации действа. От него Тиберий узнал, что в комнатах для свиданий есть окна для подсматривания, благодаря которым оркестранты могут подстраиваться под любовный танец парочек и аккомпанировать им. Теперь Тиберий понял, почему во время свидания с Маллонией его смущало ощущение чьего-то присутствия. Относительно сатира Цезоний не сказал ничего определенного. Он лишь предположил, что у такого рода статуй могут быть механизированы главные жанровые детали. Впрочем, ему доводилось видеть, как женщины используют подобных сатиров с преувеличенным достоинством для собственного удовольствия и без всякой механизации. После таких забав у бронзовых уродцев действительно начинали блестеть некоторые части. Все знал Цезоний, кроме одного: он ничего не мог поведать о Маллонии.

Озабоченность принцепса заметил Элий Сеян. Он сам навел разговор на проблему Тиберия, сказав, что по городу ползут слухи о его увлечении некой разбитной девицей.

— Да, на этот раз слух верен, — признался Тиберий с вызывающей прямотой, — моя угасающая плоть, чувствуя приближение старческой немощи, с отчаянья взбесилась.

— Следует удивляться, что прежде тебе, Цезарь, удавалось держать ее в узде, — снисходительно ответил Сеян.

— Что ты знаешь об этой женщине?

— Ничего, кроме того, что она необычайно красива и умна, если сумела заинтересовать Цезаря.

— Ее зовут Маллонией.

— Маллонией?

— Неужели тебе это неведомо?

— Я знаю лишь то, что поручает мне мой император. Если ты велишь, я изучу сей объект и доставлю его тебе.

Глаза Тиберия против воли зажглись интересом.

— Сначала изучи, а потом разберемся, стоит ли доставлять этот объект сюда, — повелел он.

Настроение Тиберия разом изменилось. Доверившись Сеяну, он успокоился и поверил в успех. Вместе с пробуждением надежд, свойственных юности, он и сам помолодел. Теперь Маллония являлась в его сны и фантазии чистым непорочным ангелом высокой любви.

Вследствие произошедших в душе перемен Тиберий стал лояльнее относиться к окружающим, особенно к женщинам. Благодаря этому появился шанс у Эмилии Лепиды. Принцепс попросил сенат не рассматривать те пункты обвинения, которые затрагивали его семью. Когда под пыткой, как это было принято, допрашивали рабов Лепиды, он не позволил задавать им вопросы, касающиеся его лично. Сын принцепса Друз, будучи избран в консулы на предстоящий год, по обычаю должен был первым изложить свои взгляды относительно итогов разбирательства дела и предложить приговор. Однако Тиберий воспрепятствовал ему высказаться, чтобы не стеснять остальных сенаторов в их волеизлиянии своим авторитетом.

Снисходительность принцепса к Лепиде повлияла на общий характер процесса. Едва с обвиняемой были сняты подозрения в покушении на семью правителя, она сразу же стала менее грешна и в прелюбодеяниях, и в отравительстве. Плебс сочувствовал представительнице знатнейшего рода, а оголтелые нападки Квириния на бывшую жену, с которой он прожил двадцать лет, возвращались к нему же народной ненавистью. Однако, едва схлынула волна эйфории, многие засомневались в великодушии принцепса. Кто-то высказал предположение, что Друзу было запрещено говорить только потому, что он вместе с угрюмым родителем уже заготовил обвинительный приговор. "Если бы принцепс замыслил оправдание, он первым заявил бы об этом через сына, чтобы снискать благодарность", — оповещали толпу на форуме толкователи придворных интриг. И народ охотно верил им, поскольку Тиберий по определению не мог быть великодушен. Вскоре на принцепса обратилась часть злобы плебса, прежде адресованная Квиринию.

Светлые надежды на Маллонию помогали Тиберию преодолевать враждебность плебса, и в целом он чувствовал себя увереннее, чем во все предшествовавшие годы правления. Но все было так до того момента, когда благодетельный Сеян доставил ему сведения о прекрасной брюнетке.

— Твоя проницательность, Цезарь, тебя не обманула, — заявил Сеян, твердо глядя в разом потухшие глаза Тиберия, — у Маллонии действительно есть любовник.

Сделав паузу, он продолжил:

— Вообще, она пять раз была замужем, в том числе и за сенаторами Бальбом и Цетегом, но ни с кем не уживалась. Она слишком подвержена модной сегодня тяге к экзотике. Теперь ведь отдаваться порядочным мужчинам считается дурным вкусом. Наши знатные дамы ищут новизны чувств в совокуплении с грязными рабами, косматыми либо, наоборот, лысыми дикарями из варварских стран на краю света. А твоя, Цезарь, предпочитает уродов. Ее любовник — горбун, фигляр из труппы бродячих комедиантов. У него заячья губа, до безобразия выпуклые глаза и вытянутые уши. Лишь взглянув на него, толпа уже хохочет. А по мне, так там не до смеха: тошнотворная образина! Вот красотка и посчитала его самым безобразным существом в городе, потому влюбилась в него до беспамятства, чтобы выделиться среди других почтенных развратниц. Она рабски пластается перед ним, удовлетворяя все его похотливые позывы. А тот издевается над нею из чувства мести. Он мстит природе за свое уродство путем надругательства над красотою. Ты бы видел, Цезарь, с каким подобострастием она исполняет соло на его кривой трубе!

— Хватит! — заорал Тиберий. — Хватит, выйди, — добавил он уже сдержаннее.

Сеян не спеша повернул к порогу, будучи уверен, что принцепс его вернет. И действительно Тиберий заговорил, правда, не обращаясь к собеседнику, а как бы размышляя вслух.

— Она больна, ее надо спасать. Несчастное существо… И это при таких достоинствах…

— Брось ты страдать, Цезарь, они сейчас все такие, — приостановившись, сказал Сеян.

— В самом деле, мы все больны… больны душою. Наш разум воспален, потому видит окружающее в искаженном свете.

— Давай я найду тебе двенадцатилетнюю девочку, которую еще не затронула ржавчина разврата, — просто предложил Сеян. — Впрочем, двенадцать лет — это поздно, чистоту надо искать еще раньше.

Не слушая его, Тиберий продолжал рассуждать о Маллонии.

— Понимаешь, — говорил он, — так бывает и с мужчинами. Из двух одинаково талантливых людей один окажется героем, а другой станет преступником, если, к примеру, первый родится в сенаторской семье, а второй будет рабом. Ее красота, способность к любви, при других обстоятельствах могла бы творить чудеса, вдохновлять мужчин на подвиги. Но ее душа попала в рабство к сегодняшней моде, диктуемой пороком. Я и сам уже почти не могу воспринимать прекрасное иначе, чем в обрамлении безобразного.

— Устрой мне встречу с нею, Сеян, — сказал он после довольно продолжительного молчания, — только не здесь. Приведи меня к ней во время их свидания, чтобы я все увидел своими глазами. Вдруг ты приврал! — встрепенулся Тиберий и с вызовом посмотрел на Сеяна.

— Ты все увидишь сам, Цезарь, и еще раз убедишься, что я не вру своему императору.

Сеян исправно провел подготовительную работу, и в назначенный день Тиберий оказался в смежной комнате со спальней Маллонии. Подкупленные слуги заранее разобрали часть стены и прикрыли проем ковровой завесой. В щель Тиберий видел возлежащую на ложе красавицу, которая явно нервничала перед свиданием. Она многократно поправляла крупные локоны и тревожно глядела в полированный металл зеркала. Рядом с Тиберием стоял Сеян и равнодушно смотрел в другую щель. Поодаль расположились два преторианца, переодетые рабами.

Прозвенел колокольчик. Маллония проворно соскочила с ложа, отчего ее одежда распахнулась, и выглянувшее на волю прекрасное тело заставило Тиберия содрогнуться. Служанка ввела скомороха маленького роста, с горбом, вздымавшимся чуть ли не выше головы, после чего сама исчезла за дверью.

— Наконец-то! — воскликнула Маллония, и ее поза изобразила устремленность в полет навстречу приземленному гостю.

— Радуйся, что все-таки пришел, — ржавым голосом, под стать внешности, проскрежетал тот. — После представления заловили поклонницы. Всего измусолили, едва вырвался!

— Ах, ты мой соблазнительный крысенок! Ты стремился ко мне!

— Ты-то у меня поизобретательнее будешь! Так?

— Я твоя… — совсем обессилев от желания, произнесла красавица, томным взором зазывая к себе возлюбленного.

— Моя, конечно! Твоему Цезарю ничего не обломится! — хохотнул герой-любовник. — А впрочем, я, наверное, подложу тебя под него. Пусть облизывает следы моих чресл!

— Прикажешь, лягу хоть под весь протухший от лени сенат! — с готовностью согласилась она. — Лишь бы только ты присутствовал при этом и смотрел…

— Хорошо, коли просишь, посмотрю. Стань на четвереньки и повернись ко мне задом, — хозяйски скомандовал горбун.

Маллония пала на каменный пол и, вздернув подол, предъявила скомороху достоинства своего тела.

— Неплохо, — признал тот, склонив голову набок и оценивающе заглядывая в раскрывшуюся мишень. Его крючковатый нос зашевелился, издали испытывая запах женских прелестей, а рука потянулась к паху.

— И вот этой задницей ты сидела прямо на надменной роже Цезаря? — уточнил горбун, шаря в складках своей засаленной одежды.

— Я удостоила его такой чести! Жаль, ты не видел, мой господин.

Тиберий рванул завесу и шагнул в комнату, сразу оказавшись перед стоящей в овечьей позе Маллонией. Скоморох тут же бросился к выходу, но был схвачен Сеяном, который молча держал его за шиворот, брезгливо отстраняя от себя.

Маллония закусила губу, но, столкнувшись взглядом с Тиберием, вновь обрела уверенность. Он любил ее, а это был немалый мужской изъян в понятии тогдашней женщины.

— Великий Цезарь, ты не сумел восторжествовать надо мною сам, поэтому пришел сюда, дабы воспользоваться плодами чужой эротической мощи, — насмешливо произнесла она и только после этого неспешно встала с пола и села на ложе, даже не позаботившись о том, чтобы прикрыться от мужских взглядов. На Сеяна красавица вовсе не взглянула.

— Рабыню вознеси на трон, она все равно в душе останется рабыней! — сказал Тиберий, с болью и страстью глядя в карие глаза, о которых он мечтал много дней.

— Это тебя трон не сделал царем. Ты не способен властвовать даже над женщиной! — воскликнула красавица, грациозным движением принимая гордую позу. — А я самого униженного и несчастного сморчка возвысила над всеми вами, над тобою, Цезарь, и сделала его самым счастливым существом на свете!

— Ххы, — донеслось от двери.

— Убрать урода! — крикнул Тиберий. — В Гемонии! В Тибр!

Сеян швырнул горбуна за дверь. Там его подхватили преторианцы и поволокли прочь.

— Пощади, великий Цезарь! — донесся скрипучий голос из коридора. — Мы тебя любим, боготворим! Мы разыгрывали сценку из пьесы. Маллония покровительствует искусствам и взялась помочь нам. Пощади! Я буду лизать тебе пятки! Я буду лизать тебе… — голос сгинул в недрах дома.

Глаза Маллонии расширились.

— Я ненавижу тебя! — крикнула она. — Отпусти его!

Тиберий схватил женщину за плечи и встряхнул.

— Опомнись, Маллония! — воскликнул он, участливо заглядывая ей в глаза. — Посмотри на себя, ты прекрасна! Будь же достойной своей красоты и своего ума. Ты наделена природным величием, так не роняй же его в грязь бесчестия!

— Отпусти его, и я отдамся тебе!

— Ты думаешь, я теперь прикоснусь к тебе? — возмутился он. — Нет, между нами все кончено… Но я все равно проявляю участие в твоей судьбе. Ты мне дорога, я хочу спасти тебя!

Этот диалог противоречивых страстей продолжался еще какое-то время и вопреки смыслу речей завершился бурной постельной сценой, не прибавившей, однако, достоинства ни Тиберию, ни Маллонии. Они расстались врагами даже при том, что он пообещал спасти горбуна.

После этого дух Тиберия надломился. Прежде он ревновал Маллонию к молодым красавцам, обладавшим теми качествами, которых уже был лишен сам, но реальность подействовала на него обескураживающе. "Вот что значили ее слова о стремлении любить неординарного мужчину!" — восклицал он, глядя в пол.

Последний мираж в жизни Тиберия растаял, и мир предстал ему непроницаемо черным. Эта вспышка чувств сожгла все добрые силы его души, которые уцелели под ударами прошлых неудач, и теперь он разом ощутил неподъемный груз старости.

Под стать его тусклому настроению был процесс над Лепидой. Допросы свидетелей озадачили Тиберия. Теперь у него не было повода обманываться и обелять эту женщину. Он уловил много общего в характере Лепиды и Маллонии, только их амбиции и испорченность реализовывались в разных областях. Узнав одну из них, он разгадал и другую. После столкновения с Маллонией, Тиберий легко проник в неприглядное нутро Лепиды и ужаснулся увиденному. Ему открылась такая бездна черной подлости этой аристократки, что он решил не шокировать общество голой правдой, которая навлекла бы еще большую ненависть масс на знать.

Принцепс считал своим долгом справедливо рассудить этот конфликт еще и потому, что Квириний оказал поддержку ему самому в трудное время родосской ссылки. Поэтому Тиберий провел собственное тайное расследование и по-возможности оградил сенаторов от добытой информации, полагая, что Лепида будет осуждена и без раскрытия всех ее преступлений. Лишь в тех случаях, когда следствие заходило в тупик, он допускал в сенат очередного свидетеля, чтобы тот подбросил дров в костер полыхавших страстей.

Изменение отношения принцепса к подсудимой было замечено, несмотря на его попытки затаиться. Это позволило активизироваться обвинителям. Вдохновляемые богатством Квириния, они обрушили на Лепиду шквал обвинений. Судебный процесс превратился в травлю.

Однако римские женщины умели постоять за себя. Во время празднеств, прервавших судебное разбирательство, Лепида собрала воинство из почтенных матрон и в ходе представления в театре Помпея атаковала зрителей. Котловина театра наполнилась душераздирающими звуками рыданий, перемежаемых воззваниями к знатным предкам обиженной матроны. Прорвавшись к статуе Помпея Великого, возвышавшегося здесь мраморным колоссом на правах хозяина, Лепида устроила высокую истерику, сетуя на гонения, которым подвергаются представители лучших фамилий, со стороны безродных самозванцев. Легион величавых аристократок в траурных одеяниях вторил ей согласным хором. Правда, Лепида не объяснила, почему она, "представительница лучших фамилий", вышла замуж за безродного, но очень богатого "самозванца".

Все это произвело должное впечатление на эмоциональных римлян. В плебсе произошел взрыв ненависти к Квиринию и тем общественным порядкам, которые позволяли старику темного происхождения расправляться с жемчужиной лучших родов. Дурные общественные порядки у плебса, конечно же, ассоциировались с Тиберием. Как и всякие волнения в обществе последних лет, страсти вокруг суда над Лепидой обернулись проклятием принцепсу. Помимо общих упреков в преследовании знати, его обвиняли еще и в пособничестве Квиринию, как своему давнему сподручному в темных интригах.

В ответ на стихийное оправдание подсудимой Тиберий наконец- то позволил допросить арестованных рабов по тем вопросам, которые прежде рекомендовал обходить вниманием. Свидетельства преступлений были столь очевидны, что сенаторы потребовали лишить Лепиду "воды и огня", то есть обречь ее на изгнание. К этому мнению присоединился и Друз. Однако ночью матроны, соратницы Лепиды, поколебали решимость своих мужей-сенаторов. Эти дамы могли постоять за себя и лежа. Поэтому на следующий день многие государственные мужи принялись ратовать за смягчение приговора. Тут-то Тиберий и представил доказательства того, что Лепида предпринимала попытку отравить слишком богатого мужа. После этого сомневающихся не осталось, и преступницу безоговорочно отправили за пределы Италии.

Осуждение Лепиды психологически помогло Тиберию утвердиться в строгости по отношению к Маллонии. Он считал, что не может оставить ее поступок без должного возмездия.

— Ты обманула меня притворными заигрываниями, — выговаривал он ей при следующей встрече, организованной Сеяном. — Но так бывает между мужчинами и женщинами. Пусть это останется на твоей совести. Но ты оскорбила красоту, ты осквернила женственность! А это преступление против нравов!

— Не я тебя обманула, а ты меня, — тягуче произнесла она с язвительной улыбкой, прожигающей душу Тиберия до самых сокровенных недр. — Я хотела сильного мужчину, самого сильного! А ты меня разочаровал. Твоя сопливая влюбленность просто смехотворна в наше искушенное время.

— Оставь в покое меня и ответь за себя! — нервно перебил ее Тиберий, едва сдерживаясь, чтобы не броситься на женщину, которую ему хотелось удушить, только он не мог понять: задушить до смерти или задушить в любовных объятьях до экстаза. — Ты подвергла поруганью красоту!

— Моя красота! — вызывающе воскликнула она. — Хочу, возвышаю ее поэзией какого-нибудь впечатлительного простофили, хочу, позорю с рабом!

— Нет, твоя красота — не только твое достояние, но и всего общества. Ты римлянка и принадлежишь Риму так же, как Риму принадлежит состояние нобилей, нажитое ими в сотрудничестве со всем народом римским, как принадлежит Риму слава аристократических родов!

— И такой пафосный чудак сидит на троне! — расхохоталась красавица. — Ты не мужчина, ты не можешь брать!

— Если каждый станет брать, не создавая, то очень скоро все расползется по частным дворам, и государство рухнет. Работает на пользу только то, что обращается в обществе. Возьми греков, пока они были добродетельны…

— О, греков я брала, и они меня — тоже! — со смехом перебила задиристая оппонентка. — Нет более развращенных любовников. Хочешь, расскажу? — со злой усмешкой предложила она.

— Да я тебя, негодница… — Тиберий запнулся, поперхнувшись гневом.

— Убьешь? Ты даже удовлетворить меня не можешь, а замахиваешься на кровавую расправу!

Тиберий понимал, что женщина намеренно издевается над ним, пользуясь его зависимостью от ее чар, но не мог ввести разговор в русло приличий и логики.

— Ты пытаешься меня стыдить и поучать! — надменно воскликнула она. — Я возвеличила ничтожество, а ты со всею своею властью, умом и способностями остался несчастным и презираемым! Так, по какому праву ты смеешь выступать с нравоучениями?

Тиберий опешил. Настолько угнетена была правда в этом обществе, что ее не удавалось защитить даже в очевидных ситуациях.

— Да ты сам первым отвернулся бы от меня, стань я добродетельной по твоей рекомендации, — продолжала Маллония, — тебя привлекает как раз моя порочность. У тебя грязь в душе, и твоя внутренняя грязь притягивается к моей внешней. Ты вещаешь о высокой морали, а сам жадно заглядываешь мне под подол!

— Довольно, ты будешь наказана! — вне себя вскричал Тиберий, действительно страстно влекомый к ее телу.

— О, ты мастер наказаний! Засудил Лепиду, а теперь взялся за меня? Замечательный ухажер, одолевающий женщин судебными приговорами при помощи тысячи лысых толстобрюхих сенаторов!

— Лепиду суд признал преступницей!

— Она такая же, как и я. Только твой суд может преследовать женщин!

— Точно, она такая же, как ты, а ты такая же, как она, — произнес Тиберий с задумчивостью прозрения.

С тем он и ушел.

Тиберий мучительно хотел принудить Маллонию к раскаянию. Но он убедился, что ему это не под силу. Мужчина никогда ничего не докажет женщине, если она его ни в грош не ставит. Ее собственное уподобление Лепиде натолкнуло его на мысль о публичном возмездии. Но намерение подвергнуть Маллонию судебному преследованию представлялось ему слишком постыдным.

Как всегда в момент тяжкого морального выбора, рядом с принцепсом оказался Элий Сеян.

— Понимаешь, Элий, — доверительно говорил Тиберий, — я пекусь не о себе. Я хочу в ее лице осудить сам порок. Ведь по сути эта женщина не менее опасна для нашего общества, чем Лепида.

— Да, несомненно, — подтвердил Сеян. — Но, поскольку она не замужем, уличить ее в разврате можно, только застукав с рабом. При ее вкусах это будет несложно. Тот урод, пользуясь твоим благородством, бежал из Рима, но найдется другой.

— Нет, Элий, такое обвинение слишком мелочное, рядовое, оно не вызовет отклика в обществе и лишь скомпрометирует нас. Посчитают, будто мы действуем, руководствуясь местью.

— Понял, Цезарь. И могу тебе заметить, что твоя интуиция вновь вывела тебя на верный след. Преступление никогда не бывает единичным. Преступная натура преступна во всем. Помнишь, Цезарь, как раб, потешаясь, склонял твое имя? Так вот, эта женщина распространяла сплетни о тебе, имея целью, опорочив тебя, дискредитировать власть, а значит, и само государство. Я не хотел говорить тебе об этом, щадя твои чувства, но теперь, когда ты излечился от женских чар, имеет смысл взяться за эту красотку как следует.

— Вот это уже серьезно, — обрадовался Тиберий и с благодарностью посмотрел на своего смышленого помощника, — займись расследованием, только, прошу тебя, будь объективен, не принимай в расчет мою личную обиду. Меня больше устроит честное разбирательство ее дела, которое позволит мне убедиться, прав я по существу или нет, чем просто сведение счетов.

Через некоторое время Сеян действительно добыл улики против Маллонии, подтвержденные надежными свидетельскими показаниями. Тиберий выслушал его с усталым видом, взгрустнул по поводу испорченности сограждан и признался Сеяну, что слишком устал от подобных интриг, а потому сомневается, стоит ли затевать новое дело на старую тему.

— Но допустимо ли оставлять на государственной ниве ростки сорня-ков? — озадачился верный Сеян. — Они разрастутся и забьют урожай.

— Оставлять нельзя, — согласился принцепс, — но я не могу охватить все проблемы. Мне тяжело.

Сеян вошел в положение царственного друга, и через несколько дней сообщил, что объявились люди сенаторского достоинства, озабоченные антигосударственной деятельностью Маллонии. Перед лицом такого горячего стремления обуздать порок принцепс отступил и дал согласие открыть процесс против пышнотелой преступницы.

Малонию привлекли к суду. Ее недавние любовники наперебой спешили рассказать собранию, как она подговаривала их убить принцепса, отравить Друза и даже удавить Августу. Оказалось, что вся ее жизнь была сплошным преступлением. Будучи замужем за Цетегом, она якобы вытравила его плод, помешав Риму украситься отпрыском знатного рода. А в последнее время злодейка в промежутках между оргиями — как заявляли свидетели — брала уроки отравительства у Лепиды до самого момента ее изгнания.

Маллония вначале вела себя дерзко, терзая чувственность судей хищной красотой и приводя их в смущение нахальными насмеш-ливыми глазами. Но, когда все восстали против нее, она замкнулась в себе и с тех пор выглядела растерянной.

Тиберий сказался больным и под этим предлогом ушел от активной роли в процессе. Однако он приходил на все слушания по делу Маллонии и, засев в углу словно в засаде, следил за нею с плохо скрываемой болью во взоре. Он жаждал торжества, но теперь испытывал совсем другие чувства. Пока красавица хорохорилась, Тиберий радовался ее обвинениям, но, когда она из тигрицы превратилась в слабую несчастную женщину, он стал мучительно раскаиваться во всей этой затее и проклинать день, в который увидел ее впервые.

Тем временем дело шло к трагической развязке. Маллония уже была обречена. Теперь лишь принцепс мог вырвать ее из цепких рук обвинителей. Взглянув в ее по-детски испуганные глаза, Тиберий почувствовал преступником самого себя. Школа лицемерия многих десятилетий придворной жизни и змеиная выдержка принцепса отступили на задний план, а вперед выступил человек и, невзирая на злорадные усмешки окружающих, шагнул к несчастной женщине. Наклонившись к ней и заглядывая в знакомые глаза с излишне богатым спектром эмоций, Тиберий умоляюще спросил:

— Ну, теперь ты раскаиваешься? Ты сожалеешь о том, что все так вышло?

— Мне не в чем раскаиваться! — зло сказала Маллония, и в ее карих глазах сверкнул черный металл.

— Раскайся! — воскликнул он голосом отвергаемого любовника.

— Пошел прочь, вонючий старик с похабной пастью! — брезгливо крикнула женщина и выбежала из курии.

Никто не посмел ее задержать, так как ввиду позорного рецидива всем известной влюбленности принцепса одинаково опасным казалось как препятствовать этой женщине, так и потворствовать ей.

Маллония прибежала домой, выпроводила служанок и закололась. Так она избавилась от обвинения, одновременно вынеся обвини-тельный приговор самому Тиберию.

Городская толпа получила замечательный повод позлословить по адресу принцепса. С театральных сцен под рукоплескания всех зрителей звучала острота из ателланы: "Старик-козел облизывает козочек!" Она же повторялась на городских улицах и площадях.

Вскоре после этих событий умерла Випсания Агриппина. Ей, конечно, не было дела до постыдных увлечений ее бывшего мужа, она скончалась естественной смертью с надеждой, что ее сын Друз станет добрым принцепсом. Однако для Тиберия ее смерть подвела черту под немногим хорошим, что было в его жизни. Вместе с этими двумя женщинами он похоронил свою израненную оскверненную душу.

3

В который раз изначально добрые намерения Тиберия привели к дурному исходу. Но он привык к тому, что в этом мире все его начинания извращались, поэтому не стал истязать себя анализом происходящего и трагический итог своего увлечения Маллонией объяснил себе порочностью окружающих.

В скором времени умер Саллюстий Крисп, один из немного-численных друзей принцепса, с которым он мог быть откровенным. Саллюстий не искал выгоды, не стремился сделать карьеру, он жил в пассивной оппозиции к своему веку. Будучи избавленными корысти, их отношения выросли в полноценную дружбу.

Но теперь судьба лишила Тиберия и этого счастливого исключения из практики его безрадостного существования. Попытки найти новых друзей или хотя бы соратников оборачивались разочарованием и неприятностями. Никому нельзя было доверять. Даже мать превратилась во врага. Причем Августа несла угрозу Тиберию не только в настоящем и будущем, но покушалась на прошлое. Он страшился встреч с нею, боясь узнать о ней, а значит, и о себе нечто такое, что сделало бы его жизнь совсем невозможной. Тем охотнее Тиберий открывался все понимающему и, казалось, ни на что не претендующему Луцию Элию Сеяну. Луций не набивался принцепсу в друзья, помня о разнице в их положении. Но он лучше всех умел заглянуть в тайник мыслей и чувств Тиберия, чтобы извлечь оттуда его сокровенные желания и предъявить их миру в удобном для реализации виде. Не претендуя на личное расположение, Сеян оказывал принцепсу служебные услуги, но делал это так удачно, с такою проницательностью и тактом, что сама его служба была под стать дружбе.

Начав с дворцовых и политических интриг, Сеян теперь показал себя деловым человеком государственного масштаба. Одна из его инициатив была направлена на упорядочивание статуса и положения преторианцев. До тех пор эта гвардия правителя вела рассеянный образ жизни. За исключением периодических сборов преторианцы были предоставлены самим себе. Они не имели постоянного места дислокации и определялись на постой к горожанам частным порядком. Объективная тенденция к укреплению централизованной власти в государстве требовала придания преторианцам облика настоящего воинского подразделения. Сеян обстоятельно обрисовал приинцепсу существу-ющее положение дел и в качестве назревшей меры предложил создать преторианский лагерь в Риме по образцу зимних армейских лагерей в провинциях. Тиберий оценил выгоды такого положения, когда у него под рукой будет постоянно находиться мощное войско, и дал согласие.

С того дня, когда в стенах Рима на Виминале начали регулярно бряцать оружием гвардейцы принцепса, сенаторы стали еще боязливее ежиться при виде Тиберия. Однако непосредственно преторианцами командовал Элий Сеян, поэтому аристократии пришлось обратить внимание и на этого человека. Но, внушая страх сенаторам, Сеян все еще вынужден был взирать на них снизу вверх. Тиберий вошел в положение друга-соратника и предоставил ему преторское достоинство. Более того, он решил вступить с ним в родство и обручил сына своего племянника Клавдия с дочерью Сеяна.

Укрепив самодержавную власть путем создания противовеса сенату в лице префекта преторианцев и, так сказать, внутренних войск, Тиберий начал всерьез задумываться о преемнике. Он ощутил в себе надлом. Ему не сделать в будущем больше, чем осталось в прошлом. Он разуверился в возможности исправить этот мир. "Пусть теперь другой попробует, пусть Друз дерзает. А я заслужил право на отдых", — думал Тиберий. Особенно разрушительно на его психику подействовала трагическая смерть Германика и сопровождавшие ее события. Однако, отняв у него силы, эта же смерть открыла ему путь к покою. Теперь у Друза не было достойных соперников, и отец мог отойти от дел, предоставив простор энергии сына.

В скором времени Друзу предстояло вступить в должность консула. Он во второй раз удостоился этой магистратуры, но лишь теперь его консулат воспринимался всерьез. Только потеряв Германика, римляне обратили взор на Друза.

Уверившись в перспективах сына, Тиберий начал расточать милости семье Германика. Он представил сенату старшего отпрыска почившего героя. Юноша по имени Нерон мало походил на своего отца, но унаследовал от него народную любовь. Принцепс, будто бы находясь во власти этой всеобщей любви, попросил сенаторов о лояльности к молодому человеку. Помимо общих пожеланий благорасположения, он обратился к ним и с конкретным ходатайством: позволить Нерону выступить кандидатом в квесторы на пять лет раньше положенного срока. В качестве оправдания за такое отклонение от установленных порядков Тиберий привел в пример Августа, который в свое время так же содействовал карьере самого Тиберия.

Все эти кивки на республиканские законы в условиях гнетущей монархии вызывали насмешки, но сенаторы, злобно фыркая в отворот тоги, улыбались в лицо принцепсу и его выдвиженцу. Зато плебс ликовал, видя, как вступает на лестницу магистратур сын Германика.

В начале года Тиберий, едва успев разделить с Друзом консулат, сослался на болезнь и уехал в Кампанию в одно из имений. Так он предоставил сыну возможность провести репетицию своего будущего принципата.

Несмотря на все неудачи последних лет, дела в государстве устраивались к лучшему. Поэтому, испытывая боль в душе, Тиберий мог искать утешения у голоса разума. Прибыв в благодатный край торжествующей роскоши природы, он взирал на окружавшую его красоту с чувством человека, исполнившего свой долг и заслужившего право наслаждаться покоем. В течение многих десятилетий мир естественной жизни был ему недоступен. Сначала его угнетало изнурительное восхождение к трону, а потом терзали страхи пред опасностью падения с этой высоты. Он всегда смотрел либо вверх, на холодную вершину власти, либо вниз, в пропасть, в зияющей мгле которой змеились заговоры, покушения и перевороты. Но ему не доводилось глядеть по сторонам, вширь, он был лишен возможности воспринимать солнечные равнины простой жизни. И вот теперь мир открылся ему по-новому.

Тиберий радовался обыденным вещам, его удивляло и умиляло все вокруг. Неожиданно для себя он стал приветлив с простолюдинами. Это не осталось без внимания, и его добрые чувства нашли отклик у окружающих. Тиберию даже улыбнулось счастье в лице миловидной девушки из соседней усадьбы. Эта особа не была ни знатной, ни образованной, но деревенская жизнь уберегла ее от порчи столичного разврата, и она походила на свежий майский цветок. Увидев Тиберия свободным, избавленным масок дворцового лицемерия, разительно отличающимся от персонажа жутких слухов о страшном тиране, девушка усмотрела в нем невинную жертву людской зависти и пожелала вознаградить его за понесенные от других обиды собственной красотою. Для нее он был великим человеком, гонимым злобными пигмеями. Создав в своей душе столь интригующий образ, она влюбилась в собственную фантазию и подарила эту любовь Тиберию.

Разбуженная на пиру у Цестия чувственность быстро отреагировала на девичьи чувства, и Тиберий легко сорвал этот цветок, как срывал сочные плоды в богатых кампанских садах. Казалось, и в личной жизни, как недавно в политике, беды обернулись удачей. Потеряв роскошную, но испорченную красавицу Маллонию, он обрел истинную любовь прелестного создания с хрустальной душою.

Однако идиллия оказалась недолгой. Стыдливые ласки нежной девушки не проникали через зачерствевшую оболочку его чувств, намертво закупорившую душу. Тиберия невольно влекло к экстравагантному, неистовому, запредельному. Он уже не мог наслаждаться любовью, его манила оргия. Та извращенность восприятия красоты и любви Цестия, Цезония и Маллонии, которая прежде удручала Тиберия, исподволь, как заразная болезнь, отравила его душу, и теперь он сам предстал влюбленной девушке в образе такого же нравственного монстра. Она горько раскаялась в своей доверчивости. Ее светлые чувства были запачканы его нечисты- ми желаниями и растоптаны агрессивными посягательствами, унизительными для нормальной женщины. Перестрадав свою любовь, она с проклятьями отвергла Тиберия. Уединившись, несчастная женщина еще долго переживала происшедшее. В конце концов нектар лучших чувств перебродил в желчь разочарования, и в дальнейшем она поразила всю округу разнузданной похотливостью. Это была ее месть миру за оскорбление первой любви. Так бацилла порока продолжила смертоносное путешествие по людским душам. Но Тиберий об этом ничего не узнал.

Даже в райском саду Кампании принцепса настигли государ-ственные проблемы. Еще не утерев с лица плевок судьбы, в который трансформировался нежный девичий поцелуй, он был вынужден заботиться о наведении порядка на южной границе, где римлян побеспокоил неутомимый нумидиец Такфаринат. Собрав нужные сведения, Тиберий направил в сенат письмо с предложением назначить в Африку более расторопного наместника.

Информацией принцепса снабжал верный Сеян. Он же назвал ему Юния Блеза в качестве кандидата на пост командующего африканским корпусом. Для создания видимости свободы выбора Тиберий предложил сенату помимо Блеза еще и Мания Лепида. При обсуждении этого вопроса в курии Лепид всячески отказывался от грозящей ему чести, ссылаясь на слабость здоровья, малолетних детей, дочь на выданье. В самой многочисленности выдвигаемых причин угадывалась неискренность. А проблема состояла в том, что Блез был дядей Сеяна, и сенаторы уже понимали политическую значимость этого семейного обстоятельства. Сам Блез показал, что ему тоже не чужда скромность, но все же дал себя уговорить и отправился в Африку проконсулом.

Началось восстание и в Галлии. Оно угрожающе ширилось, в борьбу с римлянами вовлекалось все больше племен. Молва, как обычно, преувеличивала беду, и в Риме уже ждали варварского нашествия. Однако настолько изменились нравы в этом городе, что многие его жители жаждали иноземного владычества, наверное, полагая, будто завоеватели предоставят бесполезному плебсу больше хлеба и зрелищ, чем прижимистый Тиберий. Когда в обществе утверждаются количественные факторы престижа, сразу всем всего становится мало, люди ненавидят друг друга, зарятся на чужое и злобствуют так, что готовы сами погибнуть, лишь бы катастрофа поглотила всех остальных. И те, кто боялся галлов, и те, которые мечтали увидеть резню и пожарища, уничтожающие ненавистную империю, сходились в одном: во всем виноват угрюмый и нерадивый принцепс, озабоченный лишь сведением счетов с аристократами. "Может быть, он и вождя галлов привлечет к суду за оскорбление величия?" — насмехались площадные, а также салонные остряки, и народ вторил им громким эхом ненависти.

Однако сам принцепс сохранял спокойствие. По-прежнему пребывая в Кампании, он своей невозмутимостью показывал сенату, что ситуация в Галлии находится под контролем и не требует каких-либо чрезвычайных мероприятий. "Видимо, у Сеяна нет второго дяди, потому Цезарь и не делает новых назначений в Галлии", — шепотом разносилось по курии.

Между тем сенаторы собственным поведением создавали себе Сеянов и Тибериев. Ко всем государственным вопросам они подходили с узкой меркой частной выгоды. Так, один вельможа поднял в народе волну недовольства состоянием дорог. Он шумно критиковал злоупотребления подрядчиков и бездеятельность магистратов. А когда сенат поручил ему навести порядок в этой сфере государственного хозяйства, он, вооружившись властью, занялся исключительно вымогательством и разорил многих видных людей. В другом случае, при обсуждении кандидатуры в проконсулы Африки, некоторые сенаторы использовали трибуну лишь для очернительства неугодных лиц. Получилось, что собрание решало вопрос не о том, кто достоин ответственной миссии, а выявляло наиболее порочных представителей высшего сословия.

Тиберий сполна продемонстрировал выдержку и лишь тогда объяснился с сенаторами, когда в соответствии с его расчетом галль-ское восстание было подавлено штатными войсками под руководством постоянных легатов. Он написал, что величие Римской державы не позволяет ее первым лицам бросать столицу, откуда осуществляется управление всем государством, и устремляться навстречу локальному мятежу. Потому ни он сам, ни Друз не выехали в Галлию.

Несмотря на то, что развитие событий подтвердило правоту принцепса, его не миновали обычные упреки в нерадивости и безразличии к государственным интересам. Однако все, что осуждалось шепотом, одобрялось вслух. Прилюдно сенаторы на все лады превозносили мудрость принцепса. Успехи римского красноречия, обращенные ныне только на лесть и клевету, позволили аристократам подняться до таких высот в низком угодничестве, что выделиться на фоне этого искрометного фальшивого блеска было весьма сложно. Но трудности никогда не останавливали римлян. Вот носитель славной фамилии Корнелий Долабелла и предложил назначить принцепсу овацию по возвращении из Кампании. В ответ Тиберий написал, что он не настолько бесславен, чтобы после покорения многих воинственных народов и отпразднованных триумфов в пожилом возрасте добиваться награды за загородную прогулку. "Сплоховал ты, Долабелла, — со смехом отреагировали на ответ принцепса сенаторы, — Цезарь не доволен предложением. Тебе следовало присудить ему триумф, а не овацию".

Сам Тиберий, как никогда, спокойно относился к шумихе вокруг его имени. После потрясений минувшего года и карикатурных влюбленностей он окончательно смирился с мыслью, что жизнь его фактически закончилась. Непосредственно для себя он уже не ждал ничего хорошего. Поэтому главным для него теперь было дождаться успехов Друза. И по доходящим из Рима сведениям опыт пробной передачи власти удался. Друз сумел уладить несколько конфликтов в сенате и в целом управлял государственным аппаратом уверенно и грамотно. Правда, сенаторы продолжали посылать гонцов к Тиберию по всякому вопросу, что, однако, можно было отнести на счет их осторожности, страха обидеть невниманием грозную фигуру.

Но при очевидных успехах Друз все-таки не торопился взрослеть. Как сообщал дотошный Сеян, консул многие дни проводил на частных постройках, теша свою страсть к возведению дворцов, а по ночам пировал. Впрочем, и такое легкомысленное поведение не вредило репутации Друза. Незатейливый нрав приближал его к народу и, что было еще важнее для плебса, отличал сына от угрюмого, нелюдимого и скрытного отца. "Пусть он лучше беззаботно веселится, чем вынашивает мстительные планы в ночной тишине", — говорили на форуме.

Сенаторы все более яростно конкурировали за расположение принцепса. Они выслеживали друг друга, чтобы уличить коллег в чем-либо неблаговидном и донести Тиберию. Порою и представители всаднического сословия становились добычей цепких доносчиков. Так к суду был привлечен всадник Клуторий. Он увлекался поэтическими опытами и в свое время отличился стихами, оплакивающими смерть Германика, за которые получил денежное вознаграждение от Тиберия. Позднее, когда заболел Друз, Клуторий загодя воспел трагическими строками его предполагаемую кончину в надежде на еще больший дар от безутешного отца. Однако Друз выздоровел. Тогда разочарованный поэт подбросил стихи знатным дамам, чтобы утешиться славой и дамскими восторгами.

Этот образец современной нравственности стал лакомым кусочком для обличительного аппетита сенаторов. Немало прекрасных речей прозвучало в курии, и в итоге Клуторий был казнен как государственный преступник. Принцепс, следивший за происходящим из кампанской засады, попенял сенаторам за излишнюю крутость мер, но абстрактно похвалил их за бдительность и непримиримость к пороку. Это было воспринято как поощрение, и доносы посыпались на Тиберия, как созревшие плоды в кампанских садах.

В страхе перед этим камнепадом Тиберий отписал сенату, что помимо принцепса в государстве есть еще и законы, проверенные вековым опытом предков, которых вполне достаточно для разрешения большинства возникающих конфликтов. В своем желании отдалиться от дел он начал тосковать даже по годам родосской ссылки. Теперь, когда появилась надежда переложить груз власти на Друза, Тиберий почувствовал, что его моральные силы давно истощились и лишь крайняя необходимость заставляла его терпеть монаршую участь. Но и здесь, в кампанском раю, до него доходили зловонные испарения столичных пороков. Рим клокотал раздорами, как бурлит котел злой колдуньи, в котором варится отрава на пагубу всему миру. Тиберий более не мог выносить этого нравственного яда, его душило отвращение, разум мутился гневом, и он готов был возненавидеть род людской так, как это ему приписывалось уже много лет.

В поисках спасения Тиберий все более отгораживался от сената и Рима вообще буфером из таких людей как Сеян. Но, будучи воспитанником Августа, Тиберий был слишком добросовестным человеком. Он не мог предать забвению государственные нужды, потому всемерно старался укрепить положение Друза. Настал момент, когда принцепс обнародовал свои планы по передаче власти сыну. Он направил в сенат письмо, в котором просил предоставить Друзу трибунские права. Это являлось прямой попыткой сделать Друза соправителем.

Некогда должность народного трибуна была введена в Риме для защиты плебеев от посягательств всемогущей тогда знати. Трибуны имели право вето по отношению к магистратским распоряжениям и юридическую неуязвимость, они не подчинялись даже диктатору. Но такие особенности их власти компенсировались кратковременностью должности и многочисленностью самих трибунов, среди которых нобили всегда могли завербовать себе сторонника и противопоставить его несговорчивым коллегам. В эпоху гражданских волнений выявился поначалу скрытый потенциал, заключенный в этой должности. Братья Гракхи, Ливий Друз и Клодий, будучи трибунами, фактически возглавляли государство. Август, оформляя свой монархический статус в республиканских рамках, не стал покушаться на консулат, но присвоил себе пожизненную трибунскую власть. С того времени трибунские полномочия у всех римлян стали ассоциироваться с правителем.

Выступая с такими просьбами, которые возводили Друза в ранг принцепса, Тиберий упорно ссылался на пример Августа. Он якобы не нарушает республиканские порядки, а следует счастливой практике Августова правления. Поэтому в своем обращении он отметил, что ведет себя по отношению к Друзу так же, как некогда Август поступил с ним, Тиберием, испросив для него такие же права. Сенаторы, давно поняв намерения Тиберия, изобразили восторг по поводу этого обращения и честно разделили свою лесть между соправителями. В курии вновь развернулось состязание в низкопоклонстве. Приз абсурда выиграл Квинт Гатерий, высказавший пожелание начертать сенатское постановление во славу Друза золотыми буквами.

Тиберий в ответ поблагодарил сенаторов за удовлетворение его просьбы, но существенно ограничил намеченные Курией торжества в честь возведения Друза на престол путем присвоения ему трибунских полномочий. Отдельно помянув Гатерия, он настоятельно рекомендовал никогда более не грезить о золотых буквах.

После свершения акта легализации первенства Друза в сенате Тиберий стал еще спокойнее воспринимать неутихающие дрязги в аристократической среде. А там поднималась волна борьбы с роскошью и ее дитятями: чревоугодием и распутством. Мастерскими обличительными речами сенаторы подготовили моральную атмосферу для лавины судебных преследований за нарушение закона об ограничении издержек на всяческие удовольствия, введенного Юлием Цезарем и подкорректированного Августом. В ожидании похвал принцепса борцы за чистоту быта богачей оповестили его о своей затее. Однако ответ престарелого правителя их разочаровал.

В пространном письме Тиберий в вежливой форме давал понять, что разгадал замысел инициаторов очередной кампании, который состоял в том, чтобы поживиться за счет разоблаченных нобилей. Там, где правит бал богатство, борьба с роскошью, развратом и преступленьями против нравственности, то есть против человеческой природы заведомо обречена на провал. Все будут врать и таиться. Верх возьмет тот, кто первым подсидит соседа и выдаст его прежде, чем попадется сам. Естественно, в такой обстановке сначала пострадают наиболее честные и скромные, а потом наступит черед и всех остальных. Это будет война без шансов на окончательную победу. Признавшись, что он не видит пути к успеху в такой войне, Тиберий писал: "Если кто из высших должностных лиц обещает такое усердие и такую твердость, что для него будет посильным вступить в борьбу с роскошью, я воздам ему похвалу и признаюсь, что он снимет с меня часть моего бремени; но если они пожелают подвергнуть пороки лишь словесному бичеванию, а затем, добыв этим славу, оставят мне распри, то я не хочу попреков; мирясь с ними, по большей части несправедливыми, в государственных делах, я прошу избавить меня от пустых и бесплодных". По мнению Тиберия, корень всех зол находился не в статуях, картинах и кулинарных шедеврах, а в людских душах. "Пусть нас изменит к лучшему ощущение меры дозволенного", — увещевал он сенаторов. Правда, принцепс не сказал и не мог сказать, что души людские впитывают порок из окружающего мира, подобно тому, как легкие жертв пожара наполняются смертоносным дымом, клубящимся из развалин полыхающего отчего дома.

Отклонил Тиберий и многие другие инициативы не в меру активных сенаторов. "Меня больше заботят проблемы снабжения Италии, утратившей способность самостоятельно содержать свое население, заморским хлебом, чем проделки мелкого корыстолюбца, переплавившего мою статую на серебряную утварь", — заверял он отцов города.

Единственное, что по-настоящему в тот период беспокоило Тиберия, это слухи о неладах между Друзом и Сеяном. Говорили, будто горячий Друз однажды даже ударил префекта преторианцев в лицо. Но выяснить что-либо определенное Тиберию не удалось, поскольку главным его информатором был сам Сеян. Тот утверждал, что сенаторы, враждебные дому Цезаря, намеренно распускают дурные слухи в надежде посеять недоверие между отцом, сыном и их верным слугою. Сеян успокаивал Тиберия, заверяя его, что сам он никогда не пойдет на поводу у скрытых врагов принцепса. "С тобой, Цезарь, моя душа и мой разум, — говорил он, — я ценю тебя как мудрого правителя и люблю как своего благодетеля. И даже самый эгоистический расчет, если бы я был способен руководствоваться им, тоже призвал бы меня к сотрудничеству с тобою, ибо кто я без тебя! Друз же еще молод и вспыльчив. Но он чист душою, а потому, не сомневаюсь, оценит меня по-достоинству, невзирая на все наветы". А сам Друз говорить о Сеяне отказывался и мрачнел, когда отец пытался завести разговор на эту тему. "Да, он молод, а потому ревнив, — думал Тиберий, — он не знает, что править такой огромной страной в одиночку невозможно, нужны верные и умные соратники. Ничего, повзрослеет".

Между тем Сеян вновь и вновь привлекал к себе внимание римлян исправной службой государству. Именно он со своими преторианцами, опередив пожарную службу, первым прибыл к месту бедствия во время пожара, вспыхнувшего в театре Помпея. Благодаря решительным и разумным действиям Сеяна разгул стихии был остановлен, и огонь не перекинулся на другие постройки. Тиберий официально принес благодарность своему помощнику и взялся руководить восстановлением разрушенного здания, так как никто из рода Помпея не имел достаточных для этого средств. По решению сената восстановленный театр должен был украситься статуей Сеяна.

А вскоре Блез, рекомендованный принцепсу Сеяном, подавил мятеж в Нумидии. Тиберий присвоил ему триумфальные отличия и закрепил за ним данный солдатами титул императора. При этом принцепс опять-таки воздал хвалу Сеяну.

4

Тиберию пришлось покинуть кампанское убежище из-за болезни Августы. Возвратившись в Рим, он продемонстрировал притворное сочувствие захворавшей матушке, а та высказала притворную благодарность. При этом недоверчивому Тиберию показалось, что и сама ее болезнь не более чем притворство, имеющее целью нарушить его спокойствие. Наверное, любящая мать узнала, что он недопустимо хорошо чувствует себя вдали от Рима. Так Тиберий вновь погрузился в вертеп столичной жизни.

С юных лет Августа стремилась к власти, заразившись этой страстью от мужа и усугубив ее женским нравом. Мир для нее был двухполюсным: с одной стороны — ее прихоть, а с другой — все остальное. Когда же она наконец-то достигла цели, водрузив на трон сына, то с ужасом стала замечать, что с каждым днем теряет по частям и влияние на сына, и власть. Ее Тиберий из инструмента господства превратился в конкурента. Она мстила ему с мелочной язвительностью женского коварства.

Вот и теперь, выслушав от Тиберия натужные пожелания скорейшего выздоровления, Августа сообщила ему, что, невзирая на возраст, продолжает заниматься делами.

— Правда, благодаря твоим неусыпным трудам, мой дорогой, не осталось государственных вопросов, где я могла бы дать тебе полезный совет, опираясь на наш с Августом опыт, — с подобием усмешки говорила она. — Ты сам безукоризненно управляешься со всем этим хозяйством и споро разделываешься с врагами. Но все-таки мои дни не проходят бесследно. В мартовские календы, например, я освятила статую Августа. Знаешь, там, на углу, у театра Марцелла.

По злорадному блеску в мутных глазах Августы Тиберий догадался, что ее поступок заключает в себе какую-то каверзу, поэтому он решил не приближаться к упомянутому памятнику. Много раз Тиберий обходил стороной площадь у театра Марцелла, но его мучительно тянуло туда, как преступника на место свершенного злодеяния. Тогда он пожаловался Сеяну. Тот изучил скульптуру божественного основателя римской монархии и доложил, что все в норме, за исключением одного нюанса: в посвятительной надписи Августа упомянула себя впереди Тиберия. Это выглядело оскорблением принцепса, которое он вынужден был проглотить, чтобы растворить в крови очередной порцией яда. Народ днями напролет толпился у памятника и злорадствовал по поводу очередного унижения ненавистного принцепса.

Примерно в то же время Тиберий получил еще одну похожую моральную пощечину, но она не вызвала его обиды. В почтенном возрасте скончалась Юния, племянница "последнего республиканца" Марка Катона. В завещании эта богатая матрона уважительно упомянула почти всех знатных вельмож, но пропустила принцепса. Здесь все было честно: родственница Катона не могла симпатизи-ровать Цезарю. И, хотя плебс много рассуждал на тему столь демонстративного умаления чести принцепса, Тиберий оценил прямоту поступка гордой женщины и ни в чем не препятствовал возданию ей посмертных почестей при пышном погребаль- ном обряде.

В тот период Тиберий был особенно честен и принципиален в делах и великодушен в обращении с окружающими. Источник высшей силы, питавшей его дух, заключался в идее о постепенной передаче власти сыну и укреплении его положения за счет таких надежных соратников как Сеян. Подрастали и его приемные внуки. Вслед за Нероном достиг совершеннолетия другой сын Германика Друз. Тиберий представил его сенату и испросил ему такие же привилегии, какие были дарованы Нерону. Эти молодые люди не годились в соперники сыну принцепса, так как тот уже был дважды консулом, имел военные и политические заслуги, зато они укрепляли фамилию Цезарей в целом. Возмужание наследников защищало старшего Друза от посягательств со стороны аристократов, поскольку лишало их надежды на захват власти в случае его устранения. Тиберий искренне возвеличивал сыновей Германика, желая выглядеть справедливым правителем и будучи уверенным в своем Друзе. Кроме того, добрым отношением к этим юношам он отчасти успокаивал угрызения совести перед прахом Германика, поскольку опасался, что являлся поводом к возбуждению ненависти к нему со стороны Августы.

"Еще немного усилий, — думал Тиберий, — и моя миссия завершится. Тогда, по прошествии лет, развеется дух сплетен, злобных наветов, и люди увидят, что я сохранил великое государство в целости, приумножил казну, улучшил положение провинций, продвинул людей достойных и поставил преграду алчным и порочным. Мне воздадут должное, и, может быть, я еще доживу до этого дня где-нибудь в кампанской тиши".

Эта мечта примирила Тиберия с его судьбою. Он почти полюбил жизнь. Поэтому, когда заболел Друз, отец не испытал особого беспокойства. Слишком много бед он изведал, начиная с раннего детства, и награда в виде спокойной старости казалась вполне заслуженной. Однако Друзу становилось все хуже, а Тиберий не мог даже помыслить о страшной развязке. У него просто не осталось сил, чтобы пережить трагедию, потому он и не думал о таком исходе.

Высокооплачиваемые врачи коршунами слетелись к ложу больного со всего света. Сам Тиберий с тридцатилетнего возраста обходился без врачебных покушений на свое здоровье, но ради сына согласился приютить эту братию. Множество бессвязных речей, пестрящих умными словами, было произнесено у бессильно распростертого тела. Немало упреков прозвучало в адрес отца и почившей матери и даже самого Друза. Все были повинны в усугублении болезни, кроме, конечно же, лекарей. Лишь постоянный звон монет несколько смягчал суровость этих нахлебников беды. Впрочем, Друз действительно подвел надменных жрецов смерти. Он умирал без помощи врачей, чем умалял их перспективы на богатый гонорар.

Тиберий изо дня в день ходил в сенат, добросовестно вникал во все проблемы государства, а в его голове зудел один вопрос, не связанный с разговорами в курии: "За что?" Казалось, там завелся червь, который днем и ночью гложет мозг.

И вот Друз умер, ненасытная свора лекарей разом испарилась, а Тиберий с мертвой душою двинулся в курию. Он опять должен править, теперь уже без надежды на смену, без шансов на избавление. Огромное государство с десятками миллионов алчных ненавидящих друг друга и его самого людей неподъемным грузом повисло на его шее. Он ссутулился, согнулся теперь уже навсегда.

Консулы в знак траура сели вместе с сенаторами. Тиберий напомнил им об их высоком статусе и предложил занять курульные кресла на возвышении. Те не заставили себя ждать и быстренько переместились на консульские места. После этого принцепс поторопил их огласить повестку дня. Но государственные вопросы сегодня никого не занимали. Сенаторы были деморализованы происшедшим, пугала их и монументальная невозмутимость принцепса. Тогда Тиберий обратился к поникшей Курии с речью. Он сказал, что, хотя многие люди в его положении всецело предаются скорби, едва выдерживая при этом соболезнования близких, для него лучшим утешением является погружение в дела. Далее он выразил сожаление, что с уходом Друза лишился главной опоры в государственной деятельности, так как преклонные годы Августы мешают прибегать к ее помощи в качестве мудрой советчицы, а внуки слишком малы. "Вот единственная отрада в моем несчастии", — сказал Тиберий, и по его знаку в курию ввели сыновей Германика.

"Отцы-сенаторы, после горькой кончины их родителя я поручил этих юношей попечению дяди и попросил его, чтобы он любил их и лелеял так же, как своих собственных детей. Сейчас, когда смерть похитила и его, я умоляю вас пред богами и Отечеством: примите под свое покровительство правнуков Августа, руководите ими, воспитывайте их на благо государству и народу римскому.

Отныне, Нерон и Друз, — обернулся он к молодым людям, — вот они, сенаторы, цвет нашего Отечества, будут вам вместо родителей. Так предопределено вашим рождением: ваше благоденствие и ваши невзгоды неотделимы от благоденствия и невзгод Римского государства".

Сенаторы прослезились и наперебой осыпали принцепса добрыми пожеланиями на будущее. В некоторых высказываниях даже прозвучала мысль, что несчастье в каком-то смысле обернулось благом, так как теперь сам Цезарь не отойдет от дел и не оставит своим попечением государство.

Тиберий расчувствовался и несколько утратил контроль над собою. Оковы воли лопнули, и вся боль, спрессованная в нем, хлынула наружу. Он стал жаловаться на неподъемную ношу власти, принялся просить сенаторов определить другой способ правления, усилить роль консулов и других магистратов. Только о народе не было речи. Лишь сумасшедший мог полагать, будто римский плебс той эпохи, все эти "фаны" "синих" и "зеленых", пожиратели хлеба и зрелищ, способны к самоуправлению, как то было во времена республики.

Едва Тиберий приоткрыл душу, сенаторы брезгливо поворотили носы. Их более всего на свете угнетала монаршая власть, но и сами они являлись продуктом монархии, поэтому высшая их мечта состояла не в устранении единоличной власти, а в ее захвате. Корона была вожделенной запредельной мечтой каждого из сидящих в курии и преклоняющихся пред могуществом принцепса. Следовательно, поверить в искренний отказ Тиберия от высшего статуса сенаторы не могли. Для них его крик души был воплем надругательства силы над слабостью, лицемерной претензией на самоутверждение, заявленной уже не в первый раз. Все добрые чувства сенаторов разом погибли. Теперь и его скорбь по сыну, и воззвания во благо детей Германика показались им лицемерием. "Какое чудовище! — мысленно восклицали они. — Даже смерть сына не смягчила его, не отвратила от обычных властолюбивых поползновений! Даже в такой день он пришел сюда, чтобы измываться над нами! Ему неведомы отцовские чувства!"

Тиберий обнаружил изменение настроения Курии и очнулся от грез о взаимопонимании. Ему, как и сенаторам, подумалось, что утренний час единодушия и сопереживания был всего лишь проявлением лицемерия. "Эти люди не способны сочувствовать, они только злорадствуют, — решил он. — О, люди, созданные для рабства!"

Принцепс направил собрание на рассмотрение намеченных государственных вопросов. Еще несколько часов длилась эта пытка. После бесплодных споров, в которых мысль не облекалась словами, чтобы стать доступной пониманию окружающих, а наоборот, служила словам, придавая им пустую красивость, заседание закрылось. Подчиняясь силе взаимоотталкивания, эти люди поторопились в разные стороны, чтобы в мраморе богатых дворцов посудачить о духовной нищете коллег и зверином бесчувствии принцепса.

Только самому Тиберию некому было высказать свои чувства. Лишь одного Сеяна он допустил к себе, поскольку требовалось дать ему некоторые поручения.

Префект преторианцев был, как всегда, собран, внимателен и предупредителен. Он не оскорблял принцепса навязчивым соболезнованием, а сочувствовал молча, беря пример сдержанности с самого несчастного отца. Тиберий оценил такое благородное участие в его беде и, покончив с делами, напоследок взглядом разрешил ему высказаться по больному вопросу.

— Друз жил слишком интенсивной жизнью, — горестно сказал Сеян. — Он не щадил своих сил, хотя я просил его поберечь себя для отца и Отечества.

— Да, Друза сгубила невоздержанность, — согласился Тиберий и погрузился в страдания.

Вдруг он очнулся, почувствовав на себе энергетический взгляд Сеяна. Тиберий разом вскинул голову и в упор посмотрел на префекта. Тот стоял с невозмутимым видом в ожидании распоряжений своего императора. Его глаза были непроницаемы. Сеян умел без дрожи выдерживать взгляд Тиберия. Кроме него это удавалось только Августе.

— Иди, — устало сказал несчастный отец.

На следующий день Тиберий с ростральной трибуны на форуме произносил прощальную речь в адрес Друза при стечении огромного числа граждан.

"Квириты, обычно сыновья держат слово во славу и за упокой отцов, — говорил он, — а меня жестокая судьба лишила сына и обрекла…" — Тут Тиберий запнулся, потому что последняя фраза смутила его ощущением чего-то неприглядного, постыдного. Однако он не разгадал секрет интуитивного предостережения и заставил себя продолжить выступление.

От человека в его положении бессмысленно ждать блистательной, искрометной речи. Душа отца навсегда прощалась с душою сына, и его сознание находилось рядом с душою. Тиберий говорил в соответствии с давно выработанными риторическими стандартами для погребальной темы. Однако многократно слышанные слова лишь теперь обрели для него смысл, наполнились настоящим содержанием, ожили и враждебным строем обрушились на него, коля, рубя и выжигая ему грудь.

Многолюдство площади невольно будоражило эмоции Тиберия, стихия масс вовлекала его в свой круговорот. Он наполнялся энергией сопереживания, истинно человеческой энергией, и обретал силу, разум просветлялся, душа очищалась от боли. Теперь его слова четко выстроились под знаменами своих когорт, и речь развернулась над форумом торжественным шлейфом, окутав прах покойного посмертной славой. На глазах Тиберия выступили слезы, но с этими слезами из него выходили страдания. Казалось, его речь пробудила небеса и с заоблачных высот к нему спустились маны Клавдиев и Юлиев, чтобы двинуться незримым парадом в похоронной процессии. Вот идет Тиберий Клавдий, его отец, вот Друз Старший, брат, а это Август… Тиберий вновь запнулся. В столь неподходящий момент он вдруг понял, что смутило его в начале выступления. Ссылаясь на жестокую судьбу, он повторил фразу Августа. Того постигло семейное несчастие, когда умерли его внуки, а теперь и Тиберий познал аналогичную участь. Август тяжело переживал утрату внуков, как и позор дочери. Он же, Тиберий, держится стоически, являя собою образец истинно государственного мужа. Он действительно гордился своей выдержкой, но в тот миг осознал, что им руководит не воля, а бравада. Он заочно состязался с Августом. Всю взрослую жизнь над ним довлело проклятье постоянного повсеместного сравнения с великим правителем, и он всегда проигрывал, если не по существу, то во мнении окружающих. Это безнадежное соперничество, навязанное ему матерью, сенатом, плебсом, иноземными царями, болезненной занозой проникло в его душу и исподволь, предательски подчинило все его помыслы. И вот теперь он воспользовался смертью единственного сына, чтобы пред толпою обывателей отыграть несколько очков у Августа. Оказывается, все его усилия по обузданию отцовских чувств имели целью добиться, чтобы чьи-то пропахшие чесноком и луком уста произнесли: "А принцепс-то наш смотрится молодцом, не то что Август, проклинавший дочку и внучку на глазах у народа!"

У Тиберия почернело в глазах, и он едва не рухнул с трибуны. "Как же я низок! — думал он. — Может быть, правы все эти люди в том, что ненавидят меня?" Тиберий окинул взором толпу и сказал сам себе: "А они меня ненавидят даже сейчас и ничуть не сочувствуют".

Тогдашний плебс существенно отличался от римского народа в республиканскую эпоху, потом и кровью отстаивавшего и возвышавшего государство. Для этих людей существовала только смерть своих близких, а все другие смерти являлись атрибутом зрелищ в шумном амфитеатре. Публичные кровавые представления приучили их жить игрушечными страстями. Ситуация усугублялась устойчивой ненавистью плебса к Тиберию, а кроме того, накануне сенаторы уже посеяли в массах мысль, что жестокий принцепс не способен на родительские чувства. Но главным фактором в этом спектре неприятия трагедии Тиберия было соображение, что смерть Друза открывает путь к власти сыновьям народного любимца Германика.

Теперь, когда Тиберий избавился от чар самовоодушевления, он и окружающих увидел без маски притворного сострадания. В тот момент он не смог бы ответить на вопрос, кто внушает ему большее презрение: эти бездушные люди или он сам.

В таких душевных мучениях его речь дохромала до финиша, и настал следующий этап погребального обряда. Постановлением сената Друзу были определены такие же посмертные почести, как и Германику.

5

Проводив Друза до могилы притворными слезами, плебс уже на следующий день выказал свое истинное отношение к происшедшему в настенных надписях. Сеян лично на глазах принцепса стирал с камня фразы: "Тиран, ты рано убил Клутория, сегодня он бы тебе пригодился! Не торопись убивать народ римский, когда-нибудь тоже сгодится!", "Тиран, боком тебе вышло убийство Германика! Мы недаром кричали: "Отдай Германика!" — боги возвращают нам его в образе благородного Нерона! А твое гнусное семя пусть сгинет бесследно!"

Тиберий привык к поношениям толпы, но сейчас его дух был ослаблен потерей сына, и отравленные стрелы ненависти разили его в раскрытые раны. Прежде он мог укрыться от злобы, с головой уйдя в дела. Но смерть Друза лишила его не только отцовства, но и смысла деятельности. Кому он передаст столь лелеемое им государство? Нерон приходился ему внучатым племянником, а через усыновление Германика — внуком. Однако письмена на стенах римских домов показывали, какой благодарности можно будет ждать от этого юнца в тогдашней моральной атмосфере Рима. И впрямь, сын Агриппины не может любить и почитать его, Тиберия.

— А как ведет себя Агриппина? — встрепенувшись, спросил принцепс у Сеяна.

Тот потупился, но потом, подчиняясь требовательному взору своего императора, с натугой вымолвил:

— Пусть на эту тему тебя, Цезарь, информирует кто-нибудь другой. А меня уволь…

— Луций, ты всегда был тверд и говорил мне все начистоту.

— Цезарь, не важно, что судачит эта избалованная женщина, смеется она или плачет. Главное, чтобы она не предпринимала шагов к смуте. А уж этого я, можешь быть уверен, не допущу.

Тиберий озаботился новой проблемой. При встречах с Агриппиной на традиционных семейных мероприятиях он с ненавистью высматривал в ней признаки злорадства и торжества. Его пристальное внимание, конечно же, не укрылось от чуткой женской интуиции, и Агриппина в ответ бросала на принцепса высокомерные взгляды победительницы.

Тиберий попытался посоветоваться о сложившейся в семье ситуации с Августой. Но та пришла в крайнее раздражение при первом же упоминании об Агриппине.

— Ты не уберег сына, просмотрел его и сам возвел на престол эту гордячку! Для кого мы с Августом создавали великое государство? Для чего я посадила тебя на трон? Чтобы ты передал его отродью Агриппины?

"Вообще-то, Нерон — твой правнук", — хотел сказать Тиберий, но почувствовал невозможность продолжения разговора.

— Ты указала мне корень всех зол, благодарю тебя, — сказал он и вышел.

Через некоторое время умер малолетний внук принцепса, один из близнецов, которыми он похвалялся перед сенаторами. Так реализовывалось проклятье толпы.

"Наверное, я и в самом деле последний негодяй на земле, если меня столь невзлюбили боги", — со злой иронией повторял он про себя в те дни.

В том же году ушел из жизни еще один его друг. Тиберий остался почти в одиночестве, беспомощно барахтающимся в людском море врагов, завистников, соперников, злобных, неумных, коварных, хитрых, изощренных, лицемерных. Мир в его восприятии был подобен балу-маскараду, где все гости старательно прячутся под масками, их лица никогда не увидишь, но знаешь наверняка, что среди них нет ни одного доброго.

Вдобавок ко всему, Тиберия обезобразили многочисленные прыщи, высыпавшие на заметно постаревшем за последний год лице. Праздная толпа на форуме с нескрываемым злорадством глазела на уродство принцепса, и он готов был возненавидеть самого себя. Видно, вправду боги казнят его за преступленья, приписываемые ему плебсом, а может быть, за грехи матери, в которых он невольно или косвенно принимал участие. Тиберий перестал появляться на форуме и в других людных местах. Но однажды в богатом доме новой римской аристократии, успевшей купить все, кроме культуры, во время представления хозяином своей семьи принцепсу, девочка лет семи с таким жадным любопытством воззрилась на царственные прыщи, что Тиберию захотелось провалиться под землю. Она впилась взглядом в его болячки и принялась обходить его, заглядывая с разных сторон, чтобы лучше насладиться зрелищем. Казалось, она сейчас подпрыгнет и вонзится зубами в его больную щеку. Этот ангелок уже усвоил уроки современной нравственности и испытывал болезненную тягу ко всякому уродству. Кого-то такое создание будет любить в двадцать лет? Тиберию было мерзко и страшно при мысли о том, какое поколение идет им, старикам, на смену.

— Я больше не могу оставаться в этом городе, — признавался он Сеяну. — Меня душит людская злоба, и я чувствую, что сам начинаю ненавидеть сограждан еще сильнее, чем они — меня.

— Тебе надо удалиться в Кампанию, — советовал верный соратник. — Благодаря твоим мудрости и опыту, ты можешь руководить этим сбродом и посредством писем. Удачный опыт уже был.

— Тогда здесь оставался Друз. А теперь нет никого, только враги. Я вынужден вновь надеть на себя ярмо власти.

— Да, если бы мы с Друзом держали в узде Рим, ты мог бы чувствовать себя спокойно где угодно.

— Теперь мне уже не вырваться из этой западни. До скончания скорбной вереницы дней моих карабкаться мне под гнетом государственных проблем. И ради чего? Кто оценит? Кто продолжит?

— Не отчаивайся, Цезарь, есть Нерон с братом Друзом. Наконец, у тебя имеется еще и родной внук.

Тиберий пытался найти утешение в делах. Провинции завалили столицу жалобами на магистратов. Государственные чиновники в полном соответствии с нравами своего века использовали пребывание в должности для самообогащения и не ведали о каком-либо другом назначении магистратур. Коррупция, вымогательства, махинации столичных посланцев опутывали экономику периферийных областей и заставляли ее рыдать серебряными слезами. Однако Тиберий значительную часть жизни провел в войсковых лагерях и в прочей нецивилизованной обстановке, а потому выглядел порою диковато, почти как первозданный римлянин. Он дотошно провел расследования и добился осуждения многих знатных лихоимцев. В благодарность несколько азиатских городов постановили воздвигнуть храм в честь Тиберия, Августы и сената. А некоторых подсудимых принцепс оправдал, усмотрев в обвинениях по их адресу злонамеренность недругов. Это также вызвало добрый отклик в народе. Но положительные мнения о принцепсе походили на случайные всплески речных струй, направленные против течения, и быстро растворялись в безудержном потоке ненависти. Всю отрицательную энергию разобщения антагонистического социума люди изливали на того, кто олицетворял собою государство. При этом в разгуле народной стихии просматривалась некоторая связность, угадывалась чья-то организующая мысль.

Форум шуршал зловещими слухами, на свой манер трактующими все происходящие в Риме несчастья. Еще недавно молва обвиняла принцепса в гибели Германика, а сегодня бросала ему упрек в смерти Друза. Старательные доносчики сообщили Тиберию несколько версий его расправы над сыном. Согласно самой популярной из них, он отравил Друза, будучи у него в гостях. Якобы принцепсу подбросили анонимное письмо с предупреждением, что в первой чаше, которую Друз предложит отцу за обедом, будет находиться яд. Подозрительный Тиберий внял предостережению и, отклонив угощение сына, заставил его самого выпить отравленное кем-то вино. Не предполагающий дурного Друз осушил злосчастную чашу, а мстительный отец внимательно следил, как он это делает, будучи уверенным, что тот принимает яд в страхе разоблачения.

Наслушавшись подобных историй, Тиберий готов был немедленно выпить яд, чтобы навсегда излечиться от такой жизни, или выставить на форуме огромный чан со смертоносным зельем и упоить им плебс. Все чаще у него возникали агрессивные стремления. Не справляясь в одиночку с дурными страстями, он призвал на помощь Сеяна. Тот, добросовестно выслушав своего императора, изрек:

— Чернь никогда не понимала великих людей и норовила измерить их высокие помыслы собственной низостью.

— О чем ты? — спросил Тиберий, который, будучи в прострации, туго воспринимал его слова, как и все остальное.

— Так, Цезарь, толпа объясняет себе твою стойкость духа, проявленную в трагические дни после кончины Друза. Они полагают, что если ты не рвал на себе волосы и не заливался слезами, то, значит, обо всем знал заранее, а если знал и не воспрепятствовал, то, следовательно, сам все устроил.

— Чудовищно.

— На то она и чернь, чтобы иметь черную душу.

— Но кто, по мнению плебса, подбросил мне письмо?

— Да кто угодно! — усмехнувшись, воскликнул Сеян. — Некоторые называют даже меня.

Тиберий недоуменно посмотрел на друга, отказываясь верить услышанному.

— А что в этом удивительного? — продолжал рассуждать Сеян. — Нас давно пытаются рассорить. Определенные силы видят для себя шанс только в нашем разъединении. "Разделяй и властвуй", — как говорили наши предки.

— А не думаешь ли ты, Луций, что это именно те силы, которые могли передать мне письмо?

— Ты, Цезарь, так говоришь, будто письмо действительно было.

— Если бы оно существовало, то стало бы уликой не против Друза, а против самих авторов. Я бы их вывел на чистую воду! Ты замечаешь, Луций, что кто-то управляет всей этой шумихой.

— Твоя проницательность, Цезарь, заставляет меня задуматься.

Тиберий отпустил Сеяна и погрузился в воспоминания о лучших временах.

"Тебя ли мы видим, император!", "Тебя ли встретили невредимым?", "Я был с тобою, император, в Армении!", "Ты наградил меня в Реции!", "А меня в Винделиции!", "Меня же в Паннонии!", "Меня в Германии!" — такими возгласами встречали его солдаты двадцать лет назад и при этом норовили взять за руку или хотя бы прикоснуться к нему. Как они любили его, верили ему, шли за ним на смерть. Впрочем, он был самым бережливым к своим солдатам римским полководцем. Благодаря его осторожности и предусмотрительности, собственные потери в римском войске сводились к минимуму.

Причем им восхищались не только соотечественники, но даже враги. Однажды знатный германец форсировал на утлом челне реку Альбис, прибыл в римский лагерь и испросил разрешения посмотреть на него, Тиберия. Дикарь долго разглядывал его в молчании, и, казалось, одно это созерцание цивилизовало варвара. Возвышенным тоном он произнес следующую речь: "Наша молодежь безумна, если чтит тебя как бога в твое отсутствие, а теперь, когда ты здесь, страшится твоего оружия, вместо того чтобы отдаться под твою власть. Я же сейчас вижу бога, о котором раньше слышал, и за всю свою жизнь не желал и не знал более счастливого дня". Тиберий помнил, как уходил германец, постоянно оглядываясь на него.

"Почему теперь все изменилось? — думал Тиберий. — Куда подевались добрые чувства людей?"

Меланхолия принцепса, похоже, заразила и Сеяна. Тот утратил расторопность и никак не мог выполнить поручение своего императора. Когда же Тиберий в упор потребовал от него объяснений, Сеян сказал:

— Я не смею встревать в дела семьи Цезарей.

— Ах вот как? — закусив губу, мрачно произнес принцепс. — Значит, все-таки Агриппина! А я уже начал продвигать ее детей. Недавно Нерон выступал в курии по вопросу о посвящении нам храма в Азии. Сенаторы приветствовали его со всем восторгом, на который способна их лесть. Я думал, они таким образом угодничают передо мною, а в действительности, может быть, перед Агриппиной?

— Уволь, Цезарь, это запретная тема для меня! — взмолился префект.

— Ты бросишь меня в беде?

— Я буду охранять и защищать тебя, но не стану нападать на божественное семейство. Его дела выше разумения смертных.

— И все же сообщи, что знаешь.

— Только слухи, Цезарь. Конечно, у всех на устах имя Агриппины. Но, как тебе известно, чернь любые свои бредни норовит украсить именами знатнейших людей. Возможно, она — лишь яблоко раздора.

— Нет, она — сама Пандора.

— И все-таки Агриппина — только женщина…

— Ты прав, надо искать мужчин, которых она использует. Сыновья еще юнцы. Кто-то должен быть, ищи.

И вскоре Сеян действительно нашел, но прежде произошло другое событие, обострившее обстановку в столице.

Открывая новый год, понтифики в традиционной молитве о благополучии государства и принцепса наряду с Тиберием упомянули Нерона и Друза. За ними эту формулу повторили все прочие жрецы. Повсюду в торжественной тишине храмов пред стечением огромного числа замершего в почтении народа звонко раздавались имена сыновей Агриппины.

Тиберий негодовал. Он сорок лет служил Отечеству, провел легионы победною тропой через весь известный мир, десять лет правил государством, обуздывая свои чувства, топча собственную душу ради строгого соблюдения порядка, и вдруг с ним вровень ставят подростков, вся заслуга которых в том, что они держались за юбку Агриппины! "Как далеко, должно быть, зашла эта женщина во властолюбивых замыслах, если решилась устроить такую демонстрацию!" — думал Тиберий, поражаясь, что у него под боком вызрел заговор и уже чуть ли не свершился переворот. Он невольно прислушивался к рокоту форума внизу, у подножия палатинского дворца, страшась уловить угрожающие ноты. Ему чудились зловещие шаги убийц за дверью, отмеряющие по мраморным коридорам последние мгновения его жизни. "Почему я не погиб в бою как воин? — стонал он. — Зачем мне терпеть угрозу унизительной смерти в результате дворцового заговора, да еще возглавляемого женщиной!"

Принцепс пригласил к себе понтификов и в упор спросил их о причине появления новой редакции молитвы: поддались ли они уговорам или угрозам Агриппины. Те изобразили недоумение и принялись объяснять свое рвение любовью принцепса к Нерону и Друзу, которую он повсеместно выказывал им в течение последнего года. Тиберию их ответ показался издевательским, однако ничего другого он не добился.

На следующий день принцепс выступил в сенате и предостерег Курию, чтобы впредь пресекались попытки распалять честолюбие молодых людей преждевременными почестями. Сенаторы слушали угрюмого правителя с трепетом, угадывая в его словах и особенно тоне предвестие новой войны. А Тиберий пристально следил за собранием и, до тошноты всматриваясь в помасленные притворством лица сенаторов, в который раз терзался вопросом: "Кто же из них?"

Ему так и не удалось противопоставить сенату совет из собственных единомышленников. Стоило ему приблизить к себе толкового человека, и он сразу преображался, становился оборотнем, словно от трона исходил колдовской дурман, помутняющий сознание людей. Тиберий по-прежнему был одинок среди врагов, действительных или только потенциальных, но в любом случае таящих в себе опасность. И с каждым годом его одиночество усугублялось. Он уже не доверял почти никому, кроме Сеяна. Но зато один Сеян стоил многих других помощников. Похоже, он докопался до сподручных Агриппины.

Орлиный взор префекта высмотрел в толпе Гая Силия. Тиберий был благодарен судьбе за то, что в заговоре оказался уличен столь неприятный ему лично человек.

Силий в качестве легата возглавлял верхнегерманские легионы, когда произошел солдатский мятеж в начале правления Тиберия. В самый ответственный период Силий сумел удержать свое войско в повиновении, чем спас положение в целом. Затем он несколько лет выступал соратником Германика и участвовал в его походах за Рейн. Принцепс высоко оценил заслуги Гая Силия и присудил ему триумфальные отличия. Однако тот столь часто похвалялся своими делами и так громко заявлял, будто Тиберий именно ему обязан сохранением трона, что в конце концов вызвал монарший гнев. Какому властителю понравиться, если подданные будут на весь свет объявлять его своим должником! Кроме того, Тиберий считал, что подавление бунта проводилось в интересах государства, а не для сохранения его личной власти. Но Силия не остановило охлаждение к нему принцепса, он вел себя с прежним высокомерием. А совсем недавно удалой легат успешно расправился с восстанием галлов, после чего сделался еще более красноречивым в самовосхвалениях.

Сеян раздобыл сведения, уличающие Гая Силия во взяточничестве и вымогательствах при несении службы в провинции. Причем он якобы способствовал разрастанию галльского восстания бездействием, купленным за большие деньги, и, лишь усугубив ситуацию до предела, приступил к выполнению своих обязанностей. Такой низкой корысти римского военачальника будто бы научила жена Созия, вовлекавшая его в самые грязные авантюры. Пикантной деталью этого лихо закрученного дела являлось то обстоятельство, что Созия приходилась подругой Агриппине. Похоже, боги почувствовали вину перед Тиберием и решили максимально угодить ему, предложив для расправы столь ненавистную пару. Правда, показаний против самой Агриппины пока не было, но принцепс и Сеян надеялись выйти на главную заговорщицу через Созию.

Получив согласие на привлечение к суду Силия и Созии, Сеян, давно вошедший в контакт с сенаторами, нашел прекрасного обвинителя. В качестве такового изъявил готовность выступить консул Визеллий Варрон, чей отец враждовал с Силием.

Все складывалось удивительно удачно. Но сам Силий был иного мнения, потому обратился к сенату с просьбой отодвинуть процесс на следующий год, когда его обвинитель сложит с себя государственную власть. Тиберий усмотрел в этом попытку выиграть время. А чем могла облегчить участь обвиняемого отсрочка при существующем положении дел? Ничем. Значит, преступник уповает на переворот! "Неужели так скоро?" — думал Тиберий, и чувство явной опасности, как в германских лесах, придало ему бодрости. Принцепс по-настоящему увлекся развернувшейся борьбой.

Он взял слово и в пространной речи с многочисленными экскурсами в деяния предков доказал, что исполнение магистратуры не препятствует соблюдению законов, консулат не вредит справедливости. Риторика была правильной, никто не возразил оратору, хотя по сути консульский авторитет обвинителя довлел над судьями, но еще больше на них влиял вес самого принцепса.

Сенат безотлагательно приступил к рассмотрению дела. Обвинения не в меру активной семейной четы в лихоимстве очень скоро получили неопровержимые подтверждения и превратились в факты. Доказать пособничество Силия мятежу галлов оказалось труднее. Но, поскольку он брал от них взятки, то, естественно, был скован в своих действиях угрозой разоблачения. Так примитивная коррупция приводила людей к государственным преступлениям.

Обвиняемый, будучи не в силах защищаться, попытался атаковать. Он утверждал, что попал на скамью подсудимых не из-за рядовых злоупотреблений, какие совершают абсолютно все магистраты его века, а ввиду ненависти к нему Сеяна.

"Хула дурных людей лучше всякой похвалы", — процитировал в ответ кого-то из древних римлян Тиберий и таким образом пресек нападки на своего соратника при всеобщем одобрении собрания.

Бурное начало процесса предвещало немало разоблачений в будущем, но внезапно все прекратилось. Гай Силий покончил с собой. Допросы Созии ни к чему не привели, разве что один из сенаторов сделал вывод: "Теперь я понял, почему зарезался Силий; суд здесь ни при чем".

Силий был заочно осужден как государственный преступник. Созию приговорили к изгнанию. Часть их имущества подлежала конфискации. Причем Тиберий забрал в казну те деньги преступной семьи, которые некогда ей выдал Август в качестве материальной помощи. Молва тут же оповестила мир: "Принцепс наложил руку на чужое добро!"

Между тем сам Тиберий был в бешенстве, оттого что преждевременная смерть Силия не позволила ему добраться до Агриппины. "Сильная женщина, умеет заметать следы", — уважительно отметил Сеян, высказывая принцепсу свое мнение о происшедшем. Тем не менее, когда уважаемый сенатор предложил смягчить приговор в отношении конфискации имущества Созии, Тиберий согласился сделать уступку.

Заметив неудовлетворенность принцепса исходом процесса, Сеян его утешил. "Заговорщики неминуемо выдадут себя, — сказал он, — особенно теперь, когда мы посеяли в их среде страх. Ты провидец, Цезарь, страна действительно разделилась на два враждующих лагеря, идет скрытая гражданская война. Скоро последуют новые дела, и мы дознаемся истины". Префект, как всегда, оказался прав.

Последующие события подтвердили божественную проница-тельность интуиции принцепса. И впрямь, под судом оказывались именно те люди, которые вызывали его неприязнь. Тиберий вполне мог уверовать в исключительность своих способностей, ведь получалось, что он одним взглядом раскрывал сущность человека.

Следующим объектом внимания Фемиды стал престарелый Луций Кальпурний Пизон. Это был брат Гнея Пизона, осужденного за противодействие Германику в Азии. Луций, как все представители рода Кальпурниев Пизонов, имел независимый характер и говорил свое мнение в глаза принцепсам. Некогда он пытался демонстративно покинуть Рим, протестуя против порядков Тиберия, и принцепс лично, на глазах всего сената, упросил его остаться. Это выглядело публичным извинением Тиберия за свою внутреннюю политику. Позднее Луций Пизон настаивал на вызове в суд весталки Ургулании, подруги Августы. Тиберий не забыл о неприятностях, доставленных ему этим человеком, а его крутой нрав нестерпимо раздражал принцепса в той нервозной обстановке, которая сложилась в Курии в последний год. Поэтому Тиберий охотно позволил Сеяну разоблачить этого хронического оппозиционера.

Обвинитель попался рьяный, но бестолковый. Некоторые его заявления воспринимались как заведомо неправдоподобные, но и правдоподобных оказалось достаточно для возбуждения дела. Однако Пизон пожалел сенаторов и умер естественной смертью до суда. "Наверное, боги уже провели процесс и вынесли ему свой приговор", — пошутил Сеян.

В зловещей обстановке преследования государственных пре-ступников, выхватываемых с почетных сенаторских скамей, находились еще и рядовые злодеи. Магистрат, претор, Плавтий Сильван выбросил из окна жену, и та разбилась насмерть. Доставленный прямо к принцепсу женоненавистник, смущаясь под пронизывающим взглядом правителя, принялся объяснять, будто он мирно спал, а жена намеренно покончила с собою. Тиберий немедленно направился в несчастливый дом и обнаружил в спальне следы борьбы.

На следующий день он доложил о происшедшем в сенате. Курия назначила судей и определила порядок ведения дела. С чувством выполненного долга Тиберий возвратился домой, но там его накрыл шквал гнева Августы.

— С тех пор, как ты прекратил советоваться со мною, все время оказы-ваешься в дураках! — кричала пожилая женщина с молодым задором.

Сын пытался возразить, но возмущение матери явно было искренним, а в таком случае ей не следовало перечить. Высказав накопившееся за несколько лет недовольство, Августа наконец объяснила, что Плавтий Сильван приходится внуком Ургулании. Тиберий упустил это из виду.

— Преступление столь чудовищно и столь очевидно… — заговорил он, но Августа перебила:

— Тебе же сказали, что дуреха сама наложила на себя руки от стыда за дурное поведение!

Тиберий молчал.

— Зачем тебе было проявлять рвение? Зачем ты пошел в его дом? Хотелось взглянуть на чужое ложе, раз свое пустует, дабы подразнить чахнущую похоть?

Слушая это, Тиберий думал, что известная смесительница ядов Мартина не идет в сравнение с его матерью, которая отравляет людей словом.

— Каким правом я судил бы государственных изменников, если бы покрыл такое преступление? — надменно скривив губы, заметил Тиберий.

— Ты полагаешь, будто властвуешь правом чести? — насмешливо спросила Августа. — Ты повелеваешь Римом на основе того права, которое предоставила тебе я!

Как всегда сын потерпел поражение в споре с матерью, но спасать убийцу отказался.

Утром следующего дня суду была представлена первая жена Плавтия, которая обвинялась в колдовстве против бывшего мужа. Сенаторам предлагалось уверовать в то, что несчастный претор, охраняемый шестью ликторами, стал жертвой приворотов и наговоров коварной женщины.

Тиберий лично провел расследование и, добыв доказательства подлога в последнем обвинении, предъявил их Августе. Та выслушала его с мужским хладнокровием.

— Выгораживая Плавтия, мы осуждаем самих себя, — сказал он, — люди не так глупы, как ты думаешь. Они плохо понимают добро, исходящее от нас, но беспощадно уличают в порочных замыслах.

— Что же делать? — сдержанно спросила Августа. — Моя Ургулания не вынесет позора такого суда.

— Если она столь горда, пусть вручит ему кинжал.

Женщины оказались в столь бедственном положении, что послушались мужчины. Ургулания повелела внуку заколоться. Но сделать это оказалось сложнее, чем убить жену. Плавтий не сумел распорядиться кинжалом, и слуги вскрыли ему вены. После этого Тиберий представил суду доказательства невиновности первой жены подсудимого, и та была оправдана.

В то время один за другим объявлялись государственные преступники, но до сути заговора докопаться не удавалось. Молодой перспективный сенатор Вибий Серен представил суду в качестве очередного кандидата в злодеи собственного отца. Вибий Серен старший уже отбывал наказание на далеком острове за жестокость и насилия, чинимые им провинциалам в период наместничества в Дальней Испании. Теперь сын уличал его в подготовке покушения на принцепса.

Тиберия пугало такое обилие врагов, но удивляло, что все они действовали сами по себе, никто из них не мог вывести его на след Агриппины. С другой стороны, сама многочисленность злоумышленников свидетельствовала о наличии единого центра смуты.

Вибий Серен старший пребывал в состоянии личной ссоры с принцепсом. Фемида словно обрела зрение и зорко высматривала людей, неугодных правителю. Серен-сын, как бы угадывая желание Тиберия раскрыть масштабный заговор, обвинил отца еще и в подстрекательстве галлов к восстанию. В качестве пособников он назвал бывшего претора, который якобы снабдил галльских вожаков деньгами. Тот со страху покончил с собою. Однако, когда из ссылки доставили Серена-отца, он стал защищаться зло и грамотно. Тогда сын вознамерился расширить фронт атаки и указал на Гнея Лентула и Сея Туберона как на сообщников своего строптивого отца. Те лишь недоуменно посмотрели на принцепса. Лентул и Туберон, престарелые люди, столпы сената никогда не были на подозрении у Тиберия.

"Если даже они против меня, то я заслуживаю гибели", — подумал Тиберий и, доверившись интуиции, отклонил обвинения в адрес уважаемых людей.

Поняв, сколь неблагоприятно складывается для него дело, Серен-сын покинул Рим. Но по приказу принцепса его вернули в столицу, и расследование продолжилось. Теперь, когда выдохся обвинитель, Тиберий сам обрушил лавину упреков на Серена-отца, которого считал исчадием пороков. Однако доказать причастность подсудимого к государственному перевороту не удалось. Тем не менее, сенаторы попытались вынести ему смертный приговор, полагая, что угадали волю принцепса. Угадали они верно, но Тиберий все еще отличал в себе человека от правителя, и как правитель воспротивился высшей мере наказания. Он настоял, чтобы Серена отправили обратно на его остров без какого-либо ужесточения условий ссылки.

Этот процесс произвел удручающее впечатление и на Курию, и на Форум. Снова, как во времена проскрипций и гражданских войн, сыновья восстают против отцов! Следуя настроениям народа, некоторые сенаторы предложили ограничить деятельность доносчиков. Ведь получилось, что Серен-сын, не сумев доказать обвинения, все же довел до самоубийства невинного человека. Однако принцепс с несвойственной ему горячностью и прямотою выступил в защиту доносчиков.

Тиберий утверждал, что без обвинителей законы будут бессильны и государство окажется на краю пропасти. Эмоционально и непривычно ярко обрисовав роль этих "санитаров" римского общества в поддержании мира и порядка, он принялся на разные лады просить сенаторов "не устранять его опору".

Бурная речь принцепса усугубила уныние Курии и отразилась эхом возмущения на форуме. "На погибель народу римскому тиран прикармливает этих ненасытных волков", — раздавались возгласы в толпе.

А Тиберию ситуация виделась совсем по-другому. Он был одержим идеей борьбы с заговором. Политические процессы последних лет показывали, что Рим полон врагов. И, хотя все попытки проникнуть в сердцевину преступного сообщества пока не удавались, казалось, что путь к победе где-то рядом. Еще усилие, еще один процесс, и панцирь конспирации затрещит по швам, а потом лопнет. Тогда всеобщему обозрению откроется порочное нутро знати и ее вдохновительницы Агриппины. Но вдруг в самый горячий момент сенат выступает с предложением ограничить деятельность обвинителей. Тиберий увидел в этом отчаянную попытку заговорщиков обезоружить его накануне решающей схватки. Значит, мятеж близок, а количество сенаторов, не довольных доносчиками, свидетельствует о масштабах аферы. Поэтому, выступая с речью в защиту обвинителей, Тиберий чувствовал себя на передовой позиции в жесточайшей битве за государство, за предотвращение новой гражданской войны. Вот почему он говорил так страстно и прямодушно.

А Вибий Серен младший посчитал, будто принцепс пекся исключительно о нем. Вдохновленный высоким заступничеством, он привлек к суду бывшего проконсула Азии, но снова не смог доказать состава преступления. Однако никто из сенаторов не посмел призвать его к ответу за нападки на честных людей, так как все были запуганы грозной речью правителя.

В этой зловещей обстановке разразился еще один скандал. Дело началось с того, что хмурым утром Сеян принес Тиберию новое историческое сочинение Кремуция Корда. Принцепс провернул рулон, бегло ознакомившись с содержанием свитка. Автор излагал события заката республики и последовавшего далее правления Августа.

— Каково? — спросил бдительный Сеян, когда Тиберий прекратил чтение и обратил взор к нему.

— Он симпатизирует Бруту и Кассию, но и об Августе отзывается верно. Помпезность Тита Ливия и скрытая тоска по великим временам и большим людям, — устало сказал Тиберий.

— И все, император? А почему сей претенциозный труд появился именно сейчас?

Тиберий встрепенулся. "Какая же дьявольская проницательность у этого служаки!" — подумал он.

— Ты полагаешь, это идеологическое оформление переворота? — спросил он.

— Ты сам все видишь, Цезарь.

— И впрямь, — стал размышлять вслух Тиберий, — восхищение убийцами "тирана", а потом очередное муссирование идеи Августа о воссоединении героической республики с его правлением в нечто единое, закономерно вытекающее одно из другого. Мораль: убей "тирана" и отдай власть внучке Августа!

— Ты все точно вывел, Цезарь, — удовлетворенно отметил Сеян.

— Что придумал? Ведь ты уже придумал?

— Будем судить за подстрекательство к мятежу!

— Давай помягче.

— За обеление государственных преступников, что естественно является оскорблением величия народа римского и его принцепса.

— Вот так лучше.

Найти обвинителей из среды сенаторов, готовых взяться за это дело, не удалось, поэтому в качестве таковых осмелевший Сеян выставил собственных клиентов.

В суде Кремуций Корд произнес экспрессивную речь. Он процити-ровал Тита Ливия и других летописцев, которые отдавали должное Помпею, Катону, Бруту и Кассию. Если в итоге пути республиканцев разошлись с дорогой Цезарей, это не убавило морально-волевого достоинства патриотов Рима. Сам Август, воевавший с Брутом и Кассием, позволял историкам и поэтам воспевать их гражданскую доблесть. "Великие люди всегда способны оценить величие других, пусть они и выступают их соперниками, — говорил Корд. — А вот если теперь кто-то хочет, чтобы героев обзывали негодяями и разбойниками, то тем самым он пятнает в веках свое имя, выдает собственное ничтожество!" При этих словах Кремуций Корд посмотрел на Сеяна таким уничтожающим взглядом, что тот мог бы расплавиться от стыда и превратиться в грязную лужу, если бы только не был Сеяном.

"Время не обманешь, — продолжал оратор, — потомство воздаст каждому по заслугам, и если на меня обрушится ваша кара, то когда-нибудь помянут добрым словом не только Кассия с Брутом, но и меня!"

Завершив речь, Корд объявил голодовку и, уйдя через несколько дней к тем людям, которых он столь мужественно похвалил, лишил судей возможности оправдаться пред его обвинением. Однако сенат постановил сжечь книги опального историка. Но, как он и предсказал, свитки были тайно сохранены, впоследствии опубликованы, в результате чего позор и слава нашли своих героев. А народ на форуме насмехался над организаторами этой расправы. "Сколь смехотворно недомыслие тех, кто, располагая властью в настоящем, рассчитывает отнять память у будущих поколений!" — восклицали люди.

Сеян был вполне удовлетворен исходом дела. Суда времени он не боялся, пока сам располагал властью судить других. Он наконец-то вознамерился попросить у принцепса награды за обильную смертями борьбу с заговором и послал ему письмо.

Тиберий испытывал запредельную брезгливость к своим современникам, поэтому всемерно сокращал круг общения. Теперь, даже находясь в столице, он сносился с внешним миром письменно. Конечно, Сеяну был открыт доступ к принцепсу в любое время, но все же в данном вопросе он предпочел путь скромного сенатора.

Прочитав послание друга, Тиберий разочарованно усмехнулся. "И ты, Луций, туда же, — грустно произнес он, размышляя вслух, как это свойственно одиноким пожилым людям. — Тоже власти захотел. Какой же это яд — власть! Сколь необорим недуг тщеславия! Но все же совесть у тебя еще осталась, если ты не посмел высказаться мне в глаза. Впрочем, я сам пробудил в тебе такую надежду, когда вознамерился породнить тебя с семьею Клавдия. Жаль, его парень умер вскоре после помолвки. А племянница-то, Ливилла, какова? За моею спиной сошлась с таким удалым молодцом: не стал бы он просить руки Ливиллы, не заручившись ее согласием; слишком высокий уровень для него. Бедный мой Друз, едва остыл твой прах, а жизнь уж заметает след и приводит в твое ложе преемника… Так, значит, ты, Луций Элий Сеян, всаднического рода, возжелал быть отчимом моих внуков? Ты решил встать вровень с нами, Цезарями? А для чего? Чтобы претендовать на власть, не иначе. Хватит мне и Агриппины с ее тремя сыновьями. Нет, ты, Луций, хорош в роли Сеяна, но как Цезарь мне не нужен… Все и всех ты отняла у меня, власть, вот и на последнего друга замахнулась".

Погрустив еще некоторое время, Тиберий принялся писать ответ. После витиеватого вступления, содержащего много приятных слов, вложенных, однако, в формы холодной вежливости, он посетовал на свою долю, принуждающую его руководствоваться не собственными желаниями, а политическим расчетом. "Был бы я рядовым гражданином, пекущимся лишь о себе и своих близких, я ответил бы тебе, что вверяю судьбу Ливиллы ей самой. Пусть бы она решала, сохранить ли ей верность покойному мужу, как сделала ее мать, или разжечь новый домашний очаг, — писал он. — Но в моем положении я должен думать о том, какие последствия в обществе вызовет этот брак, как он повлияет на расстановку сил. Ты утверждаешь, что, соединившись с Ливиллой, упрочишь безопасность ее детей, а также и своих собственных, защитишь их от нападок Агриппины. Твоя бдительность сомнению не подлежит, но такой союз обострит конкуренцию между Ливиллой и Агриппиной. Тогда и без того шаткий мир в нашей семье рухнет". Дальше Тиберий дал понять, что отлично разглядел в послании Сеяна его претензию на существенное повышение своего статуса, и в принципе не считает эту претензию необоснованной, но предполагает удовлетворить ее позднее и другим способом. "Впрочем, я не стану противиться ни твоим намерениям, ни намерениям Ливиллы", — написал он в завершение формулу благожелательной вежливости.

Тиберий украсил свой отрицательный ответ Сеяну многими похвалами в его адрес и намеками на грядущие перспективы. Но все же принцепс опасался, что этот инцидент разлучит его с другом. Однако Сеян повел себя так, будто его отвергнутой просьбы не существовало. Как настоящий профессионал, он не смешивал неудачу в личной жизни с несением государственной службы. Тиберий был очень благодарен ему за такую верность, граничащую с самопожертвованием, и с тех пор стал доверять ему еще больше.

Тогда же принцепс столкнулся с упреками в заносчивости. Поводом послужила инициатива Испании, верхушка которой изъявила намерение возвести храм Тиберию и его матери. Тут-то народ и вспомнил о подобном храме в Азии, где уже отправлялся культ принцепса. Рим снова на разные голоса возмущался порочностью души своего правителя.

Провинциальная знать мечтала лестью заслужить себе привилегии. Как еще она могла отличиться! Но Тиберий проклинал угодливость подданных, которая лишь дразнила неутолимую ненависть к нему столичного плебса. Вздыхая о своей тяжкой доле жизни на публике, он направился в курию и там несколько часов оправдывался за испанскую аристократию с ее низкими помыслами. "Да, я по примеру Августа позволил открыть в Азии храм, где отправляется мой культ, объединенный с почитанием сената, — говорил Тиберий перед наслаждающейся его затруднением аудиторией. — Но позволение такого рода культа в единичном случае не означает его повсеместного распространения". Поговорив еще некоторое время о бережном отношении к культу принцепса, который в первую очередь должен быть связан с Августом, он высказал свои представления об увековечивании собственного имени. "Что я смертен, отцы-сенаторы, и выполняю человеческие обязанности, я свидетельствую перед вами и хочу донести до потомков мысль, что они воздадут мне достаточно, если сочтут меня не опозорившим моих предков, — говорил Тиберий, стараясь не замечать завистливых глаз и ехидных ухмылок. — Лучшей памятью обо мне будет признание, что я честно заботился об общем благе, не страшась навлекать на себя вражду. Эта память станет мне храмом в ваших сердцах, прекраснейшим и долговечным моим изваянием. Пусть лучше мой образ добрым оттиском запечатлится в людских душах, нежели в холодном камне. Мраморные изваяния превращаются в могильные плиты, если их не согревает людская любовь. Поэтому я молю богов, чтобы они сохранили во мне до конца жизни здравый ум, способный разбираться в делах божеских и человеческих, а сограждан и союзников прошу, чтобы, когда я наконец-то уйду, они по достоинству оценили мои дела и с добрым чувством произносили мое имя. Никаких же других памятников, прошу всех запомнить, мне не надо".

Трогательная откровенность принцепса и его претензия на скромность вызвали насмешки Курии. А в народе, обсуждая эту тему, говорили: "Серая личность, не способная к высокому полету мысли! Обыденная натура! Он вполне доволен теперешним положением и даже не мечтает об увековечивании своего имени! И такое ничтожество возвышается над нами!"

Один только Сеян радовал принцепса, а все другие разочаровывали и удручали. Очередной судебный процесс по делу об оскорблении величия превратился в сатирическую буффонаду по осквернению репутации Тиберия.

Обвиняемому, видному сенатору Вотиену Монтану, ставились в вину оскорбительные высказывания о принцепсе. Свидетели были одержимы страстью к точному следованию фактам и многократно с упоением повторяли поношения в адрес Тиберия, а тот исподлобья тупо смотрел на них и глотал яд оскорблений, насквозь прожигающих его больную душу. Сколь смешными в этой обстановке казались его недавние мольбы о доброй памяти в веках!

Вначале сенаторы откровенно наслаждались спектаклем, но затем, видя, как краснеет, бледнеет и сереет страшный тиран, забеспокоились и подняли шум, чтобы заглушить ретивых свидетелей. Один из них, будучи бравым военным, не сдался, а, стараясь перекрыть возникший гам, возвысил голос, и тогда самая грубая брань громом обрушилась на Тиберия. Попытка зала смягчить ситуацию лишь усугубила конфликт. Позеленевший от страданий принцепс вскочил со своего места и вскричал, что прямо сейчас, немедленно, опровергнет возводимую на него напраслину. Сенаторы ринулись к нему и принялись хором заверять его в своем величайшем почтении. Потоки лести разбавили яд униженья. Тиберий несколько успокоился или, может быть, просто выдохся, истощенный чудовищной внутренней борьбой.

После такой сцены сенаторы посчитали себя обязанными осудить Монтана на изгнание, и принцепс не стал возражать. В тот день ему хотелось изгнать из Рима все его население от сенаторов до рабов. "Пусть здесь останутся одни крысы! — восклицал он. — Я с ними лучше смогу поладить!" Но изгнать всех римлян он не мог, поэтому в очередной раз подумал о том, чтобы уйти самому. "Была бы возможность на кого-то оставить государство, — стонал он, — ни на день здесь бы не задержался!"

В этой же мысли Тиберия поддерживал Сеян, который брался проследить, чтобы письменные распоряжения принцепса четко исполнялись. Но Тиберий вновь и вновь вспоминал своего несчастного Друза. Только ему он мог доверить больное государство.

— Ты обратил внимание, как тот солдафон скандировал оскорбления? — с мукой в голосе спрашивал Тиберий единственного друга.

— Что взять с вояки, он бросает слова, как дротики, машет фразами, как мечом!

— Нет, его подговорили. Кто-то все это организовал, чтобы дискредитировать меня.

— Полагаешь, Цезарь, они готовят идеологическую почву для твоего свержения?

— А разве не так, Луций?

— Пожалуй, Агриппина с размахом ведет дело.

— А ты говоришь, чтобы я оставил Рим! Оставил врагам!

— В Кампании ты был бы недосягаем для покушений, а здесь я бы контролировал обстановку. Если все же наступит критический момент, ты, Цезарь, вернешься сюда во главе моих преторианцев и подавишь любой мятеж.

— Нет, мой уход спровоцирует конфликт. Тайные враги станут явными! Я буду держаться тут, сколько смогу.

— Тогда тебе и дальше придется выслушивать оскорбления, — жестко сказал префект.

Сеян понял, что принцепс хочет перейти в контрнаступление, и вскоре сенатор преторского ранга Домиций Афр привлек к суду Клавдию Пульхру, приходившуюся двоюродной сестрой Агриппине. Обвинитель был талантливым оратором. Этот талант, взнузданный честолюбием, стремительно атаковал репутацию Клавдии и легко представил знатную матрону средоточием пороков. Как все богатые женщины закатных цивилизаций, она была безобразно развратна. Но в целях придания делу политической окраски, без которой процесс не имел большой ценности для обвинителя, Афр поведал собранию, что Клавдия занималась ворожбой и злоумышляла против принцепса.

6

Тиберий исполнял ритуал семейного культа, когда ему доложили о визите Агриппины. "Наступает развязка, — подумал он, — либо она пришла с ультиматумом, либо, запуганная судебными преследованиями ее тайных сторонников, решила предложить мир. Скорее второе, так как Сеян здорово выкосил ряды ее войска".

Зоркий глаз Тиберия сразу оценил душевное состояние вошедшей женщины. Агриппина имела крепкое телосложение, высокую шею с гордо посаженной головой. Черты лица были правильными, но концентрировались в неженское выражение целеустремленной силы. Многочисленные кучеряжки модной прически контрастировали с угрожающей властностью ее лица. Будь Сеян изобретательнее, он, пожалуй, привлек бы Агриппину к суду за один только облик, отрицающий любую власть в мире, за исключением ее собственной прихоти. Матрона явилась в мраморный атрий с видом прославленного полководца, милостиво изволившего вступить в переговоры. Она пыта-лась скрыть гонор, но сама такая попытка выдавала неуемные амбиции.

Сколь ни грозен был этот воин в женском одеянии, Тиберий усмехнулся при виде дородной фигуры, распираемой противоречиями. Однако в следующее мгновение его лицо вытянулось и побелело, поскольку Агриппина, презрев дипломатический этикет, ринулась в атаку.

Готовясь к взвешенному разговору, она разом взорвалась, увидев, что Тиберий приносит дары на алтарь Августа.

— Ах, вот как! — воскликнула она. — Мы, значит, благопристойны, мы чтим духов предков! Мы поклоняемся Августу!

— Дочка, ты забыла произнести слова приветствия, служащие паролем для доступа в порядочный дом, — попытался сдержать ее напор Тиберий. Он стал называть Агриппину дочкой, после того как женился на ее матери Юлии.

— Ты возливаешь вино на хладный камень алтаря и одновременно вонзаешь металл в мое горячее сердце! — обрушила она лавину слов на его голову, игнорируя призыв к порядку. — Ты благоговеешь пред Августом и губишь его внучку! Там — лишь мертвый камень! — ткнула она указующим перстом мраморное изваяние чуть ли не в нос. — А душа того, кто здесь изображен, теперь находится здесь, — приложила она руку к своей груди, — я теперь Август! Божественная кровь ныне течет в этих жилах!

Тиберий невольно отшатнулся, поскольку мускулистая рука, питаемая божественной кровью, энергично жестикулируя, просвистела у его лба.

— О лицемерие! Ты пытаешься умилостивить Августа возлиянием вина, тут же норовя испить его крови из моего сердца!

— Ты ошибаешься, я испытываю лишь отвращение, но не жажду, — брезгливо сказал Тиберий.

— Ты и твой злобный раб затравили меня преследованием! За что вы судите Клавдию? За то же, за что уже поплатилась Созия, — за преклонение предо мною! За то, что обе они избрали меня объектом обожания!

Сдержанный в речах Тиберий скривился от таких слов как "обожание" и "преклонение". Еще несколько мгновений он наблюдал женскую истерику, потом его душа вспыхнула холодным пламенем, и он стальною хваткой поймал рубящую воздух руку Агриппины. Она трепыхнулась, но не смогла вырваться из плена, и ее глаза резко расширились. Тиберию показалось, что ее огромные зрачки сейчас вывалятся из орбит и каплями раскаленного металла упадут ему на грудь.

Пронзительно глядя в лицо разъяренной женщины, Тиберий произнес фразу из греческого стиха: "Ты, дочка, считаешь оскорбленьем, что не царствуешь?"

Она посмотрела на него как на помешанного, рывком высвободила руку и ушла, гордо чеканя шаг.

Принцепс рассказал об этом визите Сеяну. Тот поразмыслил, вращая глазами, словно обшаривал взглядом своды дворца, и глубокомысленно изрек:

— Что это: демонстрация силы, требование неприкосновенности для своих людей или же выражение слабости, мольба о пощаде?

— Будущее покажет, — сказал Тиберий.

Ближайшее будущее показало, что Афр интенсивно прогрессирует в судебном красноречии, а принцепс растратил великодушие и более не намерен ни за кого заступаться. Клавдия Пульхра была осуждена на изгнание. "Оказывается, и в почтенном возрасте можно одерживать победы над женщинами!" — зло острили по этому поводу на форуме.

Неудачный визит во дворец вызвал у Агриппины депрессию. Она заболела и слегла. Тиберий по семейной обязанности отправился ее навестить.

— Приветствую тебя, дочка, — как можно дружелюбнее сказал Тиберий, приблизившись к ложу больной.

Агриппина не шелохнулась, ее неподвижный взор упирался в потолок.

— Меня очень раздосадовал твой недуг, — неуверенно произнес он. — Я иногда бывал недостаточно любезен с тобою из-за твоей гнев-ливости. Но теперь понимаю, что твоя раздражительность являлась следствием расстройства здоровья. Впредь я буду сдержаннее.

Агриппина резко обернулась и ударила его взглядом по лицу. Тиберий поперхнулся еще непроизнесенными словами и смолк. Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом он решил погладить ее по плечу, но не осмелился к ней прикоснуться. После долгих колебаний и внутренней борьбы у них получилось нечто вроде робкого рукопожатия. И тут Агриппина разрыдалась.

"Да ведь она всего лишь женщина, — сказал себе Тиберий и устыдился своей враждебности к этому несчастному существу. — И впрямь, ее можно пожалеть: трагически потеряла мужа, а теперь страшится за сыновей, которые остановились в шаге от трона, ибо этот шаг опаснее штурма высочайшей цитадели. Трон охраняет многоглавый цербер потустороннего мира, который разрывает на куски всякого, кто не окажется злее и коварнее его самого…"

— Успокойся, прошу тебя, — почти тепло сказал Тиберий и наконец-то решился отечески погладить ее по плечу.

Агриппина продолжала рыдать, но даже ее отчаянье было по-своему агрессивным, и Тиберий содрогнулся, наблюдая, какие силы таятся в этой женщине. Так продолжалось долго. Потом она заговорила, и на Тиберия посыпались упреки, излилась обида. Агриппина сравнивала себя с узницей, находящейся в моральном заточении. Следят за каждым ее шагом, жестоко преследуют всех, кто водит с нею дружбу, аристократы шарахаются от нее как от зачумленной, Августа неотступно преследует ее ненавистью.

Тиберий терпеливо слушал, зная, что мир с женщиной невозможен, если не дать ей выговориться. В чем-то он с нею соглашался, большей частью ее упреки казались ему необоснованными. Но он привык к несправедливости в свой адрес.

Олицетворяя собою государство, Тиберий нес ответственность за все несовершенство мироустройства. Правда, обвиняя его за дурное, люди не ставили ему в заслугу хорошее. Никто не ценит длительного мира в государстве, когда волнения затрагивают лишь окраины, да и там порядок водворяется почти без потерь, никто не хвалит принцепса за бесперебойное снабжение прожорливой столицы хлебом и другими продуктами, никто не отмечает безопасности италийских дорог, где умножены посты, никого не радует возрождение хозяйства провинций за счет снижения налогового бремени и борьбы с коррупцией магистратов.

Пока Тиберий предавался попутным размышлениям, Агриппина от слез и сетований перешла к делу. Обильно пожаловавшись на свою скорбную участь, она попросила у Тиберия разрешения взять себе мужа. Его лицо сразу утратило человеческую одухотворенность и сделалось непроницаемым для эмоций.

"Вот теперь все встало на свои места, — подумал он, — и даже не надо гадать, искренни ее слезы или нет, говорит ли в ней отчаявшаяся женщина или коварный политик. В любом случае это дело государственное. Увы, наше положение особое, мы не можем позволить себе быть мужчинами или женщинами, отцами или детьми".

Объяснять это своевольной матроне не имело смысла, поэтому Тиберий не дал никакого ответа и лишь слегка отодвинулся в сторону.

— Я в расцвете лет, я еще полна сил, мне тяжело одной, — стонала она.

Тиберий молчал.

— Найдется немало желающих взять в жены внучку Августа с детьми благородного Германика, — продолжала она.

В этих словах Тиберию вновь почудился намек на многочисленный заговор, но он не обронил ни слова, не повел глазом. В полной невозмутимости принцепс еще некоторое время посидел у ложа причитающей больной, а затем молча вышел.

"И все-таки, это была игра. Не отчаянье руководило ею, а злой умысел", — решил он по дороге домой.

После этого визита Тиберий окончательно уверился, что Агриппина — его враг по самой своей сути, по своей социальной природе. Даже не будь она столь властолюбивой, общественный статус заставил бы ее жаждать трона. К этому ее подстегивала и сама судьба. Ведь, размышляя о преемнике, Август больше симпатизировал Германику и лишь в угоду жене и исходя из общего состояния дел назначил наследником Тиберия, однако с условием, что он усыновит Германика. Почтенный возраст нового принцепса делал шансы мужа Агриппины на власть почти бесспорными, а любовь к нему народа и войска побуждала темпераментную женщину торопить события. И вдруг загадочная смерть Германика низвергла ее с самых высот в провал опалы, превратила в особу гонимую и униженную. Она с зубовным скрежетом должна была наблюдать восхождение Друза, Однако Фортуна вновь изменила полярность своих пристрастий и сделала сыновей Агриппины наследниками принцепса. Это был реванш за смерть Германика, сладкая месть ненавистному Тиберию! Но старик опять стал сопротивляться и с помощью своих клевретов взялся травить ее, уничтожать друзей, подруг и родственников. Разве при всем этом Агриппина могла быть лояльной к Тиберию?

Принцепс понимал, что творится в душе властной женщины. Но пока она в политике была представлена только юными сыновьями, он мог контролировать ситуацию. Если же она обретет мужа, тот сразу станет конкурентом престарелому правителю, не популярному в народе.

"Может быть, выдать ее за какого-нибудь пустомелю? — подумал Тиберий. — Нет, не выйдет. А если бы и вышло, она прибрала бы его к рукам и сделала бы исполнителем свой воли. При сегодняшней близорукости народ не заметит подмены и примет чучело за фигуру. Сильный ход придумала дочурка, ничего не скажешь! Я должен отказать, за что, конечно, в очередной раз буду проклят толпою".

Следующая битва моральной войны принцепса с Агриппиной разразилась на большом семейном обеде из числа тех, которые случались с определенной периодичностью в качестве отдания долга традициям римского коллективизма. Некогда совместные трапезы являлись выражением сплоченности граждан, но, после того как Рим стал своим антиподом, они иллюстрировали разобщенность людей. Неспроста немалая часть принцепсов и их конкурентов была отравлена именно на таких "дружеских" пиршествах.

Во дворце принцепса за столом возлежали близкие родственники, разделенные пропастью ненависти. По одну сторону от Тиберия расположилась Августа, а по другую — непримиримо возвышалась над подушками Агриппина, дальше петушками красовались Нерон с Друзом, возле Августы скромно пристроилась Антония, а рядом с нею разместилась надменная Ливилла, задиристо поглядывавшая на соседок. Особняком возлежал Клавдий, высокие персоны брезговали им. Кроме того, в трапезе участвовали несколько сенаторов консульского ранга и два чрезмерно богатых вольноотпущенника.

Многое на этом пиру было устроено так же, как у Цестия Галла. Здесь сверкала роскошь, кричало богатство, надменно позировало тщеславие, унижались слуги, пылью в глаза пускались целые состояния. Однако тут напрочь отсутствовал дух веселья и беззаботности. Это было царство коварства и злобы на маскараде лицемерия. Все следили друг за другом недобрым глазом, стараясь уличить соседей в неблаговидном поступке, жесте, услышать крамольное слово. То есть каждый стремился раскодировать другого, чтобы представить его окружающим в уродливой наготе своей сущности.

На царском столе в золотых лоханях тоже плавали в море соуса готовые к употреблению рыбины, водили хоровод вареные раки, по салатовым полям прыгали жареные зайцы, пели чужими голосами запеченные соловьи, распускали мертвый хвост фаршированные колбасками павлины. Только здесь это никого не занимало. Тут проходило состязание амбиций, а не общая трапеза. Персонажи подавали себя и мысленно пожирали соседей, а гастрономические шедевры служили лишь легкой закуской. И впрямь, как еще могли вести себя три царицы, два перспективных царя, принцепс и ныне всеми презираемый будущий правитель, сведенные иронией римского этикета за одним столом? Августа ставила вровень с собою лишь мужа, да и то не всегда, а ведь он теперь был богом! Агриппина являлась ближайшей живой родственницей того же бога, и сверх этого, кичилась грядущим царством своих сыновей! Ну а Ливилла, вдова Друза, еще совсем недавно примирялась к роли царствующей матроны; будучи развенчанной коварною судьбой, она все-таки оставалась матерью внуков принцепса и надеялась на реванш с помощью Сеяна. Августа видела в Агриппине и Ливилле нахальных узурпаторш ее власти, воровок, посягающих на ее достояние. А они воспринимали Августу как выжившую из ума старуху, стоящую на их пути. Для Ливиллы Агриппина была главной соперницей, заслонившей от нее белый свет и погрузившей ее во тьму бесперспективности. Агриппина же относилась к Ливилле как к поверженной конкурентке, о которую можно вытирать ноги, чьих детей можно осмеивать как погрязших в тронной пыли под башмаками ее сыновей. Но, кроме этих трех хищниц, была еще скромная, но гордая Антония, которая в итоге одолела всех, дав Риму трех правителей, однако самых гнусных.

Царственных особ окружали ближайшие придворные. А эти люди прошли гораздо более жестокий отбор, чтобы пробиться сквозь мясорубку дворцовых интриг. Они стали пылью, просыпавшейся через жернова политики, они метановыми пузырями всплыли на поверхность болота аморализма, текучей водою преодолели пороги конкуренции. Теперь каждый из них усердствовал в услужении своим патронам и цепкой хваткой ловил все порочащее их соперников.

Пожалуй, на этом пиршестве живые люди могли позавидовать жареной дичи. Та свое отстрадала, а они должны были до скончания дней своих гореть в адском пламени ненависти и корчиться в судорогах зависти.

Тиберий проявлял повышенную активность, стараясь как-то объединить эти взаимоотталкивающиеся частицы его распадающегося общества.

— Сегодня утром я читал греков, — говорил он, и все вокруг скептически закатывали глаза и тяжело вздыхали, потому что таким образом начинался почти всякий светский разговор в доме принцепса. То, что каждый раз он читал разных греков и находил у них много нового, в равнодушных глазах этой изысканной публики не служило оправданием.

— У одного малоизвестного поэта я обнаружил прелюбопытную мысль, — терпеливо продолжал Тиберий, стараясь не смотреть в лица, под маской скуки скрывающие отвращение и ненависть.

— Триста лет этим строкам, а будто сегодня написаны. Вообще, мы могли бы избежать многих бед, если бы внимали мудрости предков. Досадно выглядеть глупцами, повторяющими пройденный путь ошибок.

— "Пройденный путь ошибок!" — каково? — с саркастическим смешком перебила его Ливилла. — Да ты, дядя, поэт! Неспроста ты завел речь о стихах!

— Да, дочка, я понял твой упрек. Сейчас завершу затянувшееся вступление и перейду непосредственно к поэзии, — сказал Тиберий.

При этих словах злобно фыркнула Агриппина. Она испытывала приступ бешенства, когда принцепс называл ее дочкой, но перед другими кичилась столь ласковым обращением правителя. Поэтому ее возмущало, что он так же именовал Ливиллу, которая ни в грош не ставила ни самого Тиберия, ни его покойного сына Друза.

Эта реакция Агриппины совсем сбила с толку принцепса, и он в растерянности замолк. Тогда ему на помощь пришла Августа, которая перед лицом столь беспощадных врагов как Агриппина и Ливилла вступала в кратковременный союз с сыном. Она резко, но в пределах этикета одернула непочтительных женщин и, продекламировав один из греческих стихов, подходящих обстановке, помогла Тиберию продолжить начатую тему.

Сначала Тиберий говорил тяжело, невольно реагируя на враждебность "дочек", но потом увлекся и, вновь отойдя от поэзии, углубился в свои теоретические изыскания. В мифологии греков он усматривал следы реальности и выдвигал многие оригинальные трактовки известных сюжетов.

Этот перегруженный мыслью разговор сделался совсем тягостным для окружающих. Лишь Августа, выступив грамотным оппонентом, помогала Тиберию развивать тему. Но в самый драматичный момент формулирования выводов не выдержал Клавдий. Его болезненный организм дал сбой, и в зале раздалось брюшное урчание, а затем последовали еще менее эстетичные звуки. В смущении Клавдий закашлялся, отчего началось обильное слюноотделение.

Ливилла громко расхохоталась, Агриппина фыркала в подушку, ей подхихикивали Нерон и Друз, Антония мучительно покраснела. Лишь слуги и придворные не могли позволить себе проявления эмоций и под страхом смерти хранили серьезность, преданно глядя в глаза принцепса.

Терпение Тиберия кончилось, и он готов был взорваться, но привычно затаил в себе гнев, надрывая душу грузом злобы. Эстафету продолжила Августа. Она с невозмутимым видом стала рассуждать теперь уже о латинской поэзии. В этой связи разговор вскоре зашел о роли божественного Августа в развитии наук и искусств, а в итоге матрона, как всегда, дала понять, что всем хорошим в ту славную эпоху римский мир обязан именно ей.

Августы развязное семейство боялось больше, чем принцепса, поэтому ее никто не перебивал. Только Агриппина осмеливалась слушать престарелую матрону с брезгливой физиономией, а та в свою очередь унижала ее отсутствием всякого внимания. Августа столь убедительно игнорировала Агриппину, что все окружающие невольно проникались пренебрежением к последней. Проигрывая в мимике и актерском мастерстве, Агриппина испытывала жгучее желание перейти врукопашную и вонзить в морщинистое лицо противницы ногти с такой силой, чтобы они там и остались навсегда.

Однако все эти страсти были лишь эмоциональным фоном, на котором разворачивалась беспощадная битва между принцепсом и Агриппиной. Обе стороны изначально готовились к генеральному сражению и сейчас, пристально всматриваясь во вражеские редуты, изучали диспозицию неприятеля, чтобы распознать направление его главного удара и предпринять своевременную контратаку.

Накануне Тиберию донесли, что Агриппина распускает слухи о готовящемся покушении на нее и уже начала принимать противоядия. Он был возмущен и напуган такой грязной игрой вражеской стороны. "Если бы я прибегал к отравлениям своих недругов, то все они погибали бы раньше, чем успевали бы оклеветать меня, и тогда толпа не знала бы ни одного дурного слова обо мне! — ворчал он, разговаривая сам с собою, поскольку в пятидесятимиллионном государстве у него не было иного собеседника. — Однако это явное нападение под видом обороны. Они убьют меня и объявят, что так спаслись от моих посягательств".

Тиберий тревожно посмотрел по сторонам. Яд мог содержаться в вине, многочисленных кушаньях, на губах приветствующей его поцелуем родственницы, в перстне друга, смертельно "кусающемся" при рукопожатии. Наконец, могут быть отравлены цветы, сыплющиеся на него с потолка, лавровый венок, по традиции украшающий его разбухшую от дурных мыслей голову. Беря свежее покрывало, он со страхом вдыхал запах духов, которыми оно было пропитано, а затем то и дело заглядывал под благоухающую восточным ароматом ткань, чтобы проверить, не появились ли смертоносные язвы на теле. Да, он находился в собственном дворце, но именно здесь у него было больше всего врагов, а многочисленные рабы только и ждали случая выгодно продать господина. Кому он мог довериться? Только Сеяну, да и тот, похоже, попал под влияние Ливиллы. "Хорошо, если отравят насмерть, — продолжал он рассуждать, — а вдруг помрачат мой рассудок, чтобы организовать опеку! Тогда они будут вершить свои гнусности, прикрываясь моим именем и опозорят меня в веках!"

От проницательности окружающих не укрылось его беспокойство. Глаза Агриппины зажглись холодным пламенем ненависти и страха.

"Что означает ее сумасшедший взгляд? — думал Тиберий. — Предвкушение победы или боязнь разоблачения? Ах, дочка, что же тебе не терпится! Подожди немного, и все устроится само собою: ты законно воцаришься вместе со своим Нероном. Позволь мне умереть естественным образом! За это время и сыновья твои созреют. Если меня уберут сейчас, то государство окажется обезглавленным, а это будет означать войну, сначала внутреннюю, которая, однако, потом перерастет во всемирную!"

Наблюдая смятение страшного тирана, Агриппина читала в его покрытом красными пятнами лице беспощадный приговор и в свою очередь пристрастно озирала стол и всю окружающую обстановку, стараясь угадать, где гнездится смерть. "А что, если мне просто перережут горло, когда я пойду в туалет? — думала она. — Я умру некрасивой, в непристойном виде! И такой меня увидят сыновья, а еще проклятая Ливилла и ненавистная старуха! И этот дряхлый хамелеон, "грязь, замешанная на крови", как еще в детстве называл его грек-учитель, будет торжествовать победу! О нет, я не допущу этого!"

Агриппина ничего не ела и не пила, что выглядело официальным объявлением войны. Присутствующие злорадствовали, и это было главным лакомством пиршества, сладчайшим вином, которым упивались испорченные души. Однако их страшила опасность взрыва гнева тирана; уж слишком явно здесь покушались на его честь. Проглотить такое оскорбление невозможно. Завтра об этом будет судачить весь Рим, в народе забурлят страсти, а когда они достигнут точки кипения, Агриппина бросит клич, и ее партия, о существовании которой предупреждал Сеян, развяжет гражданскую войну.

По знаку Тиберия слуги подставляли Агриппине все новые блюда, но они оставались нетронутыми. Стремясь рассеять подозрения, Тиберий стал много есть, хотя в такой обстановке у него совсем не было аппетита, хуже того, его вовсе тошнило от одного вида родственниц. Но внезапно он замер с набитым ртом. А вдруг Агриппина специально спровоцировала его поглощать много-численные кушанья, чтобы, пользуясь утратой бдительности, подсунуть ему яд?

Полупрожеванное мясо невольно полезло изо рта наружу. Он сделал судорожное усилие, чтобы проглотить его, но поперхнулся и все выплюнул в полотенце. Глаза окружающих засветились живым интересом. "Неужели свершилось!" — мысленно восклицали они в счастливой истоме, оттого что им довелось присутствовать при историческом событии отравления тирана.

"Ага, боги покарали тебя, злодей! — возликовала Агриппина. — И ты напоролся на собственный кинжал!"

Прошло несколько мгновений, и стало ясно, что пока надежды публики на эпохальное отравление не исполнились. Однако это разочарование было обманчивым; на самом деле здесь все многократно отравили друг друга страхом и ненавистью, оттого их разлагающиеся души гноились самыми омерзительными чувствами и гнусными желаньями.

Дальше так продолжаться не могло, поэтому Тиберий взял с подноса самое красивое яблоко и лично протянул его Агриппине.

— Отведай, дочка, этого сладчайшего плода, и твой хмурый лик прояснится, — любезно сказал он.

Глядя в его непроницаемые глаза прожигающим взором, женщина потянулась к нему и взяла яблоко. При этом ее ледяные пальцы коснулись его руки, и он едва не вскрикнул от боли: ему показалось, будто от ее прикосновения у него на руке образовались раны.

— Оно такое же румяное, как твое лицо, — съязвила Агриппина, — и, полагаю, напоено тою же сладостью, каковою светятся твои добрые глаза, Цезарь.

С этими словами она демонстративно передала яблоко служанке.

Лицо Тиберия посерело. Не скрывая более своего гнева, он повернулся к Августе и громко сказал:

— Не будет ничего удивительного, если я приму суровые меры по отношению к той, которая обвиняет меня в попытке отравления.

После этого он встал, холодно простился с гостями и вышел.

В дальнейшем принцепс не разговаривал с Агриппиной и не приглашал ее на семейные мероприятия. Для всех это стало знаком, что она обречена. Люди отстранились от нее, создав буферную зону.

7

Августа воспринимала трагический разлад в царствующей семье как личную победу. Заставив отступить соперницу, она вознамерилась развить успех и окончательно восторжествовать над сыном. Она стала обращаться к нему с многочисленными просьбами, большей частью пустяковыми. Это делалось для того, чтобы приучить его говорить ей "да" и таким образом воспитать в нем повиновение.

Но мать снова просчиталась, неверно оценив сына. Устав от посягательств на его самостоятельность, он возмутился и резко отверг ее очередное предложение. Речь шла о том, чтобы зачислить в декурию судей недавнего раба, едва успевшего получить гражданство. Поскольку борьба шла за принцип, а не за какого-то вольно-отпущенника, мать билась с сыном насмерть. В конце концов он уступил, но с условием, что в документе против фамилии нового судьи будет пометка: "зачислен по настоянию матери". Августа, ошибочно предполагая в сыне надлом, попыталась дожать его и воспротивилась какой-либо приписке. Но чем больше она настаивала на безоговорочном исполнении ее воли, тем жестче вел себя Тиберий. Тогда разгневанная матрона извлекла из священного ларца письма Августа и зачитала нелицеприятные отзывы патриарха о своем наследнике. Это была ее подборка записок Августа, где тот по разным поводам отрицательно высказывался о Тиберии, жаловался на его жестокость и упрямство.

Тиберий опешил от целенаправленной, сознательной подлости матери. Остатки волос на его облысевшей голове зашевелились от ужаса пред человеческой подлостью. Мать десятилетиями собирала всевозмож-ные критические замечания, оскорбления и поношения своему сыну, чтобы слепить из них компромат! И он есть отродье этого чудовища! Как ненавистно ему теперь было собственное тело, порожденное этой женщиной! Как отвратительна жизнь, подаренная ею!

Схватившись за голову, Тиберий пошел прочь. Шагая по дворцовым коридорам, он постоянно твердил: "Я не могу больше оставаться в этом городе! Пусть простят меня боги! Пусть смилуются потомки! Я терпел больше, чем это возможно! Среди этих людей невозможно жить!"

Свидетелями поступка Августы были самые преданные придворные и, конечно же, слуги, опять-таки самые преданные. Поэтому раньше, чем Тиберий добрался до своих покоев, весь Рим узнал о происшествии. Народ взахлеб цитировал строки Августа с упреками Тиберию. Эти перлы эпистолярного жанра тогда ценились выше певучих стихов. "Оказывается, мудрый Август все предвидел заранее, — делились своим прозрением люди. — Он знал о свирепом нраве Тиберия и назначил его преемником, чтобы мы через сравнение лучше оценили самого Августа!"

При этом те письма, в которых Август отзывался о Тиберии в похвальных тонах, именовал его своим соратником, главной опорой, и которых было гораздо больше, теперь никто не вспоминал.

Тиберий пытался с головою уйти в дела. Но нравственная болезнь той эпохи проникла во все поры жизни, и он повсюду видел отвратительные язвы. Его опять преследовали дрязги, наговоры, клевета, разоблачения. В бесконечной череде судебных процессов вырисовывался обвинительный приговор всему обществу, а значит, и самому Тиберию, поскольку он не смог исправить нравы сограждан.

Рим казался ему тюрьмой. Он походил на узника подземелья, забывшего дневной свет, который сходит с ума от одиночества, бьется головой о сырые камни стен и воюет с крысами, мокрицами и ночными привидениями. Полчища подземной нечисти непрерывно атаковали его черной ночью и тусклым днем. И каждое из этих бесчисленных существ казалось ему знакомым. Крысиный оскал походил на физиономии злорадствующих сенаторов, в лениво ворочающихся червей словно вселились души разбогатевших вольноотпущенников, унылые мокрицы топли в слизи, как плебс — в рутине бессмысленного существования. Повсюду люди-грызуны, люди-змеи, люди-стервятники, люди-мухи; нет лишь человека.

Тиберий вспомнил грека Диогена, который с зажженным фонарем пробирался через кишащую народом агору и говорил: "Ищу человека!" Все закатные цивилизации переживают одну и ту же трагедию — утрату человека. Когда сообщество распадается на собственников, происходит подмена личности собственностью. Она гнездится в душе, вытесняя из нее все человеческое, и, разрастаясь, заполняет ее всю. Так некоторые растения паразитируют на деревьях, постепенно удушая их ствол и замыкая корневую систему на себя.

Сколь ненавистны были Тиберию эти антиприродные существа с людским обличием и крысиной душой! Во всех согражданах он теперь видел только преступников: нескончаемая вереница судебных процессов показала ему, что каждый из них корыстен, ненавидит принцепса и пренебрегает государством. Более десяти лет он пытался оздоровить общество справедливостью, обуздывал свои чувства и пристрастия, чтобы вершить правый суд, но год от года ситуация лишь ухудшалась. Этих людей невозможно было перевоспитать, оставалось только их уничтожить.

Долго сдерживаемый гнев Тиберия вырвался наружу, и он готов был лично сечь розгами каждого из миллионов двуногих существ, позорящих звание римского гражданина, ему хотелось собственной рукою взять меч и рубить головы, в которых не было ничего, кроме яда, вырывать из груди предательские сердца. Не меньше, чем мужчин, он презирал и ненавидел женщин. Червь разврата гнездился в прекраснейших телах, самая ласковая улыбка на ангельском лице виделась ему оскалом измены. Потому его вожделение обрело агрессивную направленность. Чем лучше казалась женщина, тем сильнее в нем было желание разоблачить ее через унижение. Злобу вызывали и дети. Они с ранних лет дышали атмосферой порока и входили в сознательную жизнь уже с гнилою душой. С годами их нравственная болезнь только усугублялась. Этому способствовала и мода на развращение малолетних, характерная для всех агонизирующих цивилизаций.

Тиберий был в тупике. Он люто ненавидел порок, но если встречал пример добропорядочности, то воспринимал его лишь как личину, маску, прикрывающую преступное уродство, и это бесило его еще больше. Сознание — продукт общения. Если созидательный процесс общения заменяется деструктивным действием, направленным на разделение людей, сознание деформируется. Тиберий чувствовал приближение безумия.

Последующие принцепсы просто растворялись в обстоятельствах, становились рабами трона, слепо исполняющими его жестокую волю. Но Тиберий пытался приручить власть и использовать ее в благих целях. Однако это было ему не под силу. Монарх узурпирует исконное чело-веческое право распоряжаться собственной жизнью у целого народа. Чтобы справиться с задачей, предназначенной для миллионов людей, он должен превосходить своими способностями среднего гражданина в миллионы раз, что невозможно ни для какого гения. В этом вопиющем несоответствии потенциала многомиллионного народа и пигмейских способностей одного-единственного человека, вольно или невольно покусившегося на всеобщее достояние, и сокрыт корень всех зол.

Тиберию было особенно тягостно терпеть униженья гнусной эпохи еще и как представителю патрицианского рода Клавдиев, издревле отличавшегося надменностью. Почти триста лет назад Публий Клавдий Пульхр пренебрег результатом ауспиций перед морским сражением с карфагенянами и велел выбросить за борт священных кур, в самый ответственный момент отказавшихся от корма. При этом он цинично изрек: "Пусть пьют, если не хотят есть!" Оскорбленные боги наказали римлян за святотатство их консула разгромным поражением. Вслед за курами захлебнулись тысячи латинян. И вот однажды сестра этого злосчастного консула, попав в пробку на улице многолюдного Рима, воскликнула, обращаясь к толпе, перегородившей дорогу ее модной лектике: "О, если бы мой брат был жив и снова начальствовал над флотом!" И это случилось в республиканский период, когда просто-людин в личностном плане был равен сенатору и мог разговаривать с ним на равных! А он, Тиберий Клавдий Нерон, да еще и Цезарь, будучи монархом, безропотно сносит поношенья плебса, оскорбления сенаторов, упреки поэтов и историков, издевательства родственниц, коварство матери! Нет, оставаться в этом городе ему невозможно. "Если бы они знали, сколько ненависти породили в моей груди своею подлостью! — рычал он бессонными ночами, страдая от уличного шума никогда не засыпающего Рима. — Мой гнев способен обрушить стены и башни этого города, спалить проклятый муравейник дотла! А я силой воли держу его в себе, и он разрывает мне душу, мутит сознание!"

"Либо Сципион, либо свобода должны уйти из Рима!" — двести лет назад скандировал Форум, обозначая начало эпохи гражданского разлада. Именно этот эпизод сейчас пришел на ум оказавшемуся в тупике принцепсу. Он пытался переиначить народный ультиматум применительно к своему случаю: "Либо Тиберий, либо…" Окончание формулы не получалось. "Либо Тиберий, либо порок должны уйти из Рима", — такую фразу ему хотелось вписать в историю. Но это звучало слишком напыщенно. Циничная эпоха накажет его за подобное высказывание гомерическим смехом. Да и бесславно ему уступать власть в Риме пороку! Нет, он уходит из жалости к больным душою согражданам, спасая их таким образом от возмездия. Он уносит с собою карающий меч, чтобы спрятать его в зелени кампанских садов.

В таких раздумьях Тиберия застал Сеян, принесший улики против очередного заговорщика из тайной гвардии Агриппины.

— Сципион или свобода должны уйти из Рима, — произнес Тиберий вместо приветствия.

Лицо Сеяна не изменило выражения, ни один мускул не дрогнул, лишь зрачки расширились, сделавшись огромными. Тиберий пристально следил за этой единственной живой деталью во внешнем облике префекта. В его измученной душе завелся червь нового подозрения, от которого сразу же распространился смрад, помрачающий сознание.

— А если бы я вздумал уйти, — испытующе сказал Тиберий, — что написали бы историки?

— Солнце одинаково ярко блистает, взгляни на него с римской башни или со склона Везувия, — невозмутимо изрек Сеян.

— И все же, какие изменения вызовет этот шаг.

— По делу — никаких. Но всем станет спокойнее. Враги полагают, что мы устали от борьбы, надеются дожать нас. Но, если ты окажешься вдали, в безопасном месте, они сникнут. Твой поступок будет сродни расчетливому действию полководца, ушедшему с передовой, где идет беспорядочная сеча, на смотровую башню, чтобы зряче руководить битвой.

— Хорошо, — согласился Тиберий, — я отправлюсь в Кампанию.

Зрачки Сеяна стали едва ли не больше самих глаз.

— Нужно освятить несколько храмов, — пояснил принцепс, — затем вернусь.

Взгляд Сеяна на миг померк, но тут же снова вспыхнул. В остальном он сохранял равнодушный вид.

— Ты поедешь со мною, — жестко добавил Тиберий, и их взоры сшиблись, как щиты столкнувшихся на встречном бегу воинов.

Теперь зрачки префекта, наоборот, сделались маленькими, словно затерялись на дне глаз.

— Я рад твоему доверию, Цезарь, но разумно ли нам обоим покидать этот вертеп?

— Я готов рискнуть ради удовольствия видеть тебя рядом, Луций Элий. Впрочем, здесь останется Августа. Пусть она повелевает, но так, чтобы реально правили наши люди. Она будет нейтрализовывать Агриппину, а мы — делать все прочее.

8

Испокон веков римляне, будучи яркими представителями коллективистского общества, более всего на свете ценили любовь и дружбу сограждан. Количество друзей являлось важнейшим показателем успешности той или иной личности. Общение — это, так сказать, интеллектуальное и эмоциональное кровообращение социального существа — личности. Но если в кровь попадают инородные, вредоносные вещества, то наступает отравление организма. В эпоху заката республики, когда отношения людей замутились корыстью, вставал вопрос не только о количестве друзей, но и об их качестве. "Для меня уважение одного Катона дороже поклонения целой толпы", — говорил Цицерон. А в монархическом государстве личности уже негде было развернуть нравственные искания, и тогда количественные оценки восторжествовали на правах завоевателей. Друзей теперь не было, но многочисленная свита ценилась, как прежде.

Секрет бед Тиберия заключался в том, что согласно своему социальному статусу он вел общество вперед по пути духовной деградации навстречу полной моральной анемии, но как личность тяготел к коллективистской нравственности, хотел полноценного общения, любви и уважения соотечественников. Вот и теперь, покидая Рим, принцепс презрел условности и ограничился минимальной свитой, допустив в нее только тех, на кого он мог смотреть без отвращения. В их числе были всего несколько аристократов, десяток влиятельных всадников, включая Сеяна, а большую часть окружения принцепса составляли ученые греки.

Римская толпа презрительно фыркала при виде столь скромной процессии. Тысячи вчерашних рабов, разбогатев, могли сегодня собрать в сотни раз более пышный эскорт, чем правитель великого государства. "Так ненавистен народу проклятый тиран, что даже силой не сумел согнать людей на свои проводы! — шумели в толпе. — Убогое, постыдное зрелище!"

Выходя утром из дворца и садясь в крытые носилки, Тиберий испытывал мучительное желание обозреть римские холмы, насладить взор гармоничными ансамблями храмов, но он упрямо смотрел перед собою, стараясь не видеть ничего, кроме булыжников мостовой, бесстрастными рядами уводящими его прочь из этого города. Затем, мерно колыхаясь в подвешенной к шесту на плечах рабов лектике, он также боролся с соблазном выглянуть из окна и посмотреть назад, туда, где остались форум и Капитолий. Правда, когда вдоль пути процессии столпился плебс, оценивающий представшее зрелище неодобрительным гулом, занавески на окнах, наоборот, успокаивали Тиберия. Но, пересаживаясь у городских ворот из ручного транспорта в повозку, запряженную лошадьми, он снова подавлял в себе прощальные эмоции к столь любимому и ненавистному городу.

Тиберий чувствовал, что его отъезд означает поражение конечное и всеобъемлющее. Это было поражение в итоговой битве жизни. Преодолевая естественное желание оглянуться, он тешил собственную гордость, предоставлял ей ничтожную формальную компенсацию за неудачу по сути. Именно у городских ворот он вдруг осознал эти тайные мотивы своего поведения и устыдился собственной ничтожности.

Принцепс смутился, и тысячи зевак наблюдали его конфуз, чтобы в дальнейшем дать повод римской толпе для бесконечных пересудов относительно преступной натуры тирана, у священной черты померия вступившей в конфликт с богами — хранителями города. Но вот, преодолев замешательство, высокая худая ссутулившаяся фигура с облысевшей макушкой, красным больным лицом, залепленным пластырями, погрузилась в карету и покатилась вон из роскошного праздного Рима, чтобы навсегда сгинуть в кампанских поместьях.

Тиберий продолжал упрямо таращиться вперед, тщетно пытаясь обмануть себя, будто там, в серой мгле будущего, есть что-то достойное жизни. Он так и не оглянулся и даже не коснулся взором городской панорамы. Но проявленная твердость духа не успокаивала его самолюбие, поскольку он испытывал тягостное презрение к самому себе.

Накануне принцепс по секрету сообщил части придворных, что покидает столицу на краткий срок, руководствуясь намерением проверить, как к нему относятся те или иные граждане, а другой группе объявил, что уезжает надолго. И первые, и вторые тут же разнесли дворцовую тайну по всему городу. В результате Рим забурлил противоречивыми страстями. Надежда и страх теснили друг друга, попеременно торжествуя победу над нестойкой психикой масс, лишенных хребта идеи. Как всегда в таких ситуациях активизировались всевозможные гадатели, прорицатели и астрологи. Широким фронтом они пошли в наступление на суеверие плебса, чтобы собрать богатый урожай с невежества. Было дано множество оракулов на все вкусы толпы. Но в сознании народа прижились те из них, которые больше соответствовали его чаяньям. Поэтому повсюду из уст в уста передавались свидетельства астрологов о том, что принцепс покинул Рим при таком расположении небесных светил, которое исключает возможность его возвращения. Плебс тихо ликовал, предвкушая смерть тирана и восшествие на престол молодого и красивого монарха — Нерона, Друза или кого-либо еще, все равно кого, но обязательно нового.

А между тем сам Тиберий еще не решил, когда он вернется в столицу. Многое зависело от того, как будут исполняться его заочные распоряжения в Риме, и когда он, наконец-то, преодолеет брезгливость к согражданам.

В дороге Тиберий также старался избегать живописных видов римских окрестностей. Он поочередно подсаживал в свою карету греческих грамматиков и философов, чтобы укрыться от проис-ходящего в интеллектуальных декорациях ученой беседы. Много раз, сидя в курии, он мечтал о чистом, избавленном агрессии и корысти общении с приятными людьми. Но теперь, когда представилась возможность исполнить это желание, злоба Рима не отпускала его душу и постоянно вторгалась в разговор воспоминаниями о сенатских склоках и шумной ненависти плебса. Обрывки оскорбительных речей, возвращаясь вновь и вновь, пощечинами хлестали его по лицу, язвительные взгляды кололи в сердце. Там он пребывал в гуще борьбы и в стремлении к победе игнорировал многие унизительные для него вещи, однако сейчас оказался в положении воина, который возвратился из смертельной сечи и обнаружил на себе множество болезненных ран, грозящих губительной потерей крови или заражением. Память с безжалостной точностью воспроизводила фрагменты споров и лицемерных светских разговоров, в которых испорченность душ извергалась наружу ядовитым фонтаном клеветы и низменных подозрений, нередко облеченных в форму изысканных литературно правильных фраз, отчего их разрушительное действие на психику лишь усиливалось. Как мог он день за днем в течение многих лет терпеть эти обиды! Сейчас ему казалось, что каждого из тысячи брошенных ему в лицо или в спину оскорблений было достаточно для того, чтобы сойти с ума, броситься вниз головой с Тарпейской кручи или уничтожить весь род людской. "Как жаль, что у народа римского не одна шея!" — восклицал последователь Тиберия, сожалея, что не может покончить с этим народом одним ударом, и, наверное, неспроста.

Тиберию вспомнился случай, когда вольноотпущенник подал в суд на бывшего господина, таким способом отблагодарив его за свое освобождение. Аристократическая семья всем составом покончила с жизнью, чтобы не судиться с бывшим рабом. Смерть эти люди признали меньшим злом, чем унизительный процесс, уравнивающий их с презренным человеком. А он, Тиберий, больше десяти лет находится в состоянии непрерывной тяжбы со всею низостью и злобой огромной страны!

Чем дальше Тиберий отъезжал от Рима, тем ненавистнее становился ему родной и некогда любимый город. Подлость этой столицы мирового порока вздымалась за его спиною, как гора, величину которой можно оценить лишь при взгляде с большого расстояния. Мысленно оглядываясь на эту громаду, Тиберий содрогался от ужаса и отвращения. Ему начинало казаться, что он уже никогда не заставит себя возвратиться туда. Годы унижений и бесплодных усилий борьбы за спасение изгнанной из римского общества нравственности опустошили его и заразили неизлечимым разочарованием. Он больше не верил в себя и своих соотечественников, однако знал, что после него всем будет еще хуже, и это заставляло его продлять презренную жизнь. Кроме того, им руководил неукротимый римский дух, воспитанный семью столетиями битв и побед. Он не мог сойти со сцены побежденным, даже если знал, что победа невозможна.

В таком душевном состоянии принцепса настиг в дороге слух о торжестве столицы по случаю счастливого предсказания о его скорой смерти. "Ах, так! — вскричал Тиберий. — Они полагают, будто я никогда не вернусь в Рим? А я сейчас же поверну коней и через три дня буду на Палатине! Уж тогда я не стану сдерживаться, и они получат от меня все, что заслужили!" Однако уже в следующее мгновение он опять сник. У него не было сил ни на возобновление психической войны со столицей, ни на что иное, кроме бегства. А если бы он вернулся, то это стало бы еще большей трагедией и для него, и для всех римлян. Душа Тиберия, впитав в себя злобу Форума, Курии и Двора, стала вместилищем взрывчатого вещества, способного воспламениться от малейшего соприкосновения с дурными людьми. Он носил в себе бомбу чудовищной разрушительной мощи и стремился удалить ее как можно дальше от мест концентрации жизни.

Единственное действие, предпринятое Тиберием в ответ на астрологические изыскания столицы, состояло в том, что он призвал своего престарелого гадателя и задал ему ту же задачу, которая трагической разгадкой воодушевляла население величайшего города. Фрасилл, даже не взглянув в хмурые небеса, заверил принцепса в постоянстве суждения звезд и планет и подтвердил данный им еще на Родосе оракул, гласящий, что Тиберий умрет через десять лет после него.

— Жаль, что я не удавил тебя десять лет назад, — мрачно пошутил принцепс над гадателем или над самим собою. Конкретизировать пред-сказание относительно времени своего возвращения в Рим он не стал.

Новая обида, вызванная ликованием сограждан в ожидании его смерти, потеснила в душе Тиберия давние оскорбления, и, избавившись на какой-то срок от болезненных воспоминаний, он теперь невольно обдумывал планы мести.

В Капуе принцепс торжественно освятил новый храм Юпитеру, а в Ноле — Августу. Выполнив официальную часть своего вояжа, он решил возвратиться в Рим, чтобы унять ажиотаж, возникший из-за его отъезда, а потом снова оставить город. Таким маневром Тиберий рассчитывал приучить римлян к своим перемещениям, чтобы в дальнейшем подобные действия не пробуждали честолюбивых надежд его недругов и не будоражили плебс. Однако, представив свое возвращение в мраморную тюрьму к полутора миллионам надзирателей и палачей, он испытал беспредельную брезгливость к Риму и отправился на одну из кампанских вилл.

"Успеется, — подумал он, — я еще насижусь в раззолоченных палатинских катакомбах, наругаюсь в Курии, нахватаюсь заразы Форума!"

Г Р И М А С А В Л А С Т И

1

— Я приказал себе жить, — закончил Тиберий свой рассказ.

Его повествование о тяжкой царской доле, на взгляд нижестоящих в общественной иерархии, выглядело не совсем искренним, а пафосный финал вызвал подозрения в позерстве. Тем не менее, застольная публика нечеткими, но подчеркнуто одобрительными возгласами выразила весь спектр благих эмоций от сочувствия к трудной судьбе повелителя до восхищения его терпеливостью. Неубедительность мысли они компенсировали многословием.

Тиберий с присущей ему проницательностью, извечно ослож-нявшей его жизнь, угадал неискренность окружающих и утратил желание продолжать разговор. Но в следующий момент он укорил себя за помпезный тон своей речи и сделал вывод, что сам спровоцировал публику на лицемерие. Однако его неуклюжая напыщенность объяснялась желанием затушевать слишком сентиментальные чувства, а манерность публики, наоборот, скрывала ее равнодушие.

"И это мои ближайшие друзья, последние, кого я еще допускаю к себе", — подумал Тиберий. Впрочем, он уже давно привык к отсутствию взаимопонимания, поэтому вскоре стряхнул с себя пессимизм и попытался снова погрузиться в атмосферу пиршества.

Очередной этап жизни Тиберия начинался с масштабного застолья. Но этот обед отличался от разгула у Цестия Галла, дурно повлиявшего на судьбу принцепса. Там он пытался приобщиться к радостям чуждой ему публики и влиться в ее ряды, а здесь сам формировал окружение и подстраивал его под себя. Тут не было женщин, блюда не поражали изощренностью оформления, вместо золота в свете факелов мерцало серебро, как то предписывалось законами об ограничении роскоши, наконец, дело происходило не в мраморном зале, а в сумрачной пещере. Это был естественный грот в скале, островом вздымавшейся посреди благоухающего сочной зеленью кампанского сада.

Тиберию приглянулось место, столь не похожее на опостылевшие столичные дворцы, и под руководством Сеяна в пещере был оборудован триклиний. Вместо вычурных многоэтажных светильников, пугавших ночной мрак в домах богачей, волнистые своды грота освещались колыхающимся пламенем факелов.

— Неправда ли, создается впечатление, будто мы оказались в чреве гигантского чудовища! — воскликнул Тиберий, когда ввел свою компанию в импровизированный пиршественный зал, и глаза его при этом зажглись озорным огоньком, не знакомым жителям столицы.

Блюда готовились во флигеле неподалеку, у входа в пещеру находился промежуточный пункт, где производилась окончательная сервировка. Прислуживали рабы с ближайшей виллы одного из гостей. Все мероприятие контролировалось бравыми преторианцами Сеяна.

Экзотическая обстановка сыграла свою роль. Тиберий расчув-ствовался и разоткровенничался. Уехав из Рима, он наконец-то отпустил свою душу на волю, и, воспрянув после тяжкой болезни искаженного общения, она озарилась плодотворной идеей. Тиберий вздумал написать обширные мемуары, чтобы донести до потомков суть своей политики в очищенном виде, без наслоений сплетен и клеветы, порожденных злобой, завистью и клановыми интересами. Он верил, что потомки будут лучше его современников, поскольку цивилизация просто не могла выдержать дальнейшей порчи нравов. Конечно, это произойдет не сразу. В ближайшей перспективе Тиберий предвидел усугубление кризиса, но в итоге человеческое должно было восторжествовать в людях. И вот тогда, как он думал, новые римляне отдадут должное тому, кто в труднейшее время уберег государство от междоусобиц и разорения и в меру человеческих сил ограничил разгул дурных страстей. Человека создало общение, и без живого взаимодействия с себе подобными он существовать не может. Если не получается общение с современниками, остается беседовать с предками и потомками. Однако воздействовать на прошлое нельзя, а вот на будущее влияет все происходящее сегодня. Поэтому люди, не помещающиеся в рамках своей эпохи, устремляют мысль вперед. У предшественников они ищут совета, а созревшую мудрость передают в будущее.

И теперь, в романтически-угрюмой атмосфере черного грота, принцепс поделился новой идеей, четко и толково, в отличие от сенатских дебатов, изложив основные аспекты будущего сочинения. Его старательно выслушали и хором пропели дифирамбы. Тиберий хотел возликовать, но тут же подумал, что, объяви он всеобщую децимацию или военный поход на луну, придворные ответили бы тем же восторгом. Они должны были восхвалять его лишь за то, что он являлся правителем; все остальное не имело значения. Им не было дела до его истинных качеств, планов и мечтаний, если только они не затрагивали их жизнь и имущество. Эти люди не считали его великим человеком, чьи дела были бы достойны памяти потомков, потому что в массах господствовало мнение о нем как о неудачной копии Августа. Сама идея обращения к суду будущих поколений казалась им надуманной, блажью помешавшегося от пресыщенности властью тирана, который, вдоволь поизмывавшись над согражданами, намеревался повелевать еще и потомками. Зачем обращать мысль в далекую пустоту будущего, где уже не будет их самих, если сегодня можно сытно есть, вдоволь потреблять женщин и унижать друг друга богатством! Лишь некоторые из греков рискнули предложить принцепсу стилистические, частные поправки, но только для того, чтобы подтвердить свой ученый статус.

Тиберий с благодарностью принял те второстепенные замечания, которые сумело породить его окружение, и подробно рассмотрел каждое из них. Однако в душе он был разочарован, что, впрочем, стало его обычной реакцией на любые попытки взаимодействия с миром. И все-таки Тиберий был доволен происходящим. Если он не находил в этих людях искренности и заинтересованности, то не встречал и враждебности, неотступно преследовавшей его в Риме.

— Славно здесь! — воскликнул он, в очередной раз восторгаясь гротом. — Мы будто в гостях у Орка. Сумрачный старик заботливо укрыл нас в своем уютном гнездышке от невзгод нечистой жизни, которая беснуется там, наверху.

Ученые мужи Эллады в ответ привели несколько древних изречений о царстве Аида и создали видимость поддержания беседы. А римляне заметили, что жареная свинина не теряет вкусовых качеств под землею.

— Раньше я думал, что лишь крышка гроба защитит меня от злобы Рима, — продолжал разговорившийся принцепс, — но этот нависший над нами свод успокаивает душу не хуже могилы! Ныне жизнь наверху такова, что подземелье сродни сказочному саду! Юпитер запустил свое земное царство, хвала Орку! Давайте же выпьем во славу нашего гостеприимца!

Дружно звякнули сталкивающиеся кубки, но не все успели вкусить вина, некоторые в испуге пролили фалернский аромат на сырой пол, поневоле совершив жертвенное возлияние богу подземной тьмы.

Словно вспугнутые кощунственным тостом принцепса из глубины пещеры выскочили десятки крыс и, шурша, прошмыгнули на выход. В освещении факелов они бросали непропорционально большие тени на неровные камни стен. От этого внезапного зрелища кое у кого из пирующих кровь застыла в жилах, потому они и забыли о горячительном напитке в кубках.

— Орк прислал нам своих гонцов, дабы выразить почтение земному императору от бога подземного, — бесстрастно изрек Сеян.

Кто-то изобразил усмешку, обозначая реакцию на его остроту, но обстановка сделалась еще более гнетущей. Тон начальника преторианцев и особенно его лицо, в меняющемся свете факелов похожее на металлическую маску какого-нибудь потустороннего пунийского божества, заставили поежиться всех присутствующих.

"А ведь у него все под контролем, — подумал Тиберий, — кругом преторианцы. Ему ничего не стоит расправиться со мною".

Он обвел взором угрюмые своды и подумал, что эта пещера действительно может стать его могилой. Воображение живо нарисовало ему картину расправы тренированных головорезов над беззащитным стариком, припертым к холодному камню. Многие годы он страшился позорной смерти от заговора, и вот…

"Нет, я не могу погибнуть столь бесславно на радость римской черни и продажным нобилям, — решил Тиберий, — надо защищаться. Кто он без меня, этот Сеян? Рим его не примет. Одних преторианцев мало, чтобы воцариться в нашем городе. Даже Цезарь, силой захватив Рим, потом был вынужден заискивать перед знатью, чтобы утвердиться у власти… да так и не утвердился. А тут какой-то Сеян! Если он решится на злодейство, я сумею его остановить, я найду доводы".

Прошло какое-то время, и напряжение спало. Прославленные сенаторы, не раз возглавлявшие военные кампании, овладели собою и вернулись к веселому пиру. Но тут грянул гром, и даже в пещере стало светло от яркой молнии. Следом раздалось еще несколько раскатов.

— Юпитер досадует на утрату твоего благоволения, Цезарь, — сказал один из сенаторов, поеживаясь от собственной шутки.

— Должен признаться, друзья, что я испытываю робость всякий раз, когда слышу этот небесный рык, — признался Тиберий. — В Паннонии мой сын… — он запнулся от приступа горечи, — мой Друз усмирил солдат-ский бунт, используя суеверие невежественных людей. Лунное затмение он трактовал как волю богов, осуждающих действия солдат. Полагаю, что грозу можно объяснить каким-либо природным феноменом, простите за греческий термин. И все же как-то неуютно, согласитесь.

Тут хлынул ливень. Вход в пещеру был присыпан по указанию предусмотрительного Сеяна, и внутрь вода не поступала.

— Хорошо мы устроились в этом укрытии! — воскликнул кто-то.

От пережитого волнения у людей усилился аппетит, и они дружно набросились на угощенья, запасы которых непрерывно пополнялись извне промокшими рабами.

Шуршание и плеск струй еще несколько раз покрывались оглушительными ударами грома. Когда природная симфония начала стихать, размерено приближаясь к финалу, вдруг раздался грохот, сопровождаемый толчком. Пещера будто ожила, свод пошатнулся и треснул. На ложа посыпались камни. Огромная глыба придавила сразу двоих слуг. Все люди: и аристократы, и философы, и рабы — с одинаковым воплем бросились к выходу, но не все успели его достичь. Многих упомянутый здесь Орк навечно накрыл каменным саваном. Пещера рассыпалась на глазах, словно была слеплена из мокрого песка.

Тиберий первым делом привычно подумал о заговоре людей, а не о разгуле природы. Из-за этого он упустил время, да и старческое тело в критической ситуации оказалось недостаточно податливым. Шансов на спасение у него осталось немного. Когда принцепс пробрался к выходу, там уже образовался навал, почти перекрывший доступ на свободу. Тиберий предпринял отчаянное усилие, чтобы пробиться к свету, но кто-то оттолкнул его, стараясь опередить на пути к свободе, и он бессильно рухнул на пол. На него обрушился град камней. Тут Сеян прыгнул сверху на своего любимого императора и закрыл его собою. Встав на четвереньки, он удерживал груду камней, пока преторианцы не откопали эту заживо похороненную пару.

Потом, придя в себя, Тиберий неотрывно смотрел в глаза Сеяну и плакал от счастья, что у него есть друг.

— Ради этого стоило жить, — говорил он срывающимся голосом, — стоило терпеть лишения и обиды, чтобы пусть и в конце жизни встретить настоящего друга, любящего меня, а не исходящие от меня милости, готовый пожертвовать даже жизнью. Только зачем же ты подвергал себя смертельной опасности, ведь я старик, никому не нужный старик, а у тебя малолетние дети?

— Император, я не знатен, меня не обучали красноречию, как нобилей, поэтому я промолчу. Пусть вместо меня говорят мои поступки.

— О Луций, ты благороден душою и возвышен умом, а это важнее высокого рожденья, ты знатнее всех, кого я знал. И не называй меня, мой дорогой Луций, императором, отныне ты мне будешь как сын.

Сеян криво усмехнулся, и в его глазах сверкнул стальной блик, но Тиберий больше не придавал значения таким вещам как неприветливая мимика друга. Он знал, что этот человек не расположен к сантиментам, зато чист в душе.

С этого дня жизнь Тиберия сделалась несколько теплее. Он убедился, что не все люди на свете ненавидят его, не все клевещут и плетут интриги. Есть человек, искренне благорасположенный к нему. Вспоминая свои недавние подозрения в отношении Сеяна, Тиберий испытывал стыд. "До чего я докатился! — восклицал он, нервно ходя по атрию. — Я уподобился тем, кого презираю, я ничуть не лучше их! Хвала богам, они меня попугали, зато дали понять, кто есть кто! Больше я не обманусь".

Доверие принцепса к Сеяну восстановилось и упрочилось. Но чем лучше Тиберий относился к своему другу, тем дальше отстранялся от остальных людей. Сеян стал главным и чуть ли не единственным связующим звеном между правителем и Римом. Тиберий издал эдикт, запрещавший гражданам нарушать его покой. Останавливаясь в том или ином городе или имении, он окружал свой дом преторианцами. Задачей этой стражи было не столько охранять от покушений тело принцепса, сколько душу — от посягательств лицемерия и злобы.

2

Когда Тиберий покинул столицу, римляне вздохнули с облегчением. Они поздравляли друг друга с наступившей свободой, втайне надеясь, что тиран не вернется никогда. Молодой Нерон сиял в лучах народной любви. Толпа повсюду приветствовала его чуть ли не как принцепса, возбуждая честолюбие молодого человека до болезненного жара. Агриппина красовалась на форуме, примеряясь к титулу "матери отечества". Активизировались политики, провокаторы и всяческие деловые люди — все те, кого так или иначе сдерживал Тиберий. Возникло множество предпринимательских компаний, легко получавших подряды на строительство и торговлю. Все вокруг суетились и чему-то радовались.

Громче всех из этих новых римлян прославился вольноотпущенник Атилий. Избавившись в свое время от рабского ошейника, он возжелал разбогатеть, ибо только так мог поработить других. Когда же Атилий и в самом деле разбогател, то стал мечтать лишь об одном — умножить свое богатство. Пользуясь благоприятной ситуацией, он купил у чи-новников право на строительство амфитеатра в городе Фиденах, неподалеку от Рима. Счастливая идея состояла в том, чтобы свести вместе две болезни того периода — ослабление государственного контроля над предпринимательской деятельностью и страсть плебса к кровавым забавам — с целью извлечения сверхприбыли.

Мероприятие Атилия было широко разрекламировано, и едва началось строительство, как сразу римская толпа, истомленная воздержанием на театрализованные убийства из-за угрюмого принцепса, принялась торопить Атилия и всю его команду с тем, чтобы поскорее окунуться в мир высокого искусства борьбы жизни со смертью. Тогда римляне и представить не могли, насколько действительность превзойдет их самые кровавые мечты.

Во все эпохи римские аристократы стремились подарить народу какие-либо общественные постройки, чтобы украсить и благоустроить родной город, а также прославить свое имя. Они возводили храмы, базилики, сооружали водопроводы и строили дороги. При этом аристократы шли на большие траты, но, теряя в деньгах, выигрывали в уважении и любви сограждан. Ущерб закромам восполнялся полноценной жизнью, соответствующей запросам человеческой природы. Они пребывали в центре общества и чувствовали себя счастливыми, но теперь у римлян была другая знать.

Атилия интересовала только прибыль, а любовь тогдашнего плебса он мог купить, если бы только она понадобилась ему в бизнесе. Деловой человек понимал, что для привлечения плебса амфитеатр должен быть благоустроен и иметь эффектную отделку. Но вот тратиться на остов сооружения и тем более — на фундамент, казалось ему делом крайне непрактичным. Будучи сам новым человеком, лишенным фундамента образования и культуры, Атилий не понимал, зачем вбухивать средства в основание здания, которое никто не увидит.

Новое мышление Атилия весьма способствовало ускорению строительства. Поэтому уже в следующем году огромный амфитеатр раскрыл зияющие входы навстречу своим жертвам. Из Рима и со всей округи в Фидены хлынули толпы жадного до острых ощущений люда. Они быстро наполнили чашу стадиона до самого верха. Несмотря на то, что силовые конструкции здания были выполнены из дерева, никто не услышал скрипа: столь шумными оказались эмоции ликующего плебса.

Неизвестно, сколько быков, тигров и львов растерзали люди на арене, сколько гладиаторов артистично зарезали друг друга, но когда рухнули трибуны, то, по сообщениям историков, погибли от двадцати до пятидесяти тысяч зрителей. Наверное, уцелевшие звери торжествовали, наблюдая, как тысячами исчезают в руинах их мучители. Несколько дней разбирались завалы. Все это время вокруг гигантского кургана бродили рыдающие люди в надежде откопать своих близких и увидеть их живыми или мертвыми.

Сенат постановил запретить возведение общественных сооружений без предварительного обследования грунта. Новатора Атилия отправили в изгнание, и развитие его бизнеса затормозилось.

Вдоволь погоревав, римляне принялись искать виновника бедствия. Можно ли удивляться, что таковым оказался Тиберий? "Он оставил город в недобрый час, лишил нас покровительства богов, сопутствующего правителям", — говорили простолюдины на форуме, убеждая друг друга в недобросовестности принцепса. "Цезарь пренебрег нами и государством и тем самым навлек на нас беду!" — родился окончательный вывод в муках народного творчества.

Граждане определились как раз вовремя. Разразилось новое бедствие, а они уже знали, кого винить. Пожар выжег большой квартал на Целиевом холме. На огромном пепелище теперь возвышалось лишь одно уцелевшее создание рук человеческих — статуя Тиберия, стоявшая в атрии дома одного из сенаторов. Последнее обстоятельство застави-ло хулителей принцепса прикусить языки.

Римлян охватил мистический страх. Если "Тиберий" даже в огне не горит, то, значит, ему благоволят боги — решили они, и сенат постановил переименовать Целиев холм в Священный. Однако, помимо эмоционального удара, пожар нанес гигантский материальный ущерб. Это и заставило принцепса вмешаться.

Тиберий организовал своих чиновников на проведение тщательного расследования, чтобы выявить жертв стихии, размеры убытка и отсортировать пострадавших от проходимцев, которые попытаются нажиться на беде. Принцепс умел подбирать людей, поэтому его команда честно исполнила долг, невзирая на лица, звания и богатство. Всем погорельцам были возмещены потери из средств императорской казны. Мероприятие прошло столь четко, без малейших злоупот-реблений, что даже плебс восхвалил своего правителя, а сенат вынес принцепсу официальную благодарность.

За тринадцать лет правления Тиберий впервые столкнулся с проявлением народной любви. Здесь, в Кампании, его и прежде донимали любопытные сограждане. Проклиная тирана за глаза, они бежали к нему на поклон, едва завидев его процессию, либо услышав, что он остановился в их муниципии. Даже заслоны преторианцев не всегда могли сдержать этих фанатов громкого титула. Именно титулу они и несли свои хвалы, потому, прорвавшись к Тиберию, не могли сказать ему ничего вразумительного. Зато потом они до конца жизни красочно расписывали соседям аудиенцию у принцепса, на которой ими якобы даже были высказаны критические замечания прямо в глаза страшному тирану. Теперь же поток идолопоклонников многократно возрос, и Тиберий задыхался в удушающих парах безумной народной любви. Эта любовь была так же слепа, как и ненависть, и по сути ничем от нее не отличалась. Народ походил на актера, поочередно надевающего трагическую и комическую маски, только он не сознавал, что на нем маска, так как давно лишился собственного лица. Чувства плебса имели не большую ценность, чем мечтания евнуха о царице в гареме восточного деспота. На свою беду Тиберий был слишком проницателен. Его раздражала ложная слава, он прятался от народа, но безуспешно. Поклонники проникали к нему обманом, атаковали его карету в узких местах дороги, где трудно было развернуться преторианцам, писали крикливые фразы на стенах домов, собирались на крышах близлежащих зданий и оглушали его истошным восторгом.

"Я совершил много гораздо более значимых дел, почему же тогда меня проклинали, а теперь восхваляют?" — задавался вопросом Тиберий. Всякий раз, глядя на беснующуюся в ликовании толпу, он думал, какую реакцию вызовет его следующий шаг. "Чьей прихотью определяются ваши настроения? — мысленно вопрошал он скопления плебса, то там, то здесь перекрывающие ему путь. — Игрою случая, происками моих врагов? Но врагов у меня не стало меньше, почему же грязь вашей злобы теперь сменилась грязью любви?"

Однако Тиберий понимал, что даже иррациональным чувствам плебса есть рациональное объяснение. В итоге мучительных раздумий он пришел к выводу, что разгадка феномена смены полярности симпатий сограждан лежит на пересечении двух событий: жесточайших катастроф, обрушившихся на город с его уходом, и чудесным сохранением статуи при пожаре. "Они решили, будто боги гневаются на них за изгнание правителя, определенного им судьбою государства, и особым знаком велят им просить его о прощении, — решил Тиберий и грустно усмехнулся, — похвалами мне они заискивают перед богами! Я так и знал, что их благие чувства принадлежат не мне".

После этого прозрения принцепс с еще большей неприязнью встречал проявления народной активности по отношению к нему. Он не умел заставить себя размахивать руками, хвататься за сердце и интенсивно, чтобы было видно с галерки, улыбаться. А без этой пантомимы контакт с плебсом не мог быть успешным. Кроме того, Тиберий стеснялся своей внешности. Всю жизнь он был красавцем, высоким, плечистым, сильным с аристократически безупречным лицом, правда, надменность и сдержанность в проявлении эмоций делали его холодным красавцем. Но, как бы там ни было, а мужчины при нем в почтении смолкали, женщины терялись и глазели на него, как мелкие зверушки на удава. Однако годы правления, особенно, начиная со смерти Германика, резко состарили его. Казалось, страдания ума и боль души проступили наружу и явились всему миру в образе худой ссутулившейся фигуры с облысевшей макушкой, обрамленной редкими тонкими волосами, и красным лицом, покрытым угрями и залепленным пластырем. Он инстинктивно прятался от окружающих, словно по его облику они могли прочесть его пессимистические мысли и разгадать больную душу. Все восставало в нем против театрализованных взаимоотношений с народом. Он сторонился всякого общения, но особенно чурался больших масс, так как коммуникация в социуме строится по принципу конъюнкции интеллектов наиболее активных его представителей, то есть реализуется в области пересечения общих интересов. Чем шире круг общающихся, тем упрощеннее мысли.

Вскоре впечатление от катастроф в Фиденах и на Целии потускнело, и римляне, взглянув на происходящее обычным взором, заметили, что дряхлый правитель не изъявляет благосклонности к ним, несмотря на все их заигрывания. Тогда придуманная любовь бесследно испарилась, уступив место придуманной ненависти. Но Тиберию от этого не стало легче. Ажиотаж вокруг него не прекратился. Всюду, где он появлялся, простой люд стремился засвидетельствовать поклонение высокому титулу и неприязнь к ярлыку. Тиберий изнемогал под гнетом этого настырного внимания и не знал, куда бежать от крысиной пронырливости сограждан.

После тщетного блуждания по Кампании принцепс понял, что здесь ему не уйти от погони, однако удалиться от Рима он не мог. Тиберий должен был держать столицу под контролем, но возвратиться туда, в гущу бурных эмоций, которые захлестывали его даже здесь, казалось немыслимым. Одно только воспоминание о злобе Форума, агрессии Курии, скрытой под маской лести, и коварстве Палатина приводило его на грань сумасшествия. Сеян советовал Тиберию положиться на него и уехать на юг Италии. Принцепс безоговорочно верил соратнику после случая в пещере и часто отпускал его в Рим, чтобы управлять делами государства со ссылкой на него, Тиберия, но последовать этому совету не решался.

Тиберия не меньше, чем столичных обывателей, взволновал случай с его статуей на Целии. Как и большинство римлян, он был суеверен. Жизнь при дворе, вынуждавшая его скрывать от окружающих лучшие качества и прикидываться посредственностью, усугубила это свойство. Основополагающий закон природы требует от человека реализации своих способностей. Если он не может раскрыться в деятельности, то начинает фантазировать. Тиберий уповал на богов, надеясь, что они устроят все как должно, и потому внимательно относился к приметам, усматривая в них поощрения, предостережения и руководства к действию. Крутые зигзаги его судьбы будто бы и впрямь свидетель-ствовали о вмешательстве небожителей. Одинокая статуя посреди пепелища явно указывала Тиберию на участь победителя. Сначала он даже подумал о возвращении в Рим, однако, поразмыслив, решил, что знамение подтверждает его надежду воскреснуть добрым героем в другую эпоху, тогда, когда порочные поколения римлян обратятся в прах. Такая трактовка допускала его пребывание вне столицы, но не позволяла ему вовсе отойти от дел. Чтобы стать примером потомкам, он должен был до конца дней своих служить государству.

Тиберий не хотел покидать курортную зону, поэтому после долгих колебаний избрал своим убежищем от людей остров Капреи. Это была известняковая гора, вздымающаяся крутой глыбой над морской пучиной в трех тысячах шагов от ближайшего берега — Суррентского мыса. Весь остров можно было бы обойти за два часа, если бы порою не приходилось карабкаться по крутым тропам. Удобной гавани здесь не было, и добирались сюда на маленьких суденышках. Такая труднодоступность острова в глазах Тиберия являлась важным достоинством. Зима тут была мягкой, а летний зной ослаблялся западным ветром. Издревле на Капреях жили греки, долгое время остров принадлежал неаполитанцам, а потом его облюбовал Август и сделал своим поместьем. По его распоряжению там была возведена вилла, и на первое время Тиберий разместился в ней, но позднее развернул строительство с тем, чтобы превратить остров в свой особый, сказочный мир, резко отличающийся от Рима.

3

Тиберий обосновался на Капреях как наследник Августа. Поэтому он на законном основании начал обустраивать остров по своему усмотрению. Малочисленные жители были переселены на кампанское побережье. На прежнем месте остались только те, кто вызвался снабжать приближенных и слуг принцепса продуктами. Была оборудована одна гавань, которую взяли под охрану преторианцы, все прочие мостки и причалы по приказу принцепса уничтожили и разрушили тропинки, ведущие от воды наверх. Тиберий стремился к уединению. Он хотел превратить эту каменную глыбу в неприступную крепость, чтобы укрыться в ней от назойливого внимания своих непоседливых подданных.

Удовлетворенно отмечая результаты проведенной работы, Тиберий с грустным торжеством смотрел на береговую линию Кампании, где даже с такого расстояния угадывалась муравьиная суета жизни, и находил в себе новые страхи. То там, то здесь ему виделись уязвимые места его убежища. Он призывал Сеяна, и префект бросал отряды рабов и преторианцев на дополнительное укрепление природной цитадели.

В сказочно прекрасном пейзаже, открывавшемся с острова на Неаполитанский залив, называвшийся тогда Кратером, и прилегающие сады и виноградники плодороднейшей области Италии, глаза Тиберия радовала только пепельная верхушка Везувия. Этот "облысевший" во время давнего извержения "старик" одиноко возвышался над утонув-шими в зелени окрестностями и отчужденно взирал вдаль поверх многочисленных городков, пристроившихся у его подножия. Настырная зелень, побуждаемая людской активностью, карабкалась по склонам, норовя поглотить этого великана. Основание горы было покрыто виллами богачей, словно язвами, сеть виноградников оплела могучий торс. Однако Везувий сопротивлялся, и его гордая глава столетьями господствовала над ненадежной пышностью низин. Наверное, Тиберий еще сильнее проникся бы идеей о сходстве их судеб и характеров, если бы вдруг узнал, что через пятьдесят лет Везувий взорвется и изрыгнет огонь и лаву на людей, которые разучились понимать своих принцепсов.

Разделительная полоса воды и обрывистые берега острова успокаивали Тиберия. Ныне он чувствовал себя почти так же комфортно, как в германских лесах, когда его окружали верные легионеры, а по ту сторону лагерного вала находились враги. В Риме же все было перемешано в единую массу. Конкуренты метили в соратники, противники выдавали себя за друзей, родные строили козни под личиной любви, а плебс встречал ненавистью всякого, кто представал ему с открытым лицом, будучи приученным распознавать только ярко разрисованные актерские маски. Там господствовала ложь, которая извратила взаимосвязи между людьми и тем самым сделала их противниками самим себе. И вот теперь Тиберий физически отстранился от этого фальшивого мира, отделился от него морем, отгородился стенами неприступных скал. Здесь принцепса сопровождали только рабы и стража. Ему было одиноко, зато спокойно. Он испытывал чувство моральной чистоты и с наслаждением вдыхал влажный морской воздух. Однако по ночам его еще мучили кошмары, мерещились заговоры, чудились крадущиеся во тьме убийцы, подосланные помешанной на власти Агриппиной. Тогда он просыпался в холодном поту и тревожно озирал комнату. Начиная с раннего детства, и все годы изнурительно длинной жизни его преследовали скрытые опасности. От постоянного психического напряжения у него выработалась способность видеть в темноте. Едва очнувшись от сна, он мог точно сориентироваться в ночном мраке. Но такой чудесной способности хватало лишь на несколько мгновений, потом взор тонул во тьме, как у обычных людей.

И все-таки Тиберий постепенно оживал. Избавившись от тумаков оскорблений, уколов клеветы и пощечин сплетен, его душа начала выздоравливать. Первое время он вообще не выносил человеческого вида. Даже рабы старались не показываться ему на глаза. В положенный час они накрывали на стол, подавали одежду, мыли туалетную губку и ставили у входа крытые носилки, а сами тут же исчезали. Лишь после того, как принцепс садился в лектику и задергивал штору, носильщики выходили из укрытия и приступали к своим обязанностям. Но, оставаясь невидимыми, они все равно раздражали Тиберия, потому он чаще ходил пешком в отдалении от сопровождавших его преторианцев. Такое уединение среди скал и глубоких вод умиротворяющее действовало на его истерзанную психику. Благодаря строгой диете на общение, он вскоре уже мог терпеть молчаливое присутствие слуг, а потом начал понемногу разговаривать со своими греками.

Воодушевленный надеждой обрести первозданное ощущение жизни, Тиберий изо дня в день бродил по узким опасным тропам, укрепляя дух и закаляя тело. Но однажды перед ним внезапно возник рослый человек, явившийся прямо из пропасти, разверзшейся над морской пучиной. Незнакомец был вооружен чем-то похожим на толстый меч, которым он явно грозил принцепсу. Вид человека, да еще в столь недоступном месте заставил Тиберия вскрикнуть. Всякий раз, идя к людям — в сенат, на форум или к обеденному ложу в кругу приближенных и родных — он предварительно настраивался на внутреннюю борьбу, заковывал душу в латы воли, смирял гордость и подчинял разум расчету. А здесь его застали врасплох, и он испытал приступ ужаса и отвращения.

В следующее мгновение Тиберий понял, что перед ним всего лишь рыбак, который поймал огромную краснобородку и, алча награды, вскарабкался по отвесной скале. Однако успокоиться затворник уже не мог. Этот человек разрушил его иллюзию, будто здесь ему удастся укрыться от людской назойливости. Его надежды обернулись обманом, а усилия в обретении душевного равновесия оказались тщетными.

Принцепс был в бешенстве и всю свою ненависть к миру выплеснул на рыбака, упорно сующего ему злосчастную краснобородку.

— Как ты посмел проникнуть сюда, негодяй! — закричал Тиберий и, выхватив у него рыбину, ударил ею незваного гостя по лицу.

Тут подоспели преторианцы и охотно помогли своему императору отхлестать обидчика его подарком.

После этого случая Тиберий уже никогда нигде не чувствовал себя в безопасности. Он отчаялся обрести покой и днями прятался в замке, воздвигнутом на крутом утесе. Хуже того, суеверный принцепс увидел в поступке незадачливого рыбака дурной знак богов. Его опасения и в самом деле вскоре подтвердились. Сеян, единственный, кого приветливо встречал озлобившийся правитель, принес ему дурные вести из Рима.

Неугомонная Агриппина готовила своего Нерона к захвату власти. Судя по высокомерным высказываниям юного наследника, собранным аккуратным Сеяном, тот и впрямь намеревался лишить принцепса трона. Особенно Тиберия беспокоила та исступленная агрессивность, которую демонстрировали Агриппина и ее сыновья. Их поведение сулило гибель не только ему, старику, но и всей его семье. От их слов разило кровавым разгулом. Все это вынуждало Тиберия включиться в борьбу. Как всегда, он дал Сеяну указание найти непосредственных исполнителей воли мятежницы. Только женщины и дети, сколь бы они ни были популярны в народе, не способны ниспровергнуть государство. Следовало искать сердцевину заговора в сенате, вечно таившем под маской угодливости недовольство действиями принцепса.

Сеян принялся за дело. Однако сам он остался на Капреях, сказав принцепсу, что не желает бросать его одного в столь трудный час. Возможно, он полагал, что сведения, полученные из Рима без его непосредственного участия, вызовут большее доверие у мнительного принцепса. Развлекая императора днем, Сеян по вечерам держал совет со своей свитой относительно столичных дел. Тиберию так и не удалось создать полноценный штаб единомышленников, а вот у Сеяна это получилось, поскольку он ставил исполнителям конкретные задачи и платил наличными либо магистратурами. Так как сам принцепс чурался общения с Курией, протекция Сеяна стала решающим фактором для соискателей государственных должностей. Таким образом посредник обретал власть, от которой отказывался правитель. Теперь молодые аристократы всеми путями добивались расположения префекта. Стараясь выделиться из массы конкурентов, они не ждали, когда к ним обратится могущественный человек, а сами предугадывали его желания и предлагали свои услуги. Некогда сенаторы так же вели себя по отношению к принцепсу, но безуспешно. Однако то, что претило Тиберию, нравилось Сеяну и охотно им использовалось.

Сенат представлял собою скопление непомерных честолюбий и заключал в себе огромную социальную энергию, которая в эпоху монархии не могла реализоваться в государственной деятельности и искала выхода окольными путями. Стоило только дать малый импульс этой неуравновешенной системе, и начиналась лихорадочная деятельность.

Тщеславная аристократическая молодежь быстро поняла, чего хочет Сеян, а значит, и принцепс. Она окружила Агриппину и Нерона пристальным вниманием и контролировала каждый их шаг. Если же требуемых шагов со стороны ведомых не было, их подталкивали к ним. Псевдодрузья липли к Нерону и непомерными восхвалениями вызывали его на откровения относительно честолюбивых надежд. За вином удалые молодцы презрительно отзывались о дряхлом принцепсе, и молодой здоровый наследник победоносно выпячивал грудь, противопоставляя себя Тиберию. А надменную Агриппину дразнили на иной манер. Подруги упрекали ее в том, что она упустила возможность сделать правителем Германика, а теперь медлит с Нероном, хотя и народ, и войско за них. Ее называли размазней, гораздой лишь на лозунги, и таким способом доводили ее до бешенства, когда она начинала проклинать Тиберия и грозить ему Гемониями. А матроны, слушая ее, торжествовали, предвкушая карьерные продвижения своих мужей или сыновей. Даже Друз включился в эту кампанию и выслеживал старшего брата в надежде, что, убрав его с дороги, расчистит себе путь к трону. Братья с детства ненавидели друг друга, как и полагается в хороших царских семьях, и при других обстоятельствах Нерон, надо полагать, поступил бы в отношении Друза аналогичным образом. Жена Нерона Юлия ночами прислушивалась к сонному бормотанию мужа и сообщала обо всем услышанном своей матери Ливилле, а та передавала добытую информацию Сеяну. Впрочем, в последнем следует упрекнуть самого Нерона: если бы он любил жену, то сумел бы заставить ее крепко спать по ночам. Однако любовь — редкая гостья в династических браках. Не для того Нерона женили на внучке принцепса, чтобы он ее холил и лелеял. Вопросы власти и собственности не сопрягаются с человеческими чувствами.

В общем, Сеяна завалили компроматом. Столь велико было предложение на рынке порока, что резко вырастал и спрос на него. Неизбежно возникал соблазн использовать его для скорейшего достижения цели. Так общее реализовывалось в частном, порочность общественной системы уродовала судьбы конкретных людей. Тем не менее, Сеян осторожно использовал добытые сведения. Он тщательно их взвесил и рассортировал. Зная медлительный, но неукротимый нрав правителя, Сеян готовил его к решающей битве постепенно, дозируя информацию. Ему было ясно, что Тиберий пока не готов в открытую выступить против родственников, поэтому в очередной раз удар был направлен на окружение Агриппины и Нерона.

Под Новый год, отмечавшийся римлянами как большой праздник, принцепсу доставили секретное письмо от четверых активных сенаторов, жаждавших ускорения своей карьеры. Тиберий с брезгливой физиономией снял печать с "подарка", но, взглянув на строки, изменился в лице. Перед ним был захватывающий детектив о том, как великолепная четверка разоблачила злостного государственного преступника в сподвижнике Германика Титии Сабине. Сабин не принадлежал к знати, но что поделать, если все нобили, служившие Германику, уже были казнены или переметнулись на сторону властей! Сабин с демонстративной откровенностью оставался верен попавшей в опалу семье, и это сделало его любимцем народа, а значит, неплохим уловом для Тибериевой Фемиды.

Четверка активистов, по пятам следовала за Сабином и притворным сочувствием к семье Германика провоцировала его на прямодушные словоизлияния. При этом один из следопытов, используя давнее знакомство с жертвой, заводил беседу, а остальные участвовали в ней на правах слушателей. Психологически подготовив Сабина к решающему шагу, заговорщики должны были предложить ему участие в покушении на принцепса. Естественно, такой вопрос надлежало рассматривать в узком кругу. Поэтому мнимый друг завлек Сабина к себе домой якобы для приватной беседы, а его доблестные соратники спрятались на чердаке. И вот трое отцов-сенаторов, распластавшись в узком зазоре между потолком и крышей, глотая пыль и подавляя позывы к чиханию, внимательно прислушивались к тому, как развивается сцена государственной измены. Все услышанное потом было запротоколировано и отправлено принцепсу.

— Какая низость! — воскликнул Тиберий, прочитав послание. Он презирал их всех: и Сабина, и провокаторов-разоблачителей. Если бы письмо содержало только итог аферы, дело взволновало бы его всерьез. Но моральная нечистоплотность сенаторов, гордившихся низким интриганством и выставлявших его напоказ, вызывала отвращение. Тиберий хотел тут же уничтожить письмо, но передумал и сохранил его как улику, только пока не знал, против кого.

Он вызвал Сеяна. Тот с присущим ему хладнокровием прочитал документ и объявил его достоверным. Оказалось, что префект тоже шел по следу коварного Сабина. Вдобавок к сведениям, изложенным в письме, он назвал имена богатых вольноотпущенников, с которыми контактировал Сабин, готовя покушение на правителя. Тогда Тиберия охватил страх.

— Если мы каждый месяц раскрываем новый заговор, то сколько же их всего! — изумился он. — Почему меня так ненавидят?

— Ты противишься пороку, потому дурные люди злоумышляют против тебя, — спокойно разъяснил Сеян.

— И то правда… — легко согласился Тиберий, довольный, что Сеян, как всегда, угадал его потаенную мысль.

— Только добродетельных людей больше. Они не допустят, чтобы свершилось худое. Вот, хотя бы, эти четверо…

— Правильно, Луций, надо их поощрить, как следует, — подхватил Тиберий и, проводив Сеяна, тут же взялся составлять послание в сенат.

Письмо принцепса было прочитано в праздничной атмосфере первого дня года. Оно действительно начиналось с новогодних поздравлений, а вот заканчивалось сообщением о раскрытом преступлении. Тиберий с несвойственной ему прямотой обвинял Тития Сабина в подготовке покушения и прилагал к письму имеющиеся у него улики. Сенаторам пришлось поспешно провести обряд вступления в должность новых магистратов, рекомендованных им Сеяном от имени принцепса, скороговоркой пробормотать воззвания к богам, чтобы поскорее начать судебный процесс.

Конечно же, Сабин был осужден и приговорен к смертной казни. Ему обмотали голову краем тоги и отправили его в тюрьму. Зловещая процессия вышла на улицы праздничного Рима. Народ, завидев это шествие, в ужасе разбегался. В такой священный день, когда приносились жертвы и обеты богам, посредством которых как бы возобновлялся ежегодный договор с небесами о покровительстве с одной стороны и почитании — с другой, считалось кощунственным не только сделать что-либо дурное, но и произнести злое слово. Люди роптали: совсем недавно рухнул амфитеатр, пожар выжег целый район, чего же ждать от года, который начинается с казни? А Сабин, которого грубо влекли на смерть, кричал, в последний раз взывая к согражданам, о том, что они являются свидетелями жертвоприношения Сеяну, новому божеству Рима.

Казнив Сабина, Тиберий убил остатки доверия римлян к власти. Особенно всех возмутило презрение принцепса к святыням и праздникам Отечества. Удручала граждан и обстановка тотальной слежки. Уже давно римляне опасались незнакомых людей, подозревая в них соглядатаев принцепса, а теперь они страшились стен и крыш собственных жилищ. "Тиран ушел, но тирания осталась! — говорили на форуме. — Она овладела сознанием людей, проникла в дома и храмы, она повсюду! Горе несчастному Риму!"

Тиберий ничего не знал об этих чувствах римлян. Сеян берег своего императора и доводил до него лишь тот морально-политический негатив столицы, который был нужен для дела. Ныне Тиберий уже не слышал недовольный рокот Форума, грозивший палатинским дворцам. Теперь его слух ласкал дружелюбный плеск синих волн, несущих привет Нептуна скалам острова. Он, конечно, помнил, что там, за полной чашей Кратера в двух сотнях миль существует город, сосредоточивший в себе всю злобу мира, бурлящий агрессией, не в пример спокойному Везувию, флегматично покуривающему трубку на горизонте. Но здесь Тиберия защищали море и крутые берега, а еще кордоны преторианцев Сеяна. Он предполагал, что испорченный плебс, равно осуждающий все деяния принцепса, роптал и в ответ на расправу с очередным пособником преступной Агриппины, но так на его памяти было всегда. "Какой спрос с этих людей? — думал он. — Их разум слеп, они не способны понять, что мой суд заменяет войско, а приговоры предотвращают гражданскую войну. Эти действия служат предо-стережением Агриппине и Нерону и сдерживают их. Все возмущены нашими атаками на приближенных Агриппины, но никого не удивляет, что сама она все еще на свободе. Никто не ценит моего терпения… никто ничего не ценит. Как унизительно жить среди таких людей!"

Тиберий судил о настоящем с позиций прошлого. Пространственно удалившись от Рима, он выпал и из его временной шкалы. В негодующем хоре столичного люда появились новые ноты, но принцепс их не слышал. Он воспринимал римскую жизнь глазами и ушами Сеяна. Однако зрение и слух — главным образом мозговые процессы, а у Сеяна был свой мозг.

Более объективную информацию Тиберий имел о провинциях, поскольку непосредственно общался со своими представителями в дальних странах. Правда, и их он принимал на Капреях все реже, отводя основную роль в управлении провинциями переписке.

Состояние дел на огромных просторах государства за пределами Италии позволяло принцепсу гордиться собою и свысока взирать на истеричную столицу. Умелым подбором наместников, рациональной налоговой политикой и ограничением деятельности откупщиков Тиберий оздоровил экономику большинства провинций. Благоприятно сказывались и условия мира, который принцепс поддерживал за счет тонкой дипломатии.

Однако о благополучии провинций можно было говорить, только имея в виду предшествовавшую эпоху кровавых войн, сопровождав-шихся жестокими поборами и прямым грабежом, а также в сравнении со столицей. Рим уже давно обезумел от власти, богатства и безделья, а окраины все еще бились в нравственных конвульсиях, мучительно расставаясь с человеческими условиями жизни. Жертвы столицы половину дней в году сходили с ума в шумных празднествах. Сознание провинциалов тоже подвергалось загрязнению увеселительными зрелищами, цирки и амфитеатры широким фронтом наступали по всему Средиземноморью, как некогда римские легионы. Но все же у населения окраин еще оставались свободные мозговые клетки. Северяне и африканцы задействовали их в разжигании междоусобиц, а просвещенный грекоязычный Восток страдал в попытках осмысления собственного падения. Просвещенность этих людей также была относительной. Они уже не могли цельно воспринимать труды Платона, Хрисиппа или Посидония и выхватывали из них лишь фрагменты. Эпоха философии минула, вновь из тьмы веков возвратилась пора торжества суеверий и религий. Новые верования строились на вульгарной интерпретации доктрин стоицизма, платонизма и в меньшей степени других философских школ. Люди отчаялись найти собственный путь к нравственному спасению из омута корысти, и в своей слабости уповали на высшие силы.

Цивилизация ощущала греховность собственного бытия и жаждала обновления. Однако общественное сознание резко отставало от жизни, и люди являлись беспомощными заложниками социально-экономических условий своего существования. В среднем у них был гораздо более высокий материальный уровень жизни, чем у предшественников, но ими управляла фиктивная система ценностей, которая не позволяла реализовать исконную человеческую природу. Поэтому им до счастья было так же далеко, как бескрылой птице — до синих небес, и даже самая массивная золотая клетка не могла сократить это расстояние. Люди понимали, что по-прежнему жить нельзя, поскольку предлагаемые им в качестве целей фетиши ведут их все дальше в тупик моральной деградации. Из этой безысходности рождался крик о помощи, взывавший к чуду. Спрос вызвал целый парад предложений. Пророки и мессии являлись страждущему люду чуть ли не ежедневно. Все они что-то предлагали и очень много обещали. Кто-то из них действительно был одержим идеей о спасении человечества, а многие заботились о другом: из людского отчаянья они ковали монеты или цепи для ближних своих. В конце концов победила та религия, которая в большей степени проповедовала исконные человеческие ценности, выработанные в людях коллективным отбором. Правда, вначале эта религия была разгромлена и похоронена, но через несколько десятилетий она воскресла именно потому, что отвечала человеческим исканиям, направленным на возврат к собственной природе. В ее оформлении нашли отражение недавние события: смерть в тридцать три года надежды человечества Германика и якобы наблюдавшееся вознесение Августа на небеса. Но при этом исходные человеческие ценности, вытесненные из жизни реальным социально-экономическим укладом, восстанавливались искусственно, как заданные богом. Не было и не могло быть попытки переустроить производственные отношения, чтобы внедрить в них механизм развития личности и общества. Следовательно, подобно классическим греческим философским учениям, эта религия, несмотря на положительную направленность, имела не революционный, а только релаксационный характер.

Именно в те годы, когда Тиберий прятался от всесветского порока на Капреях, согласно традиции, начал активную религиозно-политическую деятельность Иисус Христос. Совпадение этого события именно с тем периодом свидетельствовало о морально-психологическом кризисе в провинциях и нравственном дискомфорте людей. Но если таким оказалось эхо на периферии государства, то сколь кошмарной была жизнь в самом Риме!

Сеян заботливо присматривался к императору. Желая предотвратить возможные угрызения совести склонного к самокопанию патриарха, он возвращал его мысль к недавним событиям в Риме, чтобы доказать их обоснованность и своевременность.

— Наши враги полагали, будто твое отсутствие в городе ослабит порядок, — говорил он. — Но то, как был обезврежен злоумышленник Сабин, развеяло их преступные надежды. Обрати внимание, Цезарь, на особенности этого дела. Во-первых, врага выследили сами сенаторы, и не кто-то один, кого можно было бы заподозрить в корысти, а сразу четверо! С нами большинство видных людей. И во-вторых, невзирая на новогодние торжества, возмездие грянуло незамедлительно. Пусть Агриппина, Нерон и их приспешники знают, что им не будет пощады ни в праздники, ни под прикрытием храмов. Злу не пристало припадать к алтарям!

Сеян говорил логично. Тиберию хотелось согласиться с ним, но все же его одолевали сомнения. Увидев вопросительный взгляд императора, Сеян продолжил:

— Конечно, плебс в силу своей испорченности легче верит дурному, нежели хорошему. Но в данном случае большинство римлян вздохнуло с облегчением, убедившись, что правосудие не дремлет и гений принцепса по-прежнему хранит Город, незримо присутствуя на Форуме и в Курии.

Помолчав какое-то время, пока медлительный Тиберий усваивал сказанное, Сеян стал развивать свою мысль дальше.

— Однако, сколько ни руби стебли сорняка, поле не расчистишь, если не вырвешь корни. Вспомни, Цезарь, как много злоумышленников мы уже вывели на чистую воду, а напасть ликвидировать никак не удается.

— Не тех ловим?

— Да. Рассадник заразы — Агриппина и Нерон. Прости, Цезарь, что я так отзываюсь о твоих родственниках, но более молчать невозможно!

— Конечно, Луций, именно они вносят смуту. Их речи и едкие выпады против нас на общественных мероприятиях возмутительны. Но ведь это — только слова. В противозаконных деяниях мы их не уличили.

— Потому и не уличили, Цезарь, что наша бдительность все время их упреждает. Уничтожая пособников, мы обезоруживаем Агриппину в самый ответственный момент.

— Так это же отлично, Луций! Мы предотвращаем большое преступленье малым насилием, причем законным путем. Когда-нибудь наша дипломатичность будет оценена.

"Кем?" — скептически подумал Сеян. Он целиком помещался в своем времени, и ему были абсолютно чужды мысленные обращения Тиберия к потомкам или предкам.

Тем не менее, Сеян молчал, а его лицо оставалось непроницаемым для диагностики взглядом. Однако Тиберий все-таки научился распознавать настроение своего друга и соратника. В тот момент он понял, что Сеян не удовлетворен итогом разговора.

— Не стоит уподобляться в жестокости нашим врагам, дорогой Луций, — мягко сказал он. — Если столь эффективно действует острастка, будем и дальше пользоваться этим относительно безобидным методом борьбы с заговором.

Сеян насторожился. Обычно он угадывал желания принцепса и высказывал их вслух, если тот в силу своей щепетильности не хотел озвучивать их сам. А сейчас Тиберий взял инициативу на себя.

— Давай напишем послание сенату с благодарностью за раскрытие преступления, — продолжал принцепс, — а заодно приструним Агриппину с ее нагленком Нероном.

Через несколько дней в курии сенаторы читали письмо Тиберия, как всегда, пугающее их намеками и двусмысленностями. После многословных похвал бдительности и принципиальности отцов города следовали строки, сообщающие о страшном государственном заговоре.

Далее такие выражения как "козни врагов", "смертельная угроза", "тучи над головою принцепса" были замешаны в самых замысловатых сочетаниях. Сей текст мог соперничать с записями пророчицы Сивиллы и заключал в себе ребус для организации репрессий. Первоначальные похвалы сенаторам теперь выглядели авансом, поощряющим их для развертывания борьбы с настоящим заговором. Имен подозреваемых в царской грамоте не значилось, из чего следовало, что речь идет не о каком-нибудь очередном Сабине, а о самой Агриппине и ее Нероне. Это поняли все сенаторы, и оттого в Курии разразилась ошеломляющая тишина. Но что-то нужно было делать, и начались прения, в которых почтенные отцы-сенаторы напоминали пугливых кроликов, перебегающих от норки к норке.

Наконец, Азиний Галл инициировал ответ сената принцепсу, выдержанный в тонах унизительного подобострастия, который, однако, призывал правителя прямо указать персоны, вызвавшие его гнев.

Тиберий угодил в собственную ловушку и мысленно подверг ненавистного Галла всем казням, освоенным на необъятных просторах Средиземноморья. Однако Сеян его успокоил, объяснив, что главная цель достигнута: Агриппине брошен открытый вызов, и если она впредь посмеет сеять смуту, расправы ей не миновать. Дерзкий запрос Азиния Галла был оставлен без внимания, что само по себе служило суровым ответом.

Угрозы принцепса Агриппине и Нерону, которые ввиду их неопределенности можно было отнести и ко всем прочим римлянам, не остались в тайне от народа. Плебс негодовал и проклинал Тиберия, пугливо озираясь по сторонам. Этот страх перед соглядатаями и доносчиками стал новым явлением в палитре отрицательных эмоций столицы.

Вдобавок ко всем неприятностям больного душою государства поднялось восстание в Германии. В войну вступило бедное племя фризов. Фризы давно жили в подчинении у римлян и платили им дань. Учитывая скудость их земель, Рим установил им самый низкий налог. Однако местные чиновники из числа центурионов самовольно увеличили поборы. Но чем больше добычи они получали, тем свирепее их терзала жадность. В конце концов германцам пришлось распла-чиваться с ними женами и детьми, отдавая их в рабство. Закономерным итогом торжества алчности стала война. Погибло более тысячи римлян. Но особенно представителей великого народа удручало ощущение своей виновности. Некогда римляне вели только те войны, которые считали справедливыми. Сознание собственной правоты служило основой их гордости, а гордость являлась стержнем победного характера. Причем их ориентация на справедливость в между-народных отношениях позволила им завоевать признание многих стран и добыть могущественных союзников. И вот теперь на примере инцидента с фризами римляне могли видеть глубину своего падения. Их душил стыд, который усугублял пессимизм восприятия внутренних конфликтов.

Стремясь хоть как-то подлечить психику народа, сенаторы постановили воздвигнуть жертвенники Милосердию и Дружбе, а, поскольку в то время все деяния сопровождались лестью властям, рядом с этими жертвенниками было решено установить статуи Тиберия и Сеяна. Видимо, такая стража отпугнула светлых божеств, и возведение священных сооружений не оздоровило моральную атмосферу на семи холмах. По крайней мере, никто из тогдашних римлян не сознался, что ему довелось повстречать на форуме либо в Каринах улыбающуюся Дружбу или приветливое Милосердие.

Если на город не сошла небесная благодать, людям оставалось воззвать к земным, так сказать, самодельным богам. Сенат начал призывать принцепса и его великого сподвижника в столицу, дабы те своим появлением оживили эмоции народа. Развернувшаяся пропагандистская кампания убедила римские массы в том, что их неудовлетворенность жизнью вызвана исключительно пренебрежением правителя. Плебсу казалось вполне достаточным для счастья узреть престарелого Тиберия на форуме. Уже и сам италийский воздух был напоен флюидами народной тоски по принцепсу. Эти флюиды миновали преторианские редуты и достигли Тиберия.

Тот, как обычно, долго раздумывал, а потом вызвал Сеяна и высказал озабоченность в связи с назревшей необходимостью посетить столицу.

— Как возлюбил тебя плебс, Цезарь! — воскликнул Сеян, стараясь поднять настроение своему императору.

— Какая же это любовь? — скривился Тиберий.

— Ну, не любовь, так страсть. Как иначе назвать подобную жажду встречи?

Сеян коротко хохотнул и более серьезным тоном сказал:

— Я давно советовал тебе, Цезарь, покинуть оголтелую столицу. Ныне и ты пребываешь в покое, располагающем к раздумьям настоящего правителя-философа, каким ты являешься, и чернь к тебе благоволит. Достаточно было постоянно напоминать толпе о тебе, чтобы пробудить в ней интерес и почтение. Простолюдины не могли замкнуть слуховые впечатления на зрительный образ, что и вызвало зуд их желаний.

— Может быть, ты прав. Но как быть теперь? — покусывая нижнюю губу, возвратился к исходному вопросу Тиберий. — Нужно ехать в Рим, чтобы сбить волну этих страстей.

— Ни в коем случае, мой Цезарь! — уверенно заявил Сеян. — Сломаем всю игру.

— Но не ответить на народный призыв и воззвания сената мы не можем.

— Давай ответим, только так, чтобы оставить за собою инициативу. Интрига должна сохраниться.

Сеян замолк, довольный растерянностью принцепса, с надеждой ожидающего продолжения.

— Я думаю, Цезарь, ты и сам знаешь, что делать, и ждешь от меня не ответа, а лишь подтверждения собственной догадке, — неспешно заговорил главный преторианец, держа в напряжении Тиберия. — Как ты и желаешь, Цезарь, мы сделаем шаг к народу, но только один шаг. Обойдемся без фамильярностей. Да, мы покинем нашу цитадель и на время обоснуемся на кампанском побережье. Пусть все, кто хочет видеть нас… тебя, Цезарь, покинут свои столичные норы или дворцы и идут две сотни миль к тебе на поклон. Это уменьшит толпу и сделает ее более послушной. Паломникам легче уверовать в бога.

— Ты, Луций Элий, в хитрости не уступишь самой Августе, — сказал Тиберий и омрачился, вспомнив о матери.

— Иначе я не удостоился бы твоего доверия, Цезарь.

Принцепс одобрил предложение Сеяна, и вскоре гражданам предстали две величественные фигуры: Тиберий вместо Милосердия и Сеян в качестве символа Дружбы.

В Кампанию устремился поток столичных жителей, чтобы лицезреть своих кумиров. Тут были самые доверчивые, поддавшиеся внушению пропаганды, и самые корыстные, дерзнувшие припасть к стопам могущественных людей в расчете на добычу. Первые большей частью направились к порогу жилища принцепса, а вторые атаковали многочисленных привратников и стражников Сеяна. Поскольку вторые действовали энергичнее, то первые в силу своей внушаемости вскоре тоже переметнулись в стан поклонников префекта. Толпа у дома Сеяна намного превзошла рыхлое людское скопление, ищущее благоволения принцепса. Причем Тиберий и вел себя гораздо демократичнее в общении с народом, чем Сеян, пробиться к которому можно было, только пообещав услугу.

В те дни многие сенаторы продали свою честь Сеяну, заключив политические сделки, а другие были ошеломлены жестоким отказом и готовились к ссылке, понимая, что в Риме им рассчитывать не на что. Тем временем Тиберий, введенный в заблуждение изъявлениями народной любви, расшаркивался с простолюдинами, расточая свои милости вхолостую. Именно тогда римляне в полной мере осознали, кто есть кто в их государстве. Сеян был гораздо понятнее и сенаторам, и предпринимателям, чем многогранный Тиберий. Один распоряжался и заключал сделки, а другой по-старинке пытался взаимодействовать с людьми. Сделка подразумевает две враждебные стороны и определяет собою условия временного равновесия, сиюминутный компромисс в точке пересечения интересов. А взаимодействие требует единения, что было недостижимо в эпоху разобщения людей, распада социума на отдельные индивиды и группы, в свою очередь подверженные разложению.

После этих событий весь мир был потрясен возросшим могуществом Сеяна, только Тиберий ничего такого не заметил. Он походил на доверчивого мужа, который в упор не видит измены жены и не слышит насмешек окружающих. Буферная зона придворной лести отделила его от мира, и он пребывал в искаженном информационном пространстве, где все виделось в розовых тонах.

Едва ажиотаж вокруг высоких персон пошел на спад, Сеян предложил принцепсу возвратиться на Капреи, дабы не уронить свой авторитет. Тиберий был рад избавиться от назойливых посетителей с их бесплодными восторгами и мелочными просьбами, потому тут же дал распоряжение слугам готовиться к отъезду. Однако его путь имел целью не Капреи, а пролегал дальше в глубь Кампанской области.

Когда десятки тысяч столичных жителей, включая сенаторов, пустились на юг, чтобы засвидетельствовать свое почтение принцепсу и Сеяну, Августа тоже заложила карету. Конечно, она не могла явиться к сыну вместе с потоком паломников, поэтому направилась на виллу одной из своих подруг, располагавшуюся по соседству со ставкой прин-цепса. Тиберий узнал о том, что мать, с которой он не виделся около двух лет, находится неподалеку, от третьих лиц, будто бы случайно.

Тиберию было бы проще переобниматься со всем римским плебсом, чем выдержать встречу с матерью. По его мнению, в их отношениях уже все давно определилось и получило свою оценку, которую он и выразил двухлетним молчанием, но отказать матери, тем более такой матери, сын не мог. Он должен был отреагировать на это скрытое приглашение.

Тиберий еще с дороги отправил к Августе гонца с письмом, содержащим предложение о встрече. Вскоре он получил ответ, где "да" пряталось в многочисленных "если" среди фраз об усталости матроны и о неблагодарности сына, которому она отдала всю свою жизнь. Перебрав таблички с этим витиеватым, по-женски капризным текстом, Тиберий презрительно скривился. "Даже сейчас она не обошлась без лицемерия, позерства и упреков", — неприязненно подумал он. Тем не менее, соглашение было достигнуто, договор о встрече матери и сына заключен.

По прибытии на место Тиберия встретили важные вольно-отпущенники из свиты Августы и поинтересовались, хочет ли он немедленно предстать перед матроной или же сначала отдохнет с дороги. Тиберий выразил готовность к аудиенции. Тогда самый тучный из этих видных господ заявил, что матрона изволила плохо почивать и теперь страдает от головной боли. Тиберий проявил покладистость и согласился ждать, пока она придет в себя. Его отвели в вычурно разукрашенную комнату, кричащее богатство которой очевидно предназначалось для удовлетворения женского тщеславия. Тиберий сразу понял, что Августа не может всерьез дружить с обладательницей такого дурного вкуса, как хозяйка этого дома. Так ему раскрылся обман матери, утверждавшей в письме, будто целью ее поездки в Кампанию является подруга, а не сын. Впрочем, он это знал с самого начала.

Тиберий с помощью слуг переоделся, умылся и приготовился возлечь на ложе, но тут пришел тучный и важный, который с приторной улыбкой сообщил, что матрона ждет сына в своих покоях. Тиберий привык к манерам Августы, поэтому проглотил рванувшееся из груди ругательство и стал терпеливо завертываться в тогу для визита, снятую им полчаса назад.

— Мне уже лучше не станет, а тебе, конечно, хочется поскорее отделаться от старой ненужной женщины. Поэтому я через силу поднялась, чтобы принять тебя, если уж ты любезно вспомнил о моем существовании, — произнесла Августа, едва Тиберий показался на пороге ее кабинета. При этом она даже не посмотрела в его сторону, сидя к нему боком.

Каким бы ни было самочувствие Августы, она всегда четко строила фразы. Неуклюжесть ее сегодняшнего высказывания свидетельствовала о том, что она нервничает. Тиберий внимательнее присмотрелся к ней и обнаружил, что лицо обрюзгло, а вся фигура обмякла, поникла. Эта женщина много десятилетий держала старость на почтительном расстоянии от себя и вдруг разом сдалась, подчинилась ей.

— Приветствую тебя, Августа, — как можно дружелюбнее сказал он.

— Сейчас ты видишь во мне дряхлую старуху, — продолжала матрона, игнорируя слова Тиберия и отвечая на его мысли, — думаешь, что я кончилась, иссякла, и ты стал хозяином самому себе. Ошибаешься, я всегда была, есть и буду твоей судьбой. Так, взгляни же, чем стала твоя судьба! — тут она впервые повернула к нему лицо и посмотрела в его глаза. — Мое угасание означает твой закат.

— Ты уже несколько лет повторяешь одно и то же, только сегодня говоришь грубее, чем обычно, — ожесточившись, заявил Тиберий. — Лишь за этим меня звала?

— Я тебя не звала! — зло отрезала матрона. — Тебя позвала совесть, она взяла тебя за шиворот и бросила к моим стопам, чтобы ты, наконец, осознал свою ошибку!

— Сыновья матерей не выбирают! Так, в чем же моя ошибка?

— В том, что ты отказался от матери, предал ее! Я сделала для тебя больше, чем любая другая мать для своего сына. Я родила тебя дважды: сначала как человека, потом как правителя! Пока ты был моим сыном, ты преуспевал, торжествовал над врагами, восходил к вершине. Ты опирался на мое плечо, руководствовался моим умом, пользовался моими тайными услугами, но, достигнув вершины, возжелал невозможного — повергнуть меня ниц и перешагнуть через меня!

— А теперь я укажу на твою ошибку, почтенная Августа, — вмешался в яростный монолог матери Тиберий. — Ты думала, будто родила раба, а я оказался человеком.

— Я родила тебя как продолжение самой себя. Ты стал реализацией моих амбиций, воплощением моего ума, орудием моей воли! И только так ты был силен и значим в этом мире, только так ты мог править!

— Именно для того, чтобы править, я должен был освободиться от твоих пут и руководствоваться интересами государства. Ты сильна в интригах, но ничего не смыслишь в хозяйстве провинций, не знаешь, как организовать взаимодействие частей, чтобы сложилось целое.

— А вот Август считал иначе, и всегда прислушивался к моим советам, — с язвительной усмешкой перебила матрона. Имя Августа было тем козырем, который всегда бил любую карту Тиберия.

— Может быть, ты припасла на этот счет какие-либо письма? — презрительно поинтересовался Тиберий, мстя за жестокую обиду, нанесенную матерью, когда она использовала против него отрицательные высказывания своего мужа.

— Свидетельством наших с Августом успехов служит этот город, который мы приняли кирпичным, а оставляем мраморным! — с пафосом возвестила матрона, видоизменив в свою пользу изречение Августа. — А вот ты без меня превратился во всеобщее проклятье и посмешище! Я совершила все возможное и невозможное, заставила служить себе судьбу и самих богов, чтобы только возвести тебя на престол, и ради чего?

— Что же ты можешь поставить мне в упрек? Я оздоровил экономику провинций, а значит, и Италии, я загасил множество пограничных волнений и внутренних мятежей, не позволив им перерасти в настоящие войны. Я терпелив к своим личным врагам. Агриппина с Нероном все еще на свободе, я ограничиваюсь нейтрализацией ее приспешников. Наконец, я все еще разговариваю с тобою…

— "Провинции", "Агриппина"! — передразнила Августа. — Что за лепет? Ты мог властвовать, господствовать над миром так, чтобы тебя все восхваляли и прославляли! Всякие агриппины и нероны должны были бы лизать твои башмаки! А ты бормочешь что-то о провинциях. Какой прок в хозяйстве провинций, если сам ты, как изгнанник, прячешься на каменистом острове, а твою мать в Риме гноят ненавистью всяческие завистники и профаны?

— Августа, — грустным, искренним тоном остановил мать Тиберий, — мы все свои годы стремились править, отчаянно гнались за властью, и в этой погоне потеряли саму жизнь.

— Ты так и не понял, какую великую, безграничную, запредельную власть я добыла для тебя! — упрямо продолжала свое Августа. Ты оказался слишком ничтожен для нее!

"Она безумна", — подумал Тиберий, но промолчал.

Августа говорила что-то еще, говорила долго и горячо, но сын не отвечал. Она говорила снова и снова. В конце концов Тиберий повернулся и молча, не прощаясь, вышел. Оставшись в одиночестве, Августа погрузилась в сумбурный мир своих чувств, и вдруг ее сознание молнией пронзила мысль, о том, что это была ее последняя встреча с сыном. "А ведь больше я его не увижу!" — в задумчивости повторяла она вновь и вновь, и с каждым разом ее голос становился все глуше.

В это время Тиберий, трясясь в карете на обратном пути к морю, проклинал свою совесть, вынудившую его поддаться призыву матери. После разговора с нею он испытывал тошнотворную брезгливость, будто живьем проглотил облезлую крысу.

Ненависть к матери в нем возрастала постепенно, год за годом, поднимаясь со дна души из осадка мелочных обид, пока не отравила мозг разочарованием и ощущением обмана. Слишком много в его жизни было связано с нею. Она пробуждала его надежды и наполняла их своею энергией и волей, была для него маяком, парусом и ветром, а в конце концов оказалась бурною волной, утопившей его в черной пучине презрения к самому себе. Всю жизнь он тянулся за нею и оказался в тупике или вовсе в тюремном каземате для самых свирепых преступников. Даже, если длинная череда смертей всех наследников Августа была удивительной случайностью, это все равно падало проклятием богов на его голову. Как бы там ни было, но Августа радовалась этим смертям, так или иначе, трон Тиберия громоздился на костях истинных родственников первого правителя. А недавний инцидент с письмами Августа, которые она долгое время хранила и использовала против сына в качестве компромата, раскрыл ее истинное отношение к Тиберию. Все лучшее в его жизни теперь представало как самое черное и гнусное, все чистое было осквернено.

Однако, поразмыслив, Тиберий пришел к убеждению, что, согласившись встретиться с матерью, поступил правильно. "Я дал ей шанс к примирению, — рассуждал он, — а она снова выбрала войну. Но это ее выбор, на мне вины нет". Тем не менее, дух его был угнетен, душа не признавала доводы рассудка и восставала против оскорбления.

Вдруг Тиберию бросилась в глаза размашистая надпись на доме маленького городка, по которому пролегал его путь. "Не видать удачи тому кандидату, чей лозунг запачкает эту стену. Пусть он провалится на выборах!" — начертал рачительный домовладелец, пытаясь защититься от докучливой пропаганды, покушающейся на его собственность. Тиберий невольно усмехнулся этим пигмейским страстям. Сколько суеты в человеческом муравейнике! В его воображении живо обрисовался облик автора предупредительной надписи, а также тех, кто вынудил его собственной рукою испортить фасад дома.

Сколь ни мелок был этот эпизод, он повернул мысли Тиберия в другую сторону и помог ему обрести душевное равновесие.

4

Прибыв на остров, принцепс вознамерился свершить акт фамильного регулирования, направленный на укрепление изрядно ослабленного рода Цезарей, главой которого он теперь являлся. Тиберий вызвал на Капреи дочку Агриппины и ее жениха — представителя аристократической фамилии Гнея Домиция Агенобарба, приходившегося двоюродным внуком Августу. В угрюмой тишине своего убежища он обручил молодых, а затем отправил их в шумную столицу праздновать свадьбу как полагается. Этот брак подарил Риму нахлебника на троне, вошедшего в историю под именем Нерона. И впрямь, как гласила молва, даже добрые деяния Тиберия оборачивались бедою для народа.

Однако тогда трудно было узреть в юной девушке свирепую хищницу, гораздо более агрессивную, чем ее мать. В то время она еще не отхлебнула яда из кратера власти, и ее рассудок сохранялся светлым, а лицо оставалось ясным. Но уже в период беременности Агриппина Младшая почувствовала себя представительницей царской семьи, и, когда халдей предсказал, что она родит сына, который станет царем, но убьет собственную мать, из ее отравленного нутра вырвался крик: "Пусть убьет меня, лишь бы царствовал!"

Сделав такого рода заявку на будущее, Тиберий приступил к решению назревших в государстве проблем. Он закопался в гору свитков, доставленных ему со всего света. Боль, страдания, обиды и претензии миллионов людей ворвались в его кабинет и запричитали на разные голоса. Когда людям хорошо, они не пишут властям. Принцепса могли порадовать разве что сухие отчеты наместников провинций, а все остальное представляло собою кашу черных мыслей и чувств, сдобренных прогорклым маслом лести. И здесь, как некогда в сенате, он тонул в рутине обывательских страстей, вместо того чтобы решать проблемы координации деятельности провинций, заниматься оптимизацией торговых путей, планами строительства дорог, создания соответствующей инфраструктуры, возведения новых городов в перспективных районах, перемещения населения в целях снижения уровня агрессии в горячих регионах.

После нескольких часов изнурительных потуг принудить себя к рассмотрению всевозможных прошений, Тиберий почувствовал, что вновь превращается в человеконенавистника. "Кто сумел бы уважать людей, прочтя сотню этих свитков!" — воскликнул он и гневным движением руки смахнул со стола кучку рулонов.

Он попытался отстраниться мыслью от частностей и подумать об общих направлениях стабилизации государства. Однако память постоянно возвращала его к склокам подданных, к их клеветническим нападкам друг на друга, на него самого и его приближенных. Любая созидательная идея разбивалась о стену равнодушия к своей стране этих людей, полностью растворенных в миске супа своего частного бытия. Всякие начинания были заведомо бесперспективными, ничто не могло получить должной оценки. Если в этих условиях и удавалось сделать что-либо положительное в масштабах государства, то не благодаря его гражданам, а вопреки им.

Тиберий почувствовал себя окончательно обессилевшим. Он имел крепкую голову, но все равно ему не прошибить глухую стену отчуждения.

Он вышел на порог и с высоты утеса, на котором стоял замок, посмотрел в синюю морскую даль. "Нужно брать пример с природной стихии. С мудрым спокойствием и равным старанием море омывает и крутые утесы, и илистые низины, и скучный песок, и мраморную стену, и дворцы, и городские помойки, — внушал он себе. — Но где мне взять силы для такого бездушия?"

Тут на нижней площадке показался один из рабов и знаком выразил желание говорить. Большей частью принцепс игнорировал подобные немые обращения, так как для срочных сообщений слуги использовали особую жестикуляцию, но сейчас он обрадовался поводу отвлечься от терзавших его мыслей и подозвал слугу. Тот поведал господину, что невдалеке под скалой найден грот с озером, питаемым целебными источниками.

Тиберий взял охрану и с помощью проводника спустился в пещеру, наполненную прохладной, но не холодной водой. Где-то в глубине грот сообщался с морем, однако его вода отличалась от морской благодаря интенсивным ключам. Принцепсу понравилась мрачная, чуть ли не загробная экзотика этого места, и он решил оборудовать его для своего отдыха.

В скором времени на утесе, под которым таился загадочный водоем, началось строительство еще одной виллы для правителя. Все подходы к озеру были перекрыты, кроме единственной высеченной в скале тропы, ведущей в глубь прямо из спальни принцепса.

Наблюдая, как быстро возводится монументальное дорогостоящее сооружение, Тиберий дивился собственному могуществу. Когда он выступал перед людьми с ясными, полезными для всех предложениями, его осмеивали и презирали. Но стоило ему замыслить грандиозный, чуть ли не сказочный проект в угоду собственной прихоти, как его причудливая фантазия сразу же получала воплощение в реальность.

Тиберий увлекся и сам руководил работами, как некогда его сын Друз, подвергавшийся тогда критике со стороны отца за легкомысленное занятие. За этим делом Тиберия застала весть о смерти матери.

Августе было почти восемьдесят шесть лет. До последнего времени характер этой женщины торжествовал над возрастом. Она всегда стремилась вперед, и старость не могла угнаться за ее амбициями. Когда-то Ливия боролась за власть над мужем, конкурировала с его родственниками, потом продвигала к головокружительной вершине своего сына, а достигнув цели, вступила с ним в битву за господство над миром. Лишь проиграв последнее сражение, она превратилась в обыкновенного человека, в обычную женщину, и годы разом взяли свое. С утратой мечты о власти над сыном и через него над Римом, Августа лишилась смысла существования, ее жизнь остановилась, и в образовавшуюся пустоту шагнула смерть, терпеливо выжидавшая своего часа.

Для Тиберия это событие не стало неожиданностью. Он знал, что без борьбы за власть мать не задержится на свете, не станет размениваться на мелочи. При этом он не чувствовал за собою вины. Даже небожители дают людям какой-то простор для проявления своей воли, она же, по его мнению, властолюбием превзошла самих богов. Более того, он теперь испытывал облегчение, словно избавился от тяжкой ноши или от застарелой болезни. Правда, это избавление походило на состояние тяжелораненого, у которого полностью ампутировали пораженные гангреной конечности: боль ушла, но он остался калекой. Отныне не довлел над Тиберием цензорский взор проницательной Августы, строго оценивающий все его поступки, мысли и чувства, но вместе с тем мир вдруг опустел. Как ни соперничали мать с сыном, но она была единственным человеком, способным понять его действия и отдать ему должное, пусть и не высказывая этого вслух. Теперь же Тиберию не на кого было равняться в оскудевшем человечестве. Все великое ушло из его жизни: и великая вражда, и великое единение в стремлении к цели. Он повис в космической пустоте, где не осталось ни звезд, ни планет, а была лишь заразная человеческая пыль.

В спектре противоречивых чувств Тиберия особым цветом мерцало ощущение освобождения от груза страшной тайны его восхождения на престол. С уходом Августы, уже никто никогда не узнает, каким путем достались подземным богам Марцелл, Германик, Гай и Луций Цезари. Это окончательно избавляло Тиберия от опасности разоблачения, но одновременно преграждало путь к очищению души от скверны дурных подозрений. Страх и надежда умерли одновременно с Августой.

Тиберий ничего не ответил гонцу, принесшему весть о смерти Августы. Молчал он и на следующий день. А потом прибыл посланец сената с перечнем предлагаемых погребальных мероприятий и посмертных почестей матери принцепса. Тиберий тщательно откорректировал этот документ в плане снижения помпезности похоронного обряда и последующих актов увековечивания памяти заслуженной личности. В частности, он запретил обожествление почившей, написав, что такова была ее собственная воля.

Тиберий действовал подобным образом и при похоронах других своих родственников, однако молва не знала слова "скромность" применительно к этому человеку и упрекала его в черствости и непочтительности к матери.

Между прочим, Тиберий дал распоряжение повременить с обнародованием завещания Августы. Он обошел вниманием только один вопрос: им ничего не было сказано о своем участии в погребальных мероприятиях. В Риме напрасно прождали принцепса несколько дней и похоронили Августу только тогда, когда ее тело стало разлагаться и заражать воздух зловонием. Так сын игнорировал последний призыв матери. Власть напрочь расторгла узы родства. Похвальную речь в честь усопшей произнес повзрослевший Гай Цезарь, прозванный с детства Калигулой.

Народ проклинал жестокость принцепса и шумно восхищался достоинствами почившей матроны. Не в пример угрюмому сыну, она всегда демонстрировала приветливость и расположение к простым людям, на праздничных мероприятиях в цирке или театре не хуже самого Августа играла роль "звезды", крепко войдя в образ "матери отечества". Правда, в последние годы плебс подарил свое изменчивое сердце Агриппине, но ныне вопиющее бездушие принцепса пробудило давнюю симпатию, и любовью к матери народ выражал ненависть к сыну.

Тиберий почти ничего не знал о том, что происходило на форуме. Капрейская бухта надежно укрывала его от столичных штормов. В то время, когда плебс язвил его похвалами Августе, он держал совет с Сеяном об изменении расстановки политических сил в Риме.

— Теперь с Агриппины спала последняя узда, — говорил верный соратник, и мы должны воспрепятствовать ей захватить инициативу.

— Ты прав, Луций, надо идти в наступление, пока не поздно, — согласился Тиберий и благодарно посмотрел в мерцающие стальными бликами глаза Сеяна.

— Кое-кто, внедренный мною в свиту Агриппины, рассказал, как она воздевала к небу кулаки и восклицала, что теперь у нее руки развязаны, — продолжал Сеян. — А среди матрон, так сказать, второго круга ее сторонников, хитрая женщина, наоборот, ломала комедию, изображая страх. Она утверждала, будто до сих пор Августа сдерживала твой, извини Цезарь, жестокий нрав, а теперь якобы твоя свирепость раскроется во всем своем безобразии и первым делом обрушится на нее.

— Негодяйка! — скрипя зубами от обиды, простонал Тиберий.

— При этом она лукаво просила подружек не распространяться о ее опасениях, отлично зная, что бабская сплетня летит по миру быстрее ветра. "Впрочем, мой Нерон уже повзрослел и в состоянии заступиться за меня перед тираном", — тоном смиренницы добавляла она.

— Вот, эта ехидна и проговорилась! — глухо обрадовался Тиберий. — Нам пора приструнить ее нагленка.

— Мне уже давно докладывали о его проделках, но я молчал, понимая, что он был твоей главной надеждой в качестве преемника… — осторожно начал Сеян.

— Юношей он проявлял хорошие задатки, но злоба матери отравила его душу… — задумчиво произнес Тиберий. — О моя жестокая судьба, на кого мне положиться!

Сеян расправил могучий торс и слегка выпятил нижнюю губу. Но принцепс не мог заметить гордой крутизны груди какого-то всадника, и главный преторианец перешел от пантомимы и мимики к риторике.

— Ты знаешь, Цезарь, что в городе давно муссируются всяческие гороскопы, якобы гласящие, что ты навечно останешься в Кампании, — повел он развернутую речь. — Рим бредит надеждой на нового принцепса. Толпа не терпит постоянства. Агриппина все это трактует в свою пользу и засоряет разным вздором рассудок любимого сынка — к Друзу-то она совсем охладела, увлеченная перспективами Нерона. И вот этот, прости Цезарь, оболтус уже возомнил себя правителем и демонстрирует царский образ жизни.

— А подробнее? — поторопил собеседника уязвленный принцепс.

— Пирует за полночь, развратничает и засыпает прямо в гуще нагих тел. Причем женщины ему уже наскучили — это в его-то возрасте — и он все больше увлекается мужчинами, портит юных и позорится со старшими.

— Какая гнусность!

— Впрочем, я сам факел при нем не держал, так говорят. Может быть, сгущают краски?

— Проверь.

— А еще в цирке и амфитеатре он красуется перед зрителями, подражая отцу, а то и вовсе подавая себя Августом. Заигрывает с толпою, обещает россыпи золота и хлеба, море гладиаторской крови на арене и прочее: все то, что любо грубой черни.

— Ну, за второе мы предать его суду не можем, а вот первое оставлять без внимания нельзя, — подвел черту Тиберий.

"Хорош преемник! А каков он будет, когда дорвется до власти! — то и дело повторял про себя принцепс после разговора с Сеяном. — Нет, такому я не могу отдать государство, не имею права перед предками, тем же Августом, той же Ливией".

Пока Тиберий терзался моральной ответственностью за судьбу Отечества, префект пристально изучал телесные упражнения претен-дента на престол. Проведя развернутое исследование, его агентура подтвердила, что, действительно, не все физиологические отправления Нерона проходят согласно схеме матушки-природы. Сей прискорбный вывод был немедленно доведен до сведения правителя, и Тиберий взялся составлять послание в сенат о деле государственной важности.

Он писал о значении добрых нравов для общества и о том примере, который издавна подавали народу первые люди государства. Украсив текст фамилиями древних героев, славных не только законопроектами и победами на поле брани, но также нравственным поведением в семье, дружеском кругу и на форуме, принцепс на контрасте обрисовал Агриппину и Нерона. Она надменна и злоречива, смущает народ нападками на лидеров сената и демонстративным неприятием проводимой принцепсом политики. А ее сын в предвкушении особого положения в обществе, даруемого ему принадлежностью к семье Цезарей, уже видит себя царем и в своей разнузданности уподобляется восточному деспоту. "Я пытался досрочно приобщить Нерона к государственным делам в надежде, что тем самым вырву его из подчинения строптивой матроны, — писал Тиберий, — и в начале это удавалось. Но мои заботы, связанные со статусом принцепса, не позволяют мне всецело посвятить себя какому-либо одному вопросу. Все доброе в государстве должно утверждаться совместными усилиями. Вы же, отцы-сенаторы, не поддержали меня в этом деле, не уберегли юного Нерона от дурного влияния, не предотвратили его скверных поступков. И теперь этот молодой человек с некогда хорошими задатками, сын славного отца запятнал себя низким пороком и оказался потерянным для государства". Далее он еще несколько раз повторил ту же мысль в других выражениях.

В этом послании Тиберий был многословен, как всегда, когда чувствовал душевный дискомфорт, будто тем самым пытался запутать след мысли, чтобы сбить с толку своего внутреннего цензора. Однако Сеяну письмо понравилось, и он переправил его в сенат.

Курия слушала послание принцепса так, словно это был ультиматум Ганнибала, стоящего с войском жадных наемников у Капенских ворот. Сенаторы боялись даже смотреть друг на друга, страшась выдать взглядом тайные мысли и страхи. "Тиран вознамерился нашими руками расправиться с семейством Германика, — думали они, — а потом нас же и казнит за это. А может быть, он просто проверяет нас? Или в очередной раз пугает Агриппину?" Обращение Тиберия не было однозначным, его намерения не поддавались четкой расшифровке. В этой ситуации как активность, так и бездействие сената могли повлечь трагические последствия.

Когда смолк голос чтеца и страшные слова были завернуты обратно внутрь свитка, в зале еще долго стояла тишина, оглушая несчастных сенаторов. Наконец, некоторые из них посчитали, что настала пора дерзаний, и смело выступили толкователями воли загадочного правителя. Они энергично предлагали "рассмотреть это дело", требовали "не оставлять без внимания этот вопрос", воздавали должное мужеству принцепса, "решительно выступившего против этого порока". Причем до поры до времени не давалось определения "этому вопросу", и речи ораторов, заряжая агрессией зал, не имели направленности. Только тогда, когда Курия возбудилась до предела, прозвучали имена Нерона и Агриппины. И тут, несмотря на серьезную подготовку, сенаторов охватила паника. При виде такой реакции осекся на полуслове запевала активистов Котта Мессалин. Даже столь бывалый и крайне ядовитый обвинитель струсил.

В этой ситуации неожиданно взял на себя инициативу сенатор второго плана Юний Рустик. "Опомнитесь, отцы-сенаторы! — смело, словно ведомый божественным озарением, воскликнул он. — Старик еще, может быть, пожалеет о расправе… — он запнулся, — о нападках на семью Германика! Не предпринимайте непоправимых мер!" Этот призыв, избавленный мутной оболочки лицемерия и потому поражающий кристальной искренностью, произвел на сенаторов сильное впечатление. Кроме того, высказыванию Рустика придавало особое значение то обстоятельство, что он был избран Тиберием для ведения сенатских протоколов, и как его доверенное лицо мог лучше других судить о планах принцепса.

Сенаторы старших рангов и магистраты, на которых лежала ответственность за все постановления Курии, поддержали призыв Рустика к умеренности. В это время здание сената окружили толпы народа с портретами Агриппины и Нерона в руках. Простой люд оказался изобретательнее изощренных аристократов и придумал дипломатичный ход. "Письмо подложное! — кричал плебс. — Родственников принцепса хотят погубить против его воли!" В хоре подобных возгласов время от времени раздавались лозунги в поношение Сеяна, о Тиберии ничего плохого сказано не было.

При такой активности масс сенаторы посчитали за благо последовать народной воле. Никакого решения по письму принцепса принято не было, и все почувствовали облегчение, хотя и понимали, что затишье продлится недолго.

Через несколько дней Сеян говорил принцепсу:

— Чернь не выходит на массовый митинг сама по себе и не действует столь осмотрительно и тонко.

Тиберий угрюмо молчал, опустив голову.

— Как быстро плебс узнал о письме! Как скоро собрался в огромном числе! — продолжал префект. — И тут же у простолюдинов оказались под рукой изображения их вдохновителей! Разве все это не свидетельствует о спланированности акции? А разве толпа способна быть настолько хитрой, чтобы не раздражать сенат и магистратов нападками на тебя, Цезарь, а направить свой удар якобы в сторону, на меня? О, они, эти закулисные организаторы, хорошо все продумали. Целясь в меня, они будто бы не посягают на государственный строй, но при этом отлично понимают, что мы с тобою не разделимы. Я не существую сам по себе, я только выражаю и реализую твою волю, император! Ведь, так?

Тиберий встрепенулся и испуганно посмотрел на Сеяна.

— Ну, так, — недовольно произнес он.

— Заметь, Цезарь, их лозунги по сути носили политический, а не частный характер, хотя и связывались только с моим именем. При этом звучали ссылки на сенатские решения. На деле была заявлена их политическая программа. И это неспроста! Вспомни, как отчужденно повела себя Курия, когда честный Мессалин предпринял попытку атаковать теневые силы.

— Теневые силы? Хорошо сказал, — заметил Тиберий, поеживаясь. — Вели рабу принести еще пяток светильников, чтобы хотя бы здесь, у нас, осталось поменьше тени.

Сеян смутился, но быстро овладел собою и громко расхохотался, демонстрируя одобрение шутки принцепса. Тем не менее, приказ был исполнен, и в комнате стало заметно светлее. И тогда Тиберию подумалось, что Сеян, возможно, сгущает краски в своих трактовках событий. Однако тот продолжал:

— Но в открытую они не посмели восстать против воли принцепса, и поначалу их оппозиция была пассивной. А в тот момент, когда понадобилось внести перелом, как раз и грянула народная стихия. Вот так совпадение!

— Да, ты прав, Луций. Полностью прав…

— Все было у этой толпы, кроме оружия. Осталось только взять мечи и копья! Все прочее у них есть: предводители, подготовленные сенатские постановления и знамена, в качестве которых используются портреты Агриппины и Нерона!

Речь Сеяна выглядела убедительной, но Тиберия в силу медлитель-ного нрава томили сомнения. Поэтому он потребовал от Сеяна дополнительных разъяснений. Их разговор продолжался еще долго.

А в Риме народ праздновал свою победу над тираном и заодно готовился к новым битвам. Версия о неподлинности письма была красивой, но маловероятной, поэтому нашли распространение мнения, будто послание тирана в свое время перехватила Августа и держала его у себя. Это предположение вписывалось в гипотезу о благотворном влиянии матери на жестокого сына. Пропагандистская линия на роль Августы как сдерживающего фактора для агрессии принцепса была направлена на раскол в стане приверженцев семьи Цезарей, а кроме того, предвещала страшные бедствия в скором будущем. Таким образом римлянам внушалась мысль о необходимости противодействовать политике принцепса.

В то время как оппозиция стремилась изолировать Тиберия, отделить от него сторонников Сеяна, а потом и Августы, сам принцепс тоже вознамерился внести разлад в ряды врага. Он решил напасть на одного Нерона, оставив в покое Агриппину. Его расчет заключался в том, что мать при виде травли сына сполна обнаружит свой вздорный нрав и пойдет на противоправные действия. Тогда все будет выглядеть так, будто Нерон подвергся наказанию исключительно за безнравственность, как прежде это происходило с родственницами Августа, а в ответ Агриппина развязала настоящий мятеж и тем самым вынесла себе приговор.

Однако политическая атмосфера в Риме была столь накалена, что тонких намеков принцепса никто не заметил, и тому пришлось ринуться в открытый бой. Он отправил в сенат грозное послание, в котором упрекал высший совет за попустительство недругам, позволившее им оскорбить честь принцепса, Рустика называл предателем и требовал предоставить решение поднятого вопроса его собственному усмотрению.

Теперь уже сенаторы не посмели сопротивляться и вынесли постановление, поощряющее правителя в его непримиримости к пороку. Несмотря на кажущееся подчинение воле принцепса, сенат все-таки добился своего: Тиберию не удалось расправиться с Нероном чужими руками и пришлось взять ответственность на себя.

Тиберий пытался предстать обществу в образе Августа, изгоняющего свою дочь за аморальное поведение. Но ему надо было продлить этот фарс, чтобы спровоцировать Агриппину к открытому противодействию. Поэтому он излишне долго громил в своих письмах в Рим разнузданное, позорное поведение Нерона. За примерами порочности далеко ходить не требовалось. Само время превращало людей в жадных похотливых животных, и чем выше был общественный статус того или иного лица, тем грязнее оказывалась его жизнь. Так бывает всегда, когда целью становится не созидание, а потребление.

Нерона судьба занесла слишком высоко, и он не мог избежать головокружения. Трудно предположить, будто он устоял против соблазнов своей эпохи, не предался увеселениям "золотой" молодежи и не усугубил эти "развлечения" возможностями, предоставляемыми его высоким положением. А ведь рядом с ним находился Друз, соперник в притязаниях на наследство, ненавидевший старшего брата прямо пропорционально размерам этого необъятного наследства. Естественно, Друз всячески способствовал популяризации застольных и постельных побед и поражений Нерона. То есть при взгляде со стороны казалось, что Тиберий, как блюститель общественных и семейных нравов, имеет вполне достаточные основания для осуждения внука.

Видя, как ненавистный старик преследует ее сына, слыша, как сквернословит по адресу Нерона поддавшаяся шумихе толпа, Агриппина, забыв об осторожности, бросилась спасать дорогое чадо. А чадо действительно было дорогое, так как вот-вот должно было сделать свою мать императрицей. Безутешная мать взывала к впечатлительному плебсу, обращалась к сенаторам, строила козни через подружек, приходила в храмы, молила жрецов и припадала к алтарям. Лишь одного действия она не могла предпринять, именно того, которое спасло бы ее сына. Агриппина не имела возможности попросить пощады у самого принцепса.

Вот тут и проявились преимущества, которые давало Тиберию удаление на остров, куда был заказан путь всем, кроме кучки доверенных соратников и слуг. Если бы Агриппина застала Тиберия в палатинском дворце и пала к его стопам, он вряд ли сумел бы ей отказать там, совсем рядом с многолюдным форумом. Но пошла бы Агриппина на такой шаг, ведь она люто ненавидела Тиберия и считала его убийцей своего мужа? Женская логика в этом вопросе была проста: если бы не существовало на свете Тиберия, то Германик не поехал бы на Восток, а правил бы в Риме и был бы жив — значит, во всем виноват Тиберий. Однако судьба не поставила Агриппину перед сложным моральным выбором: доступа на остров у нее не было. Поэтому всю свою энергию она выплеснула на Рим.

Вначале Агриппина просила, потом принялась угрожать, а в конце концов стала призывать. Она повсюду метала проклятья жестокому принцепсу, стращала людей пророчеством кровавого разгула. "Лишь влияние Августы и мое противодействие препятствовали тирану показать свое гнусное нутро всему народу римскому! — заявляла она. — Потому он преследовал судом моих друзей и подруг, потому пытался отравить меня. Но, разделавшись со мною и моим Нероном, он возьмется за всех вас! Если до сих пор преступления и казни шествовали по Риму вереницей, то скоро они обрушатся на город лавиной, и Тибр выйдет из берегов от притока римской крови! Опомнитесь, люди, пока не поздно, пока у вас еще есть я, есть Нерон! Заступитесь за нас, и потом мы спасем вас!"

Страшные пророчества Агриппины в отношении Тиберия сбылись в скором будущем, но вот предположить, каким спасителем на троне окажется ее сын, невозможно было даже в самые страшные дни правления Тиберия.

Естественно, поведение Агриппины не вписывалось в рамки верноподданной гражданки благоустроенного государства. Но принцепс не торопил события и продолжал играть с ней в "кошки-мышки". Он выносил ей одно порицание за другим, стыдя ее перед сенатом и народом. "Божественный Август первым обратил свой гнев на единственную дочь, когда ее поведение перестало соответствовать чести славной фамилии, — писал Тиберий, — а Агриппина выгораживает своего сына, потакая ему в позорном пороке. Теперь становится понятным, почему этот юноша пал так низко. Если бы мать была с ним строга, как подобает римской матроне, он теперь являлся бы украшением народа римского и служил бы мне, старику, изнуренному трудами на благо государства, отрадой и надеждой. Но Агриппина не видит собственной вины, потому что ее ослепил гнев. Не задумываясь над вопросом, кто на самом деле погубил Нерона, она на всех римских перекрестках проклинает меня. По ней выходит, будто в том, что солдат лишился ноги, повинен не враг, пронзивший ее отравленной стрелой, а лекарь, отрезавший омертвевшую конечность. При этом она забывает, что моя потеря ничуть не меньше, чем ее, ведь Нерон мне внук и, кроме того, наследник моего дела. Она передала ему только свою кровь, а я намеревался доверить целое государство!"

Сеян тоже не бездействовал. Он пустил слух о том, что подбирает кандидатов в магистраты на несколько лет вперед, и по указанию принцепса готовит новые назначения в провинциях и войсках. Многих сенаторов, особенно из числа молодых и перспективных, полученные сведения моментально сделали горячими приверженцами политики Тиберия и врагами Агриппины. Не забыл префект и о простых людях. В массы были запущены агитаторы, которые хорошо оплаченным красноречием связали имена Агриппины и Нерона с названиями всех существующих и вымышленных пороков.

Когда опальные мать и сын были, наконец, арестованы, никто не удивился. Казалось странным, что это не произошло раньше. Агриппина к тому моменту дошла до такой степени озлобленности, что даже вступила в драку с преторианцами славного Сеяна, пришедшими ее схватить. Однако солдаты победили, а центурион в борьбе выбил внучке Августа глаз. Этот эпизод дал повод заковать арестованных в цепи и транспортировать их в зашитых носилках, как злостных преступников.

Сенат помог Тиберию добиться в отношении Нерона и Агриппины всего, чего он хотел, и вскоре сын и мать отправились в ссылку на острова.

Плебс с коровьим равнодушием смотрел, как осуществляется расправа с его недавними любимцами. Но, когда непоправимое свершилось, народ вдруг очнулся от приступа апатии. Снова над форумом стали раздаваться сетования на горестную судьбу Рима и проклятья в адрес свирепого тирана и его палача — префекта преторианцев.

Оказавшись в заточении, Агриппина в знак протеста объявила, что уморит себя голодом. Тогда Тиберий распорядился насильно открывать ей рот и вталкивать пищу. Стражникам не сразу удалось исполнить повеление правителя, поначалу они не могли совладать с челюстями сильной женщины и получили немало боевых ран от ее зубов. Наконец один из них догадался зажать ей нос. Задохнувшись, она открыла рот и получила пшеничную лепешку. Так Агриппина продолжала жить.

Изолировав зачинщиков смуты, принцепс, увы, не обрел покоя. Сеян принес ему сведения, вызвавшие новые огорчения.

Начал префект издалека, он поведал о своем воспоминании из детства. "На вилле у дядьки я наблюдал за жизнью землероек, — загадочным тоном заговорил он. — Во многом поучительное зрелище. Я расскажу только об одной стороне их поведения. В той кроличьей колонии был самец-лидер. Он казался самым сильным и агрессивным. Прочие самцы заискивали перед ним, прижимали уши и подобо-страстно нюхали его под хвост, а он мог в прыжке безнаказанно обрызгать любого из них. Это был истинный герой, особый и неповторимый, как раз такой, каких любит чернь. А все другие выглядели просто зверьками иной, низшей породы. Но, что ты думаешь, Цезарь, когда он умер, его место в тот же день занял другой! Причем этот новый лидер раньше не выступал ни вторым, ни третьим, он был просто серым, как его шерсть. Теперь же преемник ни в чем не уступал прежнему герою".

— Ты хочешь сказать, что с твоею смертью найдется кролик, способный тебя заменить? — мрачно пошутил Тиберий, не довольный развязным, как ему показалось, поведением префекта.

Сеян едва не проглотил язык, зрачки его глаз в напряжении сжались чуть ли не до точек, но лицо не дрогнуло.

— Конечно, — сказал он ровным тоном. — Незаменим у нас только один ты, Цезарь. На смену людям приходят другие люди, а боги уникальны.

— Прости, Луций, у меня это семейное: мы всегда стремимся сострить позлее. Но здесь дело не только в желании покрасоваться шуткой. Увы, обладаю я даром провидения, и сдается мне, Луций Элий, что твоя жизнь не будет долгой.

Сеян окаменел, но ничто в его облике, кроме зрачков, не выдавало волнения.

— Впрочем, надеюсь, что в любом случае я не увижу твоей кончины, — задумчиво продолжал Тиберий, — пусть моя судьба будет ко мне милостива хотя бы в том, чтобы избавить меня от участи стать свидетелем смерти единственного друга.

Только теперь Сеян выдохнул.

— Цезарь, я хочу жить долго, но умереть прежде тебя! — браво, по-военному, отрапортовал префект. А далее уже другим тоном он продолжил: — Именно поэтому, то есть, чтобы продлить наши годы, я пришел сегодня к тебе, Цезарь, с намерением сообщить об очередной опасности, исходящей из Рима.

— Ну что еще? — устало перебил Тиберий. — Мы уже казнили и изгнали всех, кого только можно, кто хоть сколько-то выделялся из серой массы!

— Дело в том-то, что серые быстро линяют и принимают вызывающе яркую окраску, как та землеройка! Теперь во весь голос заявил о себе Друз. Еще месяц назад я бы не поверил в возможность такого перевоплощения. Но это произошло.

— Ты полагаешь, будто мне опасен несмышленый птенец? Да ты меня просто унижаешь!

— Не кипятись, Цезарь, Друз тебе не соперник, но его используют те силы, которые толкали к мятежу его мать и брата.

— Если эти силы так могущественны, что должны вызвать мой страх, то почему они столь легко отдали нам Агриппину и Нерона?

— Разве легко, Цезарь? Вспомни, сколько лет мы подбирались к ним. Если можно было бы атаковать их раньше, я тебе сказал бы об этом. В том-то и дело, что долгое время нам не удавалось подступиться к ним, и мы довольствовались мелкой добычей в лице сподручных Агриппины. Но в конце концов мы сумели вывести Агриппину и Нерона на чистую воду и так четко вскрыть их испорченность, что от них отвернулись даже близкие сторонники. Особенно удачным оказался твой, Цезарь, ход с обвинением Нерона в мерзком распутстве. Это сделало его защиту делом неблагородным. Растоптав в нем личность, ты разом уничтожил его и как политика.

Тиберий поморщился. Он не любил резких выражений.

— Ближе к делу, — недовольно потребовал он и тут же добавил: — Нерон сам себя растоптал.

— Да, конечно, — легко согласился Сеян, — но ты сумел показать это всему народу римскому. И вот тогда партия Агриппины решила избавиться от запятнанного лидера, отстраниться от него. А поскольку сама Агриппина не смирилась с потерей сына и скомпрометировала себя заступничеством за обреченного, недавние соратники сдали ее нам вместе с Нероном. Это страшные люди, Цезарь. И Друз — худший из них. Он быстро уловил, куда дует ветер, и стал самым ярым обвинителем своего брата, а попутно — и матери. Я об этом узнал совсем недавно и ужаснулся. Он понял, какую перспективу сулит ему низвержение Нерона, и старался, как мог, выслеживая старшего брата и предавая огласке всяческие перчинки его похождений.

— И вот теперь партия Агриппины, как бы возродившись, получила нового, ничем не запачканного лидера, — после небольшой паузы подытожил Сеян. — А в глазах народа Друз, к тому же, предстает мстителем за мать и брата, которые теперь уже подаются черни как жертвы репрессий. Вот такой у него ныне выигрышный образ.

— Опять ты сумел убедить меня, Луций Элий.

— Не я убедил тебя, Цезарь, а факты.

— Но если вспомнить твой пример с землеройками, то можно ожидать, что после низложения Друза появится другой лидер.

— Нет, Цезарь. Лидером у землероек бывает только самец, а применительно к нашему случаю следует утверждать, что самцом в римской политике может быть только представитель рода Цезарей. После Друза надолго образуется пустота, ведь Гай еще слишком юн.

— Гая ты не трогай! — встрепенулся Тиберий.

— О, я знаю, Цезарь, что он твой любимец.

— По крайней мере, он не развратничает, а усиленно постигает науки, — горячо заговорил принцепс, — он лучший оратор из всех молодых аристократов, образован в греческой литературе, да и в прочих благородных искусствах преуспевает на зависть всем. К тому же, заметь, он ничем не поддержал мятежных братьев и саму Агриппину. Более того, мне говорили, будто он пытался образумить их.

— Да, малый смышленый и очень осторожный, — согласился Сеян. — Ну, а какое решение мы примем в отношении Друза?

Тиберий закусил губу и взял паузу. Потом глухо сказал:

— Действуй.

И Сеян начал действовать. В результате, еще до окончания этого, столь трагического для семейства Германика года Друз оказался заточен в подземелье палатинского дворца.

5

В Риме наступило затишье. Обезглавив оппозицию, Сеян надолго лишил ее инициативы. Все произошло так, как он предвидел, и Тиберий в который раз возносил хвалу богам за то, что в период его бессильной старости они подарили ему такого расторопного помощника. "Но куда же он теперь денет свою неуемную энергию? — спрашивал себя Тиберий. — Этого человека невозможно представить бездеятельным".

Присмотревшись к другу, принцепс убедился, что тот отнюдь не пребывает в пассивности. К нему постоянно едут делегации со всех территорий огромного государства, его обхаживают вольноотпущенники-дельцы, он встречается с сенаторами, руководит штатом советников опять-таки из числа вольноотпущенников, часто отлучается с острова на два — три дня, чтобы оперативно управлять событиями, а оставаясь один, пишет.

— Друг Луций, сегодня на наше многострадальное государство снизошел покой, и это твой успех. Ты заслужил отдых, а трудишься едва ли не больше, чем прежде, — обратился Тиберий к Сеяну.

— Для того и тружусь, чтобы в стране был покой, лаконично пояснил префект.

Тиберию очень понравился ответ соратника. Он выразил главный принцип делового подхода самого правителя. Управлять государством, оставаясь в тени, не привлекая вульгарного внимания обывателей, управлять так, чтобы сам этот процесс никому не был заметен, представлялось Тиберию вершиной политической мудрости и истинно аристократической гордости.

— Но ты совсем перестал посвящать меня в дела, — заметил принцепс.

— Сегодняшние дела не столь значительны, чтобы прибегать к твоему, Цезарь, участию, — разъяснил Сеян, — не заботься об этом, Цезарь. Уж кто заслужил покой, так это, в первую очередь, ты. Поживи же в свое удовольствие.

Тиберий с благодарностью посмотрел на префекта, а тот ответил дружелюбной улыбкой и стальным взглядом.

После разговора с Сеяном Тиберий вышел из дворца, поднялся на самую высокую точку острова и, окинув взором свои нынешние владения, глубоко вздохнул. Действительно, почему бы ему, наконец-то, не пожить в свое удовольствие. Шестнадцать лет обязанности принцепса съедали все его силы, мысли и чувства. Он лишал себя человеческих радостей, а в это время другие развлекались и получали удовольствие от жизни. Он работал на благо государства, а это государство не только не оценило его самоотверженности, но возненавидело и оклеветало своего благодетеля. И вот теперь Сеян, единственный человек на свете, сумевший оценить его, пришел на помощь и взвалил на себя груз государственных забот. Может быть, он послан богами специально, чтобы предоставить ему, Тиберию, возможность вкусить прелести беззаботной жизни? Может быть, это и есть награда судьбы, которую он часто укорял за жестокость?

В этих размышлениях Тиберий обозревал угловатую тушу острова, купающуюся в искрящемся море изумруда и сапфира. И пока он пытался разгадать волю богов в отношении своей персоны, с черного хода в его сознание уже проникла мысль, как распорядиться неожиданно представившимся досугом. У него возникла идея возвести двенадцать вилл по числу Олимпийских богов. Его вдохновило успешное превращение мрачной, залитой водой пещеры в сказочный "Голубой грот" с замком на поверхности. Теперь ему захотелось создать единый ансамбль, сочетающий в себе чудеса природы и достижения человеческого искусства. Ему виделись аллеи среди скал, украшенные статуями, многоярусные клумбы, соседствующие с диким кустарником. "И пусть через каждые сто шагов дежурят служанки с кратером вина, — думал он, — и пусть они будут такими же красивыми и нагими, как рабыни Цестия Галла, и изображают собою богинь, граций и нимф. Да, пусть меня здесь окружает целый легион женщин! В самом деле, пора наверстать упущенное в юности. Когда меня разрывала ярость вожделения, я избегал случайных связей, боясь дать пищу злым языкам при дворе Августа. А эти змеиные языки все равно шипели клеветою. Потом я безутешно тосковал по отнятой у меня жене… А она ложилась в постель с омерзительнейшим из людей и рожала ему наследников, напрочь забыв обо мне. Дальше хуже! Из-за проклятой Юлии я возненавидел все женское племя, и то, что для других являлось ярчайшим наслаждением, для меня превратилось в гнусную муку. Как глупо было потерять всех женщин из-за одной, мстить всем за проступок одной-единственной! В результате я наказал самого себя".

Тиберий предался эротическим фантазиям. Но даже эта примитивная тема породила в творческой душе подобие созида-тельного импульса. Он мысленно сконструировал проект города любви с особыми зеркальными и многоэтажными комнатами, создающими условия для подсматривания и дополнительного возбуждения похоти, с мрачными гротами для "дикой страсти" и с царскими палатами и огромным ложем для низложения девственниц.

Увлеченный новой идеей, сулящей ему избавление от изнуряющих тяжб с обществом, Тиберий горячо принялся за ее исполнение. Он выписал из Рима, а также из Греции и Александрии архитекторов, скульпторов и художников. Пригласил умельцев и другого рода. Некогда сенатор Тит Цезоний произвел на него впечатление опытностью в разврате и особым, художественным подходом к плотским удовольствиям. И вот теперь принцепс пожаловал ему титул "распорядителя наслаждений".

Как ни странно, Сеян тоже охотно взялся помогать своему императору в создании сказочного города, предназначенного для разжигания и удовлетворения всевозможных потребностей. Его кипучая энергия в совокупности с организаторским талантом существенно способствовала ускорению строительства.

Тиберий с удивлением и восхищением смотрел на своего друга.

— Как тебя на все хватает? — удивлялся он. — И везде ты лучший. Может быть, тебе и в разврате удастся достичь вершины и одолеть самого Цезония?

— Поживем, увидим, — с усмешкой отвечал Сеян. — Уж постараюсь не отстать от своего императора. Под его водительством готов идти и в бой, и в пьянство, и в любовь!

Благодаря новому виду деятельности, свободному от злобы, зависти и лицемерия, дни Тиберия пошли намного быстрее. Время уже не казалось ему непосильной ношей, а жизнь перестала быть беспощадным врагом. Однако иногда приступы безысходной меланхолии возвращались. Тогда он понимал ничтожность своего нынешнего существования и подолгу смотрел с высокой скалы в морскую даль, словно хотел в синей стихии растворить серую тоску. А в других случаях его охватывало беспокойство, предчувствие опасности. По ночам он часто видел один и тот же по сюжету сон, разворачивающийся в различных декорациях. Ему чудилось, будто в его жилище — все равно, был ли то дворец или лачуга — проникает хитрый и могущественный злодей. Как ни запирай двери, сколько ни вешай замков, он взломает все засовы, преодолеет любые преграды, проберется к тебе самым неожиданным образом и окажется за спиной. Тиберий переходит из комнаты в комнату, обшаривает углы, латает стены, укрепляет двери, ставит дополнительные замки, а неведомый преступник проникает к нему вновь и вновь. Только вовремя сбросив с себя оцепенение сна, можно было избавиться от этого преследования. Но каждый раз, едва проснувшись, Тиберий пристально всматривался своими совиными глазами в черную ночь, пока не утрачивал способности пронзать взором тьму. Лишь тогда он понимал, что боролся с привидением во сне.

И все же в тот период Тиберий чувствовал себя намного лучше, чем в предыдущие годы, когда низкие интриги, лицемерие сената и ненависть толпы доводили его до исступленья и он бывал на грани сумасшествия. "Хорошо восточным деспотам властвовать над рабами, — думал он тогда, — а каково править людьми, которых вся история Отечества воспитала свободными?"

Большая часть года прошла спокойно. Лишь одно событие омрачило настроение Тиберия. Покончил с собой Нерон, тем самым напомнив властям и всему народу римскому о безобразиях, творящихся в государстве. Причем на форуме утверждали, будто свирепый тиран подослал убийцу к несчастному заключенному и тот погиб насильственной смертью.

Впрочем, огорчение Тиберия по этому поводу не было долгим. В который раз каменные стены острова защитили его от шторма общественного мнения. В эту цитадель не долетали стрелы порицаний соотечественников, и принцепс продолжал трудиться по обустройству будущей праздной счастливой жизни.

Однако судьба — изрядная шутница. В один из самых безоблачных для Тиберия дней, когда он осматривал первую партию девушек, представленных Цезонием в качестве кандидаток на роли богинь и нимф, и даже вознамерился тут же, немедленно, проверить скрытые достоинства одной из них, обратившей на себя его внимание озорным взглядом, прибыл вольноотпущенник с письмом от Антонии. Эта женщина принадлежала к тому узкому кругу лиц, с которыми принцепс не порвал связи даже здесь, на Капреях.

Тиберий так уважал Антонию, что смутился пред взором ее посланца, застигшего его в заигрываниях с девицей, и неловко шарахнулся в сторону. При этом он едва не упал, но его удержала все та же озорная красотка. Это показалось ему дурным знаком.

— Извини, Цезарь, что я отрываю тебя от государственных забот, — хитро заговорил вольноотпущенник, метнув взгляд на разрумя-нившуюся девицу, но дело спешное.

— В чем же его спешность, Паллас? — хмуро спросил Тиберий, подходя к говорившему и беря у него свиток.

— Скоро возвратится из Суррента Сеян, а он не должен меня видеть.

— Что ты себе позволяешь?

— Так велела Антония, Цезарь.

— Ладно, ступай. Я прикажу, чтобы тебя покормили и с комфортом доставили на берег.

— Нет, Цезарь, я отбуду немедленно.

Принцепс посчитал излишним отвечать на последнюю реплику и удалился на ближайшую виллу. Там он уединился в таблине и развернул свиток.

Тиберий вышел из кабинета только через несколько часов. И это был уже совсем другой человек. Не тот, который утром лапал красотку, не тот, который когда-то угрюмо выслушивал сенаторов и обуздывал их своекорыстие, и уж подавно не тот, которого знали германцы и паннонцы. Он тревожно озирался, его движения были по-стариковски неуверенными.

"Руки и ноги трясутся, — глухим голосом говорил он сам с собою. — Нельзя, чтобы меня таким увидели посторонние или, вообще, кто-либо. И как теперь узнаешь, кто посторонний, а кто свой? О презренные люди! О низость! О подлость! Однако нужно сосредоточиться и подумать, лучше всего окунуться в воды "Голубого грота". Но там будет легче всего прихлопнуть меня, ведь это — идеальная тюрьма! Взобраться на любимую скалу? Но оттуда проще всего сбросить меня в море… О, как я ненавижу людей и самого себя! Как мне пережить эту пытку! Я бы сам низринулся в море и сгинул бы в Нептуновой пучине, чтобы никогда больше не иметь с ними дела. Но этим только доставлю торжество негодяям. О жалкий жребий, я должен жить лишь назло кому-то, бороться и страдать только ради мести!"

Тут Тиберий вспомнил, что в руке у него свиток с письмом Антонии. Он вздрогнул и перебрал пальцами, словно обжегся.

"Куда его спрятать? — забормотал он. — Куда-то в надежное место… А разве остались теперь надежные места? Есть ли теперь хоть что-то надежное в этом предательском мире? Оставлю при себе. Спрячу в тогу среди складок. Нет, тот волк высмотрит, он видит меня насквозь! А может быть, пусть смотрит и гадает, что там. Пусть терзается страхом, как я. Увы, нельзя. Я должен затаиться. Сейчас он сильнее, а я обязан оказаться хитрее. О ничтожная жизнь! После всего, что я сделал и пережил, претерпеть такое униженье! Сжечь? Но письмо — доказательство, улика. Мало ли, как повернется дело".

Тиберий все же вскарабкался на скалу и знаком показал вопроси-тельно смотревшим на него слугам, чтобы его никто не беспокоил.

"Однако я поторопился отправить рабов, — тут же подумал он, — Цезоний может меня выдать. Паллас на его глазах передал мне письмо, и после этого я исчез на несколько часов. Нужно его предупредить, чтобы не болтал. А впрочем, кто он в этом раскладе? Может быть, я, наоборот, спровоцирую его на предательство? Надо что-то придумать".

Через некоторое время раб доставил Цезонию записку от принцепса. Тот прочитал: "Извини друг, что покинул тебя столь внезапно. Свершилось то, чего я боялся больше всего на свете. Антония упрекает меня в гибели своего внука Нерона. Ты знаешь, как я ценил эту женщину, а теперь она для меня умерла. Я должен в уединении пережить столь тяжкую для меня утрату".

Придумав тему этой записки, Тиберий попутно сообразил, кто в сложившейся ситуации может стать его надежным союзником. Агриппина и Друз — вот кого он мог противопоставить врагу. "Однако в этом случае даже победа обернется для меня поражением, — продолжал он рассуждать. — Нет, это крайний случай".

Тиберий всегда гордился своим уменьем разгадывать людей и даже предсказывать их будущее, отчасти за счет анализа, отчасти благодаря интуиции. Он умело подбирал наместников для провинций, попал в точку с назначением префектом Рима Луция Пизона. В Корнелии Коссе, законченном пьянице, он рассмотрел честного, надежного человека и доверял ему важнейшие поручения. Проведя собеседование с кандидатом в консулы Сервием Гальбой, Тиберий сказал ему: "Когда-нибудь и ты, Гальба, отведаешь власти". И Гальба именно "отведал" власти, став принцепсом на склоне лет. Проявлялось его знание людей и в забавных ситуациях. Когда-то ему принесли на пир огромную рыбину. А он велел отнести ее на рынок и поспорил с друзьями, что ее купит либо Апиций, либо Публий Октавий. Назавтра на рынке действительно вступили в битву за царскую рыбину Апиций, проевший за свою жизнь состояние в два с половиной миллиона сестерциев, чья поваренная книга дошла до наших дней, и Октавий. Победил последний, заплатив пять тысяч сестерциев, чем потешил окружение принцепса, зато заслужил славу в кругу римских богачей.

Но сейчас Тиберий пребывал в растерянности. Все, что прежде казалось прочным, рухнуло в один миг, словно земля разверзлась под ним. "О ведьма-власть, превращающая людей в оборотней, всех друзей ты отняла у меня! — восклицал он в отчаяньи. — Кому верить, если Сеян замыслил переворот и готовит покушение на меня? На кого положиться, если Публий Вителлий предложил Сеяну ключи от казначейства и отдал ему армейскую казну для финансирования мятежа! Может быть, я и сам злоумышляю против себя? Может быть, моя левая рука готовит покушение на правую? Впрочем, я и в самом деле враг самому себе, коли вырастил в своем гнезде такое чудовище!

Однако надо действовать. А действовать возможно только через людей, значит, необходимо найти честных людей. Но кто был честнее в отношении меня, чем Сеян? О, проклятье! Червь грызет сердце, кто-то высасывает мозг. Только бы не хватил удар. Я должен успеть расправиться с этими подлецами, а потом пусть приходит смерть. Но пусть приходит одна, без всяких сеянов и агриппин. О, как отвратительна жизнь среди этих двуногих крыс! Скорей бы избавление… Но сначала нужно победить.

В первую очередь следует обратиться к Антонии и попросить ее свести моих людей с теми в Риме, кому, по ее мнению, можно доверять. А заслуживает ли доверия сама Антония? Вдруг она мстит за внуков и намеренно стравливает меня с Сеяном? Нет, в ней я не мог ошибиться. Если и она предаст меня, то худшая из смертей будет лучше этой жизни. Но она могла просто по-женски преувеличить замашки Сеяна. Надо кого-то послать в Рим, чтобы оценить ситуацию свежим взглядом со стороны. Но кого? Все белое стало черным. Мои ближайшие помощники так или иначе связаны с Сеяном, значит, они враги. Ну не голубей же мне использовать в качестве посланцев?

Вот он, сарказм судьбы! Весь мир считает римского правителя могущественнейшим из людей, а в действительности я — самое беспомощное и презренное существо на свете! У всех есть родные и друзья, а меня власть сделала круглым сиротою, она насмерть поссорила меня со всем миром!"

Вдруг стукнула дверь в соседней комнате, и послышались шаги, но тут же разом стихли, словно шедший воспарил в воздух. Тиберий вздрогнул, и сердце его истерично застучало в грудь, будто просясь на волю из своего, ставшего слишком опасным укрытия. "Ого, сколько во мне еще осталось жизненных сил, если я способен так бояться! — мрачно пошутил над собою Тиберий. — А сердце так и трепыхается. Похоже, что оно тоже изменило мне и норовит бежать прочь. Все бросают меня в трудный час! Однако, кто может шуметь там сейчас, ночью, если вечером я приказал никого близко не подпускать ко мне? Неужели пришли головорезы Сеяна?"

Он подтянул к себе меч и с надеждой потрогал его острие. "Давнень-ко я не держал в руках оружия, — подумал он. — Славный меч. С ним я прошел весь обитаемый мир от Галлии до Парфии. И славным украше-нием его карьеры станет моя гибель… А где же убийцы? Почудилось?"

Помедлив еще какое-то время, он сказал вслух: "Нет, не пойду смотреть. Знаю, сегодня меня еще не убьют. Боги предоставят мне возможность разделаться с предателем!"

Так, перемежая периоды размышлений с приступами страха, принцепс провел ночь. В предрассветный час он пригласил к себе греческих грамматиков. Именно этих, далеких от политики людей он решил отправить в Рим с секретной миссией. Впрочем, сами они не знали, что их миссия секретна. Тиберий сосредоточил внимание ученых мужей на покупке новых книг и попросил заодно передать письма его друзьям, а также оценить, как граждане относятся к Сеяну. "Я хочу сделать его консулом, — просто объяснил он свой интерес, — и должен знать, насколько искренней является любовь римлян к моему другу".

На рассвете греки на маленьком суденышке отчалили от острова. В это время Тиберий стоял на своей скале и, провожая взглядом посудину в туман, с тоскою думал, что от этой колыхающейся на волнах скорлупки зависят его жизнь и судьба всего огромного государства. Если все пройдет успешно, то уже через несколько дней Луций Пизон, Корнелий Косс и Антония начнут действовать.

Особую роль принцепс отвел человеку всаднического рода Невию Серторию Макрону. Это был префект когорт пожарных и ночной стражи. Он числился другом Сеяна, но с некоторых пор между ними возникло соперничество. Сеян не любил Макрона, потому что угадывал в нем своего двойника. После инкубационного периода под видом сотрудничества, их взаимная неприязнь сделалась очевидной для них обоих. Правда, они были слишком хитры, чтобы выказывать ее прилюдно, однако Тиберий знал о скрытой вражде между двумя префектами. Прежде чем довериться Макрону, Тиберий должен был разгадать один ребус: сделал бы Сеян в случае успешного переворота его своим преемником или нет? Изрядно помучив голову, он дал отрицательный ответ. Сеян приближал к себе только посредствен-ностей, он не терпел талантов. Значит, Макрон не был заинтересован в свержении принцепса, а потому мог стать его союзником.

Пообещав Макрону в письме место префекта преторианцев, Тиберий велел ему подготовить условия для освобождения Друза, чтобы в случае дурного развития событий поставить его, отпрыска народного любимца Германика, во главе войска в противовес Сеяну.

Особенно проблематично было определить, какие легионы вошли в сговор с префектом, а какие пока еще оставались верны принцепсу. Кое к кому из легатов Тиберий уже сейчас отправил гонцов, но в полном объеме эту задачу можно было решить, только получив дополнительные сведения из столицы.

Лишь покончив с первоочередными делами, Тиберий почувствовал усталость от бессонной ночи. Но отдохнуть ему не удалось, так как слуга доложил о визите Сеяна.

— Он один? — вскрикнул Тиберий.

Раб удивленно воззрился на принцепса.

— Один, господин, как всегда, и трое слуг остались за порогом. Все, как обычно.

Тиберий закусил губу. "Нужно быть осторожным, чтобы не выдать себя, — подумал он, — но, как мне таиться от человека, который знает меня, как облупленного! Который всегда читал мои мысли и предварял мои желания!"

Тиберий вспотел от напряжения. Сейчас он отдал бы все свои богатства, чтобы отсрочить эту встречу хотя бы на полчаса. Но он никогда не отказывал Сеяну в приеме и посчитал невозможным в столь ответственный момент что-либо менять в отношениях с ним.

— Зови! — бросил он вслух.

Пока Сеян мерил коридор тяжелыми шагами, Тиберий мучительно искал спасительную формулу своего поведения. "Он знает обо мне все. Значит, чтобы не быть разгаданным им, я должен измениться в корне. Но именно в корне, а никак не внешне!" — сделал он вывод как раз в тот момент, когда префект уверенно переступил порог императорского кабинета.

— Приветствую тебя, мой Цезарь! — браво гаркнул Сеян.

— Входи смелее, друг, в моих покоях ты можешь чувствовать себя хозяином, — столь же бойко отреагировал Тиберий.

Их взгляды встретились, но ничего не увидели. Сеян не понял намека, но не выказал беспокойства, поэтому разведка Тиберия не дала результата.

— А разве ты обнаружил во мне робость? — нагловато удивился префект. — Серьезный укор воину.

— Ты возвратился на остров задолго до заката, мой дорогой Луций, но не посетил меня.

— Мне сказали, чем ты озабочен.

— Но ты должен был придти ко мне на помощь в моих затруднениях.

— Принимаю упрек, Цезарь, и постараюсь исправиться прямо сейчас. Кстати, вот тебе пара свитков греческих словоплетов, — перебил Сеян сам себя, протягивая Тиберию две книги. — Ты недооцениваешь меня. Посылаешь в Рим занудных грамматиков, хотя я могу достать для тебя то, что ты хочешь, гораздо быстрее. Смотри, ты это искал?

Тиберий взглянул на свитки, автоматически прочитал их названия, имена авторов, ту же все забыл и поднял взор на Сеяна.

— Это те книги, дорогой Луций, — сказал он, не слыша самого себя.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

"Как же я его ненавижу!" — думал Тиберий.

— Усаживайся поудобнее, Луций, и побеседуй со мною, — сказал он вслух. — Утешь мою старческую душу дружеским участием.

Сеян вольготно расположился напротив принцепса и заговорил:

— Похвальна твоя проницательность, Цезарь. Ты справедливо отдаешь предпочтение Антонии перед прочими женщинами. Но даже если она лучшая из всех римских матрон, то все равно остается всего лишь женщиной. Конечно, в Нероне и Друзе ее взор не мог узреть государственных преступников; для ее женского сердца они — всего лишь внуки.

— Да, Луций, Антония не могла рассмотреть государственного преступника, — мрачно сказал Тиберий, глядя в сторону, и тут же почувствовал на себе пристальный взгляд Сеяна, — в Нероне, — договорил он с некоторой задержкой.

— Ты устал, Цезарь, тебе трудно вести беседу. Пожалуй, мне надлежит предоставить тебе покой. Но еще раз прошу тебя, не убивайся из-за утраты благосклонности Антонии. Женщину нельзя принимать всерьез.

— Да, конечно, женщина не способна на истинную дружбу. Настоящим другом может быть только мужчина. Ведь так? — сказал Тиберий и в упор посмотрел на префекта.

— Истинно, так! — бестрепетно подхватил Сеян. — Весь мир находит подтверждение твоим словам в нашем с тобою примере.

"Какое чудовище! — подумал Тиберий. — А кто есть я, если верил ему? Нет, я не виноват, это низкие люди, которых я пытался любить, отвернулись от меня и вынудили мою гонимую душу искать пристанища у этого негодяя".

— Вот я и решил, наконец-то, возблагодарить тебя за такую дружбу, — сказал принцепс вслух.

Взгляд Сеяна сделался тяжелее стали, но гнев помог Тиберию выдержать его.

— Я намерен рекомендовать тебя, Луций, сенату в качестве кандидата в консулы на следующий год.

— О Цезарь! — неестественным басом рыкнул префект.

— Причем я сам хочу стать твоим коллегой.

— Такой почет! У меня нет слов!

— Я это слышу. Слов у тебя нет, говорят лишь эмоции.

Сеян насторожился, призадумавшись, что же такое сказали принцепсу его эмоции. А Тиберий продолжал:

— Вспомни, с кем я делил два последних консулата?

— С Германиком и Друзом.

— Ты понимаешь, что тебя ждет?

Тут Сеян впервые не совладал с собою. Его глаза полезли из орбит, лицо побледнело, и Тиберий окончательно уверился в его преступных намерениях. "Пусть вознаградят тебя боги, Антония, за то, что ты раскрыла мне глаза на эту дрянь!" — мысленно воскликнул Тиберий.

— Да ты, оказывается, суеверен, мой дорогой Луций! — воскликнул принцепс. — Тебя напугало то совпадение, что и Германик, и Друз вскоре после консульств погибли. Но ты — мой друг, и обязан быть выше подобных страхов. Беря тебя, Луций, в коллеги я возвожу тебя на один уровень со своими сыновьями! Вот о чем ты должен думать!

— Благодарю тебя, Цезарь, мой император!

На том они и расстались. Тиберий полагал, что, пообещав Сеяну консулат, он отсрочил исполнение преступного замысла до следующего года, поскольку в ранге консула тому будет сподручнее захватить власть. Со своей стороны Тиберий рассчитывал за оставшееся время подготовить контрмеры и перехватить инициативу. Причем под предлогом исполнения должности он удалит Сеяна, отправив его в Рим, благодаря чему обретет свободу действий.

Но даже теперь, оставшись в одиночестве, Тиберий не мог уснуть. Произошедшие события вызвали в нем такой обвал мыслей и чувств, что ему никак не удавалось выбраться из-под их груза на поверхность и вздохнуть полной грудью. "Как он мог предать меня? — вновь и вновь мучил он себя неразрешимым вопросом. — Ведь я сделал его из ничего, и я стал для него всем! А когда в нем произошел этот надлом? Мой главный просчет в том, что я просмотрел момент перерождения этого человека. Наверное, неспроста он вздумал просить руки Ливиллы. Неужели тогда он уже вынашивал далеко идущие планы? Какова скрытность! Нет, не может быть. Наверное, низвержение моих наследников — Нерона и Друза — побудило его питать нечистые надежды. А ведь он сам и был инициатором гонений на них! Неужели он подталкивал меня к расправе над ними в расчете занять их место? От этих мыслей можно сойти с ума!"

Тиберий вышел из своего укрытия и, пренебрегая осторожностью, направился в "Голубой грот". Сейчас он был слишком зол, чтобы испытывать страх перед кем-то, однако в дальнейшем избегал подобного риска.

6

Наступил период ожидания. Предпринимать что-либо до получения ответа из Рима не представлялось возможным. Тиберий изображал беззаботность. Он руководил строительством сразу нескольких вилл, оборудованием "гротов любви", пировал и пытался развлекаться с удалыми ученицами профессора разврата Тита Цезония.

Труднее всего было общаться с Сеяном. Тиберий испытывал запредельную брезгливость к нему. При виде мнимого соратника, тошнота сдавливала его горло, глаза гноились, вымученная улыбка разрывала окаменевшее лицо, слово "друг" обжигало глотку. А ему приходилось возлежать с ним за одним обеденным столом, поддерживать его тосты, принюхиваясь к запаху вина, чтобы вовремя уловить примесь отравы.

"Наверное, этот мерзавец испытывал то же самое в отношении меня все годы с того момента, когда замыслил предательство, — думал Тиберий. — В таком случае он сам уже наказал себя за подлость! Но, когда же в нем созрел яд измены. В какой момент он решил предать меня?" — в который раз он спрашивал себя.

Этот вопрос не был праздным. Не любопытство мучило принцепса. Определив, с какого этапа служба префекта сменилась кознями, Тиберий мог оценить степень его виновности, выявить круг возможных союзников и измерить уровень личности противника, что имело решающее значение в свете развернувшейся между ними борьбы. Тиберию было важно не просто предотвратить государственный переворот, а взять врага с поличным, перед всем миром представить его как преступника и доказать это.

Сеян же старался угодить своему императору больше, чем когда-либо, делая вид, будто благодарен ему за предстоящий консулат. Он помогал управлять архитекторами, строителями и поварами, придумывал новые развлечения и вообще был весел и остроумен, удивив всех бьющим через край жизнелюбием.

Он обучил проституток навыкам легионеров и однажды организовал показательный бой, в котором грациозные красотки задорно пародировали мужчин, не забывая при этом демонстрировать свою женственность. А в завершение представления префект вывел на арену настоящих воинов из числа преторианцев, и те, быстро разгромив женскую когорту, справили победу естественным образом. Все это немало потешило зрителей, представленных придворной свитой принцепса, но сам Тиберий сделался еще угрюмее. Ему было омерзительно все, что исходило от префекта, но здесь особенно обидным оказалось другое. Одна девица своим искрящимся обаянием задела его ранимую чувственность. Он невольно любовался ею во время танца, изображающего бой, а когда в конце действа ее распяли на песке сразу два здоровенных преторианца, испытал болезненную досаду. Причем все произошло так быстро, что он даже не успел вмешаться, да и не следовало ему унижаться, заступаясь за девицу, извлеченную из какого-то притона его врагом.

Тиберий сдержанно похвалил префекта за представление, но посоветовал ему впредь руководить мужскими битвами, а не издеваться над женщинами.

— Я все успеваю, ты же знаешь, Цезарь! — самодовольно отпарировал Сеян. — А женщины, замечу тебе, всегда рады подвергнуться подобным издевательствам. Смотри, как сияет эта малышка!

Даже не оборачиваясь, чтобы взглянуть на "малышку", о которой говорил префект, Тиберий понял, о ком идет речь. Более того, именно в тот момент он осознал, чем привлекла его эта девица: она имела трудноопределимое сходство с Випсанией Агриппиной, первой и единственной его любовью. У Тиберия содрогнулась душа и почернел взор. Ему стоило большого труда удержать на лице любезную улыбку. Сеян ответил такой же карикатурной дружелюбностью.

За многие десятилетия вынужденного лицедейства Тиберий обрел способность в любой ситуации контролировать себя как бы взглядом со стороны. В нем произошло раздвоение: один человек действовал, а другой наблюдал за ним. И теперь этот "второй" человек подсказал "первому", что последняя сцена сыграна плохо. Опасаясь насторожить Сеяна прорвавшейся сквозь волевой кордон отчужденностью, Тиберий подозвал Цезония и будто нехотя пожаловался ему на половую слабость в последние дни. "А тут вдруг это зрелище, жирное блюдо с перчинкой, состряпанное словно в издевку над моим несварением! Представляешь, как это некстати! — говорил он. — Только я тебя прошу, не рассказывай Сеяну. Не стоит огорчать его, ведь он не знает о моих проблемах", — закончил Тиберий, ничуть не сомневаясь, что его слова будут немедленно "по секрету" переданы префекту.

Время сделалось тягучим и неприятным, как и все остальное в жизни Тиберия. Дни лениво приходили на смену друг другу, будто тоже тяготились нездоровой обстановкой при дворе правителя. И когда принцепсу казалось, что он уже сходит с ума от бесплодного ожидания, явился гонец от Антонии. Это был тот же Паллас.

Принцепс уединился с ним в таблине старой виллы, построенной еще Августом, где не могло быть ходов для подслушивания. Паллас привез ему малосодержательное письмо своей хозяйки, а основные сведения передал устно. С ним же Тиберий обсудил способы дальнейшего взаимодействия с Римом. Во избежание подозрений со стороны Сеяна, Тиберий должен был только принимать гонцов от своих сторонников, прибывающих по определенному графику, но никого не посылать от себя. А в случае необходимости экстренной связи ему надлежало воспользоваться системой дальних знаков, своего рода оптическим телеграфом.

Антония передала Тиберию информацию о расстановке полити-ческих сил в Риме, добытую через жен сенаторов, но еще больше поведала о самом Сеяне.

После беседы с Палласом у Тиберия было такое состояние, что его волосы на макушке встали бы дыбом, если бы они там еще оставались. Оказалось, что Сеян состоял в прелюбодейной связи с Ливиллой и, возможно, с ее дочерью Юлией, женою Нерона. Через них он строил козни против Нерона и Агриппины. Они были его шпионками, и они же провоцировали Нерона выступать против принцепса. Антония выражала сожаление, что просмотрела внука, заметила неладное, когда он уже оказался втянут в разврат подосланными Сеяном щеголями и извращенцами, когда его разум помутился от жажды власти, разожжен-ной в нем льстецами, действовавшими по наущению того же Сеяна. Свою невестку Агриппину Антония недолюбливала за надменность и слишком большое влияние на Германика, но, тем не менее, была потрясена трагедией ее падения. Постепенно, с большим отставанием от хода событий, Антония все-таки раскрыла эту интригу. Выяснилось, что префект, используя услужливость сенаторов и особенно богачей-вольноотпущенников, создал вокруг Агриппины особую среду, которая изолировала ее от остального общества и превратила в героиню специфического мифа о невинной жертве свирепого тирана. Ей постоянно внушалась мысль о преследовании со стороны принцепса. Развернувшиеся тогда судебные процессы, направленные против ее друзей и подруг, убедительно подтверждали эту легенду. Женщина взрывного темперамента, естественно, реагировала очень бурно и выступала с агрессивными выпадами против Тиберия, о которых его немедленно информировали, возбуждая ответную ненависть. В то же время Агриппину провоцировали бывшие подруги, перевербованные Ливиллой. Они же предупредили ее о якобы готовящемся покушении на нее в доме принцепса. Именно тогда, когда Сеян говорил Тиберию о том, что Агриппина морочит народ показным страхом быть отравленной, ей нашептывали, что на обеде у принцепса ее ждет смертельная доза яда. Вот почему она столь гневно, не таясь, отвергла яблоко Тиберия, поставив принцепса в крайне неприятное положение.

Тиберий словно попал за кулисы театра, где его взору предстали гигантские механизмы и декорации, призванные обмануть наивного зрителя, создать у него иллюзию реальной жизни, где он увидел истинные лица актеров, скрытые на сцене ролевыми масками. Волшебство искусства развеялось, уступив место зловонию грязной кухни. Тиберий краснел и покрывался потом, вспоминая прошлое. Сколь послушной марионеткой он был в руках расчетливого негодяя! Как презирал его, наверное, Сеян! "А какова Ливилла! — надрывно восклицал Тиберий. — После моего сына она ложилась под этого низкородного солдафона! А может быть, она изменяла Друзу, еще когда он был жив? Антония очень аккуратно упомянула о ее роли в этой грязной истории. Оно и понятно, Ливилла — ее дочь, но по логике событий легко установить, что именно она являлась главной помощницей Сеяна в деле развала нашей семьи. Хорош подлец: и мать, и дочку! Какие бесстыжие глаза надо иметь, чтобы после этого смотреть на мир! И какими глазами мне смотреть на него?"

Страшные прозрения и догадки непрерывно бомбардировали его разум. И каждая такая мысль могла взорвать мозг, заставить его излиться кровью в смертоносном приступе. Но их было слишком много, они, словно соревнуясь, опережали и перебивали друг друга. Его спасало только то, что неприятностей сразу оказалось необъятное множество, и ему просто не хватало рассудка, чтобы осознать всю эту громаду подлости.

"Сенаторы хуже рабов, а их жены злее ведьм! — продолжал истязать себя Тиберий длинными ночами. — Сколько восторгов в адрес Агриппины они пускали на ветер, но с какой готовностью взялись очернить ее в угоду Сеяну! И самое обидное, что они не просто оклеветали и спровоцировали Агриппину и ее сыновей, а в действительности превратили их во врагов государства, моего государства!"

Он отчаянно стискивал голову и поворачивался на другой бок в тщетной попытке спрятаться от реальности в паутине сна.

"А ведь это Сеян спровадил меня из Рима и все организовал таким образом, чтобы я был связан со столицей только через него, — осенило Тиберия. — Но зачем он рисковал, спасая меня в пещере? Наверное, понимал, что тогда ему еще не под силу было захватить власть. О, он все понимал! Он крался к трону, скрываясь в моей тени. Я был нужен ему для расправы с семьей Германика. И, кстати, — вдруг встрепенулся Тиберий и даже встал с ложа, — тогда в пещере кто-то оттолкнул меня от выхода… Не сам ли этот негодяй подстроил обвал? Как раз в то время я начал подозревать его в недобрых намерениях. Этот пес унюхал опасность и придумал, как уверить меня в своей благонадежности.

Сколько же мне еще падать в пропасть его черной души! Сколько еще низости я должен изведать, чтобы проклятая моя жизнь отпустила меня к избавительнице смерти! Но я должен все выдержать, чтобы победить! Знали бы наши славные предки, в каких сражениях нам теперь приходиться биться! Но, ведают боги, эти битвы ничуть не легче "Канн" и "Замы"! Только вместо славы нас всех: и победителей и проигравших — ждет позор!"

Через день принцепс получил сведения о положении в государстве от Луция Пизона, Корнелия Косса и некоторых других сенаторов. Женское видение обстановки глазами Антонии дополнилось аналитическим взглядом профессиональных политиков. После этого Тиберий уже мог действовать. Он инициировал судебные процессы над несколькими ставленниками Сеяна, но, конечно же, не по политическому обвинению, а за лихоимства — универсальный повод, поскольку в ту гнилую эпоху все представители власти в той или иной мере были взяточниками и вымогателями. Таким же путем удалось нейтрализовать некоторых подозрительных легатов. При этом принцепс действовал предельно осторожно, не форсируя событий. Процессы готовились заранее и велись как беспроигрышные.

Последними явились неторопливые греки. Но Тиберий претензий к ним не имел. Они исполнили свое назначение, передав его письма нужным людям. Между прочим, и сами ученые мужи рассказали кое-что интересное из того, чего сами римляне в силу привычки уже не замечали. Оказалось, что в Риме всенародно празднуется день рождения Сеяна, а плебс поклоняется статуям и портретам префекта, о Тиберии почти никто не вспоминает, если же и говорят о нем, то в весьма уничижительных тонах. "Так что, великий Цезарь, смело можешь выдвигать своего друга в консулы. Народ его любит и чтит сверх всякой меры", — оптимистично закончили речь ученые мыслители.

Узнав, какова обстановка в столице, Тиберий перепугался даже больше, чем в тот день, когда прочитал первое сообщение Антонии о предательстве Сеяна. В таких условиях префект мог решиться на переворот, и не дожидаясь консулата. Поэтому принцепс придумал еще один ход, направленный на сдерживание врага.

Дух борьбы придал Тиберию силы, и он вызвал к себе Сеяна. Префект хозяйски вошел в кабинет и без приглашения воссел на привычное место напротив принцепса.

"Он наглеет не по дням, а по часам", — подумал Тиберий и невольно измерил взглядом расстояние до своего меча, висящего на стене. Тут же он отметил его удачное расположение с левой, удобной стороны.

— Дорогой друг, заботит меня твое незавидное положение, — легко начал разговор Тиберий.

Острая фраза больно уколола Сеяна, но он даже не пошевелился, уверенно глядя на оппонента.

— Когда я нахожусь рядом с тобою, Цезарь, мне завидуют все граждане Рима, а иноземцы — еще сильнее, — отпарировал он.

— Я бы посчитал тебя льстецом, друг Луций, если бы за многие годы не удостоверился бы в твоей прозрачной, как родник искренности.

— И все-таки твое положение незавидное, — повторил принцепс после паузы. — Не торопись, сейчас я объясню.

— А я и не тороплюсь, — с легким презрением сказал префект.

— Знаешь, на какую мысль натолкнуло меня представление с твоими гладиаторшами?

— Ах, извини, Цезарь, я не вовремя это затеял. У тебя был деловой настрой, а я испортил его легкомысленным зрелищем, — холодно повинился Сеян.

— Мне уже перевалило за семьдесят, и потому простительно иметь "деловой настрой" при виде девичьих прелестей. А вот ты, друг Луций, сейчас пребываешь в самой силе.

— Я могу еще прибавить, мой император, — вызывающе заметил префект.

— Вот я и хочу предоставить тебе возможность прибавить, — с неприятной улыбкой сказал Тиберий.

Сеян ничего не понял, но сохранил значительный вид.

— Ты уже давно в разводе. Кстати, я так и не знаю, почему ты выгнал жену Апикату?

— Она мне изменяла.

— Нет, она тебе не изменяла. Я интересуюсь жизнью своих друзей, а уж о твоей осведомлен вдвойне.

— Она изменяла мне душой, — легко вышел из опасного положения префект, — она не понимала моей преданности тебе, Цезарь, не верила в мою службу и в нашу дружбу.

— Поэтому ты просил у меня руки Ливиллы? Эта душою с тобой?

— Мы с нею во многом схожи. Она сильная женщина.

— Это не лучшее свойство женщины. В тот раз я тебе отказал, но пообещал, что устрою твою судьбу. И вот теперь я предлагаю тебе в жены молодую и нежную женщину, мою внучку Юлию.

Сеян от неожиданности встал и вытянулся перед принцепсом.

— В следующем году истечет срок ее траура по Нерону, и она станет твоею. Все складывается удачно, мой друг, ведь тогда ты уже будешь консулом, — подытожил Тиберий и показал рукою, что разговор закончен.

Такую приманку этот хищник должен был заглотать. Став консулом и одновременно породнившись с Цезарями, Сеян уже с полным правом мог притязать на титул принцепса, конечно, в случае гибели Тиберия в результате какого-нибудь несчастливого стечения обстоятельств. Но за последним дело не встанет: Сеян умеет подстегивать судьбу, чтобы гнать ее во весь опор. Занимаемое теперь положение префекта не шло ни в какое сравнение с перспективой, которую ему сулил Тиберий, а это означало гарантированную отсрочку переворота.

С того дня оба противника почувствовали себя гораздо увереннее и принялись с еще большей изощренностью готовить заговор друг против друга.

Тиберий через своих агентов в Риме установил слежку за выявленными соратниками Сеяна с целью сбора улик для обвинения на грядущем суде. Особое внимание было уделено Ливилле и Юлии.

И тут женский нрав сыграл на руку принцепсу. Мать и дочь смертельно повздорили из-за любовника. Ливилла пришла в бешенство, узнав, что правитель хочет женить Сеяна на Юлии, и обрушилась на нее с всевозможными обвинениями, а бойкая дочурка не осталась в долгу. Ложь и правда причудливо смешались в потоке женской брани, и среди упреков, метаемых в противницу Юлией, прозвучала фраза о том, что Сеян сошелся с Ливиллой, влекомый не любовью к ней, а ненавистью к отцу, то есть к ее мужу Друзу.

"Ну что же, родные мои, вы сами выкопали себе могилу, — сказал Тиберий, когда до него дошли эти сведения. — Если вы такие дряни, то Сеян просто обязан был сделаться злодеем. Как в навозе выводятся черви, так в этом обществе вырастают сеяны. Успел ты умереть, великий Август, чтобы не видеть, до какого ничтожества дошел народ римский!"

Подумав некоторое время, принцепс приказал разыскать и допросить Апикату.

Отвергнутая жена префекта пребывала в забвении и нищете, поэтому выразила готовность количеством свидетельских показаний даже превысить число фактов, хотя преступления Сеяна и не нуждались в приукрашивании. Она охотно подтвердила, что ее муж заинтересовался Ливиллой только в стремлении погубить Друза. Но, поскольку такая версия льстила ее женскому самолюбию, этим не удовольствовались и потребовали от нее конкретных доказательств. Тогда она сказала, что обо всем хорошо осведомлен бывший врач Ливиллы Эвдем.

Разыскали и Эвдема. Под пыткой грек сознался, что помогал Сеяну и Ливилле следить за Друзом, но, когда зашла речь о покушении на его жизнь, он отказался участвовать в преступлении и при первой возможности бежал. Как на возможного отравителя, он указал на слугу Ливиллы — евнуха Лигда.

Лигд все еще являлся рабом Ливиллы, поэтому напрямую допрашивать его не рискнули, чтобы не вспугнуть врага. Евнуха оставили в качестве тайного оружия для суда.

У Тиберия уже почти не осталось сомнений в том, что его сына убила жена по наущению того, кого сам он, Тиберий, считал лучшим другом. Теперь все прежние разоблачения показались ему детской игрой. "О бедный мой Друз! — вновь и вновь восклицал он. — А ведь ты все знал или догадывался!" Тиберию вспомнились жалобы сына на наглость и властолюбие Сеяна. Правда, он высказывал свои обиды не отцу, а другим людям, но принцепсу об этом сообщали.

"Ведь он даже подрался с Сеяном и, говорят, хорошо ему вмазал! О боги, как я был слеп! Если бы вернуть то время! — стонал Тиберий. — А этот подлец возлагал вину на моего мальчика! Он подкинул мне мысль, будто Друза сгубила невоздержанность, и я поверил… Где были мои глаза, рассудок, сердце? Я бы сейчас же вспорол себе брюхо острейшим кинжалом, если бы только не ненавидел Сеяна еще больше, чем самого себя!"

Он в который раз чувствовал, как на него надвигается безумие, и слов-но спасительную молитву твердил: "Я должен выжить, чтобы победить!"

"Но, когда я добьюсь победы, муравья в живых не оставлю на этой проклятой земле! Тибр станет солонее моря от крови!" — рычал Тиберий, снова впадая в бешенство. Выкричав избыток злобы, которая уже не вмещалась в нем, он опять предавался мучительному анализу происшедшего в последние годы за его спиною.

"Выходит, этот зверь всегда скалил на меня клыки, он никогда не был моим другом, — рассуждал Тиберий. — О притворство! А женщины еще подлее. Ливилла и Юлия спорят за любовь убийцы мужа одной из них и отца другой! "О времена! О нравы!" — мудрый Цицерон, ты напрасно гневался на свой век. Чтобы ты сказал сейчас, столкнувшись лицом к лицу с Сеяном, как сталкиваюсь с ним я! Смог бы ты, как я, улыбаться ему? Сумели бы твои красноречивейшие уста произнести хвалу этому негодяю? А я превозношу его до небес. И разве не лопнули бы твои глаза от боли, если бы они схлестнулись взглядом с его волчьими глазами? А я смотрю в них каждый день, и каждый день пожимаю руку, подмешавшую яд в чашу моего единственного сына".

Вдруг Тиберий замер от нового ошеломляющего прозрения. Он протяжно застонал, но тут же замолк и испуганно посмотрел на стены, которые могли скрывать ходы для подслушивания. Ему было известно, как префект умеет организовать слежку. Увы, даже в тиши своего кабинета Тиберий не мог позволить себе расслабиться и дать выход тоске.

"Именно тогда, когда, как теперь выяснилось, Ливилла блудила с солдафоном из Вольсиний, и родились мои внуки-близнецы, — шептал он, вытаращив сумасшедшие глаза. — Значит, они вовсе не мои внуки, а отродье Сеяна! Счастлив тот из них, кто умер вскоре после рождения, а вот второй… О боги, Тиберий Гемелл, который был мне последней отрадой в этом гнусном мире, есть отброс, плевок чресл проклятого Сеяна!"

На какое-то время мозг Тиберия окутался непроницаемым мраком. Но это еще не было визитом смерти, и вскоре он вернулся к размышлениям.

"Значит, преемником власти должен стать сын Германика, — сделал вывод принцепс, — так подстроила его сестричка своим нечестивым поведением. Скорее всего, это будет Гай. Но ведь Гай теперь в Риме, и Сеян, конечно, уже раскинул против него сети заговора. Со дня на день шустрого Калигулу тоже обвинят в разврате и покушении на трон".

Тиберий безотлагательно заготовил письмо к Антонии с предупреждением о грозящей Гаю опасности. Предложив некоторые меры по ограждению юноши от интриг врагов, он написал, чтобы в начале следующего года, когда Сеян отбудет в столицу для исполнения консулата, Антония прислала Гая на Капреи. "Я сам стану защищать и воспитывать Гая, нашу последнюю надежду на продолжение династии" — закончил он.

Другим доверенным лицам принцепс дал указание организовать слежку за Друзом и Агриппиной. Он намеревался примириться с ними и хотел знать, каковы они сейчас, способны ли сотрудничать с ним. Приставленные к заключенным надзиратели должны были фиксировать все их поступки и записывать все слова, произнесенные наяву или во сне, в здравом рассудке или в гневе.

К тому времени план Тиберия в основном сложился. Но почти каждый последующий день поступала новая информация о заговоре, которая требовала внесения каких-то изменений в разработанную ранее стратегию. Почти каждый день он узнавал что-то плохое о людях, и его представление о порочности окружающего мира ширилось, превосходя масштаб мышления. Тиберий чувствовал, что, познав такое, он уже не способен оставаться человеком. "Сеяну не нужно было готовить покушение и покупать войска, — думал Тиберий, — он мог просто рассказать о себе, и этого вполне хватило бы, чтобы убить меня. Но ведь Ливилла еще гаже! А какая пакость — внучка Юлия! А льстивые сенаторы, всегда держащие камень за пазухой! Но еще омерзительнее толстобрюхие вольноотпущенники, предающие все и всех в исступленном служении своему единственному господину — богатству! Однако они с их золотом важнее всех в этой жизни. Наши предки построили государство на доблести и преуспели, а мы в его основание подложили деньги, и теперь наблюдаем, как рушится Отечество и мы гибнем вместе с ним. Золото убило нас изнутри. Так пусть же взорвется Везувий, пусть разверзнутся болота под Римом, и стихия поглотит порок вместе с его носителями! Я сам чувствую, как я гадок, но остальные еще хуже. Нам нет спасения!"

Чуть ли не каждую ночь Тиберия мучили подобные мысли, и он терял волю к борьбе. Но днем его оскорбленному взору представал Сеян, здоровый, энергичный, самоуверенный, исподволь бросающий на него торжествующие взгляды, и это пробуждало победный римский дух принцепса. В такие моменты ему казалось, будто все герои минувших эпох явились к нему, чтобы встать под его знамена и незримой силой чистых душ обрушиться на врага, замыслившего погубить Отечество.

В довершение общей картины под конец года принцепс получил отчеты о поведении Агриппины и Друза. И мать, и сын люто ненавидели Тиберия, за глаза осыпали его проклятьями и молили богов жестоко покарать палача их семьи. При этом Друз еще поносил покойного брата и честил мать, полагая, что из-за них лишился надежд на трон. Не зная о слежке со стороны стражников, он вслух сожалел, что не погубил Нерона раньше, так как, по его мнению, тот своим недостойным поведением дал повод врагам для травли всей семьи.

"Эти люди потеряны для меня, — сделал вывод Тиберий, ознакомившись с представленными материалами, и утер пот, который прошиб его от страха пред силой ненависти опальных родственников. — И все-таки пусть Макрон держит Друза наготове. Если я не сумею сразу справиться с префектом и восстанут войска, то отправлю его к легионам. Уж лучше мне принять справедливую кару от этого змееныша Агриппины, чем своею смертью принести торжество проклятому Сеяну!"

7

Наступил новый, семнадцатыйгод принципата Тиберия. Сославшись на проблемы со здоровьем, принцепс обратился к сенаторам с просьбой позволить ему принять консульский империй заочно, и получил их соизволение. А полный честолюбивых планов Сеян отбыл в столицу, чтобы взять фасцы на форуме.

Наконец-то Тиберий мог вздохнуть свободно. Он избавился от врага и одновременно соглядатая. Озирая свой остров с высоты любимого утеса, он будто въявь ощущал чистоту воздуха и оздоровление природы. Теперь эти скалы принадлежали только ему, и сам он отныне принадлежал себе. Но просветленный взор ожившего Тиберия омрачался при виде берегов Италии. Там простирался огромный мир, который практически уже был в распоряжении Сеяна. Сколь ничтожен крохотный островок в сравнении с территорией всего Римского государства! Но все-таки он был отвоеван у врага, и это стало первой победой Тиберия.

Сейчас принцепс мог гораздо свободнее вести подготовку своего контрнаступления. Однако он осторожничал, понимая, что глаза и уши многих придворных и рабов его окружения продолжают служить Сеяну.

Вскоре прибыл Гай, младший сын Германика. Отныне принцепс получил возможность в критической ситуации противопоставить узурпатору молодого, еще не запятнанного пороком наследника рода Цезарей. Тиберий понимал, что при попытке захватить власть Сеян в оправдание своих действий раскроет многие секреты его политики.

Власть — это всегда насилие над кем-то, но насилие во имя чего-то и ради кого-то. Если же отбросить или извратить цель и сосредоточить внимание только на насилии, то любого правителя можно представить черным злодеем.

Если Сеян успеет рассказать гражданам о темных сторонах политики Тиберия, то никакие ответные разоблачения уже не спасут престарелого принцепса от гнева народа. И тогда безродного Сеяна плебс и войска могут провозгласить новым принцепсом в благодарность за низвержение тирана. Вот в этом случае Тиберий и представит согражданам отпрыска их любимца Германика. При одних обстоятельствах им станет Друз, а при других — Гай. Тогда легионы и плебс примут сторону молодого Цезаря, сенат реальной силой не обладает, вольноотпущенники не будут спешить с вложением денег в сомнительную личность при наличии прямого наследника власти, и в распоряжении Сеяна останутся только преторианцы. Опираясь на них, он сможет захватить Италию, но ненадолго. Как советник он тоже не удержится при дворе Друза или Гая, поскольку запачкал себя интригами против их семьи. Таким образом, получалось, что, сохранив Друза или Гая и вовремя доставив их к легионам в Германии или Испании, Тиберий почти гарантированно одолел бы врага. Правда, не подлежало сомнению, что Друз, устранив опасность со стороны Сеяна, немедленно расправиться с Тиберием. Пожалуй, Агриппина сама выцарапает ему глаза! Но вот победа Гая давала шанс Тиберию на какое-то время сохранить жизнь и высокое положение при дворе. Во-первых, Гай был юн и нуждался в мудром наставнике, а во-вторых, лично перед ним Тиберий не был виновен, более того, именно он устранил с пути Гая старших братьев. Поэтому Тиберий с двойной любовью встретил Гая и окружил его заботой.

Юноша в свою очередь демонстрировал благоговейное почтение к патриарху и с величайшим вниманием выслушивал все его наставления. Это был очень способный человек. В учебе он превосходил прочих, на лету схватывая знания, главенствовал в детских, а потом и в юношеских состязаниях. Теперь он все свои таланты направил на то, чтобы стать тенью принцепса. Приемный внук подстраивался под настроение угрюмого деда, легко поддерживал беседу на интересующие старика темы и, самое главное, всегда показывал себя зависимой, вторичной личностью. Гай занял собою сразу две вакансии, образовавшиеся в душе Тиберия: примерного сына, достойного получить величайшее в мире наследство, и любознательного ученика, жаждущего познать все тайны жизни, черпая опыт заслуженного мудреца. И в этих ролях он продержался почти семь лет, а потом внезапно сбросил маску и показал физиономию, свирепости которой позавидовал бы сам Сеян. "Желая властвовать, он вел себя как раб!", "Не было лучшего раба и худшего господина!" — так впоследствии охарактеризовали Калигулу историки. Однако ему удалось обмануть Тиберия, по крайней мере, в первое время, может быть, потому, что после провала "дружбы" с Сеяном тот нуждался в иллюзии и хотел быть обманутым.

Впрочем, в ту пору Тиберий использовал Гая в своих целях ничуть не меньше, чем он его. Прикрываясь популярным наследником, старец представлял народу династию и создавал видимость благополучности и надежности власти. Быть рядом и изображать из себя верного последователя политики Тиберия — вот все, что в тот момент требовалось от Гая. Легко решив с ним эту задачу, принцепс обратил свое внимание на более сложные проблемы и не слишком вникал в психологию юноши.

Под предлогом посещения провинций Тиберий призвал к острову эскадру и теперь имел возможность к бегству в случае неудачного поворота событий в Риме. Он тщательно продумал линию поведения в различных ситуациях и был готов к любому сценарию развития мятежа.

Когда уже приближался день передачи консульских полномочий суффектам, а в ту эпоху в течение года сменялись несколько пар консулов, Тиберий отправил письмо Сеяну с подтверждением обещания выдать за него Юлию, как только он освободится от магистратского империя. Все это казалось логичным и не вызывало подозрений Сеяна. Действительно, не прерывать же священный для римлян консулат ради свадьбы! Но все же Тиберий решил подстраховаться и дополнительно пообещал врагу бессрочный трибунат. Таким образом он давал понять Сеяну, что готовит его на роль принцепса. Тому оставалось только дождаться, когда он официально станет вторым лицом в государстве, и после этого низложить Тиберия, обвинив его в гонениях на аристократию, которые сам же и инициировал, а еще в порочном времяпрепровождении на Капреях.

Консулами суффектами стали Меммий Регул и Фульциний Трион. Тиберий выведал их настроения, изучил связи и сделал ставку на Регула. Ему накануне решающего дня преданный вольноотпущенник принцепса Эвод передал послание правителя для сената. Тиберий хотел, чтобы его акция выглядела законной, поэтому не стал затрагивать Сеяна во время исполнения должности, и дождался, когда его персона лишилась магистратского иммунитета.

На тот момент Тиберий сделал все, что мог. Оставалось ждать развития событий в Риме и затем действовать по ситуации. Несколько месяцев он готовил этот упреждающий удар коварному врагу, просчитал десятки вариантов, продумал сотни деталей операции. Теперь у него были все основания верить в успех, но именно сейчас его охватил страх, страх безудержный и всеобъемлющий. Прежде необходимость борьбы и жажда победы не позволяли ему предаваться панике, его полностью поглощали дела, но вот наступила пауза, и в образовавшейся пустоте четко обрисовались контуры чудовищной угрозы. Его власть, жизнь, доброе имя, судьба близких и участь самого государства оказались под вопросом. А мысль о холодном предательстве того, кого он считал лучшим другом, отравляла сознание ядом презрения к людям. Тиберий чувствовал себя заложником судьбы. Ужас такого состояния заключался в подчиненности чужой воле, прихоти случая. Каково было ему, правителю величайшего государства, ощущать себя рабом обстоятельств!

Он разработал грандиозную интригу, создал тончайшую сеть для безболезненного в масштабах страны, стерильного подавления заговора, включил в свою схему сотни людей, а косвенно задействовал миллионы. Но достаточно было лопнуть одной нити, распасться одному звену в цепи спланированных событий, чтобы над миром грянула война, сметающая все на своем пути. Стоит только кому-то из доверенных лиц принцепса проявить неосторожность или совершить измену, и результаты всех трудов окажутся перечеркнутыми, над Римом восторжествует предательство!

Какая отвратительная и унизительная смерть тогда постигнет Тиберия, каким позором завершится его правление, какие проклятья потомки обрушат на его имя!

Конечно, план Тиберия был гибок и предусматривал возможность отдельных осечек, но паутина его замысла имела и ключевые узлы, определяющие исход всего дела. Эти узловые роли он поручил самым верным людям, но разве можно было на кого-то полагаться после измены того, кто более десяти лет казался образцом верности? Именно сейчас у Тиберия возникли мучительные сомнения в надежности некоторых лиц, получивших ответственные задания. Как просто им было сломать всю игру! Еще вчера разработанный план казался Тиберию вершиной мастерства политической интриги, а сегодня он обнаружил в нем чудовищные бреши. И уже ничего нельзя изменить, время бесстрастно отсчитывает мгновенья до вынесения приговора!

Он вскакивал с места, торопливо ковылял старческой походкой на самую высокую скалу и до боли в глазах всматривался в утес на италийском берегу в надежде первым заметить сигнал оптического телеграфа, который должен был предсказать его судьбу и заодно судьбу всего мира. Там Тиберий проводил много часов в лихорадочной суете, терзаемый сознанием невозможности что-либо предпринять. А слуги и придворные вельможи потешались над стариком, в его возрасте способным еще чего-то бояться. Кто-то из них был осведомлен о происходящем, кто-то догадывался, но абсолютно никто не знал, чего именно боялся Тиберий.

А в это время Рим охватила паника, возникшая сразу после сенатского заседания, на котором было прочитано письмо принцепса. Особенно страдали сенаторы и богачи-вольноотпущенники. Сегодня их более всего ужасало то, что еще совсем недавно являлось самым желанным, и они метались по городу, рылись в своих закромах, уничтожая свидетельства благорасположения к ним Сеяна. А ведь эти свидетельства достались им немалой ценой. Кто-то заплатил половиной состояния, другие — предательством друзей и близких, а третьи продали префекту самих себя. Они так старались угодить Сеяну, так стремились услужить ему, а он вдруг оказался негодяем, хуже того, неудачником! Теперь эти обманутые чистые души возмущались его злодейством и истерично уверяли друг дружку в неколебимой верности принцепсу.

Едва только в Курии консул Регул начал читать послание далекого правителя, Сеян заподозрил неладное. Он встал с сенаторской скамьи, уверенно прошел мимо удивленных коллег к выходу, но, выглянув наружу, встретился взглядом с Макроном, окружившим здание храма Аполлона, где проходило собрание, когортами городской стражи. Тогда Сеян все понял и, сохраняя внешнее спокойствие, вернулся на прежнее место.

Накануне к нему подошел Макрон и сказал, что принцепс прислал рекомендацию сенату о предоставлении ему, Сеяну, трибунской власти. При этом он вел себя подобострастно, как бы смирившись с превосходством соперника. Сеян поверил скорее его поведению, чем словам, поскольку такие люди в дурном выглядят убедительнее, нежели в добром. Отложив все дела, он явился в храм Аполлона, но подчеркнутая суровость Ругула и тон письма принцепса насторожили его. Изучив Тиберия, он знал, что, выступая с хорошими вестями, он по-другому строит даже самые первые фразы. Только теперь ему показалось подозрительным, что со знаменательной вестью к нему был подослан именно Макрон. Под влиянием обещаний принцепса Сеян предался эйфории и утратил бдительность.

Еще недавно, будучи консулом, он мог бы прервать чтение любого письма и перейти в контрнаступление. Но сегодня грозный организатор государственного переворота формально являлся рядовым сенатором, и ему пришлось выслушать все, что Тиберий пожелал сообщить о нем собранию.

Однако поначалу письмо не всем показалось важным обличительным документом. Оно было написано в уже привычной нудной манере. Принцепс в очередной раз обращал к сенаторам упрек в том, что они не проявляют снисхождения к его старости и не только не стремятся облегчить его участь уставшего от трудов человека, но своим попустительством пороку взваливают на него новые проблемы. Только после обтекаемого вступления принцепс перешел к делу и возмущенно вопросил: как могли они допустить, чтобы в их среде вызрел заговор, имеющий целью государственный переворот? "Отечество оказалось в шаге от катастрофы, — писал он далее, — и спасение пришло от бдительной женщины. А где были магистраты, рядовые сенаторы, жрецы, представители государственных коллегий, чиновники? Неужели в этом гигантском городе только одна Антония любит Отечество? Разве только у Антонии сохранились глаза и уши, остался ясным разум? А все остальные превратились в слепцов, не видящих дальше порога собственного дома, не слышащих ничего, кроме звона монет, не способных издавать иные звуки, кроме урчанья сытого брюха?"

Предельно сгустив краски, Тиберий, наконец, назвал имя организатора заговора и перешел к изложению фактов. При этом он представил сведения о подкупе войска, организации покушения на правителя и плане непосредственного захвата власти, но лишь намекнул на другие преступления, связанные с расчисткой пути к трону и уничтожением конкурентов. Он считал, что сказанного вполне достаточно для ареста Сеяна и его ближайших помощников, а остальную информацию намеревался использовать, в случае если дело затянется, постепенно, для подавления сопротивления врага. Очевидно, что Сеян попытается оправдать свои действия заявлениями о непригодности Тиберия к роли принцепса и выступит с обвинениями, способными, конечно же, потрясти народ. Вот тогда победитель германцев и паннонцев выведет на поле боя свои резервы, и мир узнает об отравлении Друза и гонениях на других видных людей.

А завершил принцепс свое послание слезными просьбами к отцам-сенаторам проявить заботу о нем, жалком старике, и прислать за ним консула с охраной, чтобы он мог возвратиться в Рим.

Этой припиской Тиберий хотел мобилизовать сенаторов на самостоятельную борьбу с мятежниками, в очередной раз провоз-глашая свою отстраненность от непосредственного ведения дел в связи с возрастной немощью, но в то же время давал им знать, что в какой-то момент может явиться сам и проверить их действия. Возможно также, что этим шагом он намеревался нейтрализовать консула Триона, которому не очень доверял.

В тот же день люди Тиберия сработали четко в соответствии с планом, поэтому уже к вечеру все видные участники заговора были схвачены. Руководил арестами Макрон. Самого Сеяна консул Регул арестовал прямо в курии. Правда, тот пытался разыграть невинную жертву и выражал удивление по поводу действий магистрата, но его никто не поддержал. Переворот не удался, и это избавило множество людей, готовых последовать за Сеяном, от выбора опасного пути. По сути выбора уже не было, и все колеблющиеся оказались перед фактом победы Тиберия.

Макрон усмирил и преторианцев, уже будучи их префектом.

Стремительное развитие событий застало врасплох гвардию Сеяна, и организованного выступления у нее не получилось. Лишь отдельным группам удалось устроить в городе погромы и поджоги. Но Макрон быстро навел порядок и от имени принцепса раздал преторианцам по тысяче денариев, что окончательно сделало их лояльными к власти.

Вечером того же дня сенат собрался вновь и решил судьбу Сеяна.

Эмоции господствовали над разумом, и стройных речей не получалось. Все же Сеян сумел кое-что сказать в обоснование своей позиции. Но и он, скорее, огрызался, чем выступал с речью, какая полагалась подсудимому.

— Да, я ненавидел мерзкого старика с момента первой встречи с ним! — заявлял Сеян, уловив паузу в сыпавшихся на него упреках и поношениях. — Ненавидел, как и все вы! Только в отличие от вас я был достаточно решителен, чтобы действовать. С улыбкой на лице я рыл ему могилу, я делал все, чтобы выставить его в дурном свете, показать вам его гнилое нутро. Я устраивал казни под праздники, дабы усилить возмущение плебса, и обнародовал такие подробности следствия, что ни у кого не могло остаться сомнения в низменности его натуры. Наконец, я издевался над ним, я хохотал в душе, когда он хмурился, я мучил его страхом, который сам и раздувал!

— Но это же подло, ведь он относился к тебе как к другу! — крикнул кто-то с места.

— Он видел во мне только всадника, почти что раба! — зло откликнулся Сеян. — А без равенства не может быть дружбы! Он презирал меня, а я ненавидел его — вот и вся дружба!

— Однако он возвысил тебя!

— Я сам себя возвысил, а старик лишь следовал моей воле. Я управлял им и вел его к позорной гибели на благо всем нам! Я один мстил ему за всех. Я в одиночку вышел на битву с чудовищем и победил! Победил Тиберия, победил тех, кто, сменив его у власти, принес бы еще больше вреда, победил всех мужчин и всех женщин, кроме одной! Только слабоумие одной-единственной женщины погубило все дело! Безумная Антония, мать моей главной помощницы, спасла Капрейского упыря, убийцу ее сына и внуков, и тем самым обрекла на страшную гибель еще и дочь! О, она раскается, как и все вы!

Сладко было сенаторам вкушать поношения Тиберию, но страх услышать и свои имена превышал злорадство, потому они не дали Сеяну возможности отхлестать принцепса всеми запасенными проклятьями. Патриархи изобразили бурное возмущение и встали на защиту чести ненавистного правителя, надеясь тем самым защитить себя.

Преступления Сеяна были столь чудовищными по всем писанным и неписанным законам, что сомнений и споров в ходе рассмотрения дела не возникало. К всеобщему удовлетворению с префектом постарались покончить как можно скорее, чтобы разбираться с его пособниками в спокойной обстановке.

Казалось бы, такое развитие событий позволяло избежать массового кровопролития, но не таковы были те люди, чтобы с честью выйти из сложного положения. Слишком многих из них связывали какие-либо обязательства перед Сеяном или его приближенными, ведь в последние годы обстановка в Риме была такова, что сенаторы консульского ранга заискивали даже перед вольноотпущенниками могущественного префекта, поскольку без его благосклонности добиться сколько-нибудь значимых успехов не представлялось возможным. В отличие от Тиберия, старавшегося не выпячивать своего господствующего положения среди граждан, Сеян, наоборот, вел себя с царской надменностью и требовал от окружающих холопского повиновения и раболепия. Причем многим это импонировало больше, чем неестественная сдержанность Тиберия. Общество созрело для рабства и жаждало повелителя, которого вскоре и получило в лице Калигулы.

И вот теперь эти люди, опутанные сетью взаимных услуг с Сеяном, принялись демонстративно рвать ставшие опасными связи. Каждый из них торопился громко заявить о себе как о противнике поверженного колосса. Но отрицать очевидные контакты с мятежниками было сложно даже для речистых римских аристократов, поэтому большинство, отказавшись от безнадежной обороны, перешло в наступление на сограждан. В болоте гнилого общества можно было выплыть, только утопив соседа и встав на его голову, как на кочку. Так просвещенные аристократы и ступали по головам друг друга. Они набрасывались с обвинениями на всех, кого заставали врасплох, стараясь кровью "врагов" смыть с себя следы собственных преступлений. А богачи пытались выложить себе дорогу к спасению золотом и серебром, но тяжелые металлы, наоборот, тянули их на дно. Увы, богачей никто не любит: гордые люди их презирают, а рабские души им завидуют. Поэтому в разразившейся вакханалии репрессии косили под корень всех толстосумов без разбора; становились жертвами и участники заговора, и те, кто еще не успел к нему примкнуть.

Лавиной судебных процессов и градом поспешных приговоров провинившаяся столица старалась оправдаться перед страшным принцепсом, который, даже находясь почти в изоляции, все видит, знает и владеет ситуацией. Многим подсудимым не давали возможности толком высказаться. Их перебивали, атаковали встречными обвинениями и уничтожали морально, а потом и физически.

Произносились многие десятки обличительных речей. Выслуши-вались все новые свидетельские показания. Дошла очередь и до сговора префекта с Ливиллой. Теперь весь мир узнал об убийстве Друза.

Выяснилось, что Сеян сошелся с Ливиллой исключительно ради доступа в дом ее мужа. Хитростью и уловками он разжег ее плотскую страсть, а потом через тело проник и в душу. Изображая нестерпимое желание объединиться с нею в законном браке, Сеян привел ее к мысли, что на пути к великой любви стоит только Друз. При этом он внушал ей, будто ее муж — бездарность и не сможет быть правителем, зато он, Сеян, в реальности есть главный и по сути единственный претендент на престол, поскольку является самым умным и волевым человеком в Риме. Обожженная страстью женщина не чувствовала ни стыда, ни угрызений совести и была глуха к голосу рассудка. А Сеян как раз тогда изгнал из своего дома Апикату. Эта жертва со стороны возлюбленного подтолкнула Ливиллу к решительным мерам. После неудачной попытки отравить мужа с помощью врача Эвдема, она нашла исполнителя своего замысла в евнухе Лигде. Наверное, их взаимопониманию способствовала схожесть судеб: в одном и том же месте он лишился достоинства, а она потеряла честь. Тем не менее, Сеян сам выбрал яд, не доверившись в этом вопросе даже столь бесстрастному человеку как Лигд. Зато евнуху выпала слава оказаться запечатленным в мировой истории в качестве непосредственного убийцы сына принцепса. Теперь, в суде, он и поведал о том, как по наущению Ливиллы получил яд от Сеяна и подмешал его в пищу Друзу. Яд действовал медленно, но верно, как и все средства Сеяна. Друз долго мучился от неведомой болезни, прежде чем уйти от страшных людей, окружавших его, в подземный мир покоя и тишины.

Вскрылись и другие подвиги Ливиллы1 на службе у Сеяна. В итоге она была осуждена на смерть и казнена.

По мере расследования заговора дело разрасталось, как снежный ком. Вскоре стало ясно, что если процесс будет продолжаться дальше, то запачканной преступлением окажется вся верхушка римского общества. Но, несмотря на общее понимание ситуации, каждый в отдельности думал примерно так: "Авось, до меня пока не доберутся, а я еще утоплю в этой мутной волне пару — тройку своих недругов. Потом можно будет и остановиться". Частное, как всегда, разрушало общее, и еще долго над Римом гремели разоблачения и раздавался плач родственников казненных.

Народ приходил в ужас от страшной правды, свалившейся на него через внезапно образовавшуюся прореху в покрове лицемерия. Люди со страхом смотрели друг на друга, как бы вопрошая: "Как мы жили среди таких злодеев? Как могла выносить их земля? Куда смотрели боги? А что же будет с нами дальше?" В конце концов плебс узрел корень всех зол в Тиберии. "Порочный нрав принцепса притягивает дурных людей, отсюда все беды", — вынес приговор незадачливый Форум.

Однако самого Тиберия уже мало интересовало происходящее в Риме. Едва узнав, что Сеян схвачен, переворот предотвращен, он почувствовал слабость и ушел в свою самую защищенную виллу.

Его надолго свалила тяжелая болезнь. Сказались бессонные ночи и психическое напряжение последних месяцев. Так, недугом Тиберий расплатился за победу.

К ложу больного допускались только самые надежные люди. Среди них был и Калигула. Он лил слезы, умиляя сурового старца, и не мог нарадоваться на свое счастье. Судьба обещала избавить его сразу от обоих конкурентов: Сеян уже был казнен, а Тиберий вот-вот сам отпра-виться в след за своим другом-врагом. Правда, оставался еще брат Друз, но Гая вряд ли могли страшить родственные путы, ведь, по заверениям историков, он уже тогда находился в кровосмесительной связи со всеми тремя своими сестрами. Таково было славное семейство Германика.

Некоторым исследователям признание заговора Сеяна кажется слишком простым разрешением возникшего политического конфликта, и они пытаются существенно подправить античных авторов. Но мы не будем чураться простоты, если она имеет все основания быть истиной. Также подвергается сомнению связь Ливиллы с Сеяном и, соответственно, убийство Друза, несмотря на подробное изложение этой интриги у Тацита с указанием многих имен и существование других свидетельств. Однако попытка обелить репутацию Ливиллы не является таким уж джентльменским поступком, как это может показаться на первый взгляд, поскольку имеет конечной целью опять-таки отрицание заговора Сеяна, которого пытаются представить невинной жертвой Тиберия. Наверное, такие исследователи полагают, что Тиберий купил у эпохи патент на злодейства и являлся монополистом в этой области: он мог просчитать заранее, когда использовать Сеяна, а когда его убрать, а вот Сеяну строить далеко идущие планы не полагалось.

Можно привести немало доводов в опровержение позиции, отрицающей заговор Сеяна, причем не только со ссылкой на ту или иную букву античного источника, но и исходя из характера римского общества того периода, однако полемика по частным вопросам не является целью этой книги.

8

В Риме маниакальная обличительная активность сенаторов привела ко второй волне судебных расправ. Выяснилось, что многие из тех, кто участвовал в подавлении заговора, планировали при малейшем осложнении обстановки переметнуться к Сеяну. Теперь их обвиняли в этой двойной игре, и снова свершались казни, а состояния приговоренных переходили к доносчикам. У каждого казненного оставались друзья и родственники. Они тоже оказывались под подозрением. Но главным обличающим фактором по-прежнему являлся какой-нибудь контакт с Сеяном. Самого префекта уже давно не было в живых, а его имя все еще тянуло людей в могилу следом за своим носителем. Погиб и его старший сын.

До Тиберия доходили слухи о творящихся в столице безобразиях. Его возмущала спекуляция доносчиков на заговоре. У него сложилось впечатление, что оставшиеся в живых гораздо хуже казненных, а судьи виновнее самих осужденных.

Гнев принцепса оказался столь силен, что он выздоровел и сам занялся расследованием преступлений своих подданных. К нему на остров доставляли лиц, либо уже осужденных сенатом, либо затребованных им персонально. Он проводил дознания, выносил окончательный приговор и тут же приводил его в исполнение. Приговоренных сбрасывали со скалы, а у ее подножия матросы для страховки дробили их тела баграми и веслами.

Здесь, вдали от форума, Тиберий впервые позволил себе отойти от римских процедурных форм и творить расправу по собственному произволу. Наконец-то он из принцепса превратился в тирана. Никто открыто не упрекал его в этом, а заочно равно осуждали за все без разбора. Придворные вельможи и вовсе поощряли его похвалами за "принципиальность и решительность", а глаза Калигулы вожделенно пламенели при виде пыток и казней. Обнаружив эту заинтересованность наследника, Тиберий зло сказал: "Я вскармливаю ехидну для римского народа и Фаэтона для всего земного круга! Он живет на погибель всем и самому себе!" Многие услышали эти слова, но прикинулись глухими.

Тем не менее, принцепс произвел Гая в понтифики, а затем и в авгуры. Так Калигула стал жрецом самых почтенных коллегий, но, видимо, это приблизило его не к тем богам, к каким следовало. В том же году правитель женил наследника на Юнии Клавдилле, дочери знатного Марка Юния Силана. Правда, та впоследствии скончалась при родах.

У Тиберия уже не было иллюзий относительно Гая, но он представлялся ему меньшим негодяем, чем Друз, да к тому же лояльным к нему самому. Увы, других претендентов на роль преемника не имелось. Тиберий Гемелл был еще ребенком, да принцепс и не хотел даже смотреть на него, страшась узреть в мальчике, носящем его имя, черты Сеяна. "Счастлив Приам, переживший всех своих близких!" — восклицал Тиберий и продолжал продвигать к трону Калигулу.

У принцепса не осталось иллюзий не только в отношении наследников, у него вообще не осталось иллюзий. В порочном обществе иллюзии заменяют надежды, и жизнь без них невозможна. Единственным отношением Тиберия к миру теперь была ненависть. Он отводил душу или то, что от нее осталось, в бесконечных расследованиях. Поскольку все лицемерили, а Тиберий имел чутье на ложь, он подвергал допрашиваемых пыткам и со злорадством вырывал у них правду. Постепенно он вошел во вкус и даже придумал новые разновидности издевательств и пыток. Терзаясь душевными муками, он упивался физическими мученьями своих жертв.

Однако, когда кто-то честно признался, что искал дружбы Сеяна, поскольку считал его выдающимся человеком ввиду оказываемого ему доверия со стороны принцепса и сената, но прекратил дружеские отношения, едва узнав о заговоре, Тиберий тут же оставил этого человека в покое.

Зато он был беспощаден к сенатору преторского ранга Пакониану, который по указанию Сеяна пытался завлечь Калигулу в западню, чтобы разделаться с ним, как с Друзом и Нероном. Тиберий написал в Рим гневное письмо с требованием привлечь Пакониана к ответу за гнусную провокацию. Сенаторы с удовлетворением поддержали принцепса, поскольку многие из них пострадали от доносов Пакониана, однако тот ушел от возмездия, выступив с новым иском. На этот раз он пролил яд своих речей на другого известного доносчика. В столице грянула новая война.

Впрочем, беспримерное сражение с пособниками Сеяна, как реальными, так и мнимыми, не затихало. Обличительные речи гремели над пораженным страхом городом с рассвета до заката, а в ночной тишине замышлялись следующие обвинения. Охваченные вернопод-данническим экстазом нобили ударили праведным гневом по статуям давно осужденной и казненной Ливиллы, было проклято ее имя. Оказались под судом и многие любовники знатной матроны. Как выяснилось, при жгучей страсти Ливиллы к Сеяну, ее большого сердца хватало и на других. Правда, возник диспут, стоит ли в этих любовниках видеть помощников злодея или же, наоборот, воспринимать их как конкурентов, и в этом случае считать борцами с мятежом.

Гораздо большего единодушия аристократы добились в осуждении малолетних детей Сеяна. Когда этих "государственных преступников" вели в подземелье тюрьмы для приведения в исполнение смертного приговора, мальчик едва понимал, что с ними происходит, а девочка смотрела на могучих преторианцев круглыми глазами и просила постигать ее розгами, если она в чем-то провинилась, и на всякий случай заверяла их, что больше так делать не будет. Обычаем не позволялось казнить девственниц. Однако находчивый палач изнасиловал девочку, а уже потом с полным правом удушил ее. Детские трупы были выброшены на Гемонии и гнили на этой зловещей лестнице в назидание гражданам. Апиката тоже увидела это зрелище и покончила с собою.

Рим достойно состязался с принцепсом в жестокости. Трудно было кого-то заподозрить в любви или снисхождении к ближнему своему.

С каждым днем Тиберий все сильнее ненавидел людей. В ходе допросов ему приходилось погружаться в зловоние человеческой грязи с головою. На нем не осталось ни одного чистого места. Он задыхался и искал возможности отмыться от скверны в потоках крови. Казни следовали одна за другой. Однажды Тиберий, не разобравшись, велел подвергнуть пытке гостя с Родоса, которого сам же и пригласил как давнего знакомца. Когда выявилась ошибка, он приказал казнить несчастного, чтобы скрыть следы невольного преступления. "Все они того стоят!" — прорычал при этом Тиберий. А потом, ночью, он вскрикивал во сне и стонал: "Когда же найдется палач и для меня!"

Свободные от допросов и казней часы оборачивались пыткой для него самого. Он оказывался один на один с чудовищной, необъятной ненавистью ко всему человечеству и становился ее жертвой. Тогда его манил крутой обрыв, но, взглянув на Калигулу, Макрона и других, кто готовился сменить его у власти, он понимал, что должен жить. Тут к нему подкатывался округлый и весь лоснящийся от удовольствия Тит Цезоний. Он приглашал призадумавшегося принцепса в свои дворцы любви и в подземное царство страсти, где любовные затеи почти не отличались от процедур истязаний преступников.

Все чрезмерное порочно. Тиберий упивался красотою до ощущения приторности, пресыщался наслаждением до тошноты, когда вожделенные цветы женских прелестей превращались в алчных тарантулов, высасывающих из него последние силы. Истомив принцепса ласками своих красоток, придворный Купидон вел его в специально оборудованные гроты, где ему предстояло познать изнанку страсти. Даже вход в главную пещеру был оформлен в виде огромной распахнувшейся женщины, призывающей мужчину жадным зевом. Когда Тиберий входил в эту "женщину" вслед за Цезонием, на него упало несколько капель ароматной жидкости.

— Она тебя уже хочет, Цезарь! — объявил довольный своей выдумкой распорядитель наслаждений.

Далее они прошли мимо нескольких ниш, в которых при свете факелов в импровизированном танце свершали акт юноши и девушки, мужчины и женщины, девушки и старики, уроды и красавицы, красавцы и уроды. Тут были представлены все сочетания пар, троек и групп, соответствующие вкусам деградирующего общества, которые демонстрировали весь арсенал техники половых извращений, призванный осквернить любовь и унизить человека.

— Посмотри на эту черноглазую красотку, Цезарь, — сказал Цезоний, приглашая принцепса в одну из боковых пещер, — она даже взглядом хватает ниже пояса так, что вскрикнешь!

Тиберий воззрился на слегка одетую девушку с огромной шапкой вьющихся волос и жгучим взглядом. Его сердце екнуло. Такой жадной, беспощадной красоты он еще не видел. Как потом выяснилось, Цезоний специально дразнил эту женщину эротическими зрелищами и любострастными звуками из соседних помещений в течение нескольких дней, но не давал удовлетворения.

— Это моя Фрина, — словно демонстрируя редкий экспонат, пояснил хозяин необычного музея, — она любительница экзотики и охотно пускает к себе гостей с черного хода, особенно если светлица уже занята.

— Покажи, куда! — повелел он, и Фрина показала.

— Очень стойко держит двойной удар! — продолжал Цезоний. — Прямо, как Юлий Цезарь под Алезией! Проверь ее сам, император, и там, и здесь. Победа принесет тебе истинный триумф наслаждения.

Тиберий стоял в замешательстве.

— Пробуй, смелее атакуй с фронта и тыла, как должно великому императору! А я пока займусь ее соседкой.

Фрина с кошачьей грацией выгнулась перед Тиберием в акробатической позе, и зов природы не оставил ему выбора, он послушно попробовал ее "и там, и здесь", и так, и эдак.

Выбравшись из пещеры на свободу, принцепс почувствовал настоятельную потребность свершить пару — тройку казней.

— Настолько много вокруг мерзостей, что даже не знаешь, какую предпочесть! — заметил он.

Цезоний воспринял эту остроту как поощрительный комплимент в свой адрес и удалился, чтобы придумать для правителя еще какую-нибудь пикантность.

Так, мечась от дурного к худшему, Тиберий провел остаток года. И тут он почувствовал себя на Капреях как в тюрьме. Этот, столь любимый им прежде остров, превратился в очаг порока, средоточие злобы и презрения к людям, как морального — в его душе, так и физического — в пытках осужденных и в оргиях у Цезония. Дальнейшее пребывание здесь стало невозможным. Он возжелал воли, наверное, не меньше, чем Друз, заточенный им в палатинское подземелье.

Тиберий решил возвратиться в Рим. Ему подумалось, что теперь, с устранением Сеяна, который намеренно портил его отношения со столицей, можно попытаться восстановить все, как было. После пережитого кошмара, прежняя жизнь на Палатине с дрязгами в сенате и шумихой на форуме показалась ему чистой и прекрасной, настоящей жизнью римского аристократа и политика.

9

Тиберий снарядил трирему, взял с собою Калигулу, Макрона, других лучших представителей своего двора и, не дожидаясь судоходного сезона, вышел в море. Проследовав до Лация, он высадился на берег и достиг окрестностей Рима.

Здесь был другой запах, другое небо, по-иному текло время, по-особому ощущалась жизнь, здесь была родина. Множество образов прошлого явилось Тиберию, наполнило собою иссушенную душу, и его чувства пришли в движение, как кровь в оттаявшем по весне теле некоторых видов животных. Теперь ему подумалось, что не все в его судьбе было плохо. Он достиг великих побед, изведал славу, и, возможно, потомки воздадут ему должное, оценят умелое, рациональное управление огромным государством!

Тиберия потянуло на форум. Ему захотелось взойти на Капитолий и вознести хвалу богам за то, что они воскресили в нем желание жить. Однако уже смеркалось, а у римлян не принято было затевать какие-либо начинания вечером. Он расположился на ночлег в одной из пригородных вилл, не скрывая от приближенных своего намерения утром вступить на мостовую великого города.

Полтора года принцепс не спал таким легким здоровым сном, как в ту ночь. Но этот сон вдруг оборвался тревожным пробуждением. Еще ничего не поняв, Тиберий испытал безотчетный ужас. Мгновенья такого страха достаточно, чтобы навсегда заболеть бессонницей. В следующий миг его всевидящие глаза полезли из орбит. Перед ложем стоял Калигула с кинжалом в руке и что-то беззвучно шептал. Тиберий уставился на него гипнотизирующим взором. В темноте Гай едва различал контуры ложа и тела на нем, он не мог видеть обращенных на него глаз своей жертвы, однако что-то в нем изменилось. Сколько-то мгновений он боролся с неведомым врагом, а потом задрожал и начал пятиться. У порога ночной гость будто опомнился и сделал угрожающее движение в сторону Тиберия, затем замахнулся кинжалом, словно хотел метнуть его, и в этот момент феноменальные глаза принцепса изменили ему. Все потонуло во мраке, но Тиберий был уверен, что Калигула ушел.

"Вот как, он решил войти в Рим уже принцепсом! — думал Тиберий, продолжая лежать без движения. — Но ему не удалось бы проникнуть сюда без ведома Макрона. Значит, они в сговоре! Выходит, я был слишком мягок и снисходителен, нужно затевать новую серию казней! Когда же в Риме не останется ни одного предателя! Сколько еще убийств нужно совершить, чтобы избавить Отечество от гангрены порока! О люди, как же вас любить и лелеять?"

Тут ему послышался шорох, а потом будто бы раздался вздох. Он прислушался, приподнялся с ложа, сверля теперь уже немощным взором безответную черноту ночи, потом успокоился и снова погрузился в размышления. Тиберий знал, что сейчас воля Калигулы подавлена, и в эту ночь он уже ничего не предпримет.

"Ничтожество, кем бы ты был без меня! — возмущался Тиберий, сжимая кулаки и грезя об очередной лавине разоблачений. — Любой из твоих старших братьев, дорвавшись до власти, первым делом сгноил бы тебя в тюремном подвале! И даже теперь я дважды спас тебя от обвинений, отмыл от грязи, в которую тебя успел затащить Сеян. О неблагодарная дрянь!"

Тиберий некоторое время предавался абстрактной тоске по утраченной людьми порядочности. Потом его сознание содрогнулось от грубо ворвавшейся, непричесанной, варварской мысли.

"А действительно ли Гай обязан испытывать ко мне благодарность? — озадачился Тиберий. — Как претендент в принцепсы — да, но как человек — ни в коем случае! Я оказался косвенным виновником смерти его отца, отправил в изгнание мать, убил одного брата и заточил в подземелье другого. Он вправе ненавидеть меня и мстить мне. Что привело его сегодня ко мне: низменное желание преступленьем захватить власть или праведная месть? Но в данном случае одно невозможно без другого. Как отвратителен этот мир! И я тоже не избежал ловушек порока…

Однако расправу с Агриппиной, Нероном и Друзом учинил Сеян, а я просто был введен в заблуждение! Но тогда почему же теперь я не хочу их освободить? Они опасны мне, и таковыми их сделал Сеян. Как ни прискорбно, но следует признать, что я оказался игрушкой коварного злодея. Однако поверит ли такому объяснению Гай? А Рим? А сам я? Я, который хитростью был равен Августу, а в коварстве уступал только матери, Ливии, стал слепым орудием в руках какого-то префекта? Сам я верю в это?"

Длинной выдалась для Тиберия ночь под стенами Рима, и покушение на его жизнь оказалось не худшим ее сюрпризом.

Тиберий полагал, что, раскрыв заговор Сеяна, в котором были замешаны почти все его друзья и приближенные, он опустился на самое дно людской природы, прошел все подземелья человеческой души, рассмотрел все язвы, изведал все нравственные болезни, испытал все страхи. Многоликое зло тогда окружило его плотным удушающим кольцом, но оно находилось вне его, и он победил. Теперь же черная пропасть разверзлась прямо в нем самом.

"Все, что делал Сеян, за исключением одного случая, было мне выгодно, — признавался Тиберий на суде своей совести. — Так, может быть, не он использовал меня, а я — его, только более тонко, в тайне от него, и от себя самого? Он угадывал мои мысли, но это были дурные мысли, и исполнял мои желания, но это были дурные желания. По сути он стал моим вторым "я", вобравшим в себя все худшее, что до тех пор скрывалось во мне. Благодаря ему я отделил, вынес из себя это худшее и, оказавшись таким образом очищенным от скверны, кичился своей порядочностью. Он творил гнусности, но это был тоже "я", и "я-хороший" знал о его преступлениях, но прикидывался недогадливым и мирился с происходящим; ведь расправлялись с моими врагами, убирали с пути моих соперников. Грубый двойник делал всю грязную работу, а я, отвернувшись, искоса брезгливо поглядывал на него и радовался, что я не он. Однако именно этот двойник был настоящим мною, потому что он действовал, а я только прятался за его спиною и мнил себя невинной жертвой всемирного порока!

Но Сеян — отъявленный мерзавец и преступник! Тогда кто же я? Всей ненависти римлян, всего презрения мира не хватит, чтобы охарактеризовать меня!"

Утром Тиберий хмуро повелел рабам и придворным поворачивать повозки и возвращаться к морю.

Пришедший поприветствовать принцепса Калигула с наивно округленными глазами спросил:

— Дед, а почему ты раздумал идти в Рим?

После короткой паузы он коварно добавил:

— Стоики учат, что мудрецы никогда не меняют своих решений.

— Выше мудрецов стоят боги, — с тяжелой усмешкой пояснил Тиберий. — Я видел сон, в котором мне явился бог и указал обратный путь.

— А как он выглядел? — с озорным блеском в глазах уточнил Калигула.

"Ну и наглец!" — подумал принцепс, а вслух сказал:

— Увы, совсем не так, как ты.

— Значит, я лучше бога! — сострил Калигула. Затем, меняя тему, он со вздохом произнес:

— Жаль, что мы не войдем в Рим. Я так хотел увидеть бабку Антонию, — при этом он зажмурился от удовольствия, представив своих озорных сестричек.

— Можешь проведать Антонию, а потом возвратиться на Капреи, — заметил Тиберий.

— О, нет, Цезарь, я не хочу терять ни дня, оставаясь без попечения твоей мудрости, — отчеканил Гай.

"Ну-ну, попробуй стать хуже, чем я", — подумал Тиберий. После ночного прозрения он уже не чувствовал себя в праве судить Калигулу.

У ворот усадьбы толпился народ, сошедшийся со всей округи, чтобы поглазеть на принцепса. Но угрюмый правитель приказал преторианцам разогнать толпу. Вид людей был ему тягостен, а самому явиться на глаза народу казалось еще страшнее. "Скорее на остров, только там мне место!" — вынес он себе приговор.

В Риме не поняли принцепса: ни того, зачем он прибыл к столице, ни его внезапного ухода. "Наверное, он стыдится собственной порочности, — судачили простолюдины, — боится, что на его поганом челе проступят следы свершенных злодеяний, вот и прячется от людей".

Все это звучало примерно так же, как и раньше, когда плебс брался оценивать принцепса. Но прежде Тиберий с презрением игнорировал мнение агрессивной, но недалекой в своих суждениях толпы, а теперь он поразился народной проницательности.

"Как точно эти темные, незадачливые люди угадали мое внутреннее состояние! — с удивлением и страхом думал Тиберий. — Но они всегда дурно отзывались обо мне, а я стал достойным их поношений только в последние годы. Или нет? Если Сеян смог построить карьеру на моих пороках, то, значит, они всегда были при мне? Но я не давал им волю. В каждом изначально есть добрые семена и сорняки. Почему же сограждане всегда были уверены, что я привержен злу? Почему Сеян сразу увидел во мне негодяя и сумел извлечь из меня таившиеся под замком пороки, а затем воплотить их в политику? Да потому, что он только и мог преуспеть, паразитируя на моих слабостях и недостатках! Выходит, если б не было Сеяна, то все, что есть во мне дурного, не увидело бы свет? В ком-то пороки вскрываются золотом или вином, а для меня отмычкой стал слишком исполнительный префект. И плебс, сходя с ума от безделья и жестоких развлечений, искал во мне только плохое, чтобы свалить на меня недовольство собственной ничтожной жизнью. Получается, виноваты Сеян и народ, а не я? А кто повинен в пьянстве: вино или тот, кто его поглощает? Пожалуй, виновата жизнь, которая заставляет нас не просто пить вино, а напиваться допьяна!

Все хотели видеть меня негодяем, и я стал таковым, потому что в качестве негодяя мне было проще добиться успеха в их мире!

Эти мысли сродни танталовым мученьям: сколько ни страдай, испить истины не доведется! Скорее бы на остров, к одинокой скале, в чистую прохладу "Голубого грота", а заодно и в грязь подземных оргий, к Цезониевым красоткам!"

Возвратившись на Капреи, Тиберий стал жить затворником с отвращением к людям и с презрением к самому себе.

А в Риме все так же лютовали доносчики, действовавшие по принципу "обвини соседа или он обвинит тебя". Уже и консулы упрекали друг друга в пособничестве Сеяну. Столичные склоки докатывались до маленького скалистого острова и беспокоили впавшего в спячку принцепса. Тогда он выползал на поверхность, как потревоженный медведь из берлоги, и вершил очередные расправы.

Ненависть Тиберия к согражданам в результате всего пережитого ничуть не уменьшилась, но утрата самоуважения наложила отпечаток на его поведение. Иногда он чувствовал себя недостойным судить других, а в иных случаях, наоборот, свирепствовал хуже прежнего. В этих ситуациях он рычал, издеваясь над жертвами: "Вы сами сделали меня таким. Из-за подобных вам я ненавижу весь род людской".

К тому времени доносчики уже растерзали легкодоступную добычу и принялись друг за друга. Эти волчьи свары пришли на смену битвам былых эпох. Они так же губили людей, только славы никому не приносили, зато приводили к чьему-то обогащению.

Один из самых преуспевающих обвинителей Котта Мессалин стяжал на казнях соотечественников столь великое богатство, что у его коллег-соперников по ремеслу слюнки текли от зависти. Однако избалованный успехом Мессалин уже никого не боялся и задирался с первыми людьми государства. "Их, может быть, поддержит сенат, а меня защитит мой Тиберушка", — заявлял он на дружеских пирушках. Позволял он себе и другие насмешки над принцепсом и членами его фамилии. Упоенный своим риторическим могуществом, Мессалин забыл, что, хотя дружеские обеды сохранились, друзья как человеческий вид давно вымерли. Его окружали жадные уши, завидущие глаза, льстивые уста, ненавидящие души и хитрые мозги. В общем, все вокруг Мессалина были такими же Мессалинами.

Поэтому вскоре его привлекли к суду именно за оскорбление чести семьи принцепса, в частности, за выпады против Калигулы, которого он уличал в "пятнающем мужчину разврате". Тогда Мессалин вспомнил о своем "Тиберушке" и обратился к нему с жалобой на гонения сенаторов.

Прочитав его письмо, принцепс презрительно скривился. "Там все то же, — подумал он. — Как им не прискучит эта мышиная возня? Как они могут жить в такой гнилой атмосфере? Впрочем, они и не живут, а постоянно грызутся. Сколь ничтожны их страсти и желанья!"

"Что вам писать, почтенные отцы-сенаторы? — начал Тиберий послание в сенат по делу Мессалина. — Как писать и о чем в настоящее время вообще не писать? Если я это знаю, то пусть волей богов и богинь я погибну еще худшей смертью, чем погибаю вот уже много дней". Далее он попытался намекнуть сенаторам, что у них есть много реальных проблем, поэтому не стоит выдумывать искусственные. Мессалин был охарактеризован им как человек, делами на благо государства заслуживший достаточное доверие, чтобы не судить его на основании пустых слов. "Не следует превращать в преступление бесхитростную застольную болтовню", — закончил он.

После этого письма сенаторы оставили Мессалина в покое, зато основательно принялись обсуждать самого принцепса. Первые строки его послания поразили искушенную в лицемерии публику своей откровенностью.

"Тиран обнажил подлое нутро, и весь мир увидел его поганую душу!" — раздавалось в светских салонах и богатых триклиниях, а затем подхватывалось форумом. "Капрейский палач проговорился! — торжествовал плебс. — Теперь его можно казнить на основании собственного признания!"

Просвещенные люди по этому поводу вспоминали изречение Сократа, который сказал: "Если бы удалось заглянуть в душу тиранов, то нам предстало бы зрелище ран и язв, ибо как бичи разрывают тела, так жестокость, любострастие и злобные помыслы — душу!"

Для завсегдатаев форума и курии ситуация была проста: во всем виновен принцепс. Все общественное зло они втискивали в один образ, связывали с одной персоной. Это отличало их от Тиберия, который понимал больше, нежели они, а потому и страдал сильнее.

10

Тиберий вел уединенный образ жизни, но при этом страшился одиночества. Он уже не справлялся с самим собою, не выносил своих мыслей. Душа, разбухнув от переживаний, неподъемным грузом давила его к земле.

Он вновь пытался занять себя строительством диковинных замков на скалах и комнат для темных удовольствий в подземельях как естественного происхождения, так и вырытых специально по его приказу. Но все эти сооружения представляли для него интерес, только пока не были закончены. С завершением работ творчество прекращалось, а мертвая роскошь Тиберия не трогала. Именно поэтому на Капреях было возведено целых двенадцать вилл, тогда как в период активной жизни Тиберия в Риме его частные владения не отличались ни размерами, ни богатством.

Будучи любителем хорошего застолья, Тиберий много лет ограничивал себя из-за нехватки времени и во избежание дурной молвы, которой все равно не миновал. Здесь ему обеспечивалась, как он думал, безопасность от сплетен, а пустые часы тянулись нескончаемой вереницей, будто легионы на походе. Но удариться в загул все-таки не удавалось. Римские обеденные трапезы были хороши не столько вином и изысканными блюдами, сколько доброй компанией. А Калигула с Макроном не годились на роль тонких собеседников для принцепса. Вообще-то, Гай Цезарь был очень образованным и остроумным человеком, но Тиберий слишком хорошо рассмотрел его в ту ночь под стенами Рима, когда он вошел к нему в спальню с кинжалом. С тех пор в каждой фразе удалого молодого человека Тиберий так или иначе угадывал его паскудный нрав. Кроме того, хорошо отдыхает тот, кто хорошо поработал, а принцепсу теперь, увы, нечем было похвастаться. Он как раз пирами пытался заменить дела. Подмена деятельности досугом противоречит основе человеческой природы, ориентированной на созидание, и пагубно отражается на его моральном самочувствии. Римские нобили закатывали богатые обеды потому, что таким образом они могли заявить о себе. Роскошь развлечений являлась своего рода языком общения в деформированном обществе. Но принцепсу на Капреях не с кем было состязаться в богатстве, и его пиры, будучи лишенными всякого общественного значения, выродились в обжорство и пьянство.

Бросаясь от одних удовольствий к другим, Тиберий большую часть энергии отдавал темпераментному богу Эросу. С ним как бы произошла сублимация наоборот, духовный и интеллектуальный потенциал он трансформировал в половое влечение. Это стало первым извращением самореализации, определившим все последующие. Развратом он мстил своей старости за добродетель юности, и мстил жестоко.

Всемогущий правитель теперь повелевал легионами проституток, великий полководец сражался с женскими телами и без счета разил италиек, испанок, гречанок, парфянок, британок, германок, сириянок и египтянок, а потом получал наградной венок за победу от Тита Цезония. Как и в походах в Германию и Паннонию, император уделял большое внимание инженерному обеспечению кампании. Для достижения скорейшего успеха поле боя оснащалось различными механизмами и приспособлениями. Часть из них относилась к разряду психического оружия и имела целью способствовать подъему боевого духа атакующих. Система хорошо отполированных зеркал множила женскую красоту, а специальные тренажеры позволяли красавицам принимать головокружительные позы, способные оживить мертвеца и взбодрить евнуха. Другую группу технических средств составляли всевозможные кресла-качалки, пружинные ложа, карусели и качели. Все это помогало неюному охотнику до женских прелестей экономить физические силы. Мудрый сенатор Тит Цезоний максимально учел особенности физического состояния принцепса. Не полагаясь только на механизмы, он обучил свое веселое войско брать основные труды битвы на себя. Получалось, что престарелый воитель мог вольготно возлежать на ложе с устремленным вверх взором, а при этом одна красавица изображала ловкого нумидийского наездника, используя для своего галопа свисающие с потолка канаты, другая летала над ним в живописных позах, помогая ему сосредоточиться на цели, а две другие нежно целовали и поглаживали дряблое тело. И все это одухотворялось чарующими звуками эротической мелодии, изливающимися из-за стены, где прятался оркестр. Естественно, в такой благоприятной обстановке император был обязан всякий раз одерживать безого-ворочные победы.

Однако внутренний враг Тиберия под названием "тоска" быстро приноровился к такой тактике и снова взял его в изнурительную осаду.

— Секс без любви, как еда без соли, — жаловался он Цезонию.

— Ну, если у нас нет соли, добавим перчику, — говорил неунывающий стратег, — попробуй с двумя, с тремя.

— А сколько их было в последний раз?

— Я имею в виду боевые единицы, а не просто статисток.

— На три боевые единицы у меня не хватит стрел.

— И не надо. Зато девицы будут соперничать друг с дружкой и состязаться за твой приз. Представь, красотки отчаянно ведут междоусобную войну, а победа достается тебе!

Тиберий внял совету опытного наставника, и отвоевал у жизни еще несколько дней. Потом все это стало ему противнее прежнего.

— А теперь ты посоревнуйся за женщину с конкурентом, — предложил Цезоний. — Это будто бы неприятно, но зато здорово обостряет чувства.

Видя сомнение принцепса, он повел его в один из гротов и продемонстрировал зрелище, в котором двое, а потом и трое мускулистых рабов из числа проштрафившихся гладиаторов вели эротическое состязание. Ареной им служила миниатюрная девушка с кротким миловидным лицом.

— Они ее сейчас сломают или растерзают! — невольно вскрикнул Тиберий.

— Как ты все еще наивен, Цезарь! — усмехнулся Цезоний. — Такие малышки самые стойкие. Они из той породы эстеток, которые брезгливо двумя пальчиками держат за обедом заячью лопатку, зато мужчину жадно хватают двумя руками!

— Смотри, она так и сделала! — невольно воскликнул Тиберий.

— Но при этом остальные не растерялись. Таким молодцам опасно подставлять тыл! Поучаствуй, Цезарь! Хочешь, и я помогу?

— Нет, это отвратительно, — заявил Тиберий и, сплюнув, пошел прочь.

Однако, спустя какое-то время, жестокая истязательница — тоска, служанка бессмысленной жизни, вынудила его опуститься на следующую ступень позора, и он разделил женщину с другими мужчинами. Унизительность этой ситуации ужесточила половое влечение, придав ему звериную агрессивность. Несколько дней Тиберий не вспоминал о Сеяне, Агриппине, Друзе, Калигуле, сенаторах и даже о себе — то есть обо всех мерзавцах, отравлявших ему жизнь. Но потом последовала расплата в форме депрессии. Он испытывал нестерпимую брезгливость к самому себе. Ему хотелось содрать свою кожу, заменить сердце, вывернуть наизнанку душу и острым ножом выскоблить из нее все пережитые чувства.

Отвращение Тиберия к себе и к миру росло не по дням, а по часам, и, чтобы забыться, он снова напивался или ударялся в разврат. Но отношение к женщине было опошлено предыдущими оргиями, поэтому в поисках новизны он следовал наставлениям Цезония и опускался все глубже в преисподнюю порока.

— А хочешь мальчика? — однажды поинтересовался распорядитель наслаждений. — Или прекрасного чистого юношу с рельефными формами?

— Неужели я настолько утоп в грязи, что ты считаешь возможным делать мне такие предложения? — испугался Тиберий.

— А что в этом особенного в наш просвещенный век? — искренне удивился Цезоний. — Мы свободные люди, избавленные предрассудков. Наша чернь в отличие от греков в массе своей не ведает о наслаждениях такого рода, но среди аристократов ты вряд ли найдешь многих, кто не испробовал бы этого хотя бы однажды. Действительно, если ты богатый, могущественный человек, тебе все доступно, то глупо ограничивать себя. Надо брать от жизни все.

— Помнится, Луций Пизон у Цестия высказался на эту тему весьма язвительно, — заметил Тиберий.

— Ну, так что же? И сам Пизон, между прочим, умер на днях. Но надо сказать, этот восьмидесятилетний морализатор портил служанок чуть ли не до последнего вздоха.

— Да, умер, я знаю, — понурившись, сказал Тиберий. — Но вот он и пил безмерно, и женщин любил, но при этом не терял человеческого лица, ну, почти не терял. Почему же у меня все проявления жизни превращаются в безобразие?

— Ты велик, Цезарь, ты воплощение нашего цивилизованного века!

— Так меня еще никто не оскорблял, хотя всю жизнь я барахтаюсь в проклятиях и поношениях, как свинья в навозе.

— Извини, Цезарь, я от души! — испугался Цезоний и в уничижи-тельном прогибе растерял всю свою вельможную значительность.

— Да, ладно, ты сказал правду, — снисходительно успокоил его принцепс, — но хватит об этом. Лучше займись своим делом. Не надо мне твоих тошнотворных мускулистых юношей, найди мне девушку, только очень красивую, самую красивую и такую, знаешь, с живинкой.

Цезоний справился с заданием и доставил страждущему правителю девушку столь красивую, что при взгляде на нее захватывало дух. Тиберий по-настоящему увлекся. Несколько дней он только разглядывал пленницу, распиная ее для удобства обозрения на эротических стендах. Однако он уже утратил способность любоваться красотой естественным образом, и пригласил на пиршество для мужских глаз Цезония, а потом всю свою свиту и даже рабов. Мысленно проклиная себя, он упивался унижением своей красавицы, когда ее милую стыдливость насиловали хамские взоры целой толпы мужчин. Так Тиберий разжег похоть до состояния кипения чувств. Тогда он, наконец-то овладел красавицей и тем самым убил интригу. Дерево без корней засыхает; искусственная, придуманная страсть принцепса, не получая питательных соков души, умерла быстрее, чем возникла. Печальный итог усугубило то обстоятельство, что красавица была уныло глупа. Она не могла поддерживать общение с Тиберием. Отсутствие интеллекта обесценило и ее тело, каждое движение выдавало скудость души.

— Вот что, Цезоний, — решительно сказал Тиберий, — найди мне женщину красивую, но знатную, настоящую светскую матрону.

— Можно развратную? — осторожно уточнил знаток женщин.

— Я же сказал — светскую!

— Ну, так нет ничего проще, Цезарь. В желающих не будет отбоя.

Среди римских аристократок той эпохи действительно было немало желающих поразвратничать в нетрадиционной обстановке. Философия, которую исповедовал Цезоний, о том, что, используя богатство и знатность, нужно брать от жизни все, всего отведать и окунуться во все клоаки, владела умами светских дам и заставляла их безумствовать в полную силу своих богатств и знатности. Высота общественного положения кружила им головы и манила низринуться вниз, рухнуть на самое дно. Неестественное с точки зрения человеческой природы возвышение одних людей над другими порождало в них противоестественно низкую душу.

Мессалина, жена Клавдия, четвертого после Августа, Тиберия и Калигулы принцепса по ночам ходила в публичный дом и за медяк отдавалась посетителям притонов. Правда, таковыми могли оказаться и самые высокопоставленные мужи государства, как и она, переодетые в простолюдинов. Жена Кальвизия Сабина, который был консулом в тот год, когда Тиберий покинул Рим, не довольствуясь рядовыми изменами мужу, однажды провела отчаянно смелую операцию и покорила военный лагерь. В то время Кальвизий в ранге легата управлял Паннонией, и его лучшая половина тоже решила приобщиться к армейской жизни. Она переоделась легионером и ночью пробралась в лагерь. Там она выведала у ночной стражи и дежурных все, что хотела, проникла на главную площадь и сыграла общий сбор. Когда солдаты выстроились густыми рядами, жена полководца устроила оргию прямо у трибунала — священного места для каждого военного человека. Слава о ее многочисленных подвигах в ту ночь, докатилась до Рима. Кальвизию пришлось зарезаться, и жена, уже сполна удовлетво-рившись жизнью, последовала за ним. Мессалину тоже в конце концов казнили. Но даже страх смерти не удерживал представительниц высшего римского общества от сексуальных экспериментов. Как же могли люди, прокутившие инстинкт самосохранения, заботиться о государственных интересах? Способно ли было такое общество к самоуправлению? Действительно ли Тиберий мешал аристократии проявить себя с хорошей стороны?

Однако в ту пору уже не Тиберий управлял римским обществом, а оно — им. И одним из легатов, отдававшим принцепсу самые разнообразные распоряжения, был Тит Цезоний. Он отлично изучил вкус своего подопечного, поэтому привез на остров столичную красотку, которая произвела на его воображение должное воздействие. Это была шикарная дама лет тридцати с самомнением, превосходящим ее красоту. Первое удачно освещало второе, поэтому она сумела так подать себя впечатлительному Тиберию, что он сразу уверовал в ее неотразимость.

Великолепную аристократку привлекли легенды о чудовищных оргиях принцепса на Капреях, поэтому она сама искала встречи с Цезонием. От нее Тиберий узнал, что в Риме хорошо осведомлены о его "подземной" жизни, более того, провидческий дар сограждан позволил им упредить события. В столице были уверены, что принцепс предался разврату, едва ступив на камни острова, поскольку именно для этого, по мнению плебса, он туда и отправился. Феномен такого предвосхищения реальности объяснялся тем, что каждый мысленно ставил себя на место всемогущего правителя и приписывал ему собственные фантазии, а они в то время не отличались разнообразием. Втайне желали именно того, что вслух осуждалось.

Тиберий с давно забытой страстью набросился на роскошную добычу. При этом его чувства были вооружены сексуальной техникой, позаимствованной у мудрого учителя. Видя, сколь охотно партнерша откликается на самые пикантные ходы, он применил весь арсенал приемов полового унижения женщины, выработанный эпохой потребления, пропустил ее через все станки, качели и карусели, а в завершение даже использовал стратегический резерв в образе двух крепких и необычайно выносливых рабов. Последнее, как обычно, вызвало в нем приступ презрения к самому себе, зато обеспечило бурный финал, приведший к окончательной победе. Душераздирающий вопль возвестил о капитуляции неприятеля; после многократных тяжелых ранений женская похоть скончалась.

Шикарная аристократка села на ложе в слишком свободной для женщины позе, небрежно отерла губы и вдруг напряженно посмотрела на изможденного Тиберия.

— А теперь ты меня убьешь? — чувственным голосом произнесла она почти без вопросительной интонации. — Интересно, как ты это сделаешь: удушишь, зарежешь или сбросишь со скалы?

От неожиданности он закашлялся. Потом, собравшись с мыслями, ответил:

— Вообще-то, раньше я предавал суду развратных женщин из сенаторских родов. Но сейчас я сам ничем не лучше, поэтому не могу судить тебя.

Теперь уже она не могла скрыть удивления.

— Ты напрасно таишься, в Риме всем известно, что после оргий ты не оставляешь в живых свидетелей, не щадишь ни женщин, ни мужчин, ни детей, — решительно заявила красавица после небольшой паузы. — И, признаюсь, это по-царски. Нет другой такой краски, столь ярко оттеняющей эротику, как черный цвет смерти! Ночь любви равна целой жизни, если наутро тебя ждет гибель. Какова цена страсти, когда расплатой за нее является казнь! Вот оно, истинное наслаждение!

Тиберий во все глаза смотрел на воодушевленную своей фантазией женщину, притом, что ему хотелось ослепнуть.

— О, если бы в Риме узнали, как меня насиловал свирепый мрачный тиран, а потом натравил на меня двух, нет, трех рабов, только не таких холеных красавчиков, как твои, а уродливых, грязных и вонючих, и они довершили начатое им позорное дело, а их органы при этом оказались смазаны ядом, и я погибла в экстазе! Только представь, любовь и смерть сливаются воедино в мгновении высшего блаженства, и душа улетает в небеса удовлетворенной. Тогда она будет пребывать в состоянии вечного восторга. Крик страсти, растянувшийся на целую вечность! Все мои подруги умерли бы от зависти. Особенно, Клавдия, она бы в досаде три раза разбила себе голову, а потом бы еще вскрыла свои вены!

Наконец Тиберий все понял и успокоился.

— Да, я хотел сбросить тебя со скалы, как всех женщин, мужчин и детей, которых здесь насиловал, — хмуро, без намека на шутку сказал он, — но, увы, ты этого недостойна. Смерть не принесет освобождения твоей душе, потому что она сама давно мертва.

Но я расскажу о твоих проделках в Риме, и тебя засмеют! — воскликнула она. — Твое "подземное царство любви" — просто убожество! В Риме сотни вольноотпущенников располагают большим разнообразием эротических наслаждений! Только царской жестоко-стью ты мог бы восполнить убогость воображения!

— Уходи, и чтобы сегодня же покинула остров!

— И это все, что ты можешь? — насмешливо бросила она. — А еще принцепс!

Несколько дней Тиберий не опускался в подземелье Цезония, а потом пришел снова. Его тянуло туда, как пьяницу в винный погреб.

— Я не стану ни к кому прикасаться, буду только смотреть. Устрой же мне зрелище, парад красоты и безобразия, — приказал он.

Распорядитель наслаждений понял императора и организовал нечто вроде конкурса во славу Эроса. Представление началось с танца длинноногих красавиц, которые постепенно освобождались от одежды и стыда. А среди них были новенькие, действительно стыдливые особы. В этом состояла одна из находок Цезония: он сочетал опыт и юность и в самые разнузданные оргии наряду с матерыми проститутками ввергал наивных девушек, краснеющих всякий раз, когда мужской взгляд касался их колен. Причем нередко эти девушки к концу действа затмевали бесстыдством профессионалок. Окружающая обстановка освобождала их от оков моральных запретов, наложенных воспитанием, и природная сексуальность вырывалась наружу, как голодный зверь, а вдохновение заменяло технику.

Потом к танцующим красавицам присоединились неуклюже подпрыгивающие мужчины самого отвратительного вида, изображаю-щие сатиров и силенов. Какое-то время все это еще можно было назвать танцем, в котором сатиры и силены активно помогали девицам освободиться от остатков скромности, поднимая и изгибая их замысловатым образом. А дальше началась охота уродства за красотою. Мифологические воплощения похотливого безобразия ловили женщин, бросали их на землю или распинали на неровных камнях стен и жадно терзали добычу. Красавицы визжали и сопротивлялись. Все это пробуждало в зрителях инстинкт защитников слабого пола и заставляло их страдать за женщин. Однако постепенно охотники и жертвы менялись местами, и становилось понятным, что роль хищников здесь исполняют милые красавицы. Каждая из них должна была привлечь как можно больше партнеров, отбить их у соперниц и удовлетворить самыми разнообразными способами. За тот или иной элемент эротического действа Цезоний начислял очки. Желая угодить извращенному вкусу судьи, женщины не щадили себя. Выражаясь языком римских авторов, ни одной своей части они не оставляли не опозоренной. Первоначально накопленный в мужчинах, созерцающих зрелище, потенциал сопереживания униженным слабым созданиям, позднее преобразовался в жгучее желание восторжествовать над соперниками и овладеть приглянувшейся красоткой. Теперь они уже мысленно отождествляли себя с мифологическими чудовищами на арене.

В конце концов силены и сатиры сошлись во вкусах и почти все сгрудились над распростертым телом абсолютной чемпионки. Зрители одобрили их выбор, и многие бросились на арену, чтобы собственным оружием добить раненую добычу, в которую превратилась победительница. Тиберий колебался, хотя глаза его горели, а ягодицы тряслись. Цезоний слегка подтолкнул его, и вместе они обрушились на счастливую жрицу Эроса.

После этого принцепс долго парился в своих личных термах, но все было напрасно. Душу в бане не отпаришь. "Как долго мне еще падать в бездну порока? — вопрошал он беспощадную судьбу. — Спасенье в том, чтобы не оглядываться назад и не смотреть вперед, жить одним днем. А еще лучше было бы обезуметь, заодно лишиться глаз, слуха и всех про-чих чувств. Вот тогда я стал бы таким же, как все, и был бы счастлив!"

В тот раз Тиберия избавили от сумасшествия государственные проблемы.

Народ в столице возмутился дороговизной продуктов питания. Несколько дней простой люд шумел в театре, обсуждая ситуацию, выдвигая требования к властям и проклиная принцепса. Назревал мятеж, а сенаторы в растерянности прятались в своих дворцах и со страху предавались обжорству.

Когда Тиберию сообщили о сложившейся обстановке, он немедленно вызвал чиновников своего аппарата и с их помощью составил справку для сената о состоянии дел с продовольствием. В ней он показал, из каких провинций и сколько доставляется в Рим продуктов, а также отметил значительный прирост в продовольственном снабжении столицы в сравнении с периодом правления Августа, которого продолжали назидательно ставить ему в пример. В делах у Тиберия по-прежнему был образцовый порядок.

Эту справку принцепс приложил к письму, в котором сурово порицал трусливую бездеятельность магистратов и сената и указывал, каким путем надлежит унять волнения в народе.

В соответствии с инструкцией принцепса сенат издал указ, магистраты провели его в жизнь, и конфликт был улажен. При этом никто не пострадал. Со страшного острова не последовало никаких распоряжений относительно наказаний и репрессий.

Однако напрасно Тиберий ожидал благодарности за свою лояльность. Рим объяснил его поведение не снисходительностью, а надменностью. "Тиран не удостоил нас своего гнева, — роптали граждане, — он гнушается даже наказывать нас". Получилось так же, как со столичной красавицей, обидевшейся на принцепса за отсутствие жестокости.

Далее последовал финансовый кризис. Дело началось с попытки призвать к ответу зарвавшихся ростовщиков. В Риме с древнейших времен боролись с торговлей деньгами. Когда деньги и торговля — два монстра, порабощающие разделенное на классы общество — сходятся вместе и заключают союз против человека, экономика задыхается, честные люди гибнут, нравы разлагаются. Римляне приняли множество законов об ограничении ссудного процента, и еще больше — о пресечении попыток их обойти. В какие-то периоды ростовщичество вовсе запрещалось. Но если есть в обществе деньги, то они обязательно найдут способ реализовать присущие им свойства. Ростовщичество возрождалось вновь и всячески издевалось над римским правом.

На этот раз любителям легкой наживы противостоял серьезный враг. Армия доносчиков, разгромив войско Сеяна, искала новую добычу, и так вышло, что одно зло обрушилось на другое. Слишком оскудел Рим добром, потому злу пришлось воевать с самим собою. Поток исков против ростовщиков захлестнул претора, и он воззвал о помощи к сенату. Сенаторы, они же ростовщики, ничего не смогли придумать и обратились к страшному тирану с мольбою о прощении. Свирепый принцепс снова обманул сограждан и не стал свирепствовать, очевидно, с коварной целью. Он предоставил обвиняемым полтора года на то, чтобы привести свои денежные дела в соответствие с законом.

Зазвенели монеты. Но золото само привыкло повелевать людьми, оно не терпит вмешательства в свои дела. Спрос на деньги резко возрос, и наличных денег не стало хватать, тем более что в Италии из-за преобладания импорта дефицит монеты являлся хронической болезнью. Экономическая жизнь государства застопорилась. Тогда сенат обязал получающих долги две трети суммы вкладывать в покупку земли в Италии, а должников — немедленно выплатить эти две трети. Возникли суета, споры, волнения. Должникам пришлось расплачиваться землею. Из-за этого цены на италийские угодья резко упали, и эффект от всех этих мер оказался противоположным желаемому. В критической ситуации в дело вмешался принцепс. Из своей, императорской казны он извлек сто миллионов сестерциев и отдал их нуждающимся в беспроцентную ссуду на три года. После этого экономика пришла в норму.

Позднее Тиберий потратил еще сто миллионов на ликвидацию последствий пожара на Авентинском холме. Все это убедило его в возросшем значении императорской казны. Республиканские органы управления дряхлели на глазах, сенаторы не умели эффективно использовать государственные деньги. С тех пор принцепс стал всеми мерами наращивать императорский фонд, за что подвергся нещадным поношениям со стороны сограждан. Его обвиняли в лихоимстве, вымогательствах, казнях богачей с целью захвата их наследств, присвоении государственных средств.

Никакие общественные потрясения и стихийные бедствия не могли утихомирить склоки римской знати. Аристократы и богачи непрерывно атаковали друг друга судебными исками. Основным поводом по-прежнему служила причастность к заговору Сеяна. Плодотворными темами также являлись оскорбление величия римского народа в лице принцепса и нападки на Гая Цезаря, которого все труднее было ограждать от упреков в разврате и жестокости. Слишком тесно было нобилям на римском олимпе, поэтому приговоры и казни следовали непрерывной чередой. На Гемониях гнили трупы, потом их сбрасывали в воду, и они траурной процессией плыли по Тибру. Родственникам запрещали оплакивать осужденных. Матерей привлекали к суду за скорбь по погибшим сыновьям. В этих условиях сохранившие гордость сенаторы кончали самоубийством. Нередко их жены поступали так же, показывая тем самым, что среди римских аристократок действительно оставались римские аристократки. Впрочем, именно истинных римлян и выкашивал искусственный отбор, заданный ложными ценностями деформированного общества.

Просидев три года под арестом, уморил себя голодом Азиний Галл. По всей видимости, Тиберий добивался именно такого исхода дела для своего давнего недруга, потому и не провел процесс раньше. Однако в официальном послании он выразил сожаление, что ему не удалось прилюдно изобличить преступника. Тем не менее, на семью Галла не было наложено тех взысканий, которым подвергались родственники казненных.

Больше всего неприятностей Тиберий терпел из-за Друза и Агриппины. Сейчас, когда выяснилось, что конфликт между принцепсом и семьей Германика был спровоцирован Сеяном, народ требовал освободить заключенных. Но именно теперь Тиберий понял, сколь сильно он ненавидит Агриппину. Раньше за него это делал Сеян, а сам принцепс мог позволить себе некоторую снисходительность. А сегодня он остался один на один с озлобленной женщиной, олицетворяющей собою всю неприязнь к нему римлян. Тиберий продолжал вести слежку за заключенными и знал, как ожесточила их тюрьма. У него холодела кровь и тряслись руки, когда он читал донесения своих осведомителей. Освобождение этих людей, по его мнению, означало шаг к междоусобной войне. Духовные и физические силы Тиберия были на исходе, и он не мог усложнять политическую ситуацию ради демонстрации благородства, которое все равно не будет оценено народом. К тому же, он просто по-человечески не любил Агриппину, поскольку пережил из-за нее много обид и страхов, и в какой-то степени руководствовался чувством мести.

Когда Тиберий находился в Риме, он невольно ориентировался на сенат и народ при всем их взаимном неуважении. Как представителя общества его связывали с другими людьми и группами людей бесчисленные обязательства. Причем эти связи не только ограничивали его личность, но и позволяли ей реализовать себя. Сеть таких взаимосвязей является естественной средой обитания для человека, чья природа сформировалась именно в обществе. Когда естественные связи искажаются внедрением чужеродных интересов, например, порожденных собственностью, они начинают тяготить людей. Но если вместо стремления очистить общение от фальши, предпринимается попытка ликвидировать или минимизировать общественные связи, то происходит деградация личности, подобно тому, как деградирует тело больного, прикованного к постели. На уединенном острове Тиберий оборвал многие отношения с согражданами, его душа оказалась в морально-информационном вакууме, равновесие между общественным и индивидуальным в ней нарушилось, и из нее стало непомерно выпирать все мелочное и эгоистичное, разрастаясь до степени уродства. Так произошло перерождение этого человека.

Но все-таки в государственных делах Тиберий до последнего своего дня оставался политиком. Жизнь же и свобода претендентов на престол является не частным, а политическим фактором. Освобождение Друза означало бы гибель Гая сразу после смерти Тиберия и заодно всех потомков самого Тиберия, причем это, вероятно, привело бы к гражданской войне. Государственный муж не мог обречь свое Отечество на бойню, а в вопросе сравнения Друза и Гая, последний объективно выигрывал по всем статьям. Поэтому Тиберий терпеливо сносил все поношения и держал опасных с политической точки зрения людей в заточении.

Однако старческая немощь сделала принцепса мнительным и пугливым. Ему все время виделось, как кучка аристократов организует заговор, выпускает на волю Друза, его именем поднимает на мятеж плебс и германские легионы. А дальше происходит то, чего он страшился все девятнадцать лет правления. В конце концов шумиха вокруг имен Друза и Агриппины вынудила принцепса ликвидировать зародыш смуты. По его приказу Друза уморили голодом. Молодой человек очень хотел жить и грыз солому из своего тюфяка, но смерть терпеливо дождалась своего часа и, забрав Друза, вынесла моральный приговор Тиберию.

После этого упорная Агриппина отчаялась и покончила с собою, тем самым еще более усилив всеобщую ненависть к принцепсу.

Однако Тиберий пытался защищаться. Он написал в сенат, что Друз был отъявленным негодяем, собирался погубить своих близких и ненавидел Отечество. В качестве доказательства к письму прикладывался отчет стражников, в котором приводились все слова, заключенного, произнесенные им в гневе, отчаянии, мольбе, стенаниях, надеждах, бреду или в препирательствах с охраной. На сенаторов это послание произвело ужасающее впечатление. Они недоумевали, как столь осторожный и даже скрытный принцепс дошел до такой откровенности в демонстрации собственной низости. Их возмутил факт многолетней слежки за несчастным. "Тиран словно раздвинул стены тюрьмы и показал нам внука под плетью центуриона, осыпаемого пинками рабов, тщетно просящего хоть какой-нибудь пищи для продления жизни", — шептались они. Весь процесс расправы над Друзом был пронизан холодной расчетливой жестокостью, и сенаторы поняли, насколько изменился их правитель. Прежде они страшились не столько Тиберия, сколько его могущества, а теперь сам человек стал страшнее власти. Им невольно вспомнилось предсмертное пожелание Друза, зафиксированное соглядатаями, о том, чтобы тиран, заполнивший свой дворец трупами, и сам понес наказание, сняв позор с родового имени предков и послужив очистительной жертвой для потомков.

А в нападках на Агриппину одичавший принцепс опустился до клеветы. Он обвинил ее в сожительстве с Азинием Галлом, после смерти которого она якобы пала духом и уморила себя голодом. Ничем другим Тиберий не смог бы столь дурно охарактеризовать самого себя. Он совсем потерял чувство меры и представил своей заслугой то, что Агриппину не казнили и не сбросили в Гемонии. За такое "милосердие" принципиальный сенат воздал ему официальную благодарность. Отличное поощрение для правителей за благие деяния!

Однако тайная ненависть росла пропорционально формальному почету. Теперь даже иноземные цари проклинали его. Парфянский монарх Артабан прислал ему послание, в котором упрекал его в убийствах своих близких, а заодно и дальних, позорил за праздность и разврат, и советовал ему поскорее утолить величайшую и справедливую ненависть граждан добровольной смертью. "Все хотят моей смерти, а я назло им буду жить, — твердил Тиберий, читая подобные послания и выслушивая поношения, бросаемые ему в лицо теми, кого он обрекал на казнь, — кроме того, если я покончу с собой, то тем самым дам повод потомкам считать меня побежденным".

Увенчанный славой многих смертных приговоров, вынесенных по его обвинениям, Фульциний Трион тоже стал добычей доносчиков. Все тот же Сеян, спустя много лет, поманил его к себе из глубокой могилы. Трион не стал ввязываться в безнадежную борьбу и покончил с собою. Но перед смертью он написал письмо принцепсу. Это послание вызвало много толков и домыслов в народе. Приближенные Тиберия попытались его утаить, но он приказал прочитать скандальный документ в сенате.

Голос с того света вещал о многочисленных злодеяниях Макрона и могущественных вольноотпущенников принцепса. Тот, кто был признан одним из подлейших доносчиков, в предсмертном откровении выражал негодование подлостью, которая далеко превосходила его собственную и, к тому же, торжествовала, правила государством. Самого Тиберия Трион обвинял в том, что на старости лет он ослабел умом и покинул Рим словно изгнанник.

Сограждане никогда не понимали своего принцепса. И в этот раз они не знали, как истолковать его поступок с обнародованием столь жестокого письма. Неспособность разобраться в действиях правителя и оценить их страшила сенаторов и богачей больше, чем самые беспощадные репрессии, а плебс подхватывал этот страх и разносил его по всей стране. "Что это, желание покрасоваться терпимостью к свободомыслию, которое он пропагандировал в начале своего правления? — гадали лучшие умы. — Или демонстрация презрения к нашему мнению? Либо, наоборот, желание выведать наши мысли, спровоцировать нас на искренность? Но с какой целью: чтобы получить повод для новых расправ или ради преодоления завесы лести, не позволяющей ему увидеть мир таким, каков он есть? А, может быть, он хотел показать нам, что его персона выше любых упреков и оскорблений?"

Пока Рим страдал над очередной загадкой принцепса, сам он прятался от неприглядной действительности и дурных мыслей о ней в подземельях острова. Изобретательный распорядитель наслаждений потчевал его все новыми представлениями, устраивал разнообразные конкурсы. Чуть ли не ежедневно Тиберий короновал какую-нибудь "царицу страсти", "королеву бесстыдства", "жрицу ненасытности". Их партнеры, отличающиеся особой активностью или оттал-кивающим физическим безобразием, тоже получали награды. Появились неведомые ранее специализации спинтриев и селлариев, как значилось, "изобретателей чудовищных наслаждений". Вся эта мразь беспорядочно клубилась пред больным взором принцепса, позоря и унижая друг друга. Если бы Тиберий увидел подобное зрелище несколько лет назад, он всех его участников немедленно подверг бы изгнанию, а теперь нередко сам оказывался в центре самых гнусных сцен.

Всякий раз, возвращаясь после таких оргий наверх, в свою виллу, Тиберий клялся себе, что больше никогда не опустится в гроты порока. Его тошнило от похабных зрелищ, он брезговал самим собою. Ему стали ненавистны голые женщины. Они мерещились ему повсюду. Он даже повелел всем своим рабыням одеться в длинные столы, и его душа отдыхала при созерцании целомудренной грации плотно одетых женщин. Однако проходило время, и он снова, проклиная себя, ковылял по высеченным в скале ступенькам, ведущим в подземный мир искаженных чувств и опозоренных тел.

Отличительной чертой всех этих увеселений и удовольствий было то, что они воздействовали на воображение и возбуждали плоть только в первый раз, а повторно вызывали скуку и отвращение. Попытка заменить требуемое качество наращиванием количества всегда уводит за горизонт разумного. Любовь одухотворяет, оживляет эротику, а живое движется и развивается. Но похоть без чувств не живет, а лишь содрогается в судорогах, ее приходится все время будить и подтал-кивать. Отсюда следует потребность в новых партнерах, способах, внешних обстоятельствах, ведущая ко всем мыслимым извращениям.

Наблюдая половую депрессию принцепса, Цезоний подзадоривал его переступить очередную грань разврата. Ничего иного он предложить уже не мог.

— Взгляни на этого голубоглазого кудрявого красавца! Как он порывист и нежен, как бела его кожа, словно у женщины! — восклицал хозяин подземелья, рекламируя свой товар. — Посмотри, сколь сильно вожделеют к нему все эти женщины и даже совсем юные девочки, которых ты уже не можешь хотеть, поскольку избороздил женское тело вдоль и поперек! Пустись на поиск наслаждения нехоженой тропой! Покори того, кого любят сотни женщин, и тем самым ты разом восторжествуешь над ними всеми!

Тиберий только презрительно фыркал в ответ, глядя на похотливого юнца, кувыркающегося голышом в гуще женских тел, однако перспектива повторять вчерашние пируэты с расчетливо податливыми проститутками угнетала его скукой.

— Иди дальше, совершенствуйся, постигай новое! — сладко пел Цезоний. — Негоже правителю отставать от своих подданных.

— Ты прямо-таки Сеян от эротики, так и норовишь подбить на преступление, — криво усмехаясь, сострил принцепс.

— Казни меня, император, если тебе придется не по вкусу мое угощение! А хочешь, я сам распечатаю эту вместительную амфору? — воскликнул Цезоний и, приподняв полу тоги, сделал угрожающее движение.

— Нет, не надо! — вдруг испугался Тиберий и устрашился собственной реакции.

— Ну, так не медли, а то проворные девицы, опустошат его всего!

В конце концов Тиберий понял, что с того пути, на котором он оказался несколько лет назад, сворачивать больше некуда, остается только "постигать новое".

Однако сегодняшнее "новое" назавтра устаревало, и покатая тропа уводила его все дальше в темную чащу порока, откуда возврата в нормальную жизнь уже не было. Прошло еще какое-то время, и похоть Тиберия ослепла не только к женской, но и к мужской красоте. Тогда Цезоний начал будоражить его воспаленное воображение знатностью предоставляемых ему молодых людей. Потом и на юношей аристократических фамилий упал спрос. Но страшное подземелье не могло пустовать, поэтому оно наполнилось мальчиками, а заодно и девочками, которых обучали самому грязному разврату. При этом дети не всегда умели держать язык за зубами, и после насилия некоторых из них пришлось покалечить, чтобы развлечения престарелого принцепса не получили огласки.

Так Тиберий оправдал все авансы на злодейства, выданные ему согражданами.

11

Сенатор консульского ранга, известный законовед Кокцей Нерва отказался от пищи с намерением уйти из жизни. Узнав об этом, Тиберий пустился в путь, чтобы навестить его на пригородной вилле. Кокцей Нерва был одним из немногих друзей принцепса и оставался таковым до сих пор. Он находился в числе тех, кто сопровождал правителя, когда тот покидал Рим, и какое-то время оставался с ним на Капреях. Смерть этого человека и сама по себе стала бы тяжелой утратой для Тиберия, уже лишившегося почти всех человеческих связей, а добровольная гибель ранила его душу многократно сильнее.

Принцепс застал друга в добром здравии и ясном рассудке, все его близкие были живы и здоровы, ему самому тоже ничего не угрожало. Видимых причин для самоубийства не просматривалось. А если отсутствовали личные причины, то, значит, честного сенатора удручали общественные катаклизмы.

Несколько часов Тиберий допытывался у друга правды о его жестоком намерении, но тот уходил от прямого ответа и вообще был немногословен, явно тяготясь беседой с тем, чьим расположением он больше всего на свете дорожил еще несколько лет назад.

— Я решил умереть, потому что пришло время, — упрямо твердил Нерва, глядя в пол.

— Почему ты так считаешь? — удивлялся Тиберий, и тоже опускал глаза, почему-то не смея смотреть другу в лицо. — Если измерять время состоянием здоровья, то тебе еще далеко до конца, а если перспективами на благополучие, то ты и вовсе должен жить вечно. Тебя все ценят и уважают, но, даже будь у тебя враги, я никому не дам в обиду лучшего друга. Меня предавали те, кого я считал друзьями, а я — нет.

Нерва поморщился. Тиберий осекся, но он привык побеждать, поэтому собрался с мыслями и снова заговорил:

— Твои дети преуспевают. Живи же, радуясь их успехам и гордясь своим почетом.

— Жизнь человека не укладывается в твой перечень, — нехотя возразил непреклонный муж, — она включает в себя многое, и в определенный момент соотношение частей и целого приводит к такому состоянию, когда дальнейшее ее продление несовместимо с достоинством римлянина.

"Уж не возомнил ли он себя Катоном!" — подумал Тиберий, но не рискнул сказать что-либо подобное. Для человека, приготовившегося к смерти, все равны: и принцепс, и раб. Поэтому с ним опасно затевать споры на скользкую тему. А для людей в положении Тиберия нет темы, неприятнее, чем о Катоне, ведь Марк Катон, проиграв гражданскую войну, одержал моральную победу и вынес обвинительный приговор сразу всем тиранам. "Определенно, он видит себя Катоном, и знает, что я это понял. Тогда я отвечу так…" — решил Тиберий и заговорил:

— Дорогой мой Нерва, такою смертью ты ранишь меня как друга. Но моя душа и без того вся в ранах, куда болезненнее будет удар по моему доброму имени. Меня не ценят сограждане, они слишком сосредоточены на частном и не понимают, что я радею о целом. Однако потомки наши в конце концов станут умнее нас — они обязаны сделаться умнее, иначе погибнут под обломками Отечества — и вот тогда моя репутация может быть восстановлена… Ты же наносишь ей сокрушительный удар. Прошу тебя, накажи меня самого, но не убивай моего имени! Выскажи мне все в глаза, я выдержу любую критику!

— Поздно, я должен умереть или всем будет хуже.

— Может быть, ты негодуешь из-за того, что на старости лет я позволил себе легкое времяпрепровождение? — осторожно спросил Тиберий. — Но, поверь, серьезные дела государства в порядке, а тратить себя, вникая во все склоки Рима, бесполезно.

Нерва молчал, но то, как он молчал, говорило многое. Тиберий сгорал от стыда.

— Ты своим примером хочешь указать дорогу мне? — продолжал расспросы униженный принцепс. — Многие желают моей смерти и шлют мне проклятья, но самые злобные из них не звучат столь жестоко, как твой немой наказ умереть.

— Мы все катимся в пропасть. Сегодня я еще достоин смерти римлянина, а завтра — уже нет, — сурово изрек Нерва. — Однако пусть живет тот, кто лучше меня.

— Дорогой мой, конечно же, я не лучше тебя. Мое положение не позволяет мне быть лучше, да и сам я уже утратил волю… Но я обязан жить, потому что те, которые идут мне на смену… тем более, не будут лучше. Моя власть лишила меня малейшей свободы, я даже умереть не могу по своему усмотрению.

Нерва скептически усмехнулся, но вдруг застонал от спазм в пустом желудке. Он рассердился на себя, но недовольство обратил на гостя.

— Если ты называешь себя моим другом, то уйди, оставь меня чистым у этого порога, — резко сказал он.

— Пощади мою совесть! — сделал последнюю попытку Тиберий. — Слишком много дурного мне пришлось изведать, снизойди же ко мне из сочувствия к моим страданиям! Пощади мою совесть, она и так безнадежно больна!

— Я умру.

— А я все равно — нет, — решительно сказал Тиберий, в первый раз поднял взор и экспрессивно посмотрел в глаза того, кто не пожалел собственной жизни, лишь бы ударить его в самое сердце.

На обратном пути Тиберий твердо решил переломить свою жизнь и возвратиться в Рим, чтобы встретить приближающуюся смерть как подобает государственному мужу, на боевом посту. Однако на Капреях нашлись дела, а потом остров снова затянул его в свои пещеры.

Старея, принцепс испытывал все большую озабоченность проблемой наследника. Гай Цезарь выказывал неустойчивую психику, что с точки зрения политика перечеркивало все его таланты. Еще более Тиберия смущало то, что Калигула воспринимал власть как право на вседозволенность, но забывал об обязанностях, накладываемых ею. Он уже сейчас использовал свое особое положение для того, чтобы попирать законы и преступать запреты. Конечно, он всячески скрывал это от принцепса, но тот был матерым интриганом и имел осведомителей в окружении молодого царевича. Тиберий знал о многих сомнительных в моральном плане проделках Гая. Ему было известно, что Калигула сожительствовал с женою Макрона Эннией и даже не таился от ее мужа. Правда, принцепс не подозревал о подоплеке этой связи. Макрон сам уложил жену в постель царевича с тем, чтобы иметь на него влияние. А Энния вполне стоила своего мужа и, пользуясь случаем, вытребовала у любовника расписку в том, что, став правителем, он женится на ней. Но и без знания этих нюансов Тиберий отлично понимал, кто его окружает, поэтому старался оградить Калигулу от столичных соблазнов. На острове он все-таки находился под контролем и влиянием принцепса.

Все более разочаровываясь в Гае, Тиберий всячески старался продлить свои дни, чтобы дождаться взросления другого внука — Гемелла. Правда, он подозревал в нем сына Сеяна, однако выбор был скуден. Кроме этих двоих, оставался еще брат Германика Клавдий. Но тот был болен и телом, и душою. Еще Август задавался вопросом, можно ли относиться к Клавдию как к полноценному человеку, и поручал Тиберию шефство над ним. Порою Клавдий вел себя разумно, даже тонко, и все же его ум был ненадежен. Правда, он не выказывал агрессивности и злобы. Возможно, принцепс и предложил бы его римлянам в качестве своего преемника, но понимал, что плебс и войска не примут возрастного увальня вместо молодого здорового потомка всеобщего любимца Германика. Калигула непременно воспользуется благоволением армии и народа, чтобы развязать междоусобицу.

Отдушиной для Тиберия, задыхающегося во лжи и коварстве, стало урегулирование конфликта на Востоке.

Парфянский царь Артабан, уверовав в собственные заявления о никчемности римского правителя, захватил Армению и стал готовиться к расширению сферы боевых действий. Между прочим, Артабан, упрекая Тиберия в расправе над близкими, сам успешно уничтожил свою, гораздо более многочисленную родню; но в Азии это было в порядке вещей. Однако, и при самых удачных хирургических операциях в политике, обязательно остаются метастазы оппозиции. Принцепс разыскал во вражеском стане недовольных сложившимся положением и с их помощью начал расшатывать парфянский трон. Но вмешательство во внутренние дела государства может принести успех только тогда, когда оно ослаблено внешним воздействием. Тиберий поручил дела Востока Луцию Вителлию. В этом назначении еще раз проявился талант принцепса в управлении людьми. В Риме Вителлий имел дурную славу, но в провинции вел себя безупречно и как человек, и как полководец. Он поднял на борьбу с парфянами местные народы, поддержал их авторитетом своих легионов, и Армения была отвоевана у врага. Потерпев еще несколько неудач, Артабан потерял свой авторитет и был свергнут. Правда, позднее он вернулся на трон, но ему уже было не до завоеваний. В Азию вернулся мир.

А на Капреях Тиберий, страдая от безысходности своего положения, вновь томился мыслями о возвращении в ненавистную, но столь притягательную для каждого римлянина столицу. Наконец он решился и дал распоряжение о подготовке экспедиции. И вот в ночь накануне похода он спустился в подземелье под одним из замков, чтобы проститься со своим последним другом.

Когда вскрылось предательство Сеяна, а заодно и большинства приближенных Тиберия, он почувствовал отчаянную потребность общения с живым существом. О людях не могло быть и речи. Хуже того, Тиберий возненавидел даже животных, прирученных человеком. Кошки, собаки, декоративные обезьянки вызывали в нем отвращение, потому что служили людям. И тогда он завел большую змею.

Оглохнув за день от стонов истязаемых жертв, ослепнув от созерцания злобных или предательски льстивых лиц, Тиберий по ночам спускался в тихую сумрачную пещеру и кормил змею. Она не прикидывалась пушистым кроликом, не скрывала змеиного нрава и поэтому не могла изменить. Она ползала, извиваясь меж камней, но выглядела более величественно, чем прямоходящие двуногие там, наверху, у которых была ползучая душа.

— Как мы похожи! — говорил ей Тиберий. — Нас одинаково не любят люди, сочиняют про нас небылицы, упрекают в жестокости и низости. Тебе тоже обидно? И ты, ведь, гордое существо, а судьба заставляет тебя ползать в грязи и прижиматься к земле!

Она подтягивалась к нему и завороженно смотрела в его лицо, белеющее в слабом сиянии масляного светильника. У него никогда не было более внимательного слушателя, чем эта глухая змея. Иногда она подкрадывалась сбоку, легко цепляясь своими кольцами за многочисленные выступы в стене, а то и вовсе свешивалась сверху, забираясь под самый потолок. Тиберия это не пугало. Он знал, что с ним друг, и если даже этот друг нанесет ему смертельный укус, то, значит, так надо. В свете происходящего в тот период он не был уверен в своем праве на жизнь и, являясь в подземелье, где хозяйничало смертоносное существо, проверял судьбу. То, что змея за много лет ни разу не покусилась на него, имело для Тиберия символический смысл. В его глазах она обрела священный статус.

И вот, сойдя в ту последнюю, как он думал, ночь на острове, в подземелье, ставшее его храмом, Тиберий сразу почувствовал неладное. Когда раб зажег светильник на стене, взорам вошедших предстало отвратительное зрелище. Змея бессильно распростерлась на полу, а на ней пировали тысячи муравьев. Маленькие, но злобные убийцы жадно выгрызали кусочки плоти и, суетливо мельтеша, несли их в свои закрома.

У Тиберия потемнело в глазах.

— Дурной знак, — сказал он. — Прости, друг, что я и тебя не смог уберечь от алчности мелких тварей.

Он повелел похоронить змею и уныло пошел наверх. Стук его башмаков угрюмо раздавался в пустоте шахты. Беспощадное небытие поглощало все, за что он пытался ухватиться в надежде затормозить свое сползание в бездну.

Принцепс не скрывал дурного настроения, и проницательный Калигула, подмигнув, сказал Макрону:

— Чувствую, мы опять не доедем до Рима. Впрочем, в любом случае, ждать осталось недолго.

При этом он ущипнул упругую выпуклость Эннии. Макрон доблестно не заметил покушения на вверенные ему законом прелести, но подтолкнул жену поближе к юному наглецу. Придворные вокруг радостно зашептались.

Компания переправилась на Суррентский мыс и пышной колонной двинулась на север. Как всегда, принцепса охраняли от назойливого любопытства простолюдинов суровые преторианцы.

Чем дальше продвигалось шествие, чем ближе становился Рим, тем болезненнее Тиберий переживал увиденное в змеиной пещере. Наконец, когда на горизонте уже показались городские башни, он произнес: "Муравьи заели змею. Гордое существо стало жертвой черни. Это предупреждение, нельзя доверяться плебсу". Он велел поворачивать коней и возвращаться на проклятый остров, ставший его тюрьмою.

С тех пор Тиберий окончательно распростился с надеждой что-либо изменить в своей жизни. Мутный поток нес его, обессилевшего, в стоячее болото. Макрон уже без его ведома расправлялся с неугодными ему сенаторами, в число которых попал и прославившийся честностью Луций Аррунций, тоже, однако, не избежавший обвинений в разврате. Аррунций побрезговал судиться с доносчиками Макрона и, предрекая римлянам эпоху чудовищных бед, вскрыл себе вены. Другой сенатор, не дожидаясь приговора, прямо в курии принял яд и упал на глазах соратников. Но по распоряжению судей его тело подхватили, отнесли в тюрьму и там накинули на шею петлю, создав видимость законной казни. Судили и женщин, в основном, за прелюбодеяния, сношения с рабами и даже за домогательства к собственным сыновьям, приведшим к самоубийству последних. Таков был Рим, которого Тиберий уже не знал.

Принцепс видел свой последний долг в назначении преемника. И эта задача ставила его в тупик. Он вызвал на остров Тиберия Гемелла и, сравнивая его с Гаем Цезарем, мучительно размышлял, кто из внуков будет меньшим злом для римлян.

В отношении Гемелла принцепса терзали прежние сомнения. Его мать была преступницей, но кто являлся отцом? В одних ракурсах юноша будто бы походил на Сеяна, а в других — угадывалось сходство с Друзом. Едва только Тиберий склонялся к мысли, что Гемелл — плод прелюбодеяния двух отравителей и заговорщиков, как вдруг жестом или взглядом он напоминал ему сына. Когда же принцепс был готов видеть в нем родного внука, тот представал ему копией Сеяна. Слишком ненавидел Тиберий своего лицемерного врага, поэтому малейший намек на принадлежность Гемелла к его роду, вызывал в нем беспредельное отвращение к юноше. "Нет, он не может быть сыном Друза, — думал Тиберий, находя в нем родные черты, я просто выдаю желаемое за действительное".

Однако своими качествами Гемелл меньше ужасал принцепса, чем его соперник, может быть, из-за юного возраста. А Калигула уже почти в открытую выказывал презрение ко всем окружающим. Тиберию доносили о критических словах Гая в его адрес. Тот издевался над принцепсом за то, что он, по его мнению, не умеет пользоваться властью и, вообще, за двадцать лет правления так и не понял, какая беспредельная власть была в его руках. А однажды Гай, изучая историю под наблюдением Тиберия, стал насмехаться над Суллой. Тиберий взорвался гневом, что с ним нередко случалось в последние годы, вырвал у него книгу и, размахивая ею, резко заявил:

— Ты будешь иметь все пороки Суллы, но не сможешь обладать ни одним его достоинством!

"В моем положении принцепса и этого будет достаточно", — подумал Калигула, но, конечно же, промолчал, приняв виноватую позу.

— Счастлив Приам, переживший всех своих родных! — еще и еще раз восклицал Тиберий после тщетных попыток вразумить внуков.

В силу своей суеверности он в конце концов решил положиться на знамение богов. Чтобы определить их волю, принцепс с вечера приказал вольноотпущеннику Эводу впустить к нему внуков, сразу же как только они появятся для утреннего приветствия. "Кто первым войдет, тот и будет наследником", — сказал себе Тиберий. И все-таки он вздумал помочь богам сделать правильный выбор и велел воспитателю Гемелла привести своего подопечного с раннего утра. Однако выяснилось, что небожители не нуждаются в подсказках смертных: первым к принцепсу явился Калигула.

"Значит, Гемелл — отродье Сеяна", — сделал вывод Тиберий и с тяжким вздохом объявил Гаю, что собирается назначить его первым наследником.

Позднее Эвод впустил Гемелла. Как оказалось, ему задержали завтрак. Принцепс принялся уговаривать двоюродных братьев жить в дружбе. "В единстве ваша сила, — убеждал он их, — когда правитель одинок, у знатных людей или негодяев возникает соблазн совершить переворот, но, если он окружен дееспособными родственниками, врагу к нему не подступиться".

Молодые люди скучно изображали внимание к проповедям безумного старика и предвкушали, как они буду лапать девиц Цезония, которых к ним тайком от принцепса приводил Макрон. Внезапно Тиберий поймал блудливый взгляд Калигулы и волевым взором приковал его к себе. Посмотрев в эти глаза дольше, чем им обоим хотелось бы, принцепс воскликнул совсем другим тоном:

— А ведь ты убьешь его! — он указал на Гемелла.

Мгновение спустя старец добавил:

— А тебя — другой!

И все-таки он отказал наследство в равной доле обоим внукам, но это не помешало Калигуле единолично захватить власть.

Тиберий знал наперед, что будет после его смерти, однако не чувствовал в себе силы повлиять на будущее. Большей частью он уже принадлежал другому миру. Тем не менее, он всячески цеплялся за жизнь, видя в этом свою последнюю доблесть.

Окружающие ждали, когда опостылевший всем старик испустит дух. Всякий раз они оценивающе присматривались к нему, выискивая признаки угасания, выслеживая и вынюхивая его смерть. С присущей ему чуткостью Тиберий улавливал эти немые, психические покушения на его жизнь.

"Здесь собраны те, кого я приблизил к себе и вознес в заоблачную высь, но даже они ненавидят меня, — думал он. — Почему так вышло? Всю жизнь я старался служить Отечеству, ограничивал себя во всем, сдерживал свои чувства, обуздывал гнев, не давал воли пристрастиям. И меня постиг столь удручающий итог. Единственным существом, не злоумышлявшим против меня, оказалась ядовитая змея, и та стала жертвой агрессивной животной черни. Лишь напоследок я отдался своим скрытым желаниям, и они вырвались наружу, как гной из запущенной раны, но это уже ни на что не могло повлиять".

Накануне семьдесят седьмого дня рождения Тиберий увидел во сне статую Аполлона, привезенную им из Сиракуз, чтобы украсить ею новый храм Августа. Статуя отличалась большими размерами и удивительно искусным исполнением. Еще Цицерон, будучи квестором на Сицилии, восхищался этим шедевром греческого мастерства. И вот теперь гигантский "Аполлон" вторгся в неспокойный сон истерзанного неудачами старика и, разверзнув каменные уста, заявил, что уже не ему суждено освятить храм. "И боги против меня!" — простонал Тиберий, просыпаясь. Даже человек, менее суеверный, чем он, понял бы, что настал последний год его скорбного блуждания по жизни.

"Нужно продержаться совсем немного, — шептал Тиберий, — и мертвый при жизни, я оживу в доброй памяти потомков. Надеюсь, они будут судить о правителе по состоянию государства, а не по испорченным девкам в его спальне. Только бы они не узнали о том, что происходило на этом острове. Только бы они не узнали меня так, как я сам себя знаю!"

Горизонт небытия надвигался на него, сжимая его мир в стремлении к точке, где кончается и пространство, и время. Тиберий поспешно принялся за написание мемуаров. Он давно задумал развернутый исторический труд о тех событиях, свидетелем и участником которых он был. Но теперь у него хватило сил только на сжатый отчет о своих действиях. О Сеяне принцепс написал, что казнил его, когда узнал, как он строил козни против семьи Германика. В этом объяснении читатели усмотрели лицемерие, но он этого уже не узнал.

Стараясь ввести в заблуждение своих могильщиков, Тиберий много путешествовал по Кампанской области и даже в окрестностях Рима. При всякой возможности он демонстрировал окружающим крепость тела и духа. Принцепс пировал за полночь, водил к себе женщин, участвовал в состязаниях с применением оружия. На притворную заботу о его здоровье со стороны приближенных он с любезной улыбкой отвечал, что чувствует себя прекрасно. Зато у Калигулы начиналась лихорадка при виде этой оптимистичной любезности, а Макрон учил жену новым приемам подачи своих прелестей царевичу с тем, чтобы его страсть не остыла раньше тела старого прицепса.

Но по ночам Тиберий от переутомления даже не мог сразу уснуть. Он поддерживал физические силы за счет психического напряжения и расплачивался за это изнуряющей бессонницей. Его душа нещадно расходовала себя на нужды тела. Однако он так истязал себя не только для того, чтобы восторжествовать над ненавидевшими его согражданами. В его окружении было немало иностранцев, как послов, так и просто гостей, приглашенных знатными римлянами. Все они недобрым взглядом следили за угасанием принцепса. Весь мир затаил дыхание в ожидании смены власти в великой державе, чтобы воспользоваться ее ослаблением в переходный период. Поэтому бравада Тиберия преследовала не столько личные цели, сколько политические.

И все же развязка близилась. Он привык к предательствам приближенных, но, как быть, когда изменяет собственное тело? В ходе очередного вояжа силы оставили Тиберия. Это произошло у Астуры, совсем недалеко от Рима. Возникла мысль умереть на родине. Однако в окружении принцепса поднялась такая суета, что он решил выжить. Заставив себя выздороветь, он упрямо повернул к своему острову. "Старик не хочет спокойной смерти", — шептались за его спиной.

В Цирцеях Тиберий, желая унять злые языки, посетил войсковые учения и игры. Он сам метнул несколько дротиков в выпущенного на арену кабана, но, разгорячившись при этом, получил простуду. Общее состояние резко ухудшилось. Не подавая виду, он продолжил путь на юг и достиг Мизенского мыса. Теперь уже было совсем близко до Капрей, его любимого и ненавистного острова, давшего ему свободу и ставшего его тюрьмой, крепости, в которой он прятался от общества, но не укрылся от его пороков, исподволь проникших к нему в душу, где обрел покой, но потерял себя.

Здесь Тиберий совсем выдохся, однако пошел на вечерний пир на вилле, некогда принадлежавшей Луцию Лукуллу, ни в чем не отклоняясь от заведенного порядка. Так некоторые стадные или стайные животные скрывают болезнь, чтобы не быть растерзанными сородичами.

Завершив это тяжкое веселье, принцепс встал с ложа, чтобы попрощаться с сотрапезниками. Тут к нему подлетел врач Харикл и жестом вежливости притронулся к его руке. В этот момент Тиберия вновь подвела интуиция. Всю жизнь он страдал от излишней проницательности. Вот и теперь ему удалось заметить, что добрый Харикл проявил повышенную расторопность не просто из сожаления о предстоящем расставании до утра, а за тем, чтобы пощупать пульс и возвестить миру долгожданную весть. Будь Тиберий толстокожим, как большинство его современников, он преспокойно отправился бы на отдых и на следующий день мог бы любоваться морем со своей любимой скалы на острове, но, раскрыв замысел врага, упорный старик заявил, что еще не вполне утолил голод. Пир возобновился, поедая его последние силы. В той ситуации было именно так: излишняя пища душила больной организм, вино выпивало из него жизненные соки.

Произнося тост за тостом, Тиберий мысленно проклинал себя за то, что, изменив своим принципам, ввел в свое окружение врача. Всегда он презирал этих нахлебников человеческих страданий, но в последние годы, мучительно борясь со старостью, пригласил Харикла, правда, не в качестве лекаря, а только как советника. И вот теперь выяснилось, что этот советник является вражеским лазутчиком. "Есть ли на земном круге остров, снежная гора или мертвая пустыня, где можно было бы укрыться от предательства!" — терзался в душе Тиберий, поднимая очередной кубок и улыбаясь Калигуле.

Утро уже затевало спор с поседевшей ночью, когда принцепс объявил, что пир удался на славу и доблестная компания заслужила отдых. Выйдя на середину зала, он с каждым участником действа простился любезным рукопожатием.

— Если в течение месяца мы не похороним мерзкого старика, то я сам отправлюсь в могилу! — зло сказал Макрону Калигула, когда они вышли от принцепса. — Я уже лысеть начал.

— Потерпи, Цезарь, уверяю тебя, осталось недолго. А если это пугало не хочет честь знать, мы ему поможем исполнить долг. Я уже кое-что припас на этот случай.

Тут Макрон заметил Харикла, который, расположившись на почтительном расстоянии, знаком показывал, что у него есть новость. Префект небрежно поманил лекаря и, высокомерно став к нему вполоборота, разрешил ему говорить.

— Сегодня мне удалось подступиться к этому чудовищу и проверить пульс. Как знаток могу вам сообщить, что больше двух дней он не протянет, — самодовольно возвестил страж смерти.

— Хвала богам! — в один голос воскликнули Макрон и Калигула, не подозревая, что своею жизнью Тиберий продляет и их существование, защищает их друг от друга.

— И дело не только в пульсе, влажность и холодность руки: все свидетельствует о приближении смерти, — увлеченно продолжил Харикл, но могущественные люди уже отвернулись от него.

На следующий день принцепс не нашел в себе сил для переправы на остров.

— Лукулл обладал отменным вкусом, я хочу погостить здесь еще, — бодро заявил он своей свите, и все изобразили удовлетворение мудростью его решения. Однако в это время Рим уже всполошился, и во все края огромного государства мчались гонцы с вестью о кончине тирана.

Тиберий распростерся на ложе, тяготясь своим высохшим телом, казавшимся как никогда грузным. Он снял с пальца перстень с императорской печатью, долго смотрел на него, размышляя, кому передать этот символ власти: Гаю или Гемеллу. Не найдя решения, Тиберий вернул перстень на прежнее место. Его сознание стало тонуть в бездне, распадаясь на отдельные образы и растворяясь в небытии. Давно он ждал такого светлого, умиротворяющего сна.

Вдруг Тиберий очнулся в тревоге. Он открыл глаза и увидел митинг: Калигула гордо красовался посреди толпы приближенных принцепса, которые наперебой поздравляли наследника с воцарением над Римом. Тиберий заметил, что Гемелла рядом с Гаем нет, зато с важным видом возвышается Макрон. Пощупав палец, он убедился, что перстень отсутствует. Возмущение придало принцепсу сил, и он проговорил:

— Дайте мне есть, чтобы я смог встать.

Раскатом грома грянул этот слабый голос умирающего человека над головами тех, кто в течение многих лет ежедневно уверял его в своей дружбе и верности. Как мыши при внезапном свете факела, они метнулись ко всем щелям, и через миг в помещении остались только трое. Калигула с ужасом смотрел в глаза Тиберия. Его трясло, как в лихорадке. Казалось, что смерть, отпустив старца, схватила его за шиворот безжалостной клешней и вот-вот повлечет в свое подземелье. Макрон, первоначально поддавшись общей панике, несколько отступил, но вовремя остановился, и теперь ястребиным взглядом полководца озирал поле боя. Тот, кто расправился с Сеяном, не мог робеть перед безнадежно больным стариком.

— Вижу я будущее Рима… — произнес Тиберий. — Оставайтесь же, несчастные!

Теперь он разрешил себе умереть, но вдруг его одолело сомнение, действительно ли он выговорил эти слова. Уста омертвели в бессилии, язык не поворачивался. Поэтому он попытался повторить фразу.

Калигула сам готов был погибнуть на месте, видя пронзительный взгляд глубоко впавших глаз страшного принцепса, которого он только что самонадеянно лишил перстня с печатью. А когда губы Тиберия беззвучно зашевелились, Гай прочел в них смертный приговор. В тот момент его нервы плясали, как струны кифары в руках музыканта-виртуоза, душа вибрировала. Один миг отделял его от истерики. Но хладнокровный Макрон не мог позволить уходящему в небытие принцепсу одним взглядом убить того, в кого он вместе с женою вложил так много трудов и надежд.

Префект шагнул к ложу и, равнодушно игнорируя магнетические глаза, ловившие его движения, вырвал из-под головы принцепса подушку и положил ее сверху, слегка придавив рукою.

А на следующий день Рим ликовал. Свершилась мечта! Настала эпоха Калигулы! "Тиберия в Тибр!" — вопили граждане.

Август 2008 г.

Content

Тубольцев Юрий Иванович
ТИБЕРИЙ

ЛИЦО и ЛИЦЕМЕРИЕ

Ц А Р Ь И С Т Р А Х

Г Р И М А С А В Л А С Т И