Елизар Мальцев

― ВОЙДИ В КАЖДЫЙ ДОМ ―

КНИГА ПЕРВАЯ

В тихий предзакатный час Корней Яранцев подошел к родной Черемшанке. Мягкий и теплый свет падал на крыши изб, жарко вспыхивал в окнах; в оголенных ветвях тополиной рощи чернели опустевшие гнезда грачей; было слышно, как бабы ласково, нараспев зазывали скотину — в вечернем воздухе ясно и далеко разносились их голоса; с утробной тоской мычали коровы, плаксиво блеяли овцы, пощипывало ноздри знакомым с детства запахом дыма, горьковатой навозной прели.

Свернув дрожащими руками цигарку, Корней сделал несколько жадных затяжек, бросил окурок в траву, загасил носком сапога и нетерпеливо зашагал дальше. Чтобы ни с кем не встречаться, он спустился в сумеречный, сырой, как погреб, овраг и, продираясь сквозь цепкие заросли, весь облепленный репьями, тяжело поднялся на другой его край — обрывистый, в рваных, косматых клочьях дерна, горевший на закате красной глиной. Не передыхая и часто спотыкаясь, Корней обогнул плетни чужих огородов с кучками гниющей картофельной ботвы и высохшими будыльями подсолнухов, миновал последний проулок, пересек улицу и вдруг ошеломленно застыл, не веря своим глазам. Господи, да неужели это его дом?

Криком кричала его душа, пока смотрел он на темные провалы окон, забитые крест-накрест серыми полуистлевшими досками, на обломки резных наличников, обветшалую крышу, где взошли и тянулись к небу желтые хилые кустики сурепки…

Все было разорено и растаскано, и кругом, до самого оврага, — задичалый, в сивом бурьяне пустырь. Ни изгороди, ни сарая, ни старой березы со скворечницей. Чудом уцелели две рябинки, посаженные когда-то в палисаде перед окнами, но и они словно отбились от дома и жили уже при дороге. Видно, ребятишки, срывая ягоды, пообломали нижние ветки, и лишь на верхушке вызывающе пламенели зрелые гроздья. Торчал из полыни почернелый липкий пенек, обросший бледно-розовыми поганками. На отшибе, как пьяные гуляки в обнимку, нелепо кренились на сторону два высоких столба с ветхим замшелым козырьком — створки ворот сняли с петель и унесли…

«Люди! Да что ж это такое? — Корней зашарил руками по груди, застонал. — Ни стыда, выходит, ни совести…»

Он ощутил слабость в ногах, сутулясь, опустился на ступеньку крыльца и прикрыл ладонью глаза. Муторно, нехорошо было на сердце. Разве имел он право кого-то корить теперь, если сам несколько лет назад бросил все на разор и запустение?

Вчера, когда он ехал со станции в районный городок, где жила его дочь, по пути в знакомых деревнях ему не раз встречались такие же покинутые, с заколоченными окнами избы. Иного дома Корней и вовсе не находил, хотя хорошо помнил, что он стоял на том месте многие годы; в просвете между домами угадывалась глубокая, как воронка от снаряда, яма — ее дремуче глушил чертополох…

Смешанное чувство одиночества, давней, незаживающей обиды и чего-то еще, непоправимо потерянного, захлестнуло его…

Сложив на коленях усталые руки, стесненно дыша, он долго сидел, не шевелясь, уже упрекая себя за то, что поддался какому-то наваждению и, ничего не сказав дочери, удрал сюда.

С крыльца ему открывалась почти вся деревня: и лесная сторона, и заречная, и подгорная. Овраг разделял улицу пополам, дальше она полого взбиралась в гору, упираясь крайними домами в низкорослый лесок, охваченный сейчас неярким багрянцем осеннего увядания.

На земле уже хозяйничали сумерки, а березовые рощицы были еще полны золотого предзакатного света; но вот и они погасли, как только солнце затонуло в глубине степи. В деревне сразу стало неприютно и тоскливо, потянуло откуда-то сырым, промозглым ветерком, и, потревоженные им, зашуршали у ног Корнея сухие листья.

Нужно было подумать о ночлеге — поспешить в Приречье к Ксении, которая, наверное, всполошилась и ждет его, или остаться в Черемшанке и заночевать у сестры.

В избах затеплились жидкие огоньки керосиновых ламп, все погружалось в рыхлую, ненастную мглу. Деревня затихла, лишь кто-то долго искал в потемках заблудившуюся овцу: «Машу-у-ня! Ма-шу-у-ня!»; рядом в проулке тягуче заскрипел ворот колодца, лязгнула железная цепь, захлебнулось ушедшее в воду ведро; шаркающе проволочились по дороге шаги, — видно, ходил за водой старый человек; оглушительно хлопнула дверь. И когда отстоялась тишина, взмыл над притихшей деревней ликующий девичий голос, поддержанный сиплыми вздохами гармони:

Мне хорошо, колосья раздвигая,

Прийти сюда вечернею порой…

В соседнем темном доме заплакал ребенок, умоляюще, измученно просила женщина: «Ну перестань, миленький! Что с тобой?.. Не плачь, ну не плачь, кровипочка моя!» Заунывно, как в пустую бутылку, посвистывал ветер; шумели кусты в овраге, куда теперь, казалось, стекала вся гущина непроглядной тьмы, шумела за огородами река; щемила сердце все дальше уносимая радостными подголосками песня…

Корней снова скрутил цигарку, затянулся до слез, до надсадного, с хрипотцой кашля, и с первым глубоким выдохом будто отлегло что-то от души. Он курил и с грустью думал, что жизнь его вроде прошла зря, если после стольких мытарств он стоит как потерянный на бездорожье, никому не нужный, как вот этот бесприютный, брошенный всеми дом…

Он не заметил, как подошла к крыльцу дочь, и вздрогнул, услышав ее встревоженный зов: — Тятя? Ты?

Она щелкнула кнопкой электрического фонарика, резкий свет ударил Корнею в лицо, и он сердито крикнул:

— Убери свою мигалку!

— Ты что ж это, тятя? — прерывисто дыша, проговорила Ксения. — Я уж не знала, что и думать!.. С ума можно сойти… Как маленький, честное слово!

Корней ничего не ответил — сидел, все так же сгорбившись, сжав губами цигарку; короткими вспышками она изредка освещала его черную с проседью бороду, сдвинутые к переносью густые брови.

«Ну и характер! — вся кипя от возмущения, думала Ксения. — Или под старость все становятся такими вот упрямыми и невыносимыми?»

Ее так и подмывало высказать отцу всю обиду, вполне естественную для человека, которого неизвестно ради чего заставили дико переволноваться и пройти десять километров по вязкой грязи, но, уловив при очередной затяжке его угрюмый, полный затравленной тоски взгляд, она спохватилась. Уж не слишком ли поспешно она осудила сумасбродную выходку отца? Ведь не по прихоти и старческому своеволию он вдруг сорвался и убежал на этот полынный, бурьянистый клочок земли?

Мгновенная досада сменилась в ней чувством раскаяния и нежности. Она присела рядом с отцом на ступеньку и коснулась ладонью его теплой шершавой руки.

— Напугал ты меня, тятя… До сих пор во мне все дрожит!.. Ну как ты?

— Запахни пальто-то, — хмуро бросил отец. — Застудишься…

— Был в доме? — послушно застегиваясь, спросила Ксения. — Можно в нем жить?

— Это ты куда гнешь? — раздраженно отозвался отец. — У меня пока что голова на плечах, а не шалаш без крыши!..

— С чего ты взял? Я просто так сказала, — смущаясь тем, что отец легко разгадал ее намерение, тихо и примирительно заговорила она. — Ну ответь мне по совести: почему ты цепляешься за город? Была бы там хорошая квартира, я понимаю, а то ведь крохотная комнатушка в общежитии! Была бы, наконец, работа, которую жалко оставить! Сколько ты получаешь за свое дежурство в проходной?

— Сколько ни получаю — все мои, — нехотя цедил сквозь зубы Корней. — Ежели все на деньги мерить, то, может, и жить не стоит…

— Напрасно ты мне глаза отводишь. Вас же там четверо! Волей-неволей приходится считать. Или, может быть, Ромка с Никодимом начали кое-что подбрасывать?

— Дождешься от них, держи карман шире, — буркнул отец. — Да и не нуждаюсь я в их подачках. Сами бы себя прокормили, и то ладно!

Ксения уважала отца за то, с каким достоинством он вел себя, стремясь быть независимым даже от собственных детей, но сейчас его упрямство казалось ей никчемным.

— Если бы вы жили вместе, все было бы иначе! И дело тут для каждого нашлось бы по душе, и вообще… о чем говорить! Здесь скоро все переменится, вот увидишь! А те, кто раньше уехал, побегут обратно в деревню!

— Может, и побегут, если разуются да пятки крапивой нахлещут! — Корней хмыкнул.

— Вот попробуй убеди тебя! — Ее подавляла, выводила из себя глумливая недоверчивость отца. — Можно подумать, что ты не слышал и про сентябрьский Пленум! Я за этот месяц побывала во многих колхозах, люди прямо не нарадуются!.. Ожили будто… А ты по-прежнему на все смотришь сквозь свою обиду. Ну, плохо было здесь, тяжело… Никто тебя не осуждает, что ты уехал. Но теперь-то ведь все будет по-другому!

— Вывернули все наизнанку — это верно, — с тихой раздумчивостью проговорил Корней. — Да написать все можно… А посулами меня все годы кормят, я ими давнспо горло сытый!..

— Но кто и когда тебе говорил всю правду, как вот сейчас? Кто? — все более горячась, выпытывала Ксения, уже стоя перед отцом, запальчиво размахивая руками.

— А мне и говорить не надо было, я и сам знал, что в нашем колхозе делается… Закрывай глаза да беги!..

— Поэтому мы и открыли глаза, чтобы все исправить!

— Ну и исправляй, кто тебе мешает, — на то ты и в райкоме состоишь…

— А тебе, значит, на все наплевать? Как катилось все под гору, так пусть и катится?

— Чего ты ко мне-то пристала? — Корней бросил в лужу окурок, и он шипуче погас. — Кому до меня какое дело? Не все ли равно, что скажу я? Кто меня раньше спрашивал?.. Одному Аникею Лузгину вера была — и в районе и в области, а он что хотел, то и делал тут! И сейчас еще на шее сидит, а ты меня назад в его упряжку тянешь. Хоть ты и в райкоме работаешь, и, может, начальник не маленький, а по мне — мелко ты еще плаваешь, вся задница, извини, у тебя наружу!

— Ну, знаешь! — только и нашла что сказать Ксения, теряясь перед этой неуважительной, грубой выходкой отца.

Ей было и неловко и совестно, просилась на язык ответная дерзость, но она сдержала себя и, подавив подступивший к сердцу гнев, круто повернулась и пошла прочь от крыльца в темноту.

— Не вздумай в дом лезть! — крикнул вдогонку Корней. — Измажешься впотьмах!

Она не собиралась осматривать дом, но, услышав последние слова отца, отыскала непрочно прибитую доску, оторвала ее и, больно ударив колено, исцарапав до крови руку, забралась через окно в кухню. В доме было теплее, пахло мышами, пылью, плесенной затхлостью.

Ксения нажала кнопку фонарика, и свет вырвал из темноты разваленный свод русской печки. На шестке лежали черный от сажи обломок чугунной вьюшки, изогнутая алюминиевая ложка, в пятне света дрожала паутина с высохшими мухами.

В горнице было пусто и голо, со стен свисали лохмотья пыльных обоев, но, несмотря на всю запущенность, широкие плахи потолка даже при тусклом свете фонарика отливали кремневой желтизной сухого, годы прожившего в тепле дерева; стены, срубленные из вековых, в обхват, сосен, были добротно проконопачены; плотно сбитый пол хранил следы давней покраски.

Ксения вспомнила, как сюда по вечерам сходилась вся семья, все рассаживались за большим столом под оранжевым, с шелковыми кистями абажуром: пили чай, играли в домино, карты, слушали радио, читали вслух интересную книгу или статью из газеты, спорили, веселились — шумно, открыто, на виду у всех.

В ту предвоенную пору семья жила хоть и не в полном достатке, но, однако, ни в чем не терпела нужды. Братья завели себе велосипеды, стали одеваться в красивые, по-городскому сшитые костюмы, неумело затягивали у горла шелковые галстуки, терли до кирпичной красноты рука и, отправляясь на гулянье, наполняли дом непривычным ароматом одеколона.

За синими затейливыми наличниками ворковали голуби, на подоконниках горела герань, в промытые до голубизны стекла заглядывались смуглые рябинки, в палисаде качались алые махровые мальвы.

Обрастал новыми пристройками двор, за огородом поднимался молодой сад, одеваясь по весне в белую кипень цветения, среди приземистых яблонь желтели домики ульев, там не утихал басовитый гул пчел.

Никодим первый в деревне натянул между крышей дома и старой березой тонкую антенну, и сквозь распахнутые настежь окна зазвучала на всю улицу веселая музыка. Короткими летними ночами у лавочки около палисада чуть не до рассвета толпились парни и девушки, играл баян, слышался девичий смех и визг, прожигали темноту огоньки папирос.

— Чего ты там, полуночница, бродишь? — словно над самым ухом раздался хриплый, как бы чуть оттаявший голос отца. — Не клад ли, случаем, отыскала? Гляди на чердак не сунься, а то свернешь шею-то!

Не отзываясь, она толкнула дверь в сени и осветила крутую, без перил лестницу. Здесь гуляли сквозняки, дышалось легко — воздух был полон уже по-зимнему резковатой, пресной свежести, тянулась над головой старая веревка, и едва Ксения дотронулась до нее, как она расползлась и упала к ногам. Вспыхнули на свету диковатые, фосфорически зеленые глаза кошки, она метнулась в окно.

Выключив фонарик, Ксения стояла у окна, глядела на засыпающую деревню, понемногу успокаивалась. Она слышала, как нарочито громко покашливал на крыльце отец, как он чиркал спичками, не то закуривая, не то ища что-то на земле. Ей уже опять было жаль его, и она укорила себя за ненужную обидчивость и черствость. У старика, может, все кровоточит внутри от того, что он тут увидел, а она взялась его агитировать!

Заметив полузасыпанную мусором груду ученических тетрадей, когда-то выброшенных ею, Ксения с любопытством перелистала первую тетрадь, исписанную формулами, подняла другую, потом приставила к стропилам фонарик, опустилась на колени и, все более волнуясь, стала быстро просматривать страницы. Было что-то удивительно трогательное в этом нежданном возврате к тем неповторимым временам, когда вокруг нее каждый день шумел родной курс!

На одной из страниц Ксения увидела жирно выведенную цифру 3. Недоумевая, когда это она получала в сельхозтехникуме такие низкие отметки, Ксения перевернула еще одну страницу и на вложенной внутрь розовой выцветшей промокашке прочитала три расплывшихся слова: «Костя… Константин… Костя».

Ей стало вдруг жарко, душно, она вскочила, судорожно сжимая в кулаке промокашку. Фонарик внезапно погас, и Ксения долго и бесполезно щелкала кнопкой.

Отец по-прежнему сидел на крылечке, над деревней словно начинало светать — в воздухе порхали первые лохматые снежинки и, казалось, меркли, долетев до черной земли.

Бросив взгляд на мрачно сутулившийся в темноте дом, Корней будто нехотя поднялся, тяжело вздохнул.

— Пока ты там ходила, я вот что надумал — продать избу надо, если за нее что-нибудь дадут. А то потом и на дрова никто не возьмет!.. — Он помедлил, видимо дожидаясь, что скажет дочь, равнодушно покосился на белевшую в ее руке бумажку. — Что это ты там подобрала?

— Да просто так…

Ксения расправила промокашку, медленно, с каким-то недобрым наслаждением разорвала ее пополам, затем свернула вчетверо и снова разорвала, уже на мелкие клочья.

Ветер подхватил и унес их, кружа вместе с белыми хлопьями снега, но два или три обрывка задержались в бурьяне и зябко дрожали у самой земли, не в силах оторваться и улететь…

В темных сенях Корней не сразу отыскал дверь, долго шарил руками по стене, пока не ухватился за железную скобу и не потянул ее на себя.

Однако в избе было ненамного светлее — над квадратным, покрытым клеенкой столом висела семилинейная лампешка без стекла, с прикрученным фитилем, он пускал тонкие струйки копоти, отбрасывая на потолок текучие тени; неверный, сумеречный свет раздвигал лишь близкую темень, а уже в трех-четырех шагах от стола с трудом можно было различить широкую деревянную кровать, задернутую ситцевым пологом, низко нависшие полати; посудный шкафчик в простенке тускло отсвечивал стеклянными дверцами; из старинного литого рукомойника возле большой, занимавшей пол-избы русской печи звонкими горошинами падали в таз крупные капли.

— Дверь-то за собой закрывайте — не лето на дворе! — сердито закричала возившаяся у шестка женщина, и Корней по голосу узнал сестру.

Продолжая двигать тяжелым чугуном и греметь ухватом, она еще что-то недовольно выговаривала про себя, не обращая на него никакого внимания.

У Корнея сжалось сердце, ему стало совестно, что еще недавно он колебался и раздумывал над тем, стоит ли ему вот так негаданно являться сюда.

Он негромко кашлянул в кулак и сказал:

— Здравствуй, Анисья!

Сестра выронила ухват и кинулась к порогу.

— Господи!.. Корней? Ксюшенька? Это вы, что ли?.. Батюшки, мне прямо в голову ударило! Да каким это ветром тебя?.. А я уж думала, так и помру и никого из родных не увижу.

Голос ее задрожал, глаза наполнились слезами. Она обняла брата и племянницу, обдав их запахом дыма и бражным запахом пойла, которое готовила в шайке. Шумно высморкавшись в передник, она засуетилась с девичьим проворством, забегала по избе, наводя порядок, и все говорила, говорила без умолку, словно молчала до этого целый год. Достав из шкафчика стекло для лампы, она протерла его клочком бумаги, надела, прибавила фитиль, и в избе сразу посветлело.

— Последнее осталось, — пояснила она. — В сельпе были стекла, да кончились, вот Егор его и прячет. Явится к ночи, сделает себе свет и сидит с газетой или книжкой, жгет керосин, одно разоренье с ним! Да хоть бы польза какая от его чтения, а то как были нищие, так нищие и есть!

На столе появилась белая, ручной вышивки скатерть, сбереженная еще с девичества; Анисья стелила ее по особо торжественным дням: в большие праздники или когда приезжал кто-нибудь из близких.

— Раздевайтесь да кажитесь! — не переставая хлопотать, просила она.

Любовно оглядев их с ног до головы, она не преминула сказать брату, что он «нисколечко не изменился», а племяннице наговорила кучу похвал: и хороша-то она, и расцвела, как цвет маков, и что, доведись встретить на улице, не узнала бы, наверное, прошла мимо.

— Забыла ты нас, сродственница, забыла! — легко упрекнула она Ксению. — В деревне бываешь, а к нам совсем глаз не кажешь! А сама я к тебе в район уже какой год не могу выбраться. Егору сколь раз говорила — зайди проведай, но ему если что втемяшится, сроду не повернешь!

— Где он сейчас-то? — чувствуя неловкость за дочь, которая не удосужилась за два года навестить родную тетку, спросил Корней.

— Где-нибудь на собрании пропадает, где ж ему быть еще! Дома ест не досыта, зато там наговорится вдоволь, ему хватает!

— Все такой же — упрется, и ни с места?

— Куда там! — живо подхватила сестра. — Не подходи! Еще хуже стал — так и рубит сплеча. И никому от этого никакой пользы, только себе по ногам и попадает! Вся душа нараспашку, и весь в синяках!

— Как и раньше — всех хочет переделать, на свою сторону обратить?

— Не знаю, чего уж ему и хочется, но от своего сроду не отступится! Иного бьют — он в стельку превращается, а моего чем больше колотят да измываются над ним, он все злее да упрямее становится! На него, поди, ничто не действует. Прокалился весь, как железо стал!

Корней сочувственно вздохнул и покачал головой.

— Не сладко тебе с ним: намаялась за все годы-то, места, наверное, живого нет?

Анисья вдруг выпрямилась, и Корней удивился ее спокойному, улыбчивому и чуть насмешливому взгляду, так не вязавшемуся ни с тем, о чем она только что говорила, ни с усталой покорностью, с какой она, казалось, мирилась и с невзгодами, и с нелегким характером мужа.

— А я, братушка, не каюсь и не жалуюсь! Молодая была — ревела сдуру, все веселой жизни хотелось. В нарядах бы походить да людской завистью попитаться. А сейчас… — улыбаясь, она махнула рукой, потом, опустив голову, развела в стороны концы старенького фартука, как бы заранее прося брата извинить и не осуждать ее ни за этот фартук, ни за стираное-перестираное платье с аккуратными заплаточками на локтях. — А сейчас, — повторила она, — я иной раз счастливее тех, кто ест в три рта и на других не смотрит. Мой и не пьет, и ни от какой работы не бежит. Одеваемся мы, правда, не красно, зато совесть у нас чистая!..

Поборов первое смущение, вызванное укором Анисьи, Ксения слушала тетку со все возрастающим удивлением и радостью — и как это она могла забыть о такой милой и рассудительной женщине!

— А не обижает он вас, тетя?

— Егорушка-то? Да господь с тобой! Это он с виду чисто зверь, а так ведь он душевный, добрый. На меня, спроси хоть кого, за всю жизнь руки не поднял, слова матерного не сказал.

Она налила в самовар воды, зачерпывая ковшом из кадки, разожгла и бросила в трубу пучок смолистых лучинок, насыпала несколько пригоршней угля из железной тушилки. Доставая из-под печи колено трубы, она задела поросенка, лежавшего там, он выкатился, похрюкивая, и ткнулся ей влажным пятачком в руки.

— Сюнька, марш на место! — с деланной строгостью крикнула Анисья и, почесав у поросенка за лопушистым ухом, засмеялась. — Беда прямо с ним! Наладишь самовар, а он откуда ни возьмись вырвется, пырнет своей сопаткой в кран и выпустит всю воду! Один раз думала — ну, распаяется самовар, да нет, обошлось. Ну ладно, иди, иди, неженка чертова! — ласково добавила она и пихнула ногой поросенка под печку.

— Живете-то вы хоть как? — поколебавшись немного, полюбопытствовал Корней. Он хотя и слушал сестру с явным удовольствием, но не очень верил в её дружную и радостную жизнь с Егором.

— Живем — не скачем, упадем — не плачем, — смеясь, отозвалась Анисья. — Нонешний год все посвободнее вздохнули — и налог скостили, и на заем не через силу тянут… Животину вот на базаре купила.

— Почем поросята-то?

— Двести целковых отдала! — будто хвастаясь перед братом, сказала Анисья, но тут же добавила с возмущением: — Шкуру дерут, черти! А без поросенка нам никак нельзя…

Пройдясь по избе и взглянув на полати, Корней спросил:

— Где ж так поздно ребятишки твои?

— Да в кино убежали! Хлебом не корми, а поглазеть дай. Сейчас еще ничего, а вот зимой в нашем клубе хоть волков морозь или протрезвиловку устраивай — сунь на часок самого горького пьяницу, и тот живо в себя придет!

— Дрова, что ли, жалеют? Раньше, при Гневышеве, топили…

— Это когда было-то? Уж позабыли все! А как Лузгин стал над нами — туда только девки, парни да пацаны ходят, а постарше кто и не думай! Порядка никакого, пол семечками заплюют, ругань до потолка, а то и сцепятся кто друг с другом, морду расквасят. Срамота!

— А Егор там не показывается?

— Вот-вот! — как бы радуясь подсказке, сказала Анисья. — Его одного и побаиваются. Когда он сидит в кино, никто не безобразничает. А я там не бываю — больно велико счастье зубами стучать!

Ксения с улыбкой слушала звонкий голос тетки — словно бежал, перепрыгивая через камешки, журчащий ручеек — и неторопливо расхаживала по избе, разглядывая книжки на самодельной этажерке, редкие фотографии под стеклом, отделанные по краям цветной бумагой, дивилась пристрастию родственников к ярким красочным плакатам, которыми был обклеен весь передний угол, где когда-то висела икона. На одних плакатах полыхали алые знамена, на других красовались румяные доярки в белых халатах.

«Вот чудак», — подумала Ксения о Дымшакове. Это, конечно, его затея превратить свою избу в своеобразный агитпункт.

Анисья уже успела переодеться в черную юбку и светлую, в блеклых цветочках кофту, причесала густые темные волосы, и Корней поразился перемене, какая произошла с ней. Вначале, когда он увидел ее в потемках, ему показалось, что сестра сильно сдала, постарела, а теперь перед ним хлопотала хотя и пожилая, но по-своему привлекательная, миловидная женщина с полным и еще красивым смуглым лицом, на котором горячо и влажно поблескивали светло-серые глаза, вспыхивали огоньками серьги, придавая ему выражение моложавое, озорновато-веселое.

Подмигнув себе в зеркале, она легко подхватила с полу самовар, поставила его на стол, обмахнула фартуком, и не успел Корней оглянуться, как появились чашки, чайник с отбитым носиком, желтая пластмассовая сахарница, полная рафинада.

— Ладно тебе суетиться, — сказал Корней. — Не бог весть какие гости! Для ребят побереги сахар-то…

— Вроде хозяйка тут я, а не ты! — Анисья вскинула пушистые ресницы, изогнула брови. — И ребятам достанется, не голодные сидят! Им хоть что дай — сожрут! Как в прорву, право слово!.. Но ничего, скоро у них вдоволь молочка будет, отопьются!..

— Откуда?

— А я тебе и не сказала? — Анисья всплеснула руками. — Батюшки, вот заполошная! Корова наша скоро отелится, жду, как светлого праздника!..

— Да когда же вы ее завели?

— А нынче в рассрочку дали! — раскрасневшись и словно еще помолодев, радостно поблескивая глазами, говорила сестра. — С кормами, правда, будет тяжело, не знаю, как зиму ее прокормим, да уж как-нибудь — от себя что оторву, на базаре продам, а за кормилицу нашу будем держаться!..

В сенях послышались шаги, дверь рывком отворилась, и через порог грузно шагнул широкоплечий, коренастый мужчина в потертой кожаной тужурке и такой же кожаной облезлой кепке с навесистым козырьком.

Знакомый, исподлобья, взгляд темно-синих диковатых глаз с большими белками заставил Корнея испытать привычное чувство некоторой робости и скованности перед зятем, но он не подал и вида, что смущен его появлением, не привстал навстречу в родственном радушии, а лишь приветствовал Егора кивком головы.

Втянув крупными ноздрями воздух, как бы принюхиваясь к чему-то, Дымшаков бросил наотмашь кепку, выпустив на бугристый лоб рыжие, рано поседевшие кудри, и сказал с будничным спокойствием, точно они не виделись с Корнеем не несколько лет, а каких-нибудь два-три дня:

— Здорово живете! С приездом тебя, шурьяк…

— Спасибо, — настороженно, с неторопливой степенностью человека, знающего себе цену и способного не дать себя зря в обиду, поблагодарил Корней.

Присев на табуретку, Егор опустил мосластую загорелую руку на белую скатерть, пошевелил узловатыми пальцами и покосился на разом притихшую Анисью.

— Ты что ж плохо гостей привечаешь, жена? — угрюмо полюбопытствовал он. — Без вина вроде русские люди не встречаются, а?

Не ответив, Анисья смотрела на мужа в упор, не мигая, и Ксения первая поняла, что у тетки просто нет денег на водку, но она не решается сказать об этом Егору открыто, боясь сконфузить его перед братом и племянницей. Егор наконец понял, в чем дело, запустил руку в карман пиджака и начал там молча копаться.

— У меня есть разменянные деньги, — не выдержав гнетущей тишины, краснея, проговорила Ксения и раскрыла свою сумочку. — Вот возьмите, пожалуйста…

Егор метнул на нее полный снисходительной насмешки взгляд и вежливо, но настойчиво отвел ее руку.

Он не спеша доставал из кармана по трешнице, по рублю, высыпал на собранную кучу бумажек серебряную мелочь и придавил все это ковшом ладони.

— Во — как раз на поллитровку!

Следя за каждым движением его руки, Корней досадовал на дочь, зачем она неумело вмешалась не в свое дело; и, чтобы как-то загладить ее выходку, решил именно ее попросить сходить в чайную.

— Уважила бы нас, Ксюш…

Дочь пунцово вспыхнула, и он недоуменно посмотрел на нее.

— Ты чего?

— Я… — Она была смущена и растеряна. — Ты, наверное, забыл, где я работаю, отец?..

— Не надо, Ксенечка, не надо! — торопливо заговорила Анисья и, схватив платок, набросила его на голову. — Я сама живенько слетаю! Мигом!

Пока она собиралась, Ксения в нерешительности стояла посредине избы и машинально щелкала замком своей блестящей черной сумочки.

— А ты примечал, шурин, али нет — как только иная баба пойдет по партийной линии, так она становится вроде ни мужиком, ни бабой, а? — усмехаясь, проговорил Егор. — Не пьет, не курит, ребят не рожает, а сохнет на корню и на других печаль наводит…

— Постойте, тетя! Я пойду с вами! — Ксения рванула с гвоздя свою тужурку, совала руки мимо рукавов. — Я постою на улице и подожду вас…

Дверь хлопнула, и Егор с Корнеем остались одни.

— Чудной народ встречается, — словно отвечая на какую-то тревожившую его мысль, тихо проговорил Егор. — Живут для людей, а на людей походить боятся…

Он провел рукой по небритой, заросшей рыжеватой щетиной скуле, поднял на Корнея пытливо-сверлящий взгляд своих вызывающе открытых глаз и спросил с грубоватой откровенностью:

— Ну, чего прибыл? Насовсем, может, а? Или только, ручки в брючки, посмотреть, как мы тут затылки скребем и на одном месте топчемся? На всю страну подуло вроде сквозняком, и только у нас в колхозе стараются покрепче все двери и окна закрыть… Или тебе, шурин, от этого нового ветра тоже не жарко и не холодно? Выкладывай свои козыри, не таись!..

Корней отмолчался. Он хотел избежать тягостного разговора с зятем, просто повидаться с сестрой, узнать про ее житье-бытье и, не затевая спора, мирно распрощаться. Но теперь стало ясно, что Егор не отстанет от него, пока не узнает, что ему нужно, даже если для этого пришлось бы вытрясти из родственника всю душу…

Закуска была скудная, и Егор с Корнеем быстро захмелели. Анисья принесла из чайной селедку, разрезала ее на мелкие кусочки, обложила белыми кружками лука и полила постным маслом, поставила на стол тарелку квашеной капусты. Сама она после первой рюмки разрумянилась и, смеясь, говорила, что голова у нее пошла кругом. По этой причине она дальше пить отказалась, прибегнув к обычной хитрости хозяек, когда хотят сберечь угощение для дорогого гостя.

Ксения даже не пригубила рюмку, сколько ее ни упрашивали отец и тетка, выпила чашку чаю и, сказавшись усталой, прилегла на кровать.

— Ладно, пускай покуражится! — недовольно сказал Егор. — Не плясать же нам перед ней? Нам больше достанется — наливай по второй, жена!

Корней посмотрел вслед дочери, но ничего не сказал. Он устал не меньше ее, но терпеливо, как подобает гостю, сидел за столом, ел, пил и поддерживал неспешный разговор. Не обращая особого внимания на задиристые, въедливые вопросы зятя, старался отвечать ему как можно спокойнее, вразумительнее: живем, как все, наперед не лезем, а загадывать далеко какой толк — чему быть, того не миновать, утро вечера мудренее… Да и не те годы, чтобы бросаться сломя голову, рисковать даже тем малым, что имеешь! А от людей тоже отставать не намерены, куда все, туда и мы…

— А ты все такой же! — вызывающе посмеивался Егор. — С какой стороны тебя ни возьми — гладкий весь, обструганный!

— Может, и так, — соглашался Корней, хотя в душе был обижен. — А вот скажи, тебе-то какая выгода, что ты ходишь весь как в сучьях? Легче, что ль, жить, когда другие о тебя царапаются и на самом клочья висят?

Дымшаков захохотал, запрокидывая голову, широко открывая рот, полный крупных, желтых от табака зубов, так оглушительно и раскатисто, что Анисья прикрыла ладонями уши.

— Будет ржать-то! Будет! Вот труба!

— Ловко ты меня поддел! — вытирая слезы, гудел Егор и все норовил поймать текучий, ускользающий взгляд Корнея. Он заметно повеселел, диковатая хмурь сошла с его лица, синие глаза осветились изнутри дерзким и сильным пламенем.

— С содранной кожей, конечно, больней ходить, чем с дубовой шкурой. — Дымшаков хмыкнул. — А то ли дело стоять в стороне — и без меня, мол, народу много, как ни то обойдутся! И себе урону не нанес, и людям пользы не принес! Кругом чисто! А если совесть сладко спит, так зачем ее зря тревожить?

— Да ладно тебе, Егор, — беспокойно и примирительно заговорила Анисья, умоляюще глядя на мужа и пытаясь завладеть его плавающими над столом руками. — Разве брат тебе что поперек сказал? Что ты распалился-то? Уймись! Он ведь хочет, как нам получше… чтоб мы зря не мытарились!

— Знаю я его, твоего разлюбезного братца! — не унимался Дымшаков и лез своей рыжей гривой в самое лицо Корнею. — Еще когда парнями холостовали с ним, так он, как драка — руки засунет в карманы и ждет!.. У меня из носу кровяное сусло хлещет, а он хоть бы что!..

— И не совестно тебе? — Корней с тяжелой укоризной поглядел на зятя. — И как только язык поворачивается? Сколько разов я тебя из свалки выручал вот этими кулачищами? Мало ты всяких буч зря поднимал и меня в это дело втаскивал? Эх, Егор…

— Являлся завсегда к шапошному разбору, — твердил свое Дымшаков и нехорошо кривил в пьяной усмешке губы. — Такой уж характер: на чужом горбу хочешь в рай въехать! Вот почему ты сразу смотался отсюда, как только увидел, что все здесь стало не по тебе! Лишь бы самому было хорошо, а остальные хоть пропадай!..

«Так и знал, что вспомнит о старом, не вытерпит!» — подумал Корней и хотел было подняться из-за стола, чтобы не слушать эту злую напраслину, но, боясь еще больше раззадорить Егора, остался сидеть на месте.

Он хорошо понимал, что зять ставит ему в вину не то, что в молодости он неохотно влезал в драки, не то даже, что он покинул родную деревню; нет, Дымшаков по-прежнему не прощал ему того, что в самый трудный для колхоза час Корней не захотел стать во главе колхоза. Бывший председатель, человек взыскательный и добрый, много потратил сил, чтобы в тяжелую пору войны хозяйство артели не подорвалось, чтобы люди не терпели острой нужды. Но Степан Гневышев тяжело оступился: купил как-то с рук позарез нужный для строительства фермы лес, а лес оказался краденым. Степана судили, приговорили к пяти годам лишения свободы. По слухам, он вскоре попал на фронт, и с тех пор о нем не было вестей. Дымшаков считал, что Корней в то время смалодушничал, испугался тяжелого бремени, отговорился своей малограмотностью, старческими недомоганиями и, передав колхоз в руки Аникея Лузгипа, по сути дела, предал всех односельчан.

— Ты бы уж перестал меня тыкать в одно и то же место, как кутенка какого, как только не надоест? — с тяжелым вздохом проговорил Корней. — Жил как умел! Всякому свое.

— Во-во! — подхватил Егор. — Засел, как кулик на болоте, и тянешь свою песню — слушать тошно, все внутренности переворачивает!..

— А ты не слушай, но и сам перестань всякий мусор мне на голову сыпать! — решив больше не потакать бестолковой и неуемной дерзости зятя, отвечал Корней. — Тебе больше по нраву драки — дерись, воюй! А у меня охоты попусту махать кулаками нету!.. Один сорняк выдерешь, а за ним другой силу кажет — да разве их всех изведешь? Чем человек похуже и поподлее, тем он живучее! Ты Аникея теперь голыми руками не возьмешь, а вот тебе он жить не даст! Ну что ты против него? Хворостина сухая — взял и переломил пополам… Эх, Егор, бедовая твоя голова!..

— Значит, на колени стать перед паразитами? В обнимку жить с теми, кто людей тут топчет и дышать не дает? Ты так мне предлагаешь, дорогой родственник? — навалясь грудью на стол, задыхаясь, спрашивал Егор. — Да только пожелай я пойти с ними на мировую — лучше бы всех здесь зажил! Дом бы под железо отгрохали, играли бы невпроворот! А она вот, — Дымшаков кивнул на пере-пуганно слушавшую его жену, — не ходила бы в чиненом-перечиненом!.. Порадовать моих врагов? Задобрить? Вр-ре-ошь! Я им живой не дамся! Мне с ними по одной дороге не ходить! Дай срок — я под ними огонь разведу, они у меня запляшут!..

— Ох, Егорушка, загубят они тебя, загубят! — застонала вдруг Анисья, прижав к груди руки. — Никто головы не поднимет, а ты перед ними как на юру! Грозились ведь, братушка, по-всякому намекали: спалить могут или еще того хуже… Долго ли до греха…

— Пускай грозят! — с силой бросая на стол квадратный кулак и сотрясая посуду, крикнул Егор. — Чуют, что сейчас им конец приходит, вот и грозятся! Раз с верху самого за колхозы взялись, не иначе — завтра дойдет и до нас, мимо нашей Черемшанки правда не проедет, не опасайся!..

— Наверху, может, все понимают, — согласился Корней, — да у нас-то в деревне ломают по-своему… Засели, как тараканы по щелям, попробуй их выкури!

— И выкурим! — стоял на своем Егор. — Кто ты, чурка или человек? Зачем на земле живешь? Для того чтобы пищу переводить или для чего другого? Ходить по ней хочешь или ползать на карачках? Если ходить — так ходи, как человеку положено, в глаза всем открыто гляди, а если что не так, не но правде — не терпи, в набат бей… До глухих не дойдет — в Москву пиши!

— Покрутит письмо по разным местам и вернется обратно в район, к тому же человеку, против которого ты писал, — тебя же и взгреют, чтобы знал край да не падал! Мало ты раньше строчил?

— Ты мне про то, что раньше было, не поминай! — зло оборвал Дымшаков. — Ты в каком годе живешь — в прошлом или нынешнем? Хватит жить с оглядкой да с опаской! Пускай тот трясется, у кого совесть в ребрах зажатая! А нам с тобой бояться нечего — мы поросят не крали, у нас в ушах не визжит!..

Он снова засмеялся, но миролюбиво и душевно, над головой его вырос пущенный из широких ноздрей куст дыма и долго качался в воздухе, затеняя свет лампы.

— Ох, Егор, достукаешься ты! С любого ведь стружку снимаешь — спасенья нет! — вздохнув, проговорила Анисья, и было непонятно — то ли осуждает она мужа, то ли восхищается его удалью. — Притянут тебя за язык! Запрячут куда-нибудь подальше, а мы тут будем Лазаря петь.

— Не дрожи, мать, впереди страха, — ласково обнимая жену за плечи, проговорил Дымшаков, и в тихом, размягченном хрипотцой голосе его зазвучала веселая издевка над собой, которая, видимо, не раз помогала ему в его нелегкой жизни. — Если жить да при каждом слове оглядываться — да пропади она пропадом, такая жизнь!

Анисья была довольна, что спор за столом начал затихать, и со свойственной большинству женщин чуткостью поняла, что наступил самый подходящий момент перевести разговор на другое. Не снимая мужниной руки с плеч, она еще ближе прижалась к нему и, заглядывая в его диковатые глаза, с нежной робостью посоветовала:

— Ты бы уж завтра-то, Егор, не лез наперед, а?

— А что у вас завтра? — насторожился Корней.

— Да слух прошел, будто секретарь обкома едет, не то кто поболе, — оборачиваясь улыбчивым лицом к брату, ответила Анисья.

— Секретарь, может, к нам и не завернет, а в районе что творится — пыль столбом! — язвительно усмехаясь, заговорил Дымшаков. — Дороги, сам видел, когда шел, какие у нас — смертоубийство одно! Так трясет, что кишка за кишку цепляется! Ну так сейчас от Черемшанки до района по три раза в день дорогу бульдозером скребут, мостик починили, — там лошади ноги калечили! Стояла на краю убогая избушка, в землю по окна вросла. Глядь, а там ровное место! Смеяться некому!

Однако Корней не видел в этом ничего смешного.

— Ему бы не на машине, с гудом, а втихую явиться, — вздохнув, заговорил он. — На лошади или, того лучше, пешком. Да районному начальству не сказывался бы, а то так дело обставят, что и народа не увидишь, хотя и побываешь среди него…

— Если захочет правду узнать, ему ничто не помешает, — горячо подхватил Егор. — Не в том суть! Кого, главное, хотим обмануть-то? Самих себя! И это, я тебе скажу, шурин, мне прямо нож острый! Не знаю, что бы сделал, лишь бы эту заразу с корнем вырвать! Ну зачем, скажи, нам свои болячки хоронить, в эти чертовы жмурки играть? Зачем? Если уж сейчас всю правду не говорить — тогда во что верить и зачем жить?

— Правда, Егор Матвеевич, бывает одна — партийная! — неожиданно подала свой голос с кровати Ксения, и все удивились, что она не спит. — Ворота дегтем вымажут — тоже правда, а кому она нужна, такая правда?

— А ты выходи на свет, племянница! — позвал Дымшаков, разительно меняясь в лице и становясь снова вызывающе дерзким. — Впотьмах правду трудней искать!

Корней поднял голову и посмотрел в угол, где стояла задернутая ситцевым пологом кровать. Он обрадовался было, что сестра погасила никчемный, выматывающий душу спор, а теперь спова встревожился. Неужто дочь ввяжется в назревающую ссору?

Цветистый полог покачнулся, и Ксения, поправляя на ходу растрепавшиеся волосы, вышла к столу, сепия давно бы заснула, если б не зычный, полный злого упрямства голос Дымшакова, то и дело возвращавший ее из зыбкой полудремы.

В ноги и руки ее вступила истомная, усталая теплота, лень было двигаться и даже прислушиваться к разговору отца и Егора: сошлись за рюмкой вина два мужика и начинают на все и на вся наводить критику.

Однако вскоре она насторожилась — рассуждения отца и особенно Егора уже не казались ей такими безобидными. Она хотела сразу прекратить этот злостный поклеп и на колхоз, и на работников района, но вдруг почувствовала себя в ложном и двусмысленном положении.

С одной стороны, как инструктор райкома она обязана была вмешаться в этот нелепый разговор и поставить каждого на свое место, но, с другой стороны, она понимала, что находилась не на собрании, где легко могла поправить любого человека, высказывающего неверные или вредные взгляды, а в гостях у своей тетки, да еще и впервые за два-три года.

Ксения была непоколебимо убеждена в одной истине — вышестоящим организациям и возглавляющим их работникам всегда известно все, и плохое и хорошее, что происходит в каждом районе, и если почему-либо в обкоме не находят нужным менять то, что на месте кажется уже отжившим, значит, не назрели еще условия для таких перемен. И не ее дело сомневаться в разумности того, что исходит свыше! Придет время — скажут!

Ксения как-то по-особому гордилась тем, что работает в райкоме и живет в самой гуще волнующих событий. Когда ей два года назад предложили оставить работу участкового агронома и перейти в райком, она согласилась не сразу, потому что не была уверена, что справится со своими новыми обязанностями. Но Коробин, под начало которого она попала, сумел убедить ее, что люди не рождаются с задатками партийных работников и что деятели такого типа выявляются на практической работе.

Довольно быстро Ксения освоилась и с общей обстановкой в отделе, и со всеми техническими тонкостями, какие надлежало знать инструктору: как в образцовом порядке содержать партийное хозяйство, как расписать детальный план очередной кампании, провести инструктаж агитаторов, проверить деятельность первичной партийной организации, деловито, с предельной четкостью сформулировать проект решения бюро райкома по какому-нибудь вопросу, составить в ясных формулировках резолюцию пленума или конференции.

Спустя некоторое время Коробин уже ставил ее в пример другим инструкторам: все задания она выполняла с чисто женской аккуратностью, относилась к каждому поручению с добросовестностью и высоким сознанием возложенного на нее долга, никогда не проявляла неудовольствия, если ей предлагали немедленно, в любую погоду выехать в отдаленный колхоз уполномоченным, и не покидала его до тех пор, пока не выполняла все, что от нее требовалось.

Ксения самозабвенно любила свою новую работу. Никто, наверное, и не догадывался, что она бралась за любое дело с величайшим рвением и охотой и бывала счастлива, когда на нее сваливалось какое-нибудь особо ответственное задание. Она готова была принять какую угодно суровую критику, не допускала душевной размагниченности и сентиментальности, когда дело касалось принципов, и поэтому считала себя вправе с той же высокой требовательностью относиться и к другим.

Вот почему, слушая вздорные рассуждения Дымшако-ва, Ксения наконец не выдержала, — это было просто свыше ее сил! — отдернула ситцевый полог и вышла к столу.

На стекло лампы был надет бумажный, свернутый из старой газеты абажур, уже успевший обгореть сверху, и трепетный язычок пламени из-за потемневшей бумажной кромки сверкал прямо в глаза.

— Не скрою, Егор Матвеевич, вы меня поразили! — стараясь говорить как можно спокойнее, хотя это с трудом удавалось ей, сказала Ксения. — Если бы я вас не знала, я бы ни за что не поверила, что все это говорит коммунист!

— А ну давай, давай! — как бы подбадривая ее, хмельно поблескивая глазами, отозвался Егор.

В том, как она стояла у стола, держась руками за гнутую спинку венского стула, чуть вскинув голову, было что-то дерзкое и смелое, и Дымшаков искренне залюбовался ею: ему всегда по нраву были люди, готовые бороться за свои идеи.

Да и помимо всего, Ксения была просто хороша собой — высокая, ладно скроенная, по-цыгански смуглая, с тонким энергичным лицом, на котором горели большие черные, мятежного блеска глаза. На маленькой голове ее вились темные кольца волос, мужская стрижка не огрубляла ее, а, как ни странно, делала еще более женственной, придавая ее облику выражение юношеской порывистости.

Теребя на шее нитку бус, словно из крупных ягод шиповника, и не спуская с Дымшакова напряженного и укоряющего взгляда, Ксения спросила:

— Как же прикажете вас понимать, Егор Матвеевич? Выходит, что наши руководящие работники живут обманом, показухой и только заботятся о том, как бы скрыть от всех истинное положение вещей?

— Ты меня, племянница, дураком не выставляй! — сказал Дымшаков и обезоруживающе рассмеялся. — Я и без тебя в них немало походил! Я говорю про свой колхоз и район, а как в других местах — не знаю! Люди-то ведь везде разные — одного секретаря хлебом не корми, а дай ему покрасоваться да себя показать, он и на обман ради этого пойдет, а другого с души воротит от всякого очковтирательства. Я всех под одну гребенку не стригу, так недолго и гребенку сломать!

— Ну хорошо, допустим, все, что вы говорили, имеет отношение лишь к нашему Приреченскому району. Что ж, по-вашему, Сергей Яковлевич Коробин, который сейчас у нас исполняет обязанности первого секретаря, такой чинуша и бюрократ, как вы расписали? Да он ночей недосыпает, мотается по всему району, себя не жалеет и ни о какой показухе не думает… Да как же вам не совестно?

— Ты мою совесть пока не трожь, — помрачнев, ответил Егор, раздувая ноздри. — А что Коробин по району мотается, так в Черемшанке от этого пользы пока не видать! Маятник вон тоже на ходиках день и ночь мотается, время отсчитывает, а секретарю время отсчитывать мало! И пускай вволю досыпает, что ему положено, что толку от его недосыпу-то?

— Почему же вы не заявите открыто, что Коробин сидит не на своем месте и что от него нет никакой пользы? Или вы нигде не можете доказать свою сермяжную, мужицкую правду? Если так, то я вам сочувствую — вам действительно тяжело жить и трудно дышать в своем собственном колхозе…

Ей казалось, что Дымшаков подавлен ее иронией. Он слушал ее, опершись локтями на стол, уставив неподвижный каменный взгляд в одну точку. В ней уже заговорило чувство некоторого раскаяния, и она подумала, что, пожалуй, напрасно так резка с ним, но вот Егор качнулся, как бы отталкиваясь от стола, и Ксения поняла, что ее впечатление было ошибочным, — перед нею сидел насмешливо-дерзкий, лишенный какого-либо смущения человек, и в широко распахнутых глазах его играли недобрые огоньки.

— Ты меня, племянница, не жалей, а то, глядя на тебя, и я навзрыд заплачу, — судорожно усмехнулся Дымшаков. — Дождемся конференции и Коровину твоему правду в глаза скажем, никто теперь молчать не будет, а то слишком дорого обходится нам всем эта молчанка!.. Я сорняк с хлебом никогда не путаю и тебе не советую, а то будешь жевать неизвестно что, а до настоящего хлеба и не добе- решься! По-твоему — если человек о своих нуждах болеет, то он вроде уже и не той правдой живет! Вот слушали таких грамотеев, как ты, и докатились до ручки — ни хлеба, ни мучки!

— Я этого не говорила! — Ксения протестующе подняла руку. — О своих нуждах мы не имеем права забывать, ведь мы живые люди.

— Спасибо, хоть это ты разрешаешь!..

— Ваши шутки неумны и неуместны! — На смуглые щеки ее пробился неровный румянец. — Но если все нач- | нут так рассуждать, как вы, и не видеть ничего, кроме своей избы, то мы забудем не только об интересах государства, но вообще договоримся черт знает до чего! А государ- ство разве о нас…

— Знаю! — Дымшаков упрямо мотнул головой. — Как мы без государства слабей слабого, так и оно без нас. В один сноп все это связано и давным-давно всем известно. Но партия мою сторону держит, а не твою.

— Весьма любопытно! — проговорила Ксения и даже попыталась рассмеяться. — Загадки загадываете?

— А вот посуди. — Егор остановил на ней спокойный вдумчивый взгляд. — Выгодно или нет государству, чтобы мы так жили, как последние годы? Слабее или сильнее оно будет, если мы станем жить получше? Партия сказала — хватит тебе, Егор Матвеевич, перебиваться с хлеба на квас, наступила пора зажить хорошей жизнью!

— А разве я против этого? — поражаясь такому повороту в разговоре, изумилась Ксения и даже отступила на шаг от стола.

— Ты? — Дымшаков посмотрел на нее, словно рассчитывая, как побольнее нанести удар, — Ты, по-моему, ходишь ни в живых, ни в мертвых…

— Это как же понять? Вы меня просто забавляете.

Ксения не замечала, что отец, давно стряхнув с себя тяжелую усталость, весь подавшись вперед, смотрел на нее, словно стыдился всего, о чем она тут говорила, не видела, как участливо и ободряюще кивала ей Анисья, по доброте сердечной жалея племянницу и не одобряя мужа за то, что он поступал не по-родственному, обижая гостью в собственном доме.

— По совести, я давно собирался сказать тебе это, да не приходилось… — тихо и угрюмо проговорил Дымшаков. — Ты к нам никогда не изволишь жаловать, а сам я не привык попусту поклоны отбивать, ну и оставались, что называется, при своих… На партийных собраниях у нас ты редко бываешь, а как заявишься, все вроде как-то строжишься, так что к тебе без дела и подойти вроде нельзя… Ну, а сейчас не пеняй, если против шерсти поглажу… В другой раз, может, и постеснялся бы, а при отце и тетке сполна выложу!

Он словно нарочно помедлил, как бы подыскивая наиболее убедительные слова, и Ксения вдруг почувствовала, что вот сию минуту он скажет что-то такое, что рассорит их навсегда.

— Вот ты вроде стараешься, разъезжаешь по колхозам, сидишь на собраниях, проверяешь наши протоколы, чего-то там советуешь секретарям… Ну, а скажи, что ты сделала для людей такое, чтобы они тебе спасибо сказали? Может, ты где какой колхоз из ямы вытащила или хотя бы на одной ферме порядок навела? Или на другое какое доброе дело коммунистов и всех других подняла?.. И получается странно даже, что ты ни за что не воюешь, а только со стороны за жизнью наблюдаешь и голую идейность разводишь. А вот вывести на чистую воду нашего Аникея или хоть присмотреть нам хорошего парторга вместо Мрыхи-на — на это у тебя гайка слаба! Ты как печка, которую не в избе топят, а на улице — вот она и отдает тепло на ветер!..

— Что Лузган у в. ас давно в печенках сидит, я знаю, — стараясь задеть его самолюбие, сказала она. — Никто й райкоме, конечно, не разделяет вашего мнения о нем, и мы его в обиду не дадим! А чем плох для вас парторг Мрыхин?

— Эх ты!.. Не для меня он плох, а для дела! Он не работает, в рот Лузгину смотрит да зубы у него считает! А они у него давно сосчитаны!

Расстегнув рывком ворот выцветшей сатиновой рубахи, он навалился грудью на стол и глухо ронял тяжелые и безжалостные слова, не заботясь об их выборе, как бы торопясь поскорее высказать ей все.

— Говоришь ты так потому, что никого в своей родной деревне не знаешь! И не делай такие глаза — я думаю, что говорю!.. Ты хоть раз со мной говорила по душам? Знаешь, что меня мучает, днем и ночью покоя не дает? А я ведь тебе какой ни на есть родственник! Что же тогда о других наших коммунистах говорить! Давай по списку любого — голову даю на отруб, что по анкете, может, и знаешь кой-кого, а по жизни — нет! Вот после этого и решай, какой ты работник и можешь ли ты меня учить и агитировать, как мне надо работать, по какой правде мне жить!..

Ксения слушала Дымшакова уже без всякой растерянности и обиды.

— Я, Егор Матвеевич, работник еще молодой, и у меня немало бывает ошибок, — сказала она тоном некоторого превосходства. — Мое дело — проводить в жизнь решения партии, а не сочинять для себя какую-то особую работу. С меня вполне хватает и того, что мне поручают… Но вы, видимо, не понимаете, что входит в мои обязанности.

— Эх, пономарь ты, пономарь! — с досадой проговорил Дымшаков и покачал головой. — Звонишь в колокола, а зачем— и сама ие знаешь!.. Болеть надо за все, душу свою отдавать, а ты… Звонарей да указчиков у нас и в колхозе хоть отбанляй!

Дверь с шумом распахнулась, и в избу, смеясь и толкая друг друга, ворвались Егоровы ребятишки — русоголовая девочка, поразительно похожая на мать, смуглолицый, выше ее на голову, мальчик лет тринадцати и крупно-скулый, веснушчатый крепыш лет восьми, вылитый Дымшаков, с такими же, как у отца, озорными синими глазами.

Увидев в избе гостей, они разом оторопели, сбились в кучу у порога и исподлобья глядели на всех.

— Ну чего засовестились? — спросила Анисья и кивком поманила девочку к себе. — Ишь как овечки притихли! А кто дома все вверх дном переворачивает, когда чужих нету? Здоровайтесь вон с дядей Корнеем да с Ксюшенькой, сестрицей двоюродной… Будет дичиться-то!

Пряча глаза, дети несмело подошли к Корнею, и Ксения удивилась, что, потрепав каждого по голове, отец достал из кармана горсть конфет и одарил ребятишек. Ей снова стало неловко и совестно, как в тот момент, когда ее попросили сходить в чайную. Она могла бы, конечно, найти оправдание, почему, впопыхах собираясь сюда, забыла о гостипцах для детей, но от этого ей не стало легче: ведь отец волновался, наверно, пе меньше ее, когда отправлялся в деревню, а нашел вот время подумать и о такой ме лочи, как конфеты…

Давно угомонились на полатях ребятиш- ки, могучий храп Егора перешел в ров- глубокое дыхание, непроглядная тьма льнула к окнам, в сонливой тишине звучно капала из рукомойника вода. Потом, заглушая чистый звон капель, теплую пахучую тьму избы засверлил сверчок.

А Корней как лег навзничь, так и лежал с открытыми глазами, и, как этот надоедливый сверчок, точила его одна тоскливая мысль за другой…

Он думал о брошенном доме, с которым теперь уже бесповоротно решил расстаться, и о споре Дымшакова с дочерью: неужели все его дети скоро станут для него такими же непонятными и чужими? Давно ли Ксюша прибегала к нему со своими детскими печалями и радостями, и вот перед ним совсем незнакомый, далекий, видать по всему, человек.

Корней снова перебрал злые упреки и наветы зятя, разбередившие его до самого нутра, и сейчас ему казалось, что он и в самом деле как будто в чем-то был виноват и перед ним, и перед земляками, а Егор, незыблемо стоящий на своем многие годы, вызывал чувство уважения и даже зависти, хотя завидовать в его жизни было, собственно, нечему.

Ведь и сам Корней когда-то тоже был такой же горячий и неуемный, за все болел душой и никогда не проходил мимо того, что считал во вред колхозу, распекал любого за нерадивость, бесхозяйственность и лень, не боялся сказать правду в глаза ни бригадиру, ни председателю. Да никто особо и не дивился его горячности — не один он вел себя так.

В те годы он хорошо знал, что где посеяно, тревожился, как всходят хлеба, и, хотя об этом его не просили, не раз за весну наведывался в поля. Без всякого бухгалтера он прикидывал, какой доход можно ждать от урожая пшеницы, овощей, от надоя молока.

Иногда у него останавливался переночевать кто-нибудь из районного начальства, — секретарь райкома, предрика, и Корней отводил душу в сердечном разговоре, делился всем, что думал об артельных делах, откровенно, ничего не утаивая и не приукрашивая. Ему дорого было само внимание секретаря райкома или предрика, которые хотели знать обо всем малом и большом, что происходило в хозяйстве; он был уверен, что один председатель, каким бы он ни был мудрым, никогда не сможет заменить всех.

Корней сам не заметил, какая сила отвела его от артельных дел и забот, и он из рачительного хозяина, болевшего за каждый пустяк, превратился в равнодушного наблюдателя и безгласного исполнителя чужой воли. Началось это еще с войны, когда некоторые руководители в районе перешли в обращении с людьми на голую команду и приказ там, где раньше властвовали добрый совет, душевный разговор и убеждение. Может быть, причиной всему было время сурового спроса с человека, когда весь народ напрягался в жестокой борьбе с врагом, но война минула, а привычка командовать людьми осталась, пустила, как сорняк, цепкие и глубокие корешки. Иногда Корней охватывало чувство гнетущей подавленности, и он во всем начинал винить себя, свою старость. Но ведь и молодые парни и девчата были заражены тем же безразличием и спокойно проходили мимо того, о чем раньше возмущенно гудела бы вся деревня. Значит, не в нем самом было дело.

Особенно такое охлаждение к колхозным нуждам стало проявляться после ареста старого председателя, которого сменил тихий и даже робкий с виду Аникей Лузгин. При Степане он работал кладовщиком, и за широкой спиной Гневышева его было не видать и не слыхать, но стоило ему занять председательское место, как он сразу преобразился. До этого ходил в замусоленном ватнике, а тут сшил себе защитного цвета китель, какие носили районные работники, бобриковое пальто, натянул хромовые сапожки…

Довольно быстро Лузгин обставил себя родственниками, подхалимами, завел нужные ему знакомства среди районных и областных работников, и через год его было не узнать — ходил наглый, самоуверенный, с жесткой весе-линкой в азиатски темных, узких глазах, на всех покрикивал.

О его самоуправстве колхозники писали и в район и в область, но проверять эти письма почему-то приезжали всегда одни и те же люди. И выходило так, что ему одному верили больше, чем всем колхозникам, потому что в районе и области Аникей Лузгин уже слыл за хорошего председателя: он вовремя и даже раньше, чем другие, выполнял все планы, рапортовал одним из первых, имя его почти не сходило со страниц районной газеты.

Да и было чему подивиться! Не успеют в области задумать какое-нибудь новшество, как Аникей Лузгин тут же проводит его в колхозе. Он первым начал строить доильный зал, отделал его кафельной плиткой, смотреть на этот зал и бегущее по прозрачным трубам молоко приезжали чуть ли не из всех колхозов области, зал снимали на кинопленку, бесчисленное количество раз фотографировали. На эту ферму Аникей затратил около трехсот тысяч рублей и распорядился ими, не спросив ни совета, ни согласия у тех, кому эти деньги по праву принадлежали. Но не прошло и года, как доярки забросили механизированный зал, потому что коров к этой дойке приучить не сумели, коровы пугались, резко сбавили удой, к тому же большую часть времени паслись за рекой, в лугах. Зал пустовал, аппараты и все механизмы в нем ржавели.

Через год с небольшим Аникей переоборудовал этот зал под птичник, установил там механизированные птице-клетки, и опять поднялся шум в газетах. Но вскоре без умело составленного рациона, режима и достаточного света куры стали дохнуть. Однако Лузгину все сходило с рук.

Корней, по старой привычке, не раз пробовал высказать разным районным работникам свое недовольство тем, что делалось в колхозе. Как-то в ответ на его критику председателя один из инструкторов райкома сказал: «Кроме наших личных интересов, отец, есть интересы повыше, понял? И товарищ Лузгин лучше других соблюдает первую заповедь: хорошо заботиться об интересах государства». И хотя Корней знал, что Аникей больше всего печется о себе, а не о пользе державы, он спорить не стал: инструктор не располагал к душевной беседе, а разговаривал с ним так, словно он, Корней, был малым и несмышленым дитем, а не взрослым человеком, у которого есть своя голова на плечах.

Районные работники теперь редко останавливались переночевать у кого-нибудь из рядовых колхозников. Поговорив с председателем или парторгом, они спешили засветло уехать домой, а если приходилось задержаться после долгого собрания, то, как правило, гостили у Аникея Лузгина. Никто из них ни разу не поинтересовался, не спросил Корнея, как он живет, есть у него что надеть в будни и праздники и, наконец, бывает ли он каждый день сыт или набивает живот одной картошкой.

Он уже не мог противиться страшной неуверенности во всем: работай, гни спину с весны до зимы, наращивай мозоли па руках, а ради чего, неизвестно — получишь ли что в конце года, чтоб прожить до нового хлеба безголодно, или Аникей пустит все на новую затею, выдав людям какие-то жалкие крохи на трудодень. Работа осточертела ему, и хотя он по-прежнему делал все, что ему поручали, но уже без былой охоты и радостного воодушевления. Наряды бригадира выполнял просто потому, что не находил себе места, если с утра не знал, чем заняться. Перестал он ходить на собрания, потому что не выносил длинных и безудержно хвастливых речей Аникея…

Когда стали отпускать по домам солдат, Аникей, боясь соперников, сделал все, чтобы отбить у фронтовиков охоту работать в родном колхозе. Утолив тоску по близким, солдаты покидали деревню и устраивались где-нибудь неподалеку: в райпромкомбинате, на кирпичном заводе, в любой захудалой промысловой артели. Прижились из тех, кто вернулся с войны, Егор Дымшаков да еще пять-шесть человек.

Не все ладно складывалось и в семье Корнея. Вначале не захотел остаться в деревне старший сын Никодим — отлежался после госпиталя и подался в город, уехала учиться Ксения, за ними потянулся младший, Роман. Дом наполовину опустел, и в Корнее будто что-то надломилось. Он не обращал внимания на то, что все приходило в упадок, ничего не поправлял ни в доме, ни на усадьбе.

И однажды осенью Корней решился на то, о чем прежде думал, как о самом страшном, что могло выпасть на его долю. В ту осень урожай выдался скудный, еле-еле собрали семена, но и их пришлось отправить на поставки, на натуроплату за работу МТС и неубывающие старые долги. На трудодень Корней получил по триста граммов хлеба и ни копейки денег. Чтобы уплатить большой долг, пришлось продать стельную корову и забросить входивший в самую силу яблоневый сад.

Тогда он пригласил к себе в гости Аникея Лузгина, выставил ему щедрое угощение и попросил выдать необходимые для отъезда из колхоза справки. Аникей для виду покуражился, поломался, а затем отпустил его на все четыре стороны: он не забывал, на какое место прочили черемшанцы Яранцева.

На всю жизнь запомнил Корней горькую минуту прощанья с родным кровом. Погрузив на телегу домашний скарб, он взял в руки топор и начал большими гвоздями заколачивать дверь. Заголосила жена, припав к пухлому узлу, затряс седой головой отец, шепча что-то побелевши* ми губами, и лишь младшая дочка Васеиа, стиснутая со всех сторон вещами, довольная предстоящим отъездом, весело поглядывала по сторонам.

Забив дверь, Корней взял в руки вожжи и, не оборачиваясь, зашагал сбоку телеги. Но когда выехали на улицу со двора, он не выдержал, еще раз оглянулся, и будто жгучим чем полоснуло его по сердцу…

Заворочался на кровати Егор, что-то проговорил во сне — невнятно, громко и быстро, скороговоркой.

«По ночам и то никому не дает поблажки, воюет с кем-то! — усмехнулся Корней. — И откуда в нем сила и вера такая? Мужик, как и я, а поди ты, возьми его голыми руками — обожжешься!»

Будь Корней помоложе, он, может быть, рискнул бы, перебрался в Черемшанку. А ну как потеряешь то, что имеешь? Как тогда жить дальше? Зарплата у него, конечно, невеликая, а все-таки каждый месяц триста пятьдесят рублей вынь да положь! При небольшом огородике и почти даровом жилье худо-бедно можно прожить, а сорвешься с насиженного места и вернешься сюда, так по старой памяти походишь, покланяешься Лузгину. Дрова привезти — проси лошадь, огород вспахать — опять клянчи, соломки скотине, кольев на изгородь, за каждой доской — все к нему, ломай перед ним шапку, будто ты не такой же хозяин в колхозе и лично он делает тебе недозволенное одолжение…

За окнами словно разливалась мутная большая вода, как в половодье, в избе начало светлеть. Корней наконец задремал.

Проснулся он, когда на столе уже шумел ярко начищенный самовар, а у печи, озаряемая отблесками пламени, суетилась Анисья, ловко поворачивала сковороду с пышными оладьями.

— Вставай, дорогой гостенек! — улыбчиво, певуче заговорила сестра. — Уж все давно на ногах! Буду потчевать тебя своей стряпней!

Но Корней наскоро сполоснул лицо, заторопился, будто ждали его неотложные дела. Присев к столу, он до обидного мало отведал оладий, выпил стакан чаю и поднялся, наотрез отказываясь погостить хотя бы денек.

Глаза Анисьи увлажнились, она, как при встрече, стала громко сморкаться в передник, потом взяла брата за пуговку на пиджаке, повертела ее в пальцах и вдруг неловко ткнулась головой ему в грудь и тихо, заплакала.

Ей всегда было горестно расставаться с родными и близкими, какая бы, долгая или короткая, ни предстояла разлука.

Смущенный ее слезами, Корней обнял сестру за плечи.

— Будет тебе, Анисья! Будет… Чай, не за тридевять земель я уезжаю!..

— Гостинца бы какого послать Поле, да нечего… Уж вы не обессудьте! — сказала Анисья, удивительно хорошея от застенчивой своей улыбки.

— Еще чего не хватало! — хмурясь, ответил Корней, чувствуя вяжущую неловкость от этой бесхитростной доброты.

Приласкав на прощанье ребятишек, он оглянулся на передний угол, где раньше висела икона, а теперь полыхал какой-то праздничный плакат, и, вздохнув, шагнул через порог.

За воротами Дымшаков придержал его за полу пиджака и, дыша в лицо махорочным запахом, спросил буднично и просто, как о чом-то обычном:

— Ну, шурин, когда соберешься домой насовсем?

Корней ошеломленно вскинул глаза на зятя, молча переглянулся с дочерью. И откуда Егор взял, что ему вообще могла прийти в голову такая мысль? Не подслушал же он его ночные раздумья!

Дымшаков ждал, и взгляд его подернулся неприязненным холодком.

— Что молчишь? Или душа, как на качелях, туда-сюда бросается и места себе не найдет? А может, в пятках прячется и труса празднует?

— Я никого не убил и не ограбил, чтобы мне хорониться! — не выдержав издевки, возвысил голос Корней. — И кто ты мне такой, Егор, чтобы меня, как прокурор, все время пытать? Зачем, да отчего, да почему? Хватит мне кишки на кулак наматывать! Я у тебя на службе пока не состою, чтобы на все тебе отвечать. Как-нибудь и своим умом проживу!..

— А от начальника, значит, все бы снес? — ехидствовал и скалил прокуренные зубы Дымшаков, потом внезапно изменился в лице, сморщился, как от зубной боли, и помрачнел. — Смотри только не прокарауль чего в своей будке — окошко-то там маленькое, не все видать!..

Глаза его будто немного оттаяли, обветренные губы шевельнула тихая улыбка. Он железно, как клещами, сжал руку Корнея, легонько тронул за плечо Ксению.

— И ты на меня букой не гляди, инструктор! Тебе за Черемшанку краснеть не придется: секретарь обкома сразу в соседний ктолхоз завернет, там и жизнь не чета нашей, да и мать его, видно, не зря за свой дом держится, не уезжает пока никуда…

— А вашему колхозу тоже теперь прибедняться не стоит, — ответила Ксения. — Доход скоро через миллион переползет, и показать есть что, хоть вы и хулите Лузгина. А что мусор кой-какой с дороги убрали, так вы же у себя в избе тоже прибираете, когда кого-нибудь зовете в гости?

— С каких это пор секретарь обкома считается у себя в области гостем? — полюбопытствовал Дымшаков. — Может, и ты тоже себя всюду гостьей чувствуешь?

Ксения промолчала, глядя куда-то мимо Дымшакова, видимо решив не ронять своего достоинства и больше не отвечать на его вздорные упреки и колкости.

— Ох и язва ты, Егор, — вздохнув, сказал Корней. — Ну чего ты к девке пристал? Ровно от нее тут все зависит! Или у тебя уж натура такая, что ты без того, чтобы кого-то не злить, просто жить не можешь?

— А ты ее не защищай — раз взвалила на себя, то пусть и везет или заявит всем, что эта ноша не по ней! — согнав с лица улыбку, сказал Дымшаков и вприщур еще раз окинул Ксению с головы до ног. — И если уж совсем по правде говорить, то выдавай-ка ты лучше ее поскорее замуж, а то она в такой сухарь затвердеет, что потом не укусишь!..

Лицо Ксении пошло малиновыми пятнами, и Корнею стало жаль ее, но что он мог поделать с этим сумасшедшим зятем, который снова, не сдерживаясь, ржал во все горло.

Махнув на прощанье рукой, Егор зашагал серединой улицы, не разбирая луж, по вязкой, деготно-черной грязи, словно перед ним расстилалось ровное и широкое шоссе, а не развороченная, в рытвинах и глубоких колеях, труд-пая дорога.

— Если найдется покупатель на дом, скажи, я за ценой стоять не буду! — крикнул Корней вдогонку. — Слышишь?

Дымшаков мотнул головой, и Корней, тронув за рукав помрачневшую дочь, пошел в другую сторону, выбирая места посуше, стараясь шагать поближе к плетням и заборам.

Вчера, подхлестываемый жгучим нетерпением, Корней опрометью бежал по Черемшанке, ничего не видя перед собой, лишь изредка останавливаясь, чтобы перевести дыхание и стряхнуть застилавшую глаза слезную муть. Сквозь нее плыли, мешали взору черные мушки.

Зато сегодня он жадно озирался по сторонам, сразу примечая все, что взгляду нездешнего человека вряд ли показалось бы интересным: светлую, из березовых кольев изгородь, новые венцы у нескольких изб; крытую розоватым шифером крышу, как яркую заплату среди серых соломенных крыш, и, наконец, нежданно выступивший на середину улицы желтый, восково поблескивающий сруб с разбросанными около него пахучей смолистой щепой и стружками; только что поставленные ворота из свежего теса словно излучали сияние.

«Скажи на милость, строиться начали! — радостно недоумевал Корней и даже оглянулся на дочь, чтобы обратить ее внимание на эти перемены. Но Ксения шла за ним, понурив голову, и он не стал ее окликать. — Последний дом, помнится, перед самой войной ставили, если, конечно, не брать в расчет председателя и его родню. Чудеса в решете, да и только! Так недолго и наш дом перетряхнуть, лучше новенького стал бы!»

Он тут же насупился, точно поймал себя на какой-то запретной мысли, ускорил шаги. Довольно казнить себя тем, чему не суждено сбыться!

Погода, как это часто бывает поздней осенью, менялась прямо на глазах: то в лохматые разрывы низких туч пробивалось солнце и все вокруг начинало играть жаркими красками лета; то вдруг невесть откуда налетала ненастная хмарь, солнце скрывалось за темными облаками, вся деревня словно погружалась в сумерки. — Отец, постой!

Корнея быстро догоняла отставшая было дочь. — Знаешь, отец, а Дымшаков, кажется, не врал! — сказала она и потянула Корнея за рукав. — Смотри, по-моему, это обкомовская машина. Значит, Пробатов на самом деле едет сюда.

Она была необычайно возбуждена, смуглые щеки жег заревой румянец. От недавнего ее уныния и подавленности не осталось и следа; она разительно изменилась и похорошела.

— Я, правда, видела его всего два раза, и то издали, он у пас недавно, месяца три, не больше! Но все говорят, что это замечательный человек! Да ты его должен помнить — он уроженец нашего района.

Не успела она досказать, как ослепительно полыхнуло на солнце ветровое стекло, и кургузый, медленно колыхавшийся «газик» плавно свернул в ближний проулок, к заросшей тальником речке.

— Боже мой! Да они же там застрянут! — испуганно крикнула Ксения и растерянно оглянулась на отца. — Там ужасный мост! Кругом надо объезжать!

Не отдавая себе отчета, что она делает, Ксения вдруг рванулась и побежала наперерез машине, что-то крича и размахивая руками.

Корней заволновался и пустился трусцой за дочерью.

Однако опасения оказались зряшными: у ветхого, из мелкого накатника моста машина притормозила и остановилась — то ли заметили сигналы Ксении, то ли решили переждать, пока проедет по мосту двигавшийся навстречу воз с сеном.

После небольшой заминки груженная сеном телега первой стала съезжать по крутому спуску к мосту. Мужик в распахнутом ватнике весело посвистывал, туго натянув вожжи, чтобы не давать лошади полной воли. Но она и сама выбрасывала передние ноги и, оседая на задние, медленно сдерживала напиравший на нее воз. Выйдя на ровное место, она рывком вытянула его на дощатый настил моста, сделала еще несколько шагов, и тут Корней услышал сухой, сразу бросивший его в жар треск досок. Царапая шаткие перила, воз начал заваливаться на сторону. Бешено орал на лошадь возчик, надрывный крик его был выражением бессилия и нелепой сейчас строгости. Воз оседал все глубже, а лошадь забилась в перекошенных оглоблях.

Корней с дочерью бросились на помощь возчику.

У самого моста их опередил выскочивший из машины высокий человек в сером костюме. Он подбежал к лошади, с непривычной для городского жителя сноровкой быстро отпустил подпругу, рассупонил ее и, рванув на себя узду, поднял лошадь на ноги.

Растерявшийся возчик снова стал было заводить лошадь в оглобли, но человек в сером костюме остановил его:

— Давай сначала воз вытащим, а потом уж будешь запрягать!

Из машины вылез еще один человек, в костюме защитного цвета. Откуда-то, словно из-под земли, появились еще люди, дружно облепили воз, и не прошло и нескольких минут, как его вытащили ни середину моста.

Ксения оттолкнулась от колючего душистого сена и, стряхивая с себя сухие травинки, зашептала отцу:

— Вот это и есть Пробатов…

— Это который же? Не признаю что-то… В зеленом, что ль? — спросил Корней, потому что в этом человеке было больше начальственной осанки.

— Да нет же! — Ксения, досадуя, затрясла головой. — Тот, что лошадь поднимал… Узнаешь?

Корней продвинулся ближе и стал пристально разглядывать Пробатова, который сразу пришелся ему по душе своей ловкой, мужицкой хваткой. Видать, не отвык от крестьянской работы — такого хоть куда ставь: к молотилке, метать стога — выдюжит!

Правда, секретарь обкома совсем не походил на горластого худощавого мужика и серой солдатской шинели, который когда-то верховодил в здешних местах. Только по едва уловимым чертам можно было признать в нем вожака тех ледоломных и бурных лет. Сейчас перед Корнеем стоял и вытирал платком голову и шею высокий подтянутый человек — седой как лунь, но еще моложавый.

«Не вспомнит он меня, наверное, — подумал Корней, — Разве всех упомнишь! Да и не все ли мне едино?»

— Отец, останови его! — отчаянно зашептала Ксения, увидев на мосту неизвестно откуда вынырнувшего Дым-шакова. — Он же сейчас скандал тут такой устроит — стыда не оберешься!

Но было уже поздно — Дымшаков неторопливой, развалистой походкой приблизился к секретарю обкома и смело, свободно поздоровался с ним за руку. Лицо Егора светилось довольством, на лбу блестели капли пота. Смахнув пот рукавом кожаной тужурки, он добродушно улыбнулся.

— Два дня вас ждем, Иван Фомич!.. Все глаза, можно сказать, проглядели…

— Вот как? Не знал… — Пробатов сощурился, левое веко наползло и почти прикрыло глаз, тонкие губы задержали легкую усмешку. — Значит, хотели встретить хлебом-солью?

— Насчет угощения не знаю как. — Дымшаков хрипловато рассмеялся, сбил кулаком лезший на глаза широкий козырек кепки. — А что шик-блеск наводили — это уж точно! Одну дорогу сколько раз бульдозером утюжили, чтобы вам было гладко ехать. Да жалко, не по тому пути вы поехали — вот оно все и поломалось.

— Что ж мост не починили? — Пробатов смотрел на Дымшакова серьезно, без улыбки.

— Кто же знал, что вы этот мост помните? Собирались кругом вас провезти.

Какой позор! Ксения видела, что народу на мосту становится все больше — и откуда только успели узнать о приезде секретаря! — и хорошо понимала, что милый родственник не успокоится до тех пор, пока не выложит все, что его тяготит. Она чувствовала, что должна как-то вмешаться в разговор, иначе весь райком влипнет в ужасную историю.

— Вот вы сейчас вроде к Любушкиной путь держите, — торопливо говорил Дымшаков, словно боялся, что ему помешают высказать все наболевшее. — Конечно, у Прасковьи Васильевны есть чему порадоваться — у них жизнь супротив нашего на несколько лет вперед бежит. А почему? Что мы, враги себе и жить по-людски не хотим? У нас что — руки поотсохли и работы страшатся?

Он так неожиданно выбросил вперед свои руки, что Пробатов даже чуть посторонился перед его темными, чу-гунолитыми кулаками.

— Один раз кого стукну — душа с телом может проститься! А по правде — дурная сила, и нет ей никакого выходу. Разве Аникея разок приласкать? Так руки не хочется марать! Может, сам насосется да отвалится?..

— Закуривайте! — Пробатов раскрыл портсигар, видя, что его собеседнику нелегко дается каждое слово. — А Аникей — это кто же такой будет?

— Неужто не слышали? — притворно удивился Дымшаков и выловил дрожащими пальцами папиросу. — А если его послушать, так он чуть не у каждого большого руководителя в области чаи по-домашнему распивает!.. Да это же наш разлюбезный председатель колхоза Аникей Ермолаевич Лузгин, которым нас еще в войну укрепили, и, похоже, на всю жизнь. На работе он горит — аж дым от него валит, похудел — страсть, из-за живота сапог не видит! Ходит по полям с портфелем и командует! Дай ему полную волю — так он давно бы здесь всех штрафами облепил, засудил, пересажал за решетку и один бы шастал в коммунизм!

Губы Пробатова были плотно сжаты, а голубые глаза, чуть суженные в легком прищуре, откровенно смеялись.

«Почему он так себя ведет? — подумала Ксения. — Вместо того чтобы дать достойную отповедь этому дезорганизатору, он позволяет ему обливать грязью председателя и районный комитет партии. Неужели он верит всему, о чем говорит Дымшаков? Тогда почему же я стою и молчу?..»

— Извините, Иван Фомич, но вас здесь неправильно информируют! — проговорила вдруг она, выступая из-за воза. — Дымшаков, как всегда, все преувеличивает!.. Колхоз «Красный маяк» сейчас находится на подъеме, доход его дошел до восьмисот тысяч, да и товарищ Лузгин не такой злодей и бюрократ, каким его расписывают…

— Ты бы уж не мешалась не в свое дело, Ксения Кор-неевна, — с еле сдерживаемой яростью сказал Егор. — Ну что ты о нашем колхозе понимаешь?

— Постойте, — тихо дотронувшись до плеча Дымшакова, сказал Пробатов, и Ксения почувствовала вдруг, что сейчас вот, в эту минуту, она оказалась как бы наедине с его пристально-вдумчивыми, пронизывающими глазами. — А вы, собственно, кто такая? А то неудобно как-то, идет принципиальный разговор, а мы друг друга еще не знаем!

— Инструктор Приреченского райкома Яранцева, — протягивая руку, представилась Ксения.

— А вы что тут делаете? — Секретарь обернулся к Дымшакову.

— Большой начальник — кто куда пошлет! — криво усмехнулся Егор. — Конюхом работаю…

— Так. Ясно, — сказал секретарь, хотя было совсем не ясно, что он подразумевал под этим. — А какого же Яранцева вы дочь? Я раньше знавал одного Яранцева…

— Да вот он сам у воза притулился! — опережая Ксению, крикнул кто-то из толпы, уже плотно обступившей Пробатова.

Точно притянутый взглядом секретаря обкома, Корней выпрямился и, не сдерживая просившейся на губы улыбки, подошел ближе, поздоровался…

— Так бы я вас не признал, Иван Фомич, а заговорили — ну, думаю, это он, — сказал Корней и, как бы ища поддержки, оглянулся на дочь. — Вам-то уж где меня упомнить!

— Нет, я хорошо вас помню. — Пробатов долго не отпускал Корнееву руку, словно, пока он держал ее в своей, ему было легче вернуться мысленно в те незабываемые, давно отшумевшие годы. — Вы ведь, Яранцев, одним из первых в колхоз вступали? А разве не вы тогда и первый трактор в Черемшанку пригнали?

— Я!..

Секретарь наконец отпустил его руку-, и Корней почувствовал себя свободнее и смелее.

— Да, да, — просияв, подтвердил Пробатов и провел рукой по своим пышным седым волосам, словно сквозившим голубизной над его загорелым и обветренным лбом.

— Ну и что же вы теперь? Какими тут делами заворачиваете?

— Да я, Иван Фомич… — Корней на мгновение замялся. — К дочке вот приехал погостить!.. На заводе работаю, в рабочий класс, можно сказать, перешел… Так что в их делах я тут посторонний!..

— Напрасно так думаете, Корней Иванович, — сказал Пробатов; в глазах его будто что-то погасло, но голос стал тверже. — По-моему, теперь нигде посторонних быть не должно, да и непохоже это на вас! Я помню, как вы, когда помоложе были, впереди всех шли…

— Смолоду мы все были бравые да удалые, — уводя глаза от проницательного взгляда секретаря, тихо ответил Корней. — Стар, наверное, стал, как сырая чурка, — не то что других зажечь, а и сам не загоришься, хоть керосином плещи!

— Не верю! — Пробатов покачал головой. — Кто хочет, тот. загорится!

— Гореть зазря надоело, Иван Фомич, вот что!..

— О чем ты говоришь, тятя? — запальчиво и гневно крикнула Ксения. — Как тебе не совестно! Разве ты голодал когда-нибудь?

— Нет, пышками об'ьедался! — метнув сердитый взгляд на дочь, сказал Корней. — Тебе, конечно, лучший кусок отдавал, а сам воду пил да картошкой закусывал!..

— А вы напрасно опекаете своего отца, — нахмурясь, заметил Пробатов. — Он не глупее нас с вами, уверяю вас. Нам надо было почаще таких вот людей слушать…

— Да чего его слушать! — неожиданно раздался насмешливый голос Дымшакова. — Когда ему было тепло в колхозе, он грелся, а как наступили холода — он дал отсюда деру! Так бы и сказал по правде, а то разводит кисель сладкий — тошнить начинает!..

Пробатов молча покосился на Дымшакова, все более мрачнея и сводя к переносью брови.

— Вы что, всегда так, сплеча рубите? — спросил он.

— А чего мантимонию разводить! Он, как туго пришлось, драпанул отсюда. Или, может, ему медаль за это выдать?

— И однако, действовать топором я вам не советую! Топор вещь хорошая, но грубая и не на всякое дело годится! Не кажется ли вам, что, когда заходит речь о человеке, здесь нужен инструмент потоньше?

— Согласен с вами, Иван Фомич, на все сто процентов! — раздался зычный голос.

Толпа зашевелилась, раскололась пополам, и по освободившемуся проходу двинулся к секретарю обкома Аникей Лузгин.

— Предупредили хоть бы за часок, Иван Фомич, я бы тогда никуда не отлучался, — говорил Аникей Ермолаевич, весь исходя улыбчивой приветливостью. — Для нас это большая радость! Видите — не успел слух пройти, а народ как ветром согнало!

Он сиял защитного цвета картуз, обручем стягивавший его шишкастую голову, и стал торопливо обтирать большим цветастым платком лоб, через который, как рубец, тянулась красноватая отметииа от картуза, и толстый загривок с розовой складкой; по рыхлым, распаренным, как после бани, щекам его катились капельки пота, на угловатой скуле темнело пятно йода — след свежего пореза: видно, второпях брился. Он принарядился в новый темно-синий, военного покроя костюм, в котором всегда выезжал в область, и в ярко начищенные хромовые сапоги с уже заляпанными грязью передками.

— Ох и лиса ты, Аникей! — с тяжелым вздохом протянул Дымшаков. — Кому ты глаза замазываешь? Неделю назад ведь всем говорил, что секретарь обкома к нам пожалует! Да не тот мост чинил — промашку дал!

— Вот посудите сами, Иван Фомич! — разводя в стороны руками и как бы приглашая Пробатова в свидетели, обиженно проговорил Лузгип. — Дохнуть некогда, интересы государства соблюдаю, стараюсь сверх силы, а он меня при всех позорит — и жулик-то я и проходимец!.. Так злобствует против меня, что все из рук валится!

— Ишь заскулила сирота казанская! — тряхнув кудлатой головой, рассмеялся Дымшаков. — Поплачь, может, тебе кто и поверит, примет матерого волка за смирную овечку!

Стоявшие плотной кучкой за спиной председателя двоюродный брат Лузгина Никита Ворожнев, кладовщик Сыроваткин, бухгалтер Шалымов и бригадир Тырцев, словно по сигналу, вдруг разноголосо заорали;

— Да уймите вы его, окаянного!

— Что на него, советских законов, что ли, нету?

Ксения ждала, что секретарь обкома сейчас-то уж наверняка одернет зарвавшегося критикана и дезорганизатора, но Пробатов непонятно медлил. Всем своим поведением он как бы говорил, что запасся достаточным терпением и не намерен никого ни прерывать, ни останавливать — пусть каждый высказывает все, что считает нужным.

— Я такой же коммунист, как и Егор, но он, вместо того чтобы одну упряжку тянуть со мной, поперек всякому делу ложится! — настойчиво втолковывал свое Лузгин. — А все потому, что хочется ему мое место занять!

— Не мути воду, Аникей, не выйдет! — открыто посмеиваясь пад председателем и еще пуще раззадоривая его, крикнул Дымшаков. — Твое место давно за решеткой, а мне туда неохота! И за партию ты брось прятаться. Это с виду ты гладкий, как яблочко спелое, а раскуси — нутро у тебя гнилое!..

Ксения решила снова прийти на помощь Пробатову, чтобы его не сбила с толку эта несуразная перебрапка.

— Я думаю, Иван Фомич, вам теперь ясно, что это давняя и не очень красивая склочная история! Если их не остановить, они будут переливать из пустого в порожнее до вечера!

Секретарь медленно обернулся к ней, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучала та требовательность, суховатая строгость, которая всегда в ее глазах отличала настоящего большого руководителя:

— Если в том, о чем они говорят, нет ничего принципиального, тогда почему райком не положит конец этой склоке?

— Видите ли, Иван Фомич, мы, может быть, недостаточно вникали в эти передряги, потому что считали, что в «Красном маяке» руководящее звено крепкое, работоспособное, толкачи здесь в любую кампанию не нужны — колхоз первым стремится все выполнить!.. Я, по совести, не ожидала, что вы будете свидетелем такой безобразной сцены.

— Если для вас это явилось неожиданностью, значит, вы, по-видимому, не очень хорошо разобрались в том, что здесь происходит. — Оглядев притихших на мосту людей, Пробатов добавил: — Мы поможем, товарищи, районному комитету партии навести в ваших делах порядок, и давайте на этом сейчас ваш спор прекратим! А теперь у меня вот такой вопрос — скажите, товарищ Лузгин, это чей мост?

— Да, по правде сказать, мы и сами не знаем, чей он! — пожимая плечами, ответил Аникей и покосился на зиявшую щель пролома позади телеги. — Мы считаем, что он государственный, а доротдел за собой его не признает, и получается волынка — досмотру за ним хозяйского нет! Мы, черемшанские, по нему ездим считанные разы, а у Любушкиной тут проходит дорога к полевым станам.

— Выходит, двум колхозам по отдельности не под силу содержать один этот мост? — поинтересовался Пробатов, и теперь уже не только в глазах, но и в голосе его Ксения уловила дрожавшую смешинку. — Теперь мне становится ясно, что вам лучше всего объединиться, и тогда-то уж я не сомневаюсь, что вы как-нибудь справитесь с этим делом, а?

— О чем это вы? — словно проснувшись, переспросил Лузгин и, чтобы как-то скрыть свою растерянность, рывком заключил свою голову в тесный обруч фуражки. — Только мост сообща отремонтировать или на всю жизнь с соседями сойтись?

— А зачем вам по мелочам связываться? Уж если сходиться, то для больших дел и навсегда! Мы как-то прикидывали с вашим секретарем райкома, и, по-моему, может получиться немалая выгода, если два таких хозяйства побратаются. Посудите сами: у вас заливные луга, а у соседей С кормами туго, у них земли — сплошной чернозем, а у вас чуть ли не одни суглинки. И так по всем статьям, что ни возьми. А если все это ухватить в одни руки, будет где развернуться и себя показать. Стоит, мне кажется, всерьез подумать, а? Как считаете, товарищи?

Как бы забыв на время о председателе, он обратился ко всем, кто окружал его живым кольцом. И люди закричали вразнобой:

— Мы-то, может, и рады бы, да как вот Прасковья Васильевна?

— Захочет ли она с нами породниться?

— Есть ли богатому расчет сватать невесту с таким приданым?

Пробатов поднял руку, и все разом стихли.

— Соседи, по-моему, народ понятливый, а если в чем не смогут разобраться, мы им поможем, подскажем — они должны не только со своей колхозной вышки смотреть, а и подальше видеть!

— Только ничего из нашей затеи не выйдет! — покрывая начавшийся шум, громко и с обычной своей насмешливостью проговорил Дымшаков и наотмашь рубанул рукой воздух. — На этом разговоре все и загаснет! Ведь соединись мы с соседями — Аникею с его бражкой зарез, петля! Любушкияа быстро им воровские руки отрубит! Так что они насмерть стоять будут, а не пойдут на это! Наплюйте мне в глаза, если я окажусь не прав!

— Захотят люди вместе жить — пускай живут на здоровье! — сказал Лузган, сложив на груди руки и стараясь показать, что его нисколько не задевают бесшабашные наскоки потерявшего всякую осторожность мужика. — А я на свое место через людей поставлен, и что люди пожелают, то закон для меня. Я каждый день политикой дышу и не бог, чтобы такие вопросы один решать! А вот ты себя, Егор, показал нынче во всем разрезе…

— Ну довольно, товарищи! — хмурясь, прервал их Пробатов, и в лице его Ксения увидела странное смешение еле сдерживаемого раздражения и тревожной озабоченности, которое он словно не хотел обнаружить перед всеми.

Пробатов стал прощаться, пожал руки тем, кто стоял к нему поближе, и неторопливо пошел к машине. Все гурьбой двинулись за ним. Остановившись у раскрытой дверцы, он поискал кого-то глазами, и Ксения замерла, увидев, что секретарь снова направляется к стоявшему чуть в сторонке отцу.

— Может быть, Корней Иванович, вам в гостях так понравится, что вы не захотите и на завод возвращаться? А?

«И на что я всем тут сдался? Будто без меня и прожить но смогут!» — с тоскливой настороженностью подумал Корней, испытывая вяжущую по рукам и ногам неловкость от обращенных на него взглядов.

— Я свое покопался, Иван Фомич, пускай другие попробуют… Да и отвык я за так да за пятак работать…

Ксения быстро метнулась к отцу, страшась, что он сейчас скажет что-то ненужное, лишнее, что может повредить не только ему самому, но и бросит тень на нее как на работника райкома, не способного повлиять на своего отца. Увидев ее умоляющие глаза, Корней насупился и замолчал.

— Ну, мы еще, надеюсь, увидимся с вами, — вздохнув, проговорил Пробатов. — Но заранее условимся, чтобы дочь ваша в следующий раз не мешала нам, как сегодня!

Кровь жарко полыхнула Ксении в лицо. Она обернулась, оглядела всех и поразилась — ее окружали словно застывшие, каменно-бесстрастные лица.

«Неужели я на самом деле никого здесь не знаю? — подумала она, и ей стало не по себе от этой глухой, окружающей ее неприязни. — А что, если они все относятся ко мне, как Егор?»

Сделав крутой поворот, обкомовская машина медленно двинулась от моста в сторону новой переправы.

Ксения окликнула отца, но он уже шел далеко впереди и не отозвался на ее голос.

«Что же это Яранцев хотел сказать мне? — думал Пробатов, вглядываясь в рыжую, опустевшую после жатвы степь и низко стлавшиеся над нею ненастные, будто покрытые копотью облака. — Может быть, собирался упрекнуть в том, что мне-де легко рассуждать о будущем и звать его снова в деревню, когда я получаю за свою работу немалые деньги, а он вынужден скитаться где-то на стороне или жить в своем доме и довольствоваться таким трудоднем! Да, да, именно это он и высказал бы мне, если бы не дочь…»

Машину покачивало, встряхивало на глубоких рытвинах, но Пробатов не чувствовал ее резких толчков, захваченный потоком беспорядочных мыслей, по привычке держась за гнутую железную скобу перед ветровым стеклом. Уже вторую неделю, недосыпая, не давая себе передышки, он разъезжал по районам области, чутьем угадывал в людской разноголосице, в жарких спорах, неурядицах бурное течение грядущих перемен. Казалось, убрав с полей урожай, деревня вдруг забыла о близком приходе зимы и ни с того ни с сего начала лихорадочно готовиться к весеннему выезду в поле. Только внезапная смена времен года могла вызвать такую взбудораженность чувств и настроений, какую принес партии и стране этот переломный Пленум.

В одном колхозе ему пришлось пережить мучительные и горькие минуты. Доярки окружили его, как только он вошел с секретарем райкома и председателем колхоза в низкий, сумрачный коровник. Даже не спросив, кто он, откуда и зачем приехал, они начали жаловаться на неполадки в колхозе, на нищенскую оплату труда, не стесняясь присутствия секретаря райкома и открыто глумясь над своим председателем, называя его в глаза и жуликом, и проходимцем, и пьяницей. Женщины как-то ловко оттеснили Пробатова к стене, кричали зло, все более ожесточаясь, размахивая пустыми подойниками. Пробатов попробовал было отшутиться, спросив, не собираются ли они для большей убедительности стукнуть его разок-другой, но неуместным балагурством лишь оттолкнул их. Какая-то краснолицая рябая доярка в лоснящемся ватнике вдруг прекратила бестолковый шум, пробралась сквозь толпу своих товарок и сказала насмешливо-презрительно: «Да что вы, бабы, ему свои слезы льете? Что у него — семеро по лавкам сидят и есть просят? Мало их тут с пузатыми портфелями побывало? Накормят досыта всякими посулами, сами ручки в брючки, и поминай как звали! А наш Митюха снова мудрует над нами, пропивает с дружками наши денежки! Отпустите его подобру-поздорову, а то как бы свое дорогое пальто тут не запачкал!» Пробатову точно плеснули в лицо кипятку, па какую-то минуту оя даже растерялся. Со странной неловкостью он ощутил, что стоит перед доярками в широком пальто из серого ратина, в мягкой велюровой шляпе и мнет в руках черные кожаные перчатки. Секретарь райкома, решив прийти на помощь, вдруг возвысил свой голос до сверлящего визга: «Кто тебе позволил оскорблять самого секретаря обкома и разводить тут антисоветскую болтовню? Кто?!» Доярки слушали его с угрюмой отчужденностью. Судя по всему, этот человек давно перестал быть для них авторитетным руководителем, и только годами воспитанное уважение и доверие к тому учреждению, которое он представлял, заставляло их воздерживаться от дальнейших грубых выходок. Вероятно, почувствовав недобрую настороженность женщин, он внезапно замолчал, точно его, как репродуктор, отключили, и, беспомощно глядя на Пробатова, развел руками: посудите сами, разве их можно в чем-либо убедить!

«Да, этот деятель держался все годы одним своим зычным голосом и считал, что этого вполне достаточно, чтобы вести за собой людей!» — уже неприязненно подумал Пробатов и тихо попросил доярок успокоиться. Он пригласил их пройти в боковушку, где в свободные минуты женщины отдыхали, и попытался во всем спокойно разобраться. Он рассказал им и о недавнем Пленуме, о том, что с этого дня они не будут больше работать «за палочку», что они не должны всерьез принимать слова секретаря райкома, пытавшегося их запугать с помощью Советской власти.

«Как ухватиться за основное звено, чтобы вытащить всю цепь? — следя за полетом рыжего коршуна, распластавшегося над жесткой щетиной стерни, думал Пробатов. — На что обратить главное внимание? Кадры? Материальная заинтересованность колхозников? Более интенсивная производительность труда? Инициатива и тесно связанное с нею широкое и свободное планирование, которое должно расковать неизвестные нам резервы и возможности? Или все это вместе взятое есть лишь производное от чего-то более важного, чего я пока еще не в состоянии уловить в сложной, не лишенной жгучих противоречий жизни, незнание и непонимание чего помешало нам в свое время увидеть и понять наши упущения и ошибки и ликвидировать их в самом зародыше? За несколько лет мы, несомненно, вытянем наше сельское хозяйство из прорыва, гораздо тяжелее будет восстановить не телятники и свинарники, а доверие к нашим словам у этих доярок и у такого человека, как Яранцев… Водь если из года в год, несмотря на все посулы, они ничего не получали на трудодень, то разрушалось не одно хозяйство, а одновременно происходило что-то с душами людей…»

— А все-таки, Иван Фомич, мужик этот хлюст порядочный! — неожиданно прервал его раздумье сидевший позади в машине Васильев, и Пробатов досадливо поморщился: он не выносил, когда люди судили о чем-либо с маху.

Васильев был постоянным спутником Пробатова во всех поездках, и, как все другие секретари обкомов, Пробатов в шутку называл охраняющего его человека «комиссаром». Было время, когда он сильно раздражал его, даже мешал думать, когда шаркал за спиной своими сапожища-ми сорок пятого размера. Но постепенно Пробатов к нему привык, и теперь даже ночью, ложась в постель, он иногда не мог отделаться от наваждения, что его «комиссар» находится где-то рядом. Однако Васильеву нужно было отдать должное — он умел быть ненавязчивым и почти незаметным. От него исходили спокойная, уверенная сила и то избыточное здоровье и жизнелюбие, которое так ободряюще действует на других людей. Пробатов временами даже забывал о его присутствии, если тот не напоминал о себе, как сейчас, каким-нибудь неуместным замечанием.

— Какой мужик? — спросил Пробатов.

— Я о том, который наводил на всех критику!

— А вы разве знаете его? — холодно поинтересовался Пробатов.

— Да его сразу видать — какой он! Я таких партизанов чутьем беру…

— Ну, ну, — сказал Пробатов. — А не кажется ли вам, что там все обстоит гораздо сложнее?

Васильев молчал, в скошенном зеркальце Пробатову было видно его выбритое до розового лоска лицо, полное официальной почтительности и уважения.

«И откуда у нас эта категоричность и безапелляционность, когда мы судим о людях, да еще по первому впечатлению! — думал Пробатов. — Не успели увидеть человека, поговорить с ним пять минут, и уже готово — раз, и навесили на него ярлык! И получается, что иногда ненастырный, не лезущий в глаза работник ходит у нас в неспособных, а пролаза и проныра, который всегда под руками и всегда готов выполнить любое, даже ошибочное наше распоряжение, пользуется самым большим доверием. Уж этот слова против не скажет!.. Не потому ли нам часто приходится иметь дело с одними и теми же людьми, которых мы сами возвели в разряд незаменимых, хотя их, может быть, давно пора заменять более достойными и способными работниками… Ведь такими поверхностными представлениями о людях мы, по существу, отгораживаемся от широкого и многочисленного актива, потому что куда удобнее работать с ограниченным кругом в десяток человек, чем изо дня в день искать новых людей, открывать в незаметном и скромном труженике даже им самим не подозреваемые способности…»

Не потому ли почти на всех областных и районных совещаниях всегда мелькали одни и те же лица, выступали одни и те же наскучившие всем «штатные» ораторы? Все настолько свыклись с ними, что обычно заранее знали, о чем они будут говорить, не чаяли услышать ничего нового и, однако, с непонятным равнодушием мирились и с потерей дорогого для всех времени, и с этим выматывающим душу пустословием.

«А потом мы удивляемся, почему все идет не так, как бы нам хотелось, — размышлял Пробатов. — Ведь мы не доводим наши мысли, наши начинания до каждого человека, чтобы он сам мог поразмыслить обо всем, загореться новым делом. Нить, связывающая нас с большим коллективом, нередко рвется где-то уже в районе, куда вызывают для очередной накачки председателя и парторга. Возвратись, они в лучшем случае расскажут о том, что слышали, бригадирам, а то и мимо ушей пропустят, и, несмотря на большую шумиху, все глохнет. Надо решительно увеличивать актив, а может быть, вообще нужно отказаться от этого слова, заранее определяющего некий узкий, избранный круг людей. Стучаться в каждую дверь, хорошо знать каждого человека, иначе нам не справиться со всем тем, что требует сегодня от нас партия! И любой руководитель, как бы он ни был одарен и прозорлив, не поняв этого главного, может оказаться в положении человека, пытающегося вычерпать море ложкой».

Солнце разворошило пышные стога облаков, и на землю хлынул горячий поток лучей. На заречной стороне открылась обласканная солнцем луговина с уходящими к лесу копнами сена, потом сквозь этот поток пробились темные полосы, похожие на полосы дождя, они постепенно меркли, пока их не смыло слепящими водопадами света.

Пробатов поднял защитный козырек в машине, чтобы полюбоваться сказочно похорошевшей степью.

— В район сначала заедем или сразу свернем к Евдокии Павловне? — спросил шофер.

— Давайте сначала навестим мать, а то может обидеться.

Как только Иван Фомич стал секретарем в родной области, он начал уговаривать мать перебраться к нему в город, но она отказывалась — что ей там делать? Сидеть сложа руки или переливать из пустого в порожнее с домашней работницей? Нет уж, уволь, она к этому не привыкла! В своей родной избе она пока полновластная хозяйка, и если что не по ней, то пошумит и на Тихона и на невестку, а в городе и построжиться будет не на кого! Пробатов смеялся, но в глубине души был немного обижен. Машина поравнялась с березовым, пронизанным солнцем перелеском, и Пробатов заволновался, щелкнул крышкой портсигара, закурил. С холмистого увала стала видна родная деревня — длинная, тянувшаяся по пологой балке улица, охраняемая высокими, уже потерявшими осеннюю позолоту тополями.

У маленького, обшитого тесом и покрашенного светло-желтой краской домика с голубенькими наличниками Про-батов вышел из машины, постоял минуту-другую, оглядываясь по сторонам и ожидая — вот сейчас хлопнет дверь в сенях и кто-то из родных выбежит ему навстречу! Но никто не появлялся, лишь по чисто подметенному двору ходили вперевалочку белые утки и о чем-то оживленно разговаривали на своем утином языке да на подоконнике среди ярко-красных махровых цветов сидел и умывался серый кот.

— Вот и не верь после этого приметам! — кивая на кота, сказал Пробатов.

Захватив чемодан, он зашагал, распугивая уток, к крылечку, поднялся на ступеньки, несколько раз дернул за ручку двери, потом, вспомнив о потайном местечке, быстро нащупал ключ в трещинке за дверным наличником.

В доме было тепло и тихо, пахло недавно побеленной печью, хлебом и чем-то сытным и вкусным, напоминавшим запах парного молока. На стене стучали ходики с зеленоватой стеклянной шишкой на цепочке, на полосатых самотканых половиках лежали солнечные пятна.

Кот спрыгнул с подоконника, прошел по солнечным пятнам и замурлыкал у ног Пробатова, поднимая трубою пушистый хвост.

— Узнал, чудище? — спросил Пробатов и погладил кота по мягкой дымчатой шерсти. — Где же наша хозяйка?

Заглянув в горенку, полную зеленоватого сумрака от цветов, которыми были заставлены не только подоконники, но и украшенные вышитыми салфетками табуретки, Пробатов вернулся в кухню и, не раздеваясь, присел на лежанку.

Сразу усталость налила теплом его ноги и руки, отяжелила веки, и, широко и сладко зевнув, он улыбнулся внезапно возникшему желанию. Сбросив ботинки, Пробатов взялся за деревянный бортик печки, поднялся на лежанку и тут только понял, какой запах властвовал над всеми запахами дома — на печи сушилось насыпанное ровным слоем зерно. От него и веяло этим сытым солодовым ароматом. На рассыпанной пшенице лежали полушубок и подушка — словно кто-то знал, что он приедет и захочет здесь вздремнуть.

С наслаждением вытянув ноги, Пробатов несколько минут лежал, вдыхая знакомый с детства бражный запах сохнущего зерна. Он вспомнил, как мальчишкой любил забираться сюда в дикие вьюжные ночи, подумал о том, как удивится его озорству мать, но тут мысли его смешались, и он задремал.

Проснулся он от ощущения, что кто-то сидит рядом и смотрит на него.

— Здорово, гостенек! — улыбаясь, тихо сказала мать. — Ты что же, Ванюша, опять печку облюбовал? Будто у нас кровати нету?

У матери было смуглое, чуть иконописное лицо с карими строгими глазами, излишняя их суровость смягчалась добрыми морщинками и девически-застенчивой улыбкой, по которой Пробатов узнал бы ее среди тысяч других женщин. Трудно было даже сказать, в чем заключалась прелесть этой улыбки, но, когда она улыбалась, в выражении ее глаз, в уголках губ появлялось что-то юное, наивно-робкое, полное неповторимого, одной ей присущего обаяния.

— Я старею, а ты все молодеешь, мать…

— Ладно над матерью шутковать! Как дома-то — все хорошо? Все здоровы?

Не отвечая, он приподнялся на полушубке, поцеловал мать в щеку и снова лег навзничь. Он держал в своих руках жестковатую руку матери с взбухшими фиолетовыми прожилками, смотрел на родное каждой своей черточкой, каждой морщинкой лицо, и душу его заливала тихая нежность.

— Дочь-то еще не просватал? — спросила мать, и Пробатов удивился странному течению ее мыслей.

— Найти жениха — это дело не мое, а ее собственное, — отшутился он. — Подберет подходящую кандидатуру и потом поставит родителей в известность.

— Не смейся, а то бы плакать не пришлось! — не поддержав его игривого тона, укоризненно посоветовала мать. — Навяжется какой-нибудь прощелыга, и не отделаешься от него! Смотри не прогляди, чтоб парень на Иришке женился, а не на тебе!..

— Как это? — не понял сразу Пробатов и рассмеялся. — Ты скажешь!..

Она тронула на его пиджаке болтавшуюся на одной нитке пуговицу, покачала головой.

— Что ж, доглядеть там за тобой, что ль, некому? И жена не хворая, и дочь невеста, а одного мужика не могут обиходить как следует — срамота! А ну давай снимай, я живо приметаю!

— Да брось ты, мама!

— Не спорь, Ванюша! А то ведь нехорошо — ты все время на народе, и на тебе все должно быть в аккурате! Люди всякое примечают, особо у тех, кто на виду стоит. Вот, мол, сам-то нас учит и указует нам, а у самого пуговица еле держится!..

Смеясь и притворно кряхтя, Пробатов спустился вместе с матерью с печки, снял пиджак. Пока он обувался, она принесла из горенки нитку с иголкой, пришила пуговицу и вдруг встрепенулась, засуетилась, подхватила с полу ведерный самовар.

— Раскудахталась я тут с тобой, и прямо из ума вышибло, что покормить тебя сначала надо, а уж потом разговорами заниматься!

— Успеется еще, мама…

— Нет, нет! — Мать уже собирала на стол, и Пробатов дивился молодому проворству ее движений. — А пока я буду возиться, ты бы мне рассказал, что па свете творится… Что про войну-то слыхать — не свалится она на нас? Мне вот вроде и жить-то уже немного осталось, а как подумаю про это, так душа с места сходит…

— Вы же получаете газету, слушаете радио. Столько же и я знаю…

— Ладно притворяться — постыдился бы от матери-то скрывать!

Пробатова всегда забавляло, когда мать пыталась выведать у пего что-то такое, о чем якобы не пишут в газетах, не говорят по радио, но что непременно долями знать ее сын, раз он занимает такую высокую должность, заседает в Верховном Совете, встречается с большими людьми. Такое наивное убеждение жило не только в душе матери. Часто люди, разговаривая с ним, хотели услышать от него что-то особое, известное немногим.

— Если бы случилось что-нибудь серьезное, мать, то народу об, этом сразу бы сказали! А волновать людей без причины не стоит.

— Я тоже, когда досаждают, так говорю всем, — согласилась мать. — Разве, мол, Иван Фомич что утаил бы от матери, если бы на самом деле что было!

— Да, чуть не забыл, мама! Я же тебе подарок из Москвы привез.

Посмеиваясь, Пробатов опустился па колени перед своим дорожным чемоданом, вынул оттуда бумажный сверток, и из рук его скользнул на крашеный пол вишнево-темный, будто охваченный сизоватым инеем, тяжелый шелк.

— Балуешь ты меня, Ванюша, — любуясь красивой материей, сказала мать. — Куда мне, старухе, такое носить! Вот, скажут, вырядилась!

— Ничего, не осудят, поймут. В молодые годы не носила — теперь порадуйся!..

Мать насухо вытерла руки о фартук и тоже присела рядом с ним, перебирая в пальцах играющую бликами материю…

Так сидящими у расплескавшегося на полу шелка и застала их Любушкина. — Начальству низкий поклон и почтение! — нараспев проговорила она. — Ну, думаю, пока догадаются позвать, я сама нагряну — авось не сгорю со стыда!

— Здорово, председательша, всегда рад тебя видеть! — Пробатов выпрямился и пожал по-мужски сильную руку женщины, откровенно любуясь обветренным румяным лицом, полным того открытого, мужественного достоинства, которое, по его мнению, всегда отличало хорошо знающих себе цену людей труда.

— Экая красотища, батюшки! — протяжно ахнула вдруг Прасковья Васильевна и бросилась, не раздеваясь, к шелку. — Сделают же такое чудо!

Не спрашивая разрешения, она быстро сняла — коричневую плюшевую жакетку и, набросив переливающийся лунными бликами конец материи на грудь, подошла к висевшему в простенке зеркалу.

— До чего хорош — душа заходится!

Как зачарованная стояла она у зеркала, чуть вскипув голову, потом начала плавно поворачиваться то боком, то спиной, казалось, забыв, что она в горенке не одна.

— Годы наши не те, дьявол бы их забрал! — словно приходя в себя, с неподдельной грустью проговорила она и отложила шелк в сторону. — Вот походить бы так, потешить сердце, а уж вроде и совестно и ни к чему. Бабий век — сорок лет!

— Вот и неправда! — сказала Евдокия Павловна. — В народе хоть так и говорят, да прибавляют: «А в сорок пять — баба ягодка опять!»

— Ай да мать! — Пробатов обхватил ее за плечи, смеялся до слез.

— А что? — не сдавалась та. — Лишь бы самой нравилось, а на всех не угодишь! Вот если уж у самой охота красоваться пройдет, то тогда, что ни надень, все равно старуха…

— Так-то оно так, — раздумчиво протянула Любушки-на. — А все же совесть знать надо и не надо делать вид, что годы тебе нипочем. Не гребень чешет голову, а время…

— Ладно сердце зря травить, — сказала Евдокия Павловна. — Садись за стол, чайком побалуемся!

— Не откажусь! За чаем-то и Иван Фомич меньше строжиться будет, гляди, и поможет чем…

— Ох и хитра ты, Прасковья Васильевна! — усаживаясь за стол, сказал Пробатов. — Умеешь сиротой прикинуться— и того-то у вас нет, и этого не хватает, — гляди, секретарь обкома и раздобрится, леску выделит, кирпичей, а то и новую автомашину.

— Ну как в воду глядели, Иван Фомич! — грея над блюдцем красные руки, сказала Любушкипа. — Если председатель колхоза будет нростоват да трусоват, какая от него польза?

Пробатов оттаивал, когда встречал таких людей, как Прасковья Васильевна Любушкина. Удивительно приятно было слушать ее сильный, сочный голос с едва уловимой задоринкой! Разговаривая с Любушкиной, Пробатов каждый раз словно сам набирался свежих сил и бодрости.

В те годы, когда он верховодил в районе, он почти не знал Пашу, робкую и худенькую девушку, всегда сторонившуюся шумных сборищ и уступавшую всем дорогу. В бедной многодетной семье она несла основную тяжесть домашних хлопот и забот, а когда умер отец, кормила и поднимала на ноги ораву младших братишек и сестренок. В войну, узнав из письма матери, что председателем колхоза выбрали Любушкину, Пробатов с трудом припомнил ее. И вот то, что за два десятка лет не сумели сделать ходившие в председателях здоровенные мужики, оказалось под силу этой волевой, внешне такой простодушной женщине, смотревшей на него сейчас с явной лукавинкой.

— Рассказывай лучше, как сама живешь-можешь, Прасковья Васильевна, — попросил Пробатов, и Любушкина взглянула на него с благодарностью. Вот Коробии хоть и чаще бывает, а ни разу не спросил, как она себя чувствует, все про одни надои расспрашивает, как будто одними только надоями живет и дышит!

— Как с мужем-то, ладишь? Он ведь у тебя второй?

— Второй… — Любушкина помолчала, спрятала под стол руки и загляделась в налитое до краев блюдце, — Кровный-то мой под самой Москвой с жизнью простился… Душевный он был у меня… Все письма его берегу. Иной раз захочется — почитаю, пореву маленько, и вроде полегче станет…

— Тогда, прости, я не понимаю тебя. — Пробатов был сбит с толку. — Ты нее с Тимофеем как будто неплохо живешь, а?

— А я Тимофея и не хаю, — спокойно ответила Любушкина. — Разве я себе никудышного какого выберу? Но первый у меня был орел! И сам ввысь рвался, и меня за собой тянул.

Она глубоко вздохнула, подула на блюдце, отпила глотка два и чуть отстранилась от стола.

— Тимофей, конечно, мужик добрый и жалеет меня, а все ж сосет у него внутри, что я, а не он, делами-то ворочаю… Намедни сидим поздно вечером — в доме прибрано, тепло, по радио музыка хорошая играет… Я за книжку взялась, и он что-то мастерит. А потом поднял голову да вдруг ни с того ни с сего и брякнул: «Побить бы тебя разок, что ли, Паия? А то тошно, прямо сил нет…» У меня глаза на лоб полезли — и смешно, и плакать хочется, вот дурень, чего сморозил! Вишь, власть ему хочется надо мной показать! «Ну побей, говорю, если тебе легче от этого будет, я согласная…»

Пррбатов рассмеялся, но, взглянув в задумчиво-строгое, без улыбки лицо женщины, замолчал.

— Как первого убили, думала, и сама жить не буду, — тихо рассказывала Любушкина. — А тут еще в колхозе маета… Скот дохнет, жрать нечего — завяжи горе веревочкой… Собрали как-то нас в клубе, слышу, бабы меня называют. Я аж похолодела вся. «Загубить меня хотите!» — кричу им, а сама чуть не в голос реву. «Будем слушаться, говорят, не загубим!» И как я на такое дело тогда пошла — ума не приложу!..

— Народ тобой, Паня, доволен, — как бы стараясь утешить председательницу, сказала мать. — Чего ж еще?

— А есть такие, что беспокоят или критикуют тебя? — спросил Пробатов, и Любушкина впервые за все время разговора посмотрела на секретаря с пытливой настороженностью, желая разгадать, почему он этим интересуется: просто так или по причине какой-нибудь кляузы?

— Люди в колхозе есть всякие, Иван Фомич, — сдержанно ответила она. — На всех не угодишь! Да и без колючих людей тоже жить нельзя — не заметишь, как сам заснешь на ходу… Да и умней народа все равно не будешь, сколько ни пыжься да ни надувайся!..

— Постой, Прасковья Васильевна, — движением руки останавливая Любушкину, сказал Пробатов. — Как же ты понимаешь, что умнее народа все равно не будешь?

— Что ж тут мудреного? — Любушкина пожала плечами, как бы удивляясь тому, что ей приходится пояснять секретарю такие простые мысли. — Я считаю: тот, кто больше других слушает и от всех ума набирается, тот и руководитель хороший… И он от народа ничего не скрывает, и народ от него не таится… А народ завсегда все знает и болеет за все душой, он сильней сильного!..

— Да, да, — закивал согласно Пробатов, радуясь и удивляясь тому, что мысли Любушкиной созвучны его недавним мыслям, — Ну, а что ты будешь делать, если на собрании или вообще в колхозе возьмет верх отсталое настроение? Ты и тогда скажешь, что умнее народа нельзя быть?

Любушкина ответила не сразу. Она считала, что Пробатов затеял этот разговор не без умысла, с какой-то потайной целью, и опасалась, как бы со своей бабьей откровенностью не брякнуть чего не следует! Как и все в колхозе, она гордилась, что руководитель области был уроженцем их деревни, и — чего греха таить! — ей хотелось чем-нибудь удивить его, похвалиться новыми постройками, ценной для хозяйства покупкой. Как истая и рачительная хозяйка, она была до крайности самолюбива и несказанно огорчилась бы и обиделась, если бы Пробатову что-либо пришлось не по душе.

«Видно, что-то приметил, — думала она, ничем пока не выдавая своего беспокойства и пытаясь по выражению лица Ивана Фомича определить, что он хочет у нее выведать. — Нет, неспроста он издалека подъезжает, ох, неспроста!»

— Народ у нас в колхозе сознательный, Иван Фомич, его агитировать за хорошее не надо, сам без председателя разберется, что к чему! Да и коммунисты на что? Разве они будут сидеть, в рот воды набравши?

— Ну, а что, если и коммунисты оплошают? Бывает же иногда такое…

— Ну, тогда вы нас поправите, Иван Фомич. Пробатов не сдержал улыбки. Ловка, ничего не скажешь!

— Это хорошо, что ты уверена в людях, можешь их на доброе дело поднять, — сказал он и, поставив под кран самовара пустой стакан Любушкиной, налил чаю и добавил молока. — Позволь за тобой поухаживать, Прасковья Васильевна!

— Спасибо. Это мне надо за вами ухаживать, а мы у себя дома… — Она еще не была уверена, что чутье обмануло ее и Пробатов только и добивался услышать от нее то, что и сам хорошо знал.

И она не ошиблась. Отпив несколько глотков чаю, он, как бы между прочим, поинтересовался:

— Почему вы мост через речку не почините? Материала, что ли, нет?

«Вот оно!» — сказала себе Любушкина, легко разгадав за наивной простотой вопроса таившуюся неприятность.

— Аникей уже успел нажаловаться? Ну и бессовестный мужик!

— А в чем дело-то?

— Как в чем? Значит, он все на меня свалил? Мы же договорились с ним по очереди мост поправлять — один год мы, другой они… А я и так его уже два раза подряд ремонтирую!..

— Вам никогда но приходила в голову мысль слить ваши хозяйства в одно? Конечно, не для того, чтобы из-за моста не ссориться, а для большей взаимной выгоды, а?

Это было так неожиданно, что Любушкина даже привстала за столом, не сводя с Пробатова напряженного взгляда.

— Вы, конечно, шутите, Иван Фомич?

— Нет, зачем же! Ваши соседи с большой охотой к вам пойдут! Я только недавно оттуда, и, судя по всему, там возражений особых не предвидится!

Прасковья Васильевна снова опустилась на стул, отодвинула от себя стакан, с минуту молчала, обиженно поджав губы.

— Они-то, может, и с премилым удовольствием, да вот нам с ними родниться никакого расчета нет…

— Значит, все дело только в том, что нет расчета?..

Она понимала, что, отвечая так, ставит себя в невыгодное положение, даже что-то теряет в глазах секретаря обкома, но по свойству своей горячей и самолюбивой натуры не могла уже сдержаться.

— Вы сами понимаете, Иван Фомич, что неволить нас никто не может, а я одна такое дело не решаю — куда люди, туда и я! Но закрывать на правду глаза я тоже не хочу! У нас люди уже наработаются досыта, а в Черем-шанке только с постелей встают! У нас скажи что — повторять не надо, сразу делают, а у них лаются все друг на друга до хрипа… Идти, конечно, и с гирями на ногах можно, да будет ли прок какой?

— Кто их, черемшанских, не знает! — поддержала председательницу мать. — Сроду по чужим огородам да садам шастают!

— Неужели всем миром так и совершают нашествия — женщины, старухи, дети? Может быть, даже во главе со своими бригадирами?

— Я, Ванюша, о подростках. — Мать была явно смущена. — Есть там у них такие.

— А у вас, безусловно, любителей лазить но чужим садам нету? — открыто насмехался Пробатов. — У вас все мальчишки ангелы?

— Да не в ребятах суть, — сбитая неумелой поддержкой Евдокии Павловны, хмурясь, сказала Любушкина. — Сколько раз можно объединяться? Мы себе один раз уже взяли бедный колхоз…

— Да, года два, может, придется потерпеть, пока снова в силу войдет. Не хмурься, Прасковья Васильевна, дело говорю. Одни их луга дадут такое, что вам и не снилось, — стадо раза в четыре сможете увеличить, а если станете еще травы подсевать, зальете молоком всю область. Капуста у них плохо родится, культуры у них, что ли, нет настоящей, а вы там возле реки на заливных илистых землях будете брать урожай побольше, чем у себя. Опять же за рекой озера у них, птицу разведете и осенью целыми машинами станете в город возить. Не веришь?

— Оно со стороны, конечно, рай, а не жизнь получается… Только где мне с ними управиться! Аникей все горлом берет.

— Не плачься, не строй из себя горемыку! Почувствуют люди настоящий интерес и работать начнут так же, как и ваши колхозники. Да и не стану скрывать от тебя — объединитесь, и одним плохим председателем в районе будет меньше.

— Ну, Лузгина легко с места не сдвинешь, с мясом надо будет рвать! — Любушкина рассмеялась, но тут же свела строго брови. — Не уговаривай понапрасну, Иван Фомич. Не по плечу эта ноша мне, да и надоело, по правде: тянешься, тянешься — и как в сказке про белого бычка.

— Значит, ты категорически против?

— Да что я! Не захотят наши с ними родниться. А насильно мил не будешь.

Пробатов слушал, не поднимая глаз, словно стыдясь чего-то, испытывая чувство разочарования и усталости.

— Настаивать на вашем объединении никто, конечно, не будет, — сказал он, наблюдая за растерянным, в малиновых пятнах лицом Любушкиной. — Это ваша воля и ваше доброе желание! Но меня вот что удивляет, Прасковья Васильевна: как вы можете людей целого колхоза огулом зачислить в лодыри? И потом вот еще: вы уверяли, что народ у вас в колхозе сознательный, что его на хорошее дело агитировать не надо, а сейчас вдруг, даже не спросив мнения всех, самолично за них отвечаете? Как же после этого прикажете понимать ваше рассуждение о том, что умнее народа все равно не будешь, а?

Любушкина сидела, опустив голову, затенив ладонью глаза, и не отвечала…

Пробатов уехал из деревни под вечер, когда откланялась Прасковья Васильевна. Они посидели еще немного в сумерках, и мать вышла его проводить.

— Шерсти па днях па базаре купила. Чудо какая хорошая! — похвалилась она, когда вышли в сени. — Хочу вам всем носки вязать. Сперва тебе, а уж потом…

— Не надо, мать, у меня же есть носки.

— Эка сравнил! — чуть было не обиделась мать. — Да нешто магазинные с нашими могут спорить?

— У тебя и так хватает работы.

— Не отвалятся руки-то! Или ты носить не хочешь? Тогда скажи.

— Да нет, свяжи, пожалуйста. Кто ж от добра отказывается?

Деревня тонула в сумеречной мгле, моросил мелкий дождь. Пробатов оглянулся на мать, шедшую рядом в наброшенном на плечи платке, и забеспокоился:

— А ты не простудишься? Уж больно легко оделась… Мать засмеялась.

— Что-то ты пужливый стал, Ваня! Забыл, что ль, как я босиком на снег выскакивала? Бывало, мою дол, не хватит воды, и по снегу, аж пар валит, наискосок, через улицу так и прожгешь до колодца!

У калитки она задержала его, запустила пальцы в мягкие седые кудри сына, погладила пепельные виски, вздохнула, и Пробатову опять, как и в прошлый раз, стало грустно расставаться с матерью.

— Ну, когда ты насовсем переберешься ко мне, а? Упрямая ты! Был бы жив отец, скомандовал бы тебе — кругом арш! — и вся недолга.

— Мной и отец твой не командовал. — Она помолчала, словно вспоминая о чем-то своем, далеком, — Вашему брату мужику только один раз дай распоясаться — потом не удержишь! Нет, Ванюша, к тебе я не поеду, ты не обижайся, так надо!

— Да кому надо-то?

— А может, тебе первому больше всех нужней, чтоб я в деревне жила да работала!

— Мне? — Пробатов был не на шутку удивлен, и раздосадован, и встревожен. — Вот ты, кажется, на самом деле хочешь меня обидеть…

— Да ты не торопись, лотоха! — Мать притянула к груди его руку. — Ты кем сейчас работаешь в области, знаешь?

— Вроде знаю, — не понимая, к чему клонит мать, ответил Пробатов.

— А ты никогда не думал, что скажут люди, если я завтра не выйду на работу и перестану вместе со всеми перебирать картошку к зиме?

— Ну что ж, ты не молоденькая! Разве ты не заслужила на старости лет свой отдых! И пойми…

— Я-то пойму, а вот люди могут не попять, и это уже будет тебе во вред. Как, мол, сын стал большим начальником, так и в нашей работе, и в нашем хлебе у нее нужды больше нет… Хлеб для нее легким сделался!

— Что-то, мать, по-моему, ты путаешь…

— Да и не в нашей одной деревне дело-то, Ванюша! Кругом ведь знают, где твоя мать и что она делает, верно? И ежели ты меня от колхоза оторвешь, люди скажут — значит, самый первый человек в области не надеется, что тут у всех хорошая жизнь наладится. А когда все видят, что я тут рук от земли не прячу, значит, и тебе больше веры. Зачем бы ты меня стал здесь держать, когда б не надеялся, что тут жизнь будет не хуже, чем в городе?

У Пробатова сжало горло. Он смотрел на темное лицо матери, поражаясь этой древней, могучей своим постоянством любви к земле, к труду, к людям, с которыми она прожила всю жизнь, но еще больше радуясь тому, что она так чутко понимала его.

— Спасибо, мама… — тихо проговорил он и, обняв мать за плечи, долго и безмолвно стоял с нею в тишине, прежде чем оторваться от нее и выйти за калитку к машине.

Несмотря на то что секретарь обкома обошелся с ним не сурово, а скорее даже приветливо, Аникей Лузгин уходил от моста в подавленном настроении. Именно эта ровная вежливость произвела на пего самое удручающее впечатление. Она тревожила и пугала Аникея, потому что неизвестно, что за нею скрывалось.

Было гораздо легче, когда разные представители из области напускали на себя невозможную строгость, зло выговаривали ему, подметив какие-нибудь зряшные неполадки, и, что называется, учиняли полный разнос. В таких случаях можно было заранее сказать, что гроза ненадолго, начальство выкричится, а потом обязательно сменит гнев на милость, особенно если ты будешь слушать упреки с видом человека, познавшего свои заблуждения и ошибки. Подобные представители были самыми безопасными, потому что они, как правило, плохо знали хозяйство и свое незнание вынуждены были возмещать повышенной взыскательностью. Перед ними главное — молчать и ни в чем не оправдываться, и все кончится миром: начальство уедет к себе с чувством хорошо исполненного служебного долга, а ты можешь снова делать все по-своему.

Куда труднее было, если в колхоз приезжал дотошный, во всем разбирающийся человек. Такого руководителя не проведешь! Обнаружив серьезные промахи и недостатки, он мог решиться на крутые меры. Тут одно спасение — жалуйся на всякие помехи, проси помощи и поддержки и, не теряясь, выкладывай одну нужду за другой. Не забывай при этом водить его по всем фермам, бригадам, чтобы, он с непривычки устал до изнеможения и подумал — да, видать, председателю на самом деле нелегко! Ну и уж под конец давай любые заверения и обещания все изменить к лучшему и в нужные сроки. Когда-то он выберет время снова заглянуть в твой колхоз, если их в области тысячи!

Но, пожалуй, больше всего приходились Аникею по нраву руководители, которые любили слушать в основном только самих себя. Эти обычно не утруждали себя знакомством с хозяйством, всерьез ничем не интересовались и приезжали в колхоз уже с готовыми «проектами», которые надлежало лишь провести в жизнь. В «проектах» недостатка никогда не было, так как начальство постоянно чем-нибудь увлекалось, «болело», 'и важно было вовремя подхватить очередную затею, расхвалить ее и уверить, что введение такого новшества даст небывалый результат. Если требовалось заявить о повышенных обязательствах, Аникей тоже не задумывался, соглашался с любыми доводами, а если спорил и возражал, то только ради проформы, чтобы не подумали, что он безмозглый какой чурбан. Начальство уважало в меру самостоятельных людей! Ведь для них самое главное было в том, чтобы он взял обязательства, а как он будет их выполнять, есть ли для этого возможности и условия — таких людей не тревожило, потому что они жили своей выдумкой, и ничем больше. Доказывать же им нереальность того, что они предлагали, тоже не имело смысла — их не убедишь, а себе навредишь.

Именно наличие таких «проектных», как их называл Аникей, руководителей, заставляло его нерушимо придерживаться одного железного правила: самому не брать в колхозе ничего сверх того, что ему положено было по закону, — и этого вполне хватало на жизнь. Но зато он позволял «брать» другим — бригадирам, заведующим фермами, всем, кого он поставил на командные посты в колхозе. Уличив такого человека в мелком воровстве или жульничестве, потом можно было держать его в крепкой узде. Не скупился Аникей и если кто из приезжих проявлял охоту поживиться за счет колхозного добра.

Время давно осудило людей, запускавших руки в артельный карман, и все-таки, несмотря на все строгости, встречались еще любители дарового добра. Кое-кому Лузгая посылал подарочки к праздникам, и ничего, не брезговали, брали. Это позже окупалось с лихвой, когда Аникею что-нибудь требовалось получить в области или районе из дефицитных материалов.

С таким руководителем, как Пробатов, Лузгин встретился впервые и поэтому начал тревожиться и даже паниковать. Поди пойми его, когда он с одинаковым интересом слушает и тебя, и позорящего твой авторитет Дымшакова. Догадывайся потом, ломай голову, чью сторону он занял в споре, что про себя решил.

Поднявшись от моста в горку, Аникей обернулся. За ним на некотором расстоянии понуро брел брательник, Никита Ворожнев, суетливо семенил, вытягивая жилистую шею, тощий и высокий кладовщик Сыроваткин, угрюмо, ни на кого не глядя, шествовал рябой и сумрачный бухгалтер Шалымов, словно стараясь быть незаметным, горбился и негромко покашливал в кулак бригадир Ефим Тырцев. Замыкала жидкую цепочку председатель сельсовета Екатерина Черкашина, зябко кутавшаяся в темную шаль. Шли они молча, вот почему Аникей не сразу почувствовал их за своей спиной. Тоже мне защитники! Он скривил в презрительной усмешке губы. Как что урвать из колхоза — их звать не надо, тут как тут, носом учуют, а как нужно заткнуть рот одному горлохвату, так их нету!

— Ну чего плететесь, ровно хороните кого? — зло крикнул Лузгин и недобро засмеялся. — Насмерть перепу-жал вас Егорка?

— Блоха не великая тварь, а почешешься от нее! — трудно дыша, проговорил бухгалтер Шалымов, и на безбровом, по-бабьи пухлом лице его Аникей не увидел обычной как бы застывшей ухмылки. Похояге, и этот невозмутимый цифроед не на шутку был встревожен.

— Блоху поймал — и к ногтю! А Дымшак ведь ровно кобель с цепи сорвался! — зверовато буркнул Никита Ворожнев. — Кажись, моя бы воля — придушил бы гада вот этими…

Он выставил вперед спои темные, узлонатыо ручищи разящая пальцы и свел в кулаки, но Аникей грубо остановил его:

— Потише ты, вояка!.. Размахался после драки — тут много ума не надо, да и Егор так даст сдачи, что закачаешься!

Подошли остальные, обступили Лузгина, молча свернули по цигарке, задымили. Последней поднялась и отдышалась Екатерина Черкашина. Теперь все были в сборе, кроме парторга Мрыхипа. Боится после опохмелки показываться!

— Ну что, орлы, пройдемся по хозяйству? — оглядывая унылые лица, сказал Аникей. — Не такое видели, так что руки кверху поднимать не будем!

Он говорил нарочито громко, посмеиваясь, словно то, что произошло на мосту, не только не страшило его, но даже не беспокоило.

— Я не могу пойти с вами, — проговорила Черкашина и покраснела. — У меня срочные дела в Совете…

— Так… — протянул Аникей и пожевал губами. — Иди, коли не терпится!..

Он надеялся, что, услышав эти слова, звучавшие предостережением, Черкашина раздумает и останется, но она круто повернулась и быстро, не оглядываясь, пошла по улице. Аникей чуть не задохнулся: у него было такое ощущение, словно эта строптивая женщина сейчас хлестнула его по щеке. Еще никто ни разу не высказывал ему такого открытого непослушания и, уж во всяком случае, не осмеливался отказываться от его приглашения. И вот на тебе, не такая уж важная персона, да еще баба, показывает ему свой норов! Ну что ж, запомним, Екатерина Андреевна, этот ваш номер, не возноситесь высоко — больно падать будет!

Глаза его сузились в темные щелки, и он с минуту не мигая смотрел на тех, кто окружал его.

— Может, еще кому недосуг — так я не держу! — тихо выдавил он сквозь зубы, и вдруг долго сдерживаемая злоба опалила его. — Ну что вы сбились, как овечки перепуганные? Боитесь, стричь начнут?

Умом он понимал, что говорит не то, что, оскорбляя тех, на кого все эти годы опирался, он отталкивает от себя единственно верных ему людей, но уже ничего не мог поделать с собой.

— Опостылели вы мне, обрыдли! — брызгая слюной, кричал он. — Глаза бы на вас не глядели!

Он точно мстил им за то, что они были живыми свидетелями его собственного бессилия перед Дымшаковым, Может, после этого они думают, что его вообще легко свалить?

— Уходите, и без вас обойдусь!

Зло плюкув себе под ноги, Аникей тяжело перевалил свое рыхлое, грузное тело через прясло огорода и зашагал между грядками, с хрустом давя старую картофельную ботву. Он не жалел о сказанном. Невелики шишки, стерпят! Кому они нужны? За каждым из них он знал немалые грешки и мог в любую минуту поквитаться со всяким, не нанеся себе никакого урона. Даже сговорясь между собой, избрав его жертвой, они не смогли бы выйти сухими из воды!

Он шел от фермы к ферме, бродил, заглядывая во все уголки, стараясь обнаружить непорядок, но, даже замечая явную бесхозяйственность и нерадивость, не выговаривал никому, не распекал, как обычно, а, странно робея, сдерживал мутившую его ярость.

У силосной ямы, из которой, как из котла с варевом, валил пар, два мужика вилами бросали в открытый кузов автомашины темно-зеленую силосную массу. Аникей задержался около них, спросил:

— Сколько машин отвезли?

Никто не ответил ему — то ли мужики не слышали его вопроса, то ли притворились. В другое время он живо нагнал бы страху, но тут смолчал и, даже не повторив вопроса, потоптался около машины, пошел дальше.

Сегодня он прямо-таки жаждал, чтобы кто-нибудь обратился к нему хоть с какой-нибудь просьбой. То вечно с утра до ночи только и слышишь — разреши то, отпусти это, помоги тем-то, а нынче ни один не заикнулся.

В правление Лузгин вернулся вконец расстроенный.

«Это их Егор настропалил, в уши нажужжал, — думал Аникей. — Иисусиком себя выставляет, авторитет зарабатывает».

Но как бы дурно он ни думал о Дымшакове, это не приносило ему облегчения. Он тихонько прошел по коридору и без стука втиснулся в небольшую комнату-боковушку, где ютилась сторожиха правления, она же уборщица, а при нужде и посыльная.

— Нюшка, ты дома?

В сумеречном углу на кровати зашевелился шубняк, сторожиха свесила босые белые ноги, с хрустом потянулась.

— Тсс! Будет тебе, бесстыжая! — понизив голос, зашикал Аникей. — И когда ты только выдрыхиешься?

— Мне за сон не платить, — сладко раздирая в зевоте рот, сказала Нюшка и, громыхнув стулом, слезла с кровати. — Не мятушись, садись вон… Не часто ты в нонешний год гостишь у меня…

— Может, еще что брякнешь? — сердито просипел Аникей. — Не до тебя мне сейчас, прямо петля подходит…

Он насупился, сдернул с головы фуражку, полез в карман за платком.

— Сроду ты ноешь, Аникей! Петлю, вишь, на него заготовили. Ты сам ведь из кого хошь веревку совьешь да еще на этой веревке и удавишь!

— Замолчи ты, звонкодырая! — кивая на дверь, взмолился Лузгин.

С тех пор как он знал Нюшку, она всегда была вот такая озорная, дерзкая па язык. Он и сам толком не понимал, что привлекало его к ней: и лицом не очень удалась, все оно изрыто мелкими оспинами, и нос пуговкой. Но в выражении Нюшкиных смутно-темных глаз, в скользящей плутоватой улыбке, постоянно тревожившей полные сочные губы, таилось столько нерастраченной лукавой ласковости, что за одно это Аникей прощал ей эти внешние изъяны. К тому же они с лихвой восполнялись ее телом — ловким, молодым и крепким, с двумя рожками грудей, сводивших Аникея с ума, пухлыми, не по-крестьянски белыми руками с нежными ямочками у локотков, мягкой и гибкой кошачьей походкой. Она действовала на Аникея как дурман, и, стоило ему побыть с нею немного, как он становился сам не свой, размякал от нежных чувств, готов был забыть обо всем на свете.

Вот и сейчас он притянул Нюшку к себе, опустил руку на ее тугое плечо.

— Ишь сдобная какая. — Он легонько похлопал женщину пониже спины. — Одну картошку мнешь, а добра как с одних сливок…

— Без толку можно гладить одну телку, — отстраняясь, проговорила Нюшка. — Или своя костлявая рыбина надоела? Обкалываешься об нее?

— Вот бес! — Аникей опять прижал ее обеими руками к себе, потерся лбом о ее грудь. — Ты ведь хуже самогона всякого, пропадешь с тобой!..

— Сказывай, куда идти, — не отвечая на ласки Аникея, сказала Нюшка и, освободившись от его объятий, набросила на голову платок. — Загонял до смерти!..

— Выпростай уши-то из-под платка. — Аникей понизил голос до хрипучего шепота. — Потолкаться надо везде, послушать, что люди брешут промежду собой, поняла? Да мусор-то всякий не собирай, а покрупнее что…

Нюшка повела кончиком носа, как бы принюхиваясь, сонливость мигом исчезла с ее лица, а в блудливых глазах заиграли колдовские искорки.

— В случае чего — ментом ко мне! Ясна установка?

— Ну дык! — фыркнула Нюшка.

— А пока суд да дело, покличь мне Черкашину!

Он прошел к себе в кабинет, присел к столу с зеленоватым стеклом посредине, тоскливо скользнул взглядом по вороху бумажек. Все вроде на мосте — и длинный стол, примыкавший к его председательскому столу, окруженный торчащими спинками стульев, и стеклянная пепельница на красной скатерти, и чистые, приготовленные к зиме окна с белой ватой и черными угольками между рамами, и широкое полотнище переходящего знамени, которое стояло за его спиной в углу, полуразвернутое, с золотыми буквами и длинными кистями. Но сегодня Аникею чего-то недоставало. Может быть, привычного чувства уверенности, что он останется хозяином этого кабинета и завтра и послезавтра, до тех пор, пока сам не запросится на покой?

Черкашина явилась так быстро, что Лузгин не успел еще решить, как с ней нужно разговаривать — грубо, в открытую или мягко, увещевая. Нетвердый народ эти бабы: сегодня одно, завтра другое, пусть хоть во вред себе, лишь бы не по-старому!

Она была одета, как всегда, по-монашески строго — в черный костюм и мужские сапожки. Черные, без блеска волосы были причесаны гладко, на пробор, от этого сухощавое лицо ее, сейчас полное настороженного ожидания, казалось еще длиннее.

— Звал? — спросила она и, достав пачку папирос из кармана, закурила.

«Тоже нервы не железные, — с удовлетворением подумал Аникей. — Как душа не на месте, сразу начинает дымить!»

— Видишь, какое дело, — начал миролюбиво Аникей. — Давеча ты убежала, а- сама того не смекаешь, что обстановка у нас, возможно, сложится крутая, и ежели мы все повезем врозь, так нас разбросают кого куда — костей не соберешь!..

— Давай не крути, — неожиданно резко прервала его Черкашина. — Говори папрямки — чего ты хочешь от меня?

— Я? От тебя? — притворно удивился Лузгин и засмеялся с короткими всхлипываниями. — Я добра хочу всем и тебе тоже. Разве ты от меня плохое видела?

— Так, значит, ты меня позвал, чтобы я лишний раз тебе, в верности поклялась? — нервно затягиваясь папиросой, спросила Черкашина и поднялась.

— Не закипай! Не плещи через край, сама себя обваришь! — посоветовал Аникей. — Я к тебе с открытой душой, а ты плюнуть туда норовишь!.. Я твое мнение желаю внать — стоит ли идти в работники к Любушкиной или лучше своей семьей жить? По-старому, как жили?

— Спроси народ…

— Я хочу знать, что у тебя на уме! А народ что дышло: куда повернешь, туда и вышло!

Черкашина долго гасила окурок в пепельнице, мяла его жёлтыми, как от йода, пальцами.

— Каким ты, Аникей, стал поганым и подлым! — наконец тихо сказала она и подняла на него полные нескрываемого презрения глаза. — Как ты смеешь так говорить о народе, без которого ты, как старый дырявый мешок, ничего не стоишь! Правду люди говорят, что ты потерял всякий стыд и совесть и как трухлявый пень у всех на дороге.

Меньше всего Аникей Лузгин. ожидал, что Черкашина станет нападать на него, да еще с такой откровенной злобой. На какое-то мгновение он даже струсил: а вдруг ей что-нибудь известно такое, чего он сам еще не знает? Разве стала бы она говорить с ним так смело и вызывающе оскорбительно? Но показаться слабым и беззащитным перед нею он не хотел.

— Вон как ты запела, пташечка-канареечка! — язвительно протянул он и осклабился. — Политике учить меня вздумала, да? А сама какой политикой жила, когда от моего брательника тушку баранью в подарочек брала? Или у тебя совесть резиновая — на сколь хочешь растянешь ее, а?

— Да откуда ж я тогда знала, что мясо ворованное? — отшатываясь, как от удара, слабо возразила Черкашина. — Вы же уговорили меня, знали, что муж мой с голоду еле ноги таскал… Думала, спасу его! А так я бы разве взяла вашу подачку?

— Гляди, дело твое — может, кто и поверит тебе, что ты ничего не понимала, была как младенец чистый!..

— Меня ты можешь затоптать, но тебе, Аникей, это не поможет.

— Цыц, продажная душа! — рявкнул Лузгии и грохнул кулаком по столу. — Ты еще не знаешь, что я могу с тобой сотворить!..

Черкашина, ни слова больше не говоря, накинула на плечи серую вязаную шаль и стремительно вышла из кабинета. Аникей кинулся было за нею, но остановился. Черт с ней, пусть уходит! Пока его еще не свалили, не подмяли, он легко сдаваться никому не намерен.

До дома Аникей не шагал, как обычно, а бежал впритруску, изредка останавливаясь и хватаясь за сердце: оно так и рвалось наружу. Ломило виски, лицо набухало кровью, казалось, еще шаг — он упадет и больше не встанет.

Пока добрался домой, в глазах потемнело. В сенях он опрокинул стоявшее не на месте ведро, поддел ногой пузатую кошку и вихрем ворвался в прихожую.

— Серафима! — что есть мочи заорал он. — Живв-а-а!

— Да чего ты горло дерешь, как вахлак какой? — недовольно отозвалась из горенки жена. — Можно подумать, режет тебя кто!

— Тебя бы на мое место, не так бы еще взвыла, — но унимался Аникей, сбрасывая и кидая куда попало фуражку. — Поди, опять морду штукатуришь?

— Постыдился бы! Что ты понимаешь, некультурный ты мужик!

— А ты что-то больно много этой культуры нахваталась. Пожиже развести, так на всю деревню хватит! — Он скинул ремень, сапоги и в одних носках вошел в горенку.

Так и есть! Распустив по плечам редкие рыжие волосы, Серафима сидела перед низким комодом и, вытянув подбородок, старательно растирала кремом морщины. У подола ее цветастого, сшитого по городской моде платья крутился котенок.

— Два лета проторчала в ларьке на рынке и сбесилась! — Аникей хлопнул себя по яшрным ляжкам. — Ну перед кем тебе здесь красоваться-то? Кто на тебя теперь станет заглядываться? Умора!

— Много ты понимаешь, невежа!

Серафима презрительно скривила губы, приблизила лицо к овальному зеркалу, пощипала, выравнивая, черненые брови, примяла их, послюнявив палец.

Не обращая больше внимания на мужа, она стянула в узелок волосы и поднялась — сухопарая, высокая и сутулая, блестя жирно смазанным лицом.

— Завсегда врываешься домой, как бандит! За всю жизнь ни одного хорошего слова от тебя не слышала, все «давай» да «жива»…

— Ну, теперь нам разводиться поздно, хочешь не хочешь — терпи, тебя никто не возьмет, и я уж все зубы на тебе проел! Так что перестань скулить. Покличь вон лучше Никишку, брательника, позарез нужен.

Он собрал в кучку разложенные на столе вороха разноцветных материй, свалил одним махом на диван, коротко приказал:

— Вернешься — сготовь чего закусить: может, гости будут!

— Гости! Гости! — заворчала, одеваясь, Серафима. — Дня не проходит, чтобы кого-нибудь задарма не кормили! Не дом, а постоялый двор какой-то! Ни передыху тебе, ни покойной минуты…

— Пожалела, жадюга! — Аникей гневно хмыкнул, свел к переносью брови. — Вот скинут меня, тогда небось от всего отдохнешь!

Серафима сразу застыла, открыв рот, с минуту остолбенело смотрела на мужа, потом всплеснула руками, е хрустом заломила пальцы, застонала:

— Да когда ж это кончится, господи! Кто же ато опять под тебя яму роет?..

— Яма-то все та же, старая, вся суть в том, кто кого столкнет в нее… Ну да ладно рассусоливать — тони сюда Никишку! От твоих причитаний не легче.

Ворожнев явился тут же, хмурый, небритый. Он долго шаркал ногами у порога и так грозно супился, что даже Аникея взяла оторопь.

— Ты что, по-хорошему глядеть не можешь, Никита? Меня и то страх берет. Ребятенка какого можешь до смерти перепужать. Зарос весь, как медведь…

— Озвереешь, коли тебя норовят в берлогу загнать… Брательник, судя по всему, не настроен был шутить, скинул галоши и, сотрясая каждым шагом посуду в шкафчике, приминая половицы, протопал в горенку.

— Выкладывай скорей, что знаешь, — торопил Ани-ней. — Какие новости-то?

— Всю деревню разворошили — как пчельник гудит. И всякая букашка старается тебя побольнее ужалить.

— Ты туману-то не напускай! Ты толком выкладывай, что народ-то говорит?

— Да народ от меня как от бешеного шарахается. Так бы и разорвал иного на куски!..

Он скрипнул зубами и, не снимая кепки, грузно опустился на затрещавший под ним стул.

— Ты зря не зли людей, Никита! — смиряя крутой нрав родича, тихо посоветовал Аникей. — Другой обозленный дурак может такое выкинуть, что и самому что ни на есть умному не придумать. Пока волоки из наших рук не вырвали, надо с умом править, а то на таком раскате, не ровен час, не заметишь, как и вылетишь.

— Чего доброго! — согласился Ворожнев и, положив на стол свои длинные, кряжистые руки, медленно разжал большие кулаки, вздохнул. — Сами напрашиваются, черти! Не хочешь, да сорвешься… Я ведь к тебе не один…

— Я вроде тебя одного звал…

— Этот гость нам не помешает, — Ворожнев довольно ухмыльнулся. — Хромоногого захватил я с овсом…

— Какого хромоногого?

— Да Саввушку! Егора Дымшакова напарника!

— Эх, жалко! Не того ты накрыл! — Аникей не выдержал, взволнованно зашагал по горенке, потирая руки. — Вот ежели бы Егорку подмочил, я бы для тебя не знаю что сделал. Ничего бы не пожалел.

— Дав это толковать — воду в ступе толочь, — пожал могучими плечами Никита, — Я уж чего, кажись, ни пробовал, с какой стороны ни заходил — иной бы, как муха на липкой бумаге, увяз, а этот с голоду сдохнет, а рук марать не станет.

— Не теряй веры, брательник, мы его еще подкуем, дай срок! Много этот варнак халнул?

— Да без малого куль пелый.

— Где он своей судьбы дождался?

— На крыльце стоит, в мыслях уже со всеми простился — я еще страху-то нагнал для начала!

Через минуту Ворожнев ввел в горенку конюха Сав-вунтяу. Прихрамывая, тот сделал несколько шагов и остановился, опираясь на суковатую палку, держа на весу левую ногу. Щуплый, низкорослый, с узким остроносым лицом, он скорее походил на подростка, чем па зрелого, в годах мужчину. На подбородке торчали редкие сивые волосинки, тонкие губы посипели, твердо сжались, па потрепанный ватник налипла сенная труха, одно ухо малахая болталось.

— Ты что ж не здоровкаешься, Саввушка? — негромко спросил Аникей.

Конюх убито молчал.

— И чтой-то ты ноне невеселый? — продолжал тихо допытываться Лузгин. — Может, повздорил с кем али нездоровится? Тогда ты, брат, не запускай свою болезнь, а то как бы хуже не было!

Саввушке была известна эта манера председателя — неторопливо, с издевкой изматывать тех, кто попадался ему в руки, поэтому он считал за лучшее отмалчиваться.

— Один ты на это темное дело решился? — все так же, не повышая голоса, спросил Аникей и участливо тронул конюха за плечо. — Или толкнул кто тебя на это? Чего ж ты, пятак-простак, один наказанье понесешь? Если ношу пополам разделить — легче будет!

Конюх дрогнул ресницами, раскрыл было рот, но тут же снова упрямо сжал губы.

— Ты что, пьянь беспробудная, язык проглотил? — не выдержав, крикнул Ворожнев, — Небось в тюрьме стоскуешься по нашему разговору, да поздно будет!

— Погоди, Никита, не забегай вперед! — остановил брата Аникей. — Ну, попутал дьявол человека, выпить до смерти захотелось, а выпить не на что — вот и взял. С кем не бывает! Зайдет ум за разум или кто другой надоумит, а он, может, тут вовсе и ни при чем, а? Он нам сейчас скажет, и мы отпустим его подобру-поздорову.

Он подошел вплотную к Саввушке, поднял его лицо за подбородок и отпрянул: вместо жалкой растерянности глаза конюха горели нескрываемой ненавистью.

— Я, может, самый что ни на есть последний человек, и хуже меня в деревне никого нету, — гневно выдавил сквозь зубы Саввушка. — Но все ж совесть моя не совсем сгорела, и я свой позор на Дымшака перекладывать не стану!

— А чего это ты вдруг про Егора вспомнил? — Аникей сделал круглые глаза. — Его будто никто здесь не упоминал. Я вроде не глухой еще, да и Никита вот не даст соврать…

— Знаем мы твоего Никиту! — Саввушка злорадно усмехнулся и судорожно глотнул воздуха, словно набираясь сил. — Вам бы только и забросать грязью Егора-то… Да навряд ли удастся! Золотой, он и в грязи блестит!..

На минуту в горенке наступила гнетущая тишина.

— Вон ты как закукарекал, — протянул Аникей и, отступив от конюха, развел руками. — Ну, тогда не взыщи — золотой, позолоченный, сверху медью околоченный! Лет пять, а то и поболе посидишь за решеткой — гляди, и голос прорежется. Веди его, Никита, к участковому, составляйте протокол, и дело с концом!

Он повернулся к Саввушке спиной и закричал жене:

— Серафима! Принеси нам червячка заморить, а то подсасывает — терпенья нет!..

Конюх не уходил, словно все еще на что-то надеялся. Он опустил голову и снова смотрел в пол, лицо его было бледно.

— Ну, чего ж ты торчишь? — легко толкнув в плечо, выводя его из задумчивости, спросил Ворожнев. — Нам тут верстовой столб ни к чему.

Саввушка, прихрамывая, опираясь на свою палку, поковылял к порогу, и здесь силы оставили его — он не выдержал, рухнул на порожек, голос его слезно задрожал:

— Не губи… Аникей Ермолаевич!.. Ребята ведь малые! Жена хворая— в могилу ее толкнуть!.. Пропадут они без меня, как есть пропадут!.. Пожалей!..

— А ты много их жалеешь, прощелыга этакий? Вас пожалеешь, а вы потом как собаки набрасываетесь. Проваливай! Проваливай! Надо было раньше думать, когда воровать собрался.

— Кабы знал, где упасть, так соломки подстелил… — всхлипывая, размазывая ладонью слезы по лицу, говорил Саввушка. — Пылинки сроду не возьму, не то что… Неужто сердца у тебя нет?

Аникей не удостоил его ответом, молча принял из рук жены кусок жареной курицы, посыпал солью и стал есть.

— Огурчика дай соленого, — сказал он Серафиме, — А то суховато.

— Прости ты меня, окаянного, — с неутихающей дрожью в голосе ныл Саввушка. — И за язык мой прости — просто так брякнул, с пылу…

Аникей обглодал все косточки, вытер ладонью мясистые губы и минуты две глядел на конюха.

— Быстро ты затрещал, орех грецкий! Еще ни разу тебя молотком не ударили, а ты уж раскололся! А туда же, в герои лезет, орет черт те что! — И неожиданно возвысил голос: — А ну встань, босяк!

Конюх схватился за палку, но она выскользнула из рук и отлетела в сторону; тогда он уцепился за косяк и поднялся, не спуская с председателя умоляющих глаз.

— Ради детей покрою твой грех, — проговорил Аникей, но голос его по-прежнему дышал угрозой. — И запомни, ежели я еще хоть раз услышу о тебе худое слово — моли не моли, ни за что не пощажу! За этот же самый куль овса сядешь!

— Да нешто я… Аникей Ермолаевич!.. — расслабленно бормотал Саввушка. — Как рыба буду молчать, вот как на духу…

— Ишь сбросил гнет с души, понес с дури-то! — останавливая конюха, сказал Ворожнев. — Ты слушай, что тебе наказывают, да на ус мотай! Тебе жизнь дарят, а не премию за работу выдают, а ты расслюнявился тут…

— А если образумишься и путное что сотворишь — я тоже не забуду! Я чужие обиды не считаю. Не для себя живу, а для людей… Ну вот так… А теперь валяй!

Аникей махнул рукой, Саввушка судорожно качнулся ему навстречу, точно норовя поблагодарить за прощение, но Ворожнев, обхватив его за плечи, выпроводил из горенки.

— На деле спасибо скажешь, а словами мы и так объелись!..

Из сеней он вернулся в сопровождении Нюшки, а следом за ними явилась из кухни и Серафима, с ревнивым любопытством поглядывая на нелюбую гостью.

Но Нюшка была не из тех, кого можно смутить недобрым взглядом, она везде привыкла чувствовать себя как дома. Сбросив стеганку и теплую шаль, она предстала в черной атласной юбке и нарядной малиновой кофте. Как бы только что заметив Серафиму, она удивленно подняла густые брови, ласково заулыбалась ей.

— Что-то вы вроде с лица изменились, Серафима Прокофьевна! Хворь, что ли, какая вас мучает?

Серафима посмотрела на Нюшку чуть свысока, не выказывая ни малейшей растерянности, и, как ни была уязвлена вопросом сторожихи, ответила с достоинством:

— Я ж не бобылка горькая, при муже живу, а он разве даст захворать! Чуть насморк какой, а он уж тревожится — что, дескать, с тобой? Па здоровье пока не жалуюсь, могу и занять, у кого мало!

Аникей переглянулся с братом, словно хотел сказать: «Видал, как схлестнулись? Одна другой стоит!»

— А чем это ты мажешься, милушка? — медоточиво улыбаясь, поинтересовалась Нюшка. — Уж больно душисто пахнет!

— Аникеюшка крем из города привез, недешево, говорит, заплатил…

— Знамо! — согласилась Нюшка. — Красота, она задешево не покупается. Да и сухоту коровьим маслом не под-правишь.

Серафима стала сразу багровой от этого дерзкого и нахального намека на ее старость, но не успела придумать, чем унизить Нюшку, как Аникей прервал их словесный поединок:

— Хватит вам, бабы, облизывать друг друга! Вас не останови, так вы глаза друг дружке выцарапаете.

— Больно ты ей большую волю дал! — не желая уступать Нюшке, глядя на нее с нескрываемой ненавистью, сказала Серафима. — В твоем доме срамят законную жену, а ты уши развесил!

— Ничего, с тебя не убудет, а Нюшка меня иной раз так выручает — дай бог каждому!

— Чем это она тебя выручает? — распаляясь и наступая на мужа, спрашивала Серафима. — Уж не глазищами ли своими бесстыжими да тем, что задом туда-сюда вертит?..

— Серафима! — дико заорал Аникей. — Не доводи до греха, а то я тебя так проучу, что сама неделю на задницу не сядешь! Вытолкай ее на кухню, Никита, да закрой дверь — я хочу с Нюшкой по секрету поговорить. Не уймется — ведро воды на голову вылей, живо очухается!.. Серафима не стала дожидаться, когда ее выставят за дверь, и сама стремглав вылетела из горенки, понося на чем свет стоит свою лихоманку-соперницу. Никита, насу-пясь, вышел следом за нею, и в горенке наступила тишина.

— А все же ты, Аникей, жены боишься, — не скрывая своего торжества, сказала Нюшка.

— Чужая собака укусит — радости мало, а уж если своя сбесится, может живого места на тебе не оставить!..

Нюшка сочувственно вздохнула:

— Не сладкая у тебя жизнь, Аникеюшка…

— Не кисель, известно, — согласился Лузгин и коротко приказал: — Докладай!..

Нюшка мгновенно преобразилась, улыбка пропала с ее губ, глаза как бы затуманились.

— Дела твои, Апикей, как сажа бела. Надо бы хуже, да нельзя!.. Кого ни послушаешь — все против тебя в один голос говорят: не уймут, мол, его на месте, в область будем писать, в Москву, куда хошь! Сама, дескать, партия подсобит убрать его с председателей!..

Лузгин помрачнел, лицо его отяжелело.

— На что хоть жалуются-то? — помолчав немного, спросил он. — Или просто без разбору все помои сливают, как в лоханку?

— Всего и не упомнишь, — сказала Нюшка. — Но перво-наперво злятся, что ты не весь заработанный хлеб на трудодни выдал, а припрятал, мол, для будущего года, чтоб первому отрапортовать!

— Еще что?

— Болтают, мол, зима нынче-завтра, а дров почти ни у кого нету, — тараторила Нюшка. — Во время сенокоса обещался, дескать, долю накошенного выдать, а сейчас молчит, опять обмануть хочет, как в прошлом годе… Старики в обиде особо — всю жизнь, говорят, в колхозе работали, а теперь хоть помирай — ни хлеба не дает, ни дров, ничего…

— Хватит!.. — Аникей резко опустил на стол чугунный кулак. — Тебе бы следователем быть — все раскопаешь…

— Ну дык! — горделиво вскинула голову Нюшка.

Она хотела продолжить свой рассказ, но, взглянув в поскучневшее лицо Аникея, сочла за лучшее воздержаться. Так можно и себе навредить. Лузгин сидел, наморщив лоб, сжав губы. Нюшка вынула из-за пазухи колоду карт и стала раскладывать их на белой скатерти.

— Для себя… для дома… — шептала она. — Что будет? Чем сердце успокоится?

— Брось ты цыганить, — скосив взгляд на карты, сказал Аникей. — Какой толк их мусолить?

— Не скажи. — Нюшка отмахнулась. — Забыл, как прошлый раз я тебе гадала и какая счастливая карта выпала? Вот сейчас — смотри! — казенный дом тебя ожидает!

— Это я и без гаданиев знаю. — Лузгин тяжело вздохнул. — Вот вызовут в райком или в область, намылят голову, а то и совсем снимут — долго ли!

— Что на сердце у тебя? — шелестя картами, говорила нараспев Нюшка. — Вишь, трефовая дама!

— Это ты, что ль? — Аникей усмехнулся.

— Может, и я. Я как раз в трефовую масть ударяюсь… Да и сюда гляди, — обрадовалась она. — Во исполнение твоих желаний пиковый король выпал — лучше нельзя!..

— Наверное, секретарь райкома, кому еще боле, — сказал Аникей.

— Будет тебе еще какая-то бумага и дальняя дорога…

— Бумага — это не иначе как протокол общего собрания, а дорога — это отпустят на все четыре стороны, и поминай как звали!.. Ладно, Нюшка, кончай свою барахолку!

Аникей смешал в кучу карты и поднялся. Раскрыв дверь на кухню, он позвал жену и брательника. Они явились и молча стали следить, как он меряет неторопливыми шагами горенку.

— Ну вот что, — проговорил он, наконец останавливаясь, и глаза его угрюмо блеснули. — Если жареную рыбу есть хотим, то нечего бояться, что мелкой косточкой подавимся. Задергивай, Серафима, шторки и тащи на стол все, что имеется!..

— Ты что хоть надумал-то, Аникей Ермолаевич? — робко спросила жена.

— Берись за стряпню. Созовем гостей и будем водку пить, песни петь! А ты, Нюшка, навостряй лыжи — обежишь кого надо…

Выпроводив из горенки жену и сторожиху, он велел Никите присесть к столу.

— Завтра, брательник, соберем правление и остатний хлеб на трудодни пустим — надо заткнуть глотки!.. С утра, занаряжай все подводы в лес, и каждому прямо во двор пускай дрова возят. Шалымов соберет стариков и подбросит им что требуется. Не жадничайте — все окупится!

— Ох, напрасное что-то ты затеял. — Ворожнев забеспокоился. — Разве их этим купишь? Замажешь их глаза?

— Надо, чтоб люди поняли, что я, ежели захочу, как хошь могу повернуть… Один поверит, второй усомнится, третий смолчит… А вечером придумаем, как нам от Лю-бушкиной оторваться.

С тех пор как Сергею Яковлевичу Коровину сообщили, что Пробатов появился в районе и, не заезяжая в райком, успел уже побывать в двух колхозах, он терялся в догадках. «Странно, очень странно, — думал он. — Не позвонил, не позвал… Что бы это могло значить?»

За годы, которые Коровин отдал партийной работе, он не помнил случая, чтобы руководители области, отправляясь в какой-либо район, не ставили об этом в известность первого секретаря райкома. Обычно они и самого секретаря брали в поездку по колхозам, чтобы можно было прямо на месте указать на его промахи и недостатки.

Правда, Коробин пока еще числился вторым секретарем и исполнял обязанности первого немногим больше месяца; однако после того, как слег Бахолдин, Коробин фактически нес ответственность за все дела в районе. Мало того, второй секретарь обкома Инверов, разговаривая два дня тому назад с ним по телефону, совершенно недвусмысленно намекнул, что если Бахолдин в ближайшее время не сможет вернуться к работе, то обком, по всей вероятности, будет рекомендовать его, Коробина, на пост первого секретаря. Сергей Яковлевич не подал виду, как его обрадовали эти слова, сдержанно поблагодарил за доверие и, положив трубку, долго сидел, сжав каменно губы, хотя его всего распирало от радости. Наконец-то он мог взять в свои руки целый район и показать, на что способен!

Он то присаживался к столу и начинал разбирать скопившуюся почту, то брался за непросмотренную свежую газету, но в конце концов вскакивал и снова расхаживал в своих скрипучих сапогах по травянисто-зеленой ковровой дорожке. Или надолго прилипал к окну, глядя на пустынную площадь. Ветер гнал и крутил оброненные с возов клочки сена, у длинной коновязи важно прогуливалась старая ворона, около нее суетливо прыгали воробьи, то взмывая в воздух, то падая серыми комками на унавоженную землю. В разгороженном палисаде чья-то беспризорная коза деловито обгладывала посаженный нынешней весной молодой тополек.

Машинально барабаня пальцами по стеклу, Коробин подумал, что надо бы распорядиться прогнать козу, но тут же забыл об этом, пораженный новой, не лишенной приятности догадкой: а что, если секретарь обкома просто приехал к матери? Тогда он может никого и не ставить в известность!

Он тут же снял трубку и попросил соединить его с Лю-бушкиной. В трубке что-то потрескивало и шипело, потом в этот шум вплелось радио, и какой-то слащавый тенорок пропел ему прямо в ухо: «Хороши весной в саду цветочки, еще лучше девушки весной…» За Любушкипу ответил бухгалтер, и голос его был похож на комариный писк, хотя в жизни — если бы крикнул во весь голос — он мог бы оглушить любого. Несмотря на раздражающие помехи, Коробин все же узнал то, что его интересовало, — председательница пошла к матери Пробатова.

«Значит, секретарь там, — повеселев, заключил Коробин. — А Прасковья Васильевна вряд ли испортит ему настроение».

Он пригласил к телефону начальника районного отделения связи и, не слушая его объяснений, начал напористо и грубо выговаривать ему свои претензии: до каких пор райком будет терпеть такое положение, когда скорее сбегать в колхоз пешком, чем дозвониться до него? Он сам удивился, как легко умел вызывать в себе подступающий к сердцу приступ гнева. Стоило ему услышать возражения нерадивого работника, как он давал полную волю своему раздражению. Сколько раз можно уговаривать, нянчиться? Пока не пригрозишь, что можно расстаться с партийным билетом, — не прошибешь!

Как ни странно, но, сорвав злость на начальнике связи, Коробин почувствовал себя спокойнее. Он снова выглянул в окно, увидел ту же козу и застучал кулаком в стену помощника. Не дождавшись, решительно открыл дверь в приемную, но здесь почему-то никого не оказалось: ишь как распустились при старике Бахолдине, отлучаются на обед, даже не предупредив! Надо будет их призвать к порядку!

В коридоре слышались знакомые волочащиеся шаги истопника Сысоича. Вот он с грохотом вывалил у печки вязанку дров, и Коробин окликнул его:

— Сысоич, зайди ко мне!

Тот остановился в раскрытых дверях и, наклонив голову, глянул на Коробииа поверх сползших с переносицы очков в светлой металлической оправе. Был он по-стариковски сутуловат, в драном ватнике и рыжих валенках с галошами, на лохматой, вечно не чесанной голове его торчало какое-то подобие шапки.

«Черт знает что! — подумал Коробин. — Вдруг этакое чучело попадется на глаза Пробатову? Вот не догляди, а потом хоть проваливайся со стыда!»

— Что это ты решил печки топить?

— Да я уж протапливал которые печки раза два, надо все опробовать, а то, может, дымит какая… В прошлом годе вот было загорелась сажа…

— Я что-то не помню, чтобы у нас загорелась сажа.

— Да не у нас, а у моего зятя…

— При чем же здесь зять? — Коробииа начинала злить эта бестолковость, — Ты бы лучше сегодня отдохнул, а за свои печи взялся завтра…

— Завтра мне некогда. — Сысоич дотронулся до чуть распухшей щеки. — Зуб буду дергать — терпенья нет!.. Говорят, хорошо чай распарить и на зуб ложить. Даве пошел в магазин, а его нету…

— Кого нету?

— Да чаю. Соли спросил — одна, говорят, крупная… — Послушай, ты что дурака валяешь?

— Правду говорю. Чай тоже привезли, но еще не распечатали… Заведующий сказывал. Он ведь на Маньке Халютиной женится.

— Ну и что? — К сердцу Коробина подкатывала знакомая тошнотворная озлобленность. — Ты зачем все это плетешь?

— И не думаю даже — кого хоть спроси! Манька небось без ума от радости. Где птица оседает и гнездо вьет, там она и пух теряет…

— Какая птица? — Коробин еле сдерживался, чтобы не заорать на истопника и не вытолкать его из кабинета.

— Привезут шерстянку или еще чего — вот добро и будет к Маньке в первую очередь липнуть, а через нее и к другим… Она же племянница Козлову нашему.

— Какому Козлову? — несмотря на всю бестолковщину, разговор вынуждал Коробииа поддерживать его и даже задавать вопросы.

— Вот те и раз! Как будто не знаете — да нашему заведующему райсельпо… Он ведь в Москву укатил…

— Ну довольно! — Коробин сцепил пальцы рук, он был вне себя. — Иди приведи себя в порядок, переоденься, а то мы секретаря обкома ждем — неудобно будет, если он увидит тебя в таком виде. Да прогони вон козу из палисада.

— Ее прогони, а она опять залезет, такая уж тварь, спасенья от нее нету… А наряжаться я не буду — не замуж меня выдавать, глаза мозолить не стану в случае чего… Говорят, водка на зуб тоже пользительна, особо ежели с перцем. Вот у нас тут давно жил купец…

— Ступай, ступай, — выходя из-за стола, проговорил Коробип и, проводив истопника, прикрыл за ним дверь. «Уф! И где это Бахолдин откопал такой экземпляр? С ума можно свихнуться от старика! Наплел такого, что и с помощью всего аппарата не разберешь! Стоило за все три года один раз заговорить с ним, как прямо-таки завяз в старческом вздоре!»

Похрустывая сцепленными пальцами, Коробин несколько минут вышагивал по кабинету, стараясь обнаружить, что же все-таки встревожило его в бестолковой болтовне истопника. Да! Старик вовремя напомнил о магазинах!

Вызвав к себе Вершинина, секретаря, ведающего вопросами торговли, Коробин связался по телефону с Лузги-ным. Но тот стал пороть несусветную чушь. Из его слов выходило, что главным событием в колхозе был не визит Пробатова, а козни и интриги Егора Дымшакова, опозорившего его перед большим руководителем.

— Не разводи панику, Аникей Ермолаевич! Ну чего ты раскис, как баба? — сурово прикрикнул на председателя Коробин, зная, что на того лучше всего действуют не утешения и уговоры, а грубоватый окрик. — Разве ты завалил заготовки или у тебя массовый падеж скота? Нет! Ну и не хнычь, раз все в порядке! А демагогов мы к ответу призовем. Авторитет твой всегда поддержим! Бывай!

В сердцах он бросил трубку на рычаг. Ну что за люди! Как будто крепкий мужик, способный и живо откликнуться на любую инициативу, и держать в руках других, а вот достаточно легкого щелчка по самолюбию, и он как размазня!

Предусмотрительно постучав, вошел Вершинин и, печатая ровными шагами ковровую дорожку, приблизился к столу. Было заметно, что он жаждал казаться представительным, солидным, но, несмотря на непреклонное желание выглядеть старше своих лет, говорить внушительным баском и без нужды строго хмурить брови, ему никого не удавалось обмануть и сркрыть свою молодость. Синие глава Вершинина, вастенчиво прячущиеся в густых ресницах, светились помимо его воли здоровой и чистой радостью человека, жизнь которого пока ничем не омрачена. Впрочем, было одно обстоятельство, которое не на шутку беспокоило молодого секретаря, — он нравился многим девушкам, и они открыто и подчас довольно бесцеремонно вы-сказывали ему свои чувства. Когда он проходил в парке или в районном Доме культуры мимо озорной девичьей стайки, стараясь изо всех сил не обращать на них никакого внимания, вслед ему неслось: «Какой симпатичный молодой человек, правда, девочки?» Работники райкома, передававшие Коробину эти веселые подробности, от души смеялись и предлагали срочно женить Вершинина в целях спасения его авторитета.

И все же, хотя Вершинин был молод и явно неопытен, он обладал завидной способностью — выполнять то, что ему поручали, с дотошной скрупулезной точностью, стараясь докопаться до малейших подробностей. Обычно, когда он докладывал о каком-либо деле, ни у кого не возникало никаких сомнений, что он в своем анализе предельно исчерпал проблему. Вот почему, когда Бахолдин слег, Коробин остановил свой выбор на Вершинине и перевел его с должности секретаря по зоне МТС в аппарат райкома.

Не доходя до стола двух-трех шагов, Вершинин остановился, поднял на Коробина свой ясный, не замутненный заботами взгляд.

— Я слушаю вас, Сергей Яковлевич…

— Садитесь. — Коробин кивнул на мягкое кресло. — Вы давно были в наших магазинах?

— Каждый день захожу и сегодня собираюсь пройти в хозяйственный, а что?

— Да ничего особенного! — Коробин протянул раскрытую пачку папирос, и Вершинин машинально взял папиросу, покрутил ее в пальцах. — В район приехал Иван Фомич… Я подумал, что будет не совсем приятно, если он решит пройти по злачным нашим местам и обнаружит там непорядок. Говорят, есть у него такая привычка — заглянуть в чайные, в палатки.

— Что ж, очень хорошая привычка! Секретарь обкома должен знать, что есть в наших магазинах. — Вершинин пружинисто поднялся и, не заметив, как выскользнула из рук папироса, шагнул и раздавил ее. — Я, конечно, сейчас же посмотрю, чего у нас недостает. У меня есть одна жалоба покупателей, заодно и ее проверю…

— Не спешите! — с досадой проговорил Коробнп. — Да сидите же, чего вы вскочили? Дело в том, что Козлов укатил в Москву, поэтому я просил бы лично вас проверить, чем торгуют наши магазины. Если полки в них пустуют, нужно кое-что из запасов выбросить — понимаете?

— Как же так… Сергей Яковлевич! — Щеки у Вершинина стали малиновыми, но он, не опуская глаз, внимательно и — похоже — чуть осуждающе смотрел на секретаря. — Выходит, мы делаем это специально ради Про-батова?

— Вы не совсем правильно меня поняли! Если нашим торговым работникам изредка не напоминать, что у них имеется на складах, не контролировать как следует, они могут по неповоротливости и сгноить кое-что, а покупателям не выбросить. О себе-то они, уж наверное, не забывают!

— Тут вы абсолютно правы! — Краска уже отхлынула от щек Вершинина, но в глазах еще таилась какая-то настороженность. — Я до отъезда Козлова вплотную занимался райпотребсоюзом, и, надо прямо сказать, картина там получается неприглядная. Разбазариваются самые дефицитные строительные материалы… Шифер, цемент и особенно дефицитное кровельное железо отпускаются не на строительство животноводческих ферм, а сплавляются индивидуальным застройщикам в районном центре…

— Наверное, Козлов передоверил кому-то эту операцию, — пытаясь смягчить вину расторопного торгового деятеля, сказал Коробин. — А там напортачили.

— Да нет, Сергей Яковлевич, вся беда как раз в том, что материалы отпускались только по его запискам! — с горячей настойчивостью, стараясь рассеять заблуждения секретаря, повторил Вершинин. — Я бы сам не поверил, если бы не видел этих записок своими глазами!

— Советую вам не торопиться с выводами, — спокойно и холодно сказал Коробин, — разберитесь до конца, а там посмотрим. Нянчиться с такими людьми не будем — дадим по рукам, чтобы неповадно было!

Последние слова он произнес угрожающим тоном, который успокоил Вершинина и убедил его в том, что Коробин стоит выше приятельских отношений и не посмотрит ни на что, если дело коснется принципов.

Вершинин выпрямился и направился к двери, там он обернулся, словно желая высказать еще какие-то свои опасения, но раздумал и вышел.

«Вот доверься такому — он лоб расшибет от усердия и докопается до таких глубин, что сам рад не будешь!» — думал Коробин, снова стремительно расхаживая по кабинету.

Он чувствовал, что больше уже не в силах сидеть и ждать. Нужно было как-то действовать, что-то предпринимать… «Пойду к старику Бахолдину! — решил вдруг он. — Не может быть, чтобы Пробатов не навестил больного. И если он не заглянет в райком, то там уж он будет непременно!»

Дом, в котором жил Алексей Макарович Бахолдци, стоял в тупичке узкого, заросшего травой проулка. Это был старый, еще добротный особняк, обшитый тесом, крытый железом, просторный, с большими светлыми окнами, украшенными узорной резьбой, с парадным крылечком и даже сохранившейся с давних времен белой стеклянной ручкой, от которой тянулась к звонку тонкая проволока. Дом этот достался городку в наследство от какого-то богатого купца, за долгие годы в нем перебывало немало разных жильцов, но последние десять лет здесь жили только первые секретари райкома.

Алексей Макарович поселился в нем совсем недавно, все не хотел расставаться с ветхим флигельком во Дворе детского дома, и потребовалось чуть ли не вмешательство обкома, чтобы Бахолдин наконец перебрался в пустовавшее помещение. Такую привязанность к прошлому Коробин считал чудачеством, не раз откровенно высказывал это Бахолдину, но тот, вздыхая, обычно отвечал: «Я же, батенька мой, этот флигелек сам строил, своими руками, понимаете? Сколько тут детских душ отогрелось, сколько людей отсюда в большую жизнь ушло!»

Коробин относил эти чувства к ненужной для партийного работника сентиментальности. Ему казалось, что, выказывая пренебрежение к жизненным удобствам, Бахол-дин просто притворяется, стремясь создать мнение о себе, как о человеке, чуждом всякой корысти, а Сергей Яковлевич не одобрял таких дешевых приемов для поддержания популярности.

Алексея Макаровича знали в районе и стар и млад, о нем не раз писали в областной газете, в журнале «Огонек» ему как-то был посвящен целый очерк, богато иллюстрированный снимками, и нужно отдать Бахолдину должное, он вполне заслужил и эту известность, и это признание.

Он приехал сюда после окончания учительской семинарии, но детей учить ему не пришлось — началась гражданская война, в горах загрохотали выстрелы, все смешалось, и деревне было не до него. Да к тому же его сразу постигло несчастье — умерла в родовых муках его молодая жена, с которой он вместо собирался обучать ребятишек грамоте. Похоронив жену, Бахолдин все силы отдал тому, чтобы спасти жизнь новорожденному, но скоро рядом с могилой жены ужо копал могилу и для своего первенца.

Горе потрясло его, он стал дичиться людей, днями не выходил из тесной комнатушки при школе или бесцельно бродил по окрестностям, не отвечая на приветствия встречных, будто никого и не замечал.

Однажды, забредя зачем-то на станцию, он увидел трех оборванных ребятишек и долго смотрел, как они копошатся около мусорной ямы, выискивают что-то съедобное и вяло жуют.

В деревне не знали, чхал думать, когда он привел этих оборванцев к себе в дом, — сам ведь жил впроголодь, а тут еще три лишних рта! Недели через две, когда он снова притащил со станции целый десяток бездомных ребят, многие решили, что учитель рехнулся. Но Бахолдин не успокоился на этом, стал собирать по окрестным селам и деревням осиротевших, беспризорных детей, и скоро его окружила большая голодная и босая орава, наводившая на окрестных мужиков немалый страх. Теперь живи да оглядывайся, как бы к тебе в огород или сад не забрались, не ограбили, не подпалили избу, а то, чего доброго, и ножом пырнут! Известно — хулиганье, бандиты, им терять нечего!

Но прошел месяц, другой, а о безобразиях не было и слуху. Наоборот, вскоре заговорили совсем о другом. Чтобы как-то оправдать свое пропитание, ребята подряжались на любую крестьянскую работу. Алексей Макарович завел нехитрый столярный инструментишко и открыл в школьном сарае мастерскую, стал приучать ребят к ремеслу. Не прошло и полугода, как на воскресных базарах начали появляться крепко сколоченные табуретки, и грабли, и скалки, и иные предметы, необходимые в домашнем обиходе.

Так возник этот необычный приют, созданный на свой страх и риск человеком, заболевшим горем беспризорных детей. Когда на селе прочно утвердилась Советская власть, приют превратили в детский дом, отвели землю под сад и огород, построили настоящую мастерскую, при доме появились и своя конюшня, и молочная ферма. И Алексей Макарович на долгие годы остался бессменным главой большой детдомовской семьи.

Ушел он из детского дома после войны, когда его выбрали председателем райисполкома, но и здесь он вел себя так, как будто перед ним были не взрослые люди, а по-прежнему малые дети, которых надлежало убеждать и уговаривать.

В приемной Бахолдина постоянно толпился народ, кабинет напоминал проходной двор, и приходилось диву даваться, как Алексей Макарович не запутывался в этой сутолоке, не терялся в текучке и мелочах. Если он с утра собирался выехать в какой-нибудь колхоз, можно было с уверенностью сказать, что выберется он туда только к обеду, не раньше. Случалось, даже на пути от кабинета к машине его останавливали люди, и он снова возвращался к себе в кабинет, кого-то упрашивал, что-то доказывал… И главное — умудрялся при этом сохранять радушие и спокойствие.

Заняв пост первого секретаря, Бахолдин перенес атмосферу домашней сутолоки и в райком. Коробину подчас становилось просто невмочь, когда он слышал, как Алексей Макарович, разговаривая с каким-нибудь председателем колхоза, называл его «голубчиком» и «батенькой», в то время как этот «голубчик» заваливал заготовки или срывал важнейшую кампанию и ему уже давно пора было влепить «строгача». А Бахолдин увещевает его, как малого ребенка, да еще добавляет напоследок: «Ну я, дорогой мой, надеюсь, что ты не подведешь! Поднажмешь как следует и вытянешь! Конечно, тебе нелегко, я знаю, но ты у нас мужик боевой, напористый и своего, если захочешь, добьешься. Верно?»

Коробин в этих случаях еле сдерживался, чтобы не наговорить дерзостей. Останавливало одно — скажи правду, и станешь нехорош, прославишься среди председателей чинушей и бюрократом, а старик с его мягкотелостью и либерализмом все равно останется для них отцом родным.

Впрочем, когда дело касалось принципа, затрагивавшего его убеждения, Бахолдин вдруг становился упрямым, несговорчивым, по эту непонятную неуступчивость Коровин относил уже к старческой блажи. Особенно Алексей Макарович выходил из себя, когда в отдельных рекомендациях колхозам находил ненужную категоричность тона, граничившую с командой или приказом. Бахолдин придавал излишнее значение словам, а не все ли равно, в каком гоне дано указание, лишь бы оно было выполнено.

Коробин торопливо прошагал чистым травянистым двориком и, решительно потянув па себя дверь, лицом к лицу столкнулся с Дарьей Семеновной.

— Ну проходи, чего остолбенел? — с бесившей его грубостью проговорила она и отступила, пропуская.

Он терпеть не мог эту самовластную и дерзкую старуху и не скрывал своей откровенной неприязни к ней. Она начала работать с Бахолдшшм еще в те далекие времена, когда он собирал вокруг себя беспризорную ораву, обмывала, обшивала, кормила их всех. Теперь она вела его нехитрое холостяцкое хозяйство, и он не только доверял ей во всем, но даже позволял ворчать и покрикивать на себя.

— Что с Алексеем Макаровичем? — сухо осведомился Коробин, как бы не придав значения ее грубой выходке и ставя себя выше мелочной придирчивости. — Получше?

— Поди, ждешь не дождешься, когда он па ноги встанет?

Она стояла перед ним, насмешливо щуря голубенькие выцветшие глазки, кутая широкие костистые плечи в теплую вязаную шаль, и ее злое ехидство наконец вывело Коровина из себя.

— Перестаньте молоть вздор! — тихо и угрожающе проговорил он. — Совсем из ума выжили!

Дарья Семеновна пе смутилась, не отступила, лишь поправила лезшие из-под пестрого платка седые пряди и ответила уже без улыбки:

— У тебя ума не занимать стать!.. Да и не обманешь ты меня своей заботой, я ж тебя, милый, насквозь вижу и еще на три метра в землю…

Он смотрел на ее крупную, как спелая земляника, родинку с торчащими белесыми волосинками, прилепившуюся на самой скуле, и еле удерживался от желания прикрикнуть на старуху… Но пересилил себя и улыбнулся.

— Чудесный у вас характер, Дарья Семеновна! Наверное, не случайно Алексей Макарович вас столько лет держит около себя?

— Моя печаль к тебе не присохнет, по все ж, если совесть твоя не сдохла, побереги старика, не дергай его зря…

Хотя глаза ее по-прежнему смотрели на Коровина с явным недоброжелательством, в голосе зазвучало что-то новое, почти умоляющее, и Сергей Яковлевич не поверил столь внезапному переходу — только что хотела как можно злее оскорбить и унизить его, а сейчас, похоже, старается даже задобрить. Неужели старик ей на самом деле так дорог?

Не отвечая, он шаркнул ногами по половичку и вышел из кухни. По обе стороны узкого коридорчика пустовали четыре комнаты. Двери в них почему-то всегда были открыты, виднелись отливавшие желтизной чистые полы и голые стены, К этому давно пора было привыкнуть, но Ко-робин каждый раз, проходя мимо, испытывал то неприятное и тоскливое чувство, какое иногда вызывает вид заброшенного, пустующего помещения. Неужели комнаты нельзя заставить хоть каким-нибудь барахлом, чтоб не наводили уныния?

Бахолдин занимал угловую и самую большую комнату в доме, служившую ему одновременно и спальней и кабинетом. Постучав согнутым пальцем в дверь, Коробин по-дождал с минуту, потом осторожно надавил на дверную ручку.

Алексей Макарович спал, и Коробин в некотором замешательстве остановился посредине комнаты, не зная, что ему делать: повернуться и так же тихо выйти или как-то дать знать о своем присутствии. И пока он раздумывал, глаза его невольно обшарили и лежавшего на кровати человека, и тесно заставленную мебелью, забитую разными ненужными вещами комнату.

Рядом с кроватью стоял круглый столик, заваленный лекарствами, книгами, газетами, письмами, за ним высилась плетеная этажерка; па письменном столе валялись початки кукурузы, пучки каких-то трав; одну стену целиком занимала книжная полка, на карнизе ее ленились чучела птиц и пушистых зверьков; коврик над кроватью наискосок перечеркивала двустволка; на другой стене висела запыленная картина в самодельной грубоватой раме, кажется, написанная самим Бахолдиным в молодые годы: девушка сидит у раскрытого окна и смотрит на залитый солнцем зеленый двор.

В соседней маленькой комнате, куда вела полураскрытая дверь, стояло старенькое пианино, старик не расставался с ним чуть ли не с самой гражданской войны..

Просто невозможно было догадаться по этой обстановке, что здесь живет партийный руководитель района, а но какой-то любитель природы, учитель естествознания или путешественник.

Коробин испытал чувство жалости, когда попристальней вгляделся в лицо Алексея Макаровича, разительно изменившееся за те два дня, что он его не видел, — землисто-серое, с ввалившимися щеками, заросшее рыжеватой щетиной. В глубоких глазницах скопились тени, будто натекла туда темная вода, голова на пышной подушке, не собирая складок, покоилась почти невесомо. Но больше всего поразили Коровина руки — костлявые, обтянутые желтой, точно просвечивающейся кожей, как-то беспомощпо и вяло сжатые в детские кулачки, лежавшие поверх зеленого плюшевого одеяла.

Кто бы поверил, что еще недавно этот человек поражал всех своей живостью, вокруг него с утра до поздней ночи крутился парод, он всем был необходим, полезен, без его мнения ничто не решалось в районе, и вот Жизнь уже идет мимо…

Два года они неплохо работали с ним, старик ему во всем доверял. Но если подходить не только по-дружески, но и по-партийному строго и взыскательно, то надо признать, что в новых условиях, когда нужна большая гибкость, Бахолдин вряд ли сумел бы тянуть район и дальше.

Коробин вдруг почувствовал, что не один в комнате, и вздрогнул, заметив, что Алексей Макарович спокойно и пристально разглядывает его.

— Я только что вошел и боялся вас потревожить, — поспешно сказал Коробин.

Старик указал ему глазами на стул. Коробин, словно пойманный на чем-то запретном, неуклюже засуетился, выронил из рук кепку, придвинул поближе к кровати стул и, недовольный своей трусливой готовностью, наконец сел и насупился. Минуту, другую он молчал, не глядя Бахолди-ну в глаза, потом распрямил плечи, откинул голову и сказал:

— Пробатов с утра в нашем районе.

— Иван Фомич? Где же он?

Старика, видимо, взволновало это известие, он даже попытался приподняться на локтях и сесть, но отказался от своего намерения и снова опрокинулся на подушки. На лбу и на верхней губе его проступила испарина, слабый, болезненный румянец пробился лишь на одну правую щеку, словно на левую крови уже не хватило. Из-под одеяла робко высунулась худая гипсово-белая нога с восково-желтой пяткой и аккуратно подрезанными ногтями. В ней уже не было ничего ншвого, и, глядя на эту ногу с чувством бразгливости и отвращения, которого он не мог побороть в себе, Коробин стал неторопливо рассказывать все, что знал о приезде секретаря обкома. Он старался не упустить ни одной подробности и в конце концов даже похвалил инструктора Яранцеву, которая сумела дать отпор нездоровым настроениям отдельных людей, иначе у Пробатова могло сложиться не совсем правильное представление о колхозе.

Бахолдин слушал его, не прерывая, и только при последних словах поморщился.

— Ну, это вы уж, батенька, хватили! Напрасно вы думаете, что Ивана Фомича так легко сбить с толку…

— Но вы же знаете Дымшакова! — недовольно возразил Коробин. — Он так воду замутит, что ничего не разглядишь!.. И я, откровенно говоря, удивляюсь, почему вы с ним еще нянчитесь!.. Одна паршивая овца портит все стадо…

— Там нет стада, Сергей Яковлевич, — с неожиданной твердостью в тихом, немощном голосе прервал его Бахолдин и, помолчав немного, словно потратил на эту фразу весь запас своих сил, добавил шепотом: — Там хорошие люди, и Егор Матвеевич среди них не последний человек… Горяч, это правда, по его надо понять, разобраться, чем он недоволен, а не грозить ему, не пугать ответственностью…

— Как же, испугаешь его! — Коробин усмехнулся, по-прежнему не сводя взгляда с бледной омертвелой ноги, она раздражала, мешала сосредоточиться. — Он всем недоволен — и председателем и райкомом, и на нас он плюет, потому что для него не существует никаких авторитетов.

— На кого же нам обижаться, если мы не стали для него авторитетны? — спросил Бахолдин и утомленно закрыл глаза. — Просто для него, наверное, авторитет и должность не одно и то же…

Поймав один из довольно откровенных взглядов Коровина, Бахолдин втянул ногу под одеяло. Разговаривая, он так ослабел, что стал забываться в легкой дреме. Наконец, замолчав на какое-то мгновение, дрогнул всем лицом, и серые бескровные губы его остались полураскрытыми.

Коробин снова оказался наедине с самим собой, Пробатов вошел стремительно, шумно, внося с улицы волну свежего воздуха, и, не раздеваясь, прошагал к кровати.

— Здорово, старина! — глуховато и мягко проговорил он, и не успел Бахол-дин прошептать что-то вроде приветствия, как секретарь обкома наклонился и поцеловал его. — Ты что это надумал, а?

Алексея Макаровича будто обрызнули живой водой, он снова попытался приподняться, и Пробатов, заметив эти бесполезные усилия, легко обхватил его за плечи, помог сесть, засунул ему за спину подушку. Казалось, он только теперь обнаружил, что стоит около кровати в пальто и шляпе, и смущенно попятился.

— Ты уж извини…

Он поискал глазами вешалку и, не найдя ее, бросил пальто на стоявший поблизости стул, а шляпу швырнул, как мальчишка, па ветвистые оленьи рога над дверью, и она там зацепилась. Молча пожав руку Коробииу, не сводившему с него удивленных глаз, Пробатов вытащил из-под кровати самодельную скамеечку, присел на нее и опустил свою большую, сильную руку на костлявый бахолдин-ский кулачок, который скрылся весь под этой могучей пятерней.

Коробин впервые встречался с Пробатовым в обыденной домашней обстановке. На двух или трех совещаниях и активах, где ему приходилось присутствовать, он наблюдал за ним лишь издали.

— Ну, что говорят врачи? — спрашивал Пробатов, с улыбчивой приветливостью глядя на исхудалое, изможденное лицо товарища и не отпуская его руки.

— Дело, Иван Фомич, голубчик, не в лекарях, — тихо отозвался Алексей Макарович, и на губы его пробилось подобие жалостной усмешки. — Вся машина поизносилась, по частям разваливается…

— А мы ее починим, капитальный ремонт сделаем! — с преувеличенной бодростью сказал Пробатов.

— Если бы среди запчастей сердчишки попадались, тогда куда ни шло, можно было бы попробовать, а так обманывать себя нечего — списывай меня в утиль и заменяй меня вон молодыми кадрами! — Бахолдин шевельнул свободной рукой в сторону Коробина.

— С запчастями у нас в области неважнецки, сам знаешь, но для тебя мы постараемся, — весело отвечал секретарь обкома. — Если мы таких, как ты, будем списывать в расход, то недолго разбазарить все свои накопления!..

Коробину казалось, что Пробатов сознательно ведет разгозор в таком нарочито бодром тоне, который скорее был свойствен врачу, чем партийному работнику. Да и сам Пробатов в этой обстановке выглядел вызывающе здоровым, несмотря на седину, почти молодым со своим румяным, энергичным лицом, жизнерадостной улыбкой, сильными руками, всей полноватой и ладной фигурой.

Но эта наигранная веселость не могла обмануть Коробина. Он считал, что Пробатов приехал убедиться только в одном — сможет ли Бахолдин и дальше руководить районом или пришла пора подумать о его замене. Поэтому понятно было его желание как-то смягчить силу удара, который неминуемо должен был обрушиться на старика. Ведь его нужно было морально подготовить и внушить ему хотя бы слабое утешение, что он не останется в одиночестве и по-прежнему будет кому-то нужен.

С той минуты, как секретарь обкома вошел, Коробин стоял все в той же несколько скованной позе и, глядя в аккуратно подстриженный затылок Пробатова, молчаливо наблюдал за ним.

Его начинало слегка беспокоить явное невнимание секретаря обкома, который пока, не проявлял никакого интереса ни к работе райкома, ни к нему лично. Неужели он опять все оставит в той же мучительной неопределенности?

В эту минуту Пробатов круто, всем корпусом обернулся к нему, и Коробин замер в напряженном ожидании.

— Что там у вас происходит в Черемшанке, Сергей Яковлевич?

Коробин отвечал спокойно, без запинки, долго не раздумывая, чтобы у секретаря обкома не сложилось впечатление, что он знает обо всем понаслышке.

— Колхоз нас ни разу не подводил, все задания выполнял одним из первых, а Лузгин, хотя звезд с неба и не хватает, однако в спину его подталкивать не приходится.

Пробатов качнул головой.

— А чего же добиваются те, кто недоволен им? Просто хотят заменить его кем-то другим? Но почему? Не выносят его требовательности или по иной причине? И что это за люди, которые заботятся только о своем, а о колхозном забывают, — все они лодыри или есть среди них работящие, честные колхозники?

— Всякие, — неопределенно ответил Коробин, досадуя, что с каждым новым вопросом он чувствует себя все менее уверенно.

— Ну конкретно, вот этот Егор Дымшаков, которого вы считаете заводилой во всех нездоровых явлениях, он что — пьет, дебоширит, не выходит на работу?

— К сожалению, этого про него сказать нельзя…

— Почему «к сожалению»?

— Простите. — Коробин покраснел до ушей, опасаясь, что своей обмолвкой может навредить себе больше, чем это в состоянии сделать его недруги. — Я не совсем удачно выразился… Но Дымшакова вы напрасно слушали, Иван Фомич! Первый крикун на всех собраниях! Один раз, когда я там проводил совещание, он почти что сорвал его и увлек за собой отсталые элементы!..

— Почему же вы считаете, что оно сорвалось по его вине, если вы сами там присутствовали? — спросил Пробатов, и Коробин, по достоинству оценив этот тяжелый упрек, не нашелся, что ответить.

— Он ведь коммунист, Дымшаков-то, — тихо проговорил все время молчавший Бахолдин, и секретарь обкома, похоже, был благодарен ему за эту подсказку. — Я его давно знаю, еще когда приют здесь сколачивал… Мужик он неровный и даже злой, по в нем есть что-то настоящее…

«Лежал бы лучше и не ввязывался не в свое дело, старый гуманист! — с вспыхнувшей вдруг неприязнью подумал Коробин. — Вот попробуй докажи этому партийному деятелю, что на его либеральных принципах далеко не уедешь, если не будешь достаточно требователен».

Упираясь руками в колени, Пробатов поднялся, неторопливо, лавируя среди нагромождения вещей, прошел к окну, постоял, вглядываясь в скопившуюся в проулке синеву сумерек, побарабанил пальцами по подоконнику.

— Скажите, Сергей Яковлевич, — неожиданно спросил он. — Вам тяжело работать?

Коробин вспыхнул и с минуту молчал, не в силах справиться с охватившим его волнением.

— Как я работаю — об этом лучше всего судить вам, Иван Фомич… Мне кажется, что я пока справляюсь со своими обязанностями, хотя мне и приходится тянуть за двоих!

Ему уже казалось, что он говорит неубедительно и, главное, зря, потому что если секретарь обкома начал сомневаться в его способностях возглавить район, то любые слова бессильны и бесполезны.

Пробатов обернулся, и Коробин увидел на его лице смущеннуюую и грустную улыбку. — Вы не так меня поняли! — как бы извиняясь, что огорчил молодого работника, тихо сказал Пробатов. — Мне хотелось знать, бывает ли и вам тяжело? Мне, например, бывает… И почему-то думается, что дальше будет еще сложнее и труднее, хотя некоторые товарищи считают, что все пойдет само собой, раз мы имеем такие замечательные решения. Но ведь чтобы их выполнить, нам нужно, по-моему, что-то понять заново…

У Коровина сразу отлегло от сердца, он слушал секретаря обкома с радостной готовностью, еле сдерживая просившуюся на губы улыбку. Вот струхнул, ни к черту стали нервишки!

— Сколько коммунистов в Черемшанке?

— Партийная организация там небольшая, всего двенадцать человек. — Коробин отвечал с прежней четкостью и деловитостью. — Мы, конечно, понимаем, что тут у нас есть известная недоработка, для такого колхоза это маловато, но как-то вроде не намечаются подходящие кандидатуры.

— Просто вы, видимо, недостаточно хорошо знаете людей, — с оттенком непонятной грусти заметил Пробатов. — Вот и вся, как вы говорите, недоработка! Старая и затяжная наша болезнь… — Он помолчал, словно прислушиваясь к чему-то в себе. — Независимо от того, захотят ли объединиться Черемшанка с Заречьем, нам нужно создать там боевую и сильную организацию, может быть, сделать ее территориальной, влить туда учителей, рабочих с маслозавода, а главное — искать, искать новых людей!

— Мы подумаем над всем этим, Иван Фомич, — пообещал Коробин. — Вплотную этим займемся…

— А с колхозом разберитесь хорошенько… Если бы моего вмешательства было достаточно, чтобы все выправить там, я бы, не задумываясь, остался в Черемшанке на день, а то и больше. Но мне кажется, что у недовольства, которое там бродит, более глубокие корни… Я не хотел бы и вас лишать ответственности за все, что происходит в колхозе, — пора учиться всем работать без мелкой опеки!..

— Не беспокойтесь, Иван Фомич, — смело и открыто глядя в глаза секретарю, ответил Коробин. — Во всем наведу порядок и доложу вам лично!

— И помните. — Пробатов поднял указательный палец, как бы приковывая внимание: — Сейчас, пока товарищ Бахолдин болен, за все дела в районе мы будем спрашивать только с вас, и без всяких скидок на то, что вы второй секретарь. Ясно? А теперь не станем докучать Алексею Макаровичу, через часок я заеду в райком, и мы займемся текущими делами.

Это было как раз то, что Коробин жаждал услышать. Он мог теперь уходить со спокойной душой, потому что при любых обстоятельствах обком считал фактическим руководителем района только его!

— Будем стараться, Иван Фомич, чтобы оправдать доверие областного комитета!

Пробатов чуть поморщился, словно в последних словах Коробила что-то не понравилось ему, но ничего не сказал, только нагнул голову, как бы давая понять, что разговор окончен и что он хотел бы несколько минут побыть наедине со старым больным товарищем.

Не успели стихнуть в коридоре шаги Коровина, как Дарья Семеновна внесла охапку дров, осторожно вывалила их на железный лист перед печью, стукнула чугунной дверцей.

— Ты что это надумала, Даша? — спросил Бахолдин. — Вроде не зима еще…

— Тебе в тепле надо лежать. Протоплю разок — сырость всю выгоню, да и дух тут будет полегче…

В стеганке она выглядела крупнее и толще, но двигалась проворно: с треском отодрала от березового чурбачка бересту, положила ее трубочкой в печку, набросала припасенных заранее смолистых щепок, чиркнула спичкой, и юркий огонек забегал по дровам; теплый розовый отблеск упал на белый кафель.

— Может, вместе с сыростью и хворь твоя исчезнет, — стоя на коленях перед печкой, невесело пошутила она. — А заодно и кой-какая другая нечисть, что у тебя бывает, в трубу вылетит!..

— Дарья! — Бахолдин насколько мог повысил голос.

— Не пужай, все одно молчать не буду!..

— Кого же это вы имеете в виду, уважаемая Дарья Семеновна? — Пробатов оторвал руки от подоконника и подошел поближе к старой женщине.

— Есть тут один, — уклончиво ответила она. — Хоть а рога на нем не обозначены, а нутром чую — нечистый.

— Перестань, говорю, старая, не срами ты меня, — взмолился Алексей Макарович. — Дался он тебе!

— А чего он все время ходит, выглядывает, вынюхивает— чего? Ровно нам тут два дня жить осталось!.. Так и ворочает своими буркалами… — Не договорив, она в сердцах хлопнула чугунной дверцей и вышла. Уже шагая по коридору, что-то сердито и громко выговаривала, но слов нельзя было разобрать.

— Прямо беда с ней, — помолчав немного, заговорил Алексой Макарович, словно извиняясь перед Пробатовым ва эту сцену. — Кого невзлюбит — хоть в дом не пускай!

— За что же она его не любит?

— Кто ее знает, не пришелся но душе, вот и все… Клянется своим нутром, что он плохой человек, а фактов у нее, конечно, никаких нет и быть не может… Есть, правда, В ого характере одна неприятная черта — он постоянно разговаривает со всеми тоном выговора, а люди, как из-вестно, этого по переносят, они хотят, чтобы с ними говорили как с равными, даже если он тысячу раз прав… За два года, которые мы с ним работаем, никак не могу отучить его от этого… Он какой-то оголтело принципиальный, что ли… Любую мелочь возводит в принцип, во всем и везде хочет быть непогрешимым, словно ему со дня рождения выдали индульгенцию от всех ошибок и дали право выражать единственно правильную точку зрения на все…

Пробатов тихо засмеялся, а Бахолдин смущенно замолчал, поймав себя на том, что секретарь обкома может воспринять его слова как желание наговорить лишнее на молодого партийного работника. И, словно желая сгладить впечатление, поспешно добавил:

— А вообще-то он энергичен, напорист, горячо берется за любое дело, подталкивать его не приходится…

Они долго сидели так в тишине, не тяготясь наступившим молчанием, думая каждый о своем.

Быстро смеркалось, стекла окон наливались густой синевой, сквозь нее проступали, как резные, ветви раскидистой березы, росшей во дворе под окнами. Потом окна померкли, и во мгле двора, у сарая, смутно, как снежный сугроб, засветилась березовая поленница.

Пробатов сел около печки на низкую скамеечку, приоткрыл дверцу и, глядя на почернелые поленья, исходившие белым шипучим соком, долго любовался ярким буйством огня. Руки его окрасил оранжевый загар, в лицо веяло жаром, но он не отодвигался, не шевелился, весь уйдя в далекие, неподвластные времени воспоминания.

Когда отгремели выстрелы в горах, отполыхали в таежной глуши партизанские костры, Иван Пробатов, в пропахшей потом и дымом шинели, в высокой буденовке, вернулся в родную деревню. Мужики выбрали его сначала в комбед, затем, несмотря на молодость и неграмотность, поставили председателем Совета, а позже, когда сколотилась на деревне первая партячейка, он стал ее вожаком.

Дни и ночи проводил Иван в Совете — тесной, прокуренной избе, часто тут же оставался ночевать, с наслаждением вытягивался на жесткой и голой лавке, не выпуская из руки рубчатой рукоятки нагана.

Сюда в Совет и явился однажды высокий Мужчина в коротком, не по росту, стареньком полушубке, черных подшитых валенках и уж совсем не по-здешнему белой поярковой папахе, наползавшей ему на глаза. Мужики, как только он вошел, стали сдергивать шапки. Людей в тот день в Совете было много, все дымили махрой. За окном слепяще горели снега, стекла искрились колючей бахромой инея, а в избе было чадно, не продохнуть, и над головами, почти не расползаясь, плавало сизое облако дыма, пронизанное солнцем.

Поздоровавшись со всеми, незнакомец попросил Пробатова выделить лошадей, чтобы привезти для приюта дров. Он сказал об этом так спокойно и просто, словно был заранее уверен, что Пробатов не только не откажет ему, но что выполнять такого рода просьбы является его прямой обязанностью.

— Это что еще за такой приют? И на каком основании… Мужики не дали ему договорить, загалдели, перебивая друг друга.

— Да это нашенский учитель, Иван!

— Сирот набрал и всякому делу их обучает! Пробатов не сразу все понял, а разобравшись, не сразу поверил:

— Как так? Выходит, сам по себе их собирал? Или кто дал тебе распоряжение такое?

— Сам по себе, — сказал учитель и даже заулыбался, словно речь шла невесть о каких пустяках. — А разве Советская власть запрещает помогать бездомпым детям?

— Советская власть для того и родилась, чтобы всем хорошую жизнь сделать! — нравоучительно и строго сказал Пробатов. — Но что будет, если каждый начнет свою частную лавочку открывать? Давай-ка становись на учет, пристраивайся в ряд. Порядок должен быть!

Учитель не обиделся, не полез на рожон.

Если будет от этого польза, я согласен! Пишите. Ну пишите!

Пробатов багрово, до ушей покраснел: писать он не умел и еле расписывался, ставя коряво букву за буквой. Но учитель оказался отчаянно понятливым человеком.

— Хотите, я вас в два счета грамоте обучу?

— Л если я окажусь чурбак чурбаком?

Он страшился этого больше всего на свете: а вдруг он не сумеет справиться с тем, что даже ребятишки схватывают па лоту? Но еще больше пугала его собственная беспомощность — душа светила и пела, мог зажечь и повести за собой людей, а глаза будто застилала липкая темь. «Учи-тель словно глядел ему в самую душу, подзадоривали выкриками мужики, и Иван согласился на эту стыдобушку.

— Ну ладно, авось сквозь землю не провалюсь!

И с тех пор, отдавая день заботам и хлопотам, он до поздней ночи засиживался с Бахолдиным в Совете и, старина, правильно держать в непослушных пальцах карандаш, выводил буквы или неторопливо, нараспев читал: „Мы не рабы. Рабы не мы“.

С каждым днем он чувствовал себя увереннее во всех долах, сам терпеливо разбирал пришедшие из укома бумажки и вскоре бойко, размашисто выводил свою фамилию.

Всем был хорош Алексей Макарович, но, как заговоришь с ним о том, что ему тоже надо обязательно быть в партии, — кому же в нее вступать, как не таким людям! — он умолкал или отнекивался. Однажды Пробатов даже рубанул напрямик:

— Может, у тебя грех какой в прошлом есть, так ты скажи, мы незлопамятны, мстить не будем!

Нет, оказалось, ничего такого за душой не водится, просто он считает, что в партии люди должны быть особенные, даже героические, а его призвание скромное — поднять на ноги ребят. Пробатов тогда перестал его донимать: придет время, сим запросится.

И не ошибся. Учитель вступил в партию зимой тридцатого года, и причиной тому, даже не причиной, скорее последним толчком, опять-таки был Пробатов.

Зима выдалась тревожная — чуть не каждую ночь озаряли деревню пожары. Пробатов к тому времени уже был женат, имел двоих детей, и жена, каждый раз провожая его на очередное собрание, не чаяла дождаться домой. Она закрывала дверь на толстые крючки, прикручивала проволокой дверную скобу к железному лому, плотно занавешивала окна и, прикрыв детей одеялом, положив рядом с кроватью топор, просиживала около них ночи напролет. Под утро Иван возвращался из очередного похода по дворам, где шли поиски зарытого в ямы хлеба, и, поспав немного, снова отправлялся „ворошить контру“.

Один из таких вечеров чуть не стоил ему жизни. Он выступал в Народном доме, в здании бывшего волостного правления. Он не боялся злобных выкриков против „ком-мунии“, — никто не мог сбить его никакими словами! — но в тот вечер он чувствовал странную тревогу: будто дул откуда-то сквознячок и сковывал спину. Иван говорил, не выказывая своего беспокойства, старательно шаря глазами по сумеречным углам, где возникал подозрительный шум. Договорить он не успел — грохнул выстрел, и висевшая над головами людей большая лампа брызнула стеклом и керосином. Поднялся дикий визг, рев я гвалт. Несколько бандитов бросились к сцене, но Пробатов опередил их — ударом сапога вышиб раму и, изрезав в кровь руки, вырвался в ночную темь. Он долго плутал по переулкам, пока, сбив своих преследователей со следа, не очутился в детдомовском огороде. Пробатов постучал в окно флигелька, и Алексей Макарович впустил его. Через несколько минут в дверь забарабанили кулаками. Учитель вышел в сени и закричал истошно:

— Что это за пьянчуги ломятся к детям? Вон отсюда! За дверью опешили, потом один сказал:

— Чего орешь-то? У тебя Иван Пробатов?

— Нужны вы мне со своим Пробатовым! Идите к черту и не мешайте мне спать! У меня самого целый колхоз на шее!

За дверью пошептались, но, уходя, бандиты предупредили:

— Смотри, Макарыч! Хоть ты и беспартейпый, но мы с тобой в жмурки играть не будем, ежели что…

После той памятной ночи учитель сказал Пробатову:

— Твоя правда, Иван Фомич… Мне нужно быть в партии! Раз враги так лютуют против нее — значит, в ней вся сила, весь корень…

С тех пор их жизни пошли несхожими путями, у каждого по-своему: Пробатов вскоре поступил на рабфак, потом работал и снова учился, партия перебрасывала его с одного важного участка па другой, а Бахолдип, связавший свою судьбу с детдомовцами, оставался все время в Прире-ченском районе…

Пробатов взял забытую Дарьей Семеновной маленькую кривую кочергу, пошуровал в печке, взвихривая облачко трескучих искр. Подбросив пару полешек, он закрыл диерцу, приставил к ней кочергу. Загудело пламя, и сквозь круглые отверстия в дверце упали на пол золотые шпаки.

— Знаешь, я сейчас думал о том, как мы с тобой увиделись в первый раз, ты помнишь? — нарушая долгое молчание, сказал Пробатов. — Удивительное дело! Иногда мне кажется, что ничего этого со мной не было и про все это я или слышал от кого-то, или вычитал в книгах… И что особенно поразительно — столько прожито и пережито, словно не одна уже жизнь позади, а живу по-прежнему с таким чувством, будто самое главное, что я должен сделать, еще впереди и настоящая жизнь вроде и не начиналась! У тебя когда-нибудь бывает такое?

Старик ответил не сразу. Пробатову даже стало казаться, что Алексей Макарович задремал, но суховатый строгий голос товарища заставил его насторожиться.

Когда душа продолжает расти, всегда думается, что иго впереди. Совсем недавно я тоже строил большие планы — вот, мол, теперь только и поработать, когда больше доверим во всем стило, а ног слег, и во мне как-то все оборвалось… Видно, выдохся, и можно подводить, как говорят, черту…

Пробатов поднялся со скамеечки, подошел к кровати, сел па край ее.

— Послушай, это на тебя не похоже! — Он нашел горячую руку Бахолдина, словно это прикосновение могло помочь ему убедить друга. — От кого угодно я мог ждать безвольную чепуху, ты извини меня за некоторую резкость и грубость, но только не от тебя!

— А ты не возмущайся, — все так же угнетающе сухо и тихо проговорил Алексей Макарович. — Мы привыкли смотреть правде в глаза… А правда такая — я скоро умру…

— Нет! Нет! — почти вскрикнул Пробатов, стискивая руку старика и с ужасом чувствуя, что верит тому, о чем говорит Бахолдин, хотя внутренне всей душой должен был сопротивляться этому. — Ты выбрось эту чушь из головы! Мы тебя вылечим! Если нужно, повезем в Москву, К лучшим специалистам…

— В Москве люди тоже умирают, — сказал Алексей Макарович, и в голосе его звучала не легкая насмешка над наивностью друга, а какая-то мрачная отрешенность. — Зачем нам обманывать самих себя? Ты же знаешь, у меня был инфаркт, и я еле выкарабкался. В общем, не будем об этом!.. И, по совести говоря… Когда вот так уходят от тебя силы и ты не можешь двинуть ни рукой, ни ногой, когда от слабости иногда не можешь даже думать — ничего ясного, один туман в голове, — то в конце концов все становится безразличным…

Пробатов смотрел на лицо Бахолдина, темневшее на белой подушке, и слушал его со все возрастающим волнением и тревогой. Никогда еще, может быть, за всю свою жизнь он не ощущал себя таким беспомощным, бессильным. Он сталкивался в последние годы с тяжелыми, трагическими положениями, но его вмешательство почти всегда давало ощутимые результаты. Ответственные посты, которые он занимал, привили уверенность, что ему подвластно многое, и не потому, что он наделен какими-то необычными правами или сверхъестественными способностями, волей и характером, а потому, что облечен высочайшим доверием партии и действует от ее имени, ее силой, ее авторитетом. Он мог направить на спасение гибнущего урожая тысячи людей и машин, если бы этого требовали обстоятельства, поднять на ноги весь город, всю область.

А вот сейчас он был до противной тошноты немощен и бессилен, хотя дело шло о жизни одного из самых дорогих ему людей.

Отблески пламени от топившейся печки, отражаясь на белом потолке, на кафеле, будто рассеивали в сумраке комнаты красноватую пыль, и эта печальная мгла рождала ощущение еще большей безнадежности.

„Как это дико, что ему понадобилось смертельно заболеть, чтобы я бросил все дела и приехал сюда! — думал Пробатов, чувствуя, что веки его теплеют. — Собрания, совещания, активы, нужные и ненужные, захлестывающие нас речи, иногда совершенно бессодержательные, пожирающие наше время, и дела, дела… И мы так крутимся в этом водовороте, что забываем выбрать час, чтобы навестить близкого человека. Неужели нас подхватывает и гонит так стремительный бег нашей эпохи — беспокойной, нетерпеливой, на долю которой выпало сделать как можно больше, пусть не до конца хорошо, но скорее, иначе мы что-то упустим и потомки по простят нам этого промедления…“

— Ты не верь, что мне все равно, я это так… просто взвыл от одиночества! — Бахолдин передохнул, словно собираясь с силами, в голосе его прорвалась взволнованная, надсадная хрипотца. — Я ужасно хочу жить, работать именно теперь, когда наступили такие перемены во всем, когда, кажется, я только начал понимать, что делал хорошо и что плохо, и все открылось мне…

— Если бы каждый сумел сделать в жизни то, что Ты!.. — Пробатов отпустил руку товарища и порывистю встал, как бы освобождаясь наконец от того мрачного, что все время тяготило его.

— А иногда меня мучает другое. — Алексей Макарович дышал тяжело, с присвистом. — Может быть, я жил не так, как надо было… Нет, ты послушай, — замотал он головой, видя, что Пробатов выражает крайнее нетерпение. — Ты Поставь себя на мое место — я ведь тут работал почти всю жизнь… А сколько в нашем районе еще слабых колхозов, как еще трудно живут некоторые люди… Разве нет моей вины в том? Не пойми меня так— вот, мол, старина расклеился и стал каяться в своих грехах, заботиться о спасении души… Нет, я всегда считал себя солдатом партии, и даже в то минуты, когда я начинал думать, что в сельском хозяйстве творится что-то неладное, я верил, застав-лил себя наконец верить, что, очевидно, такое положение диктуется какими-то более высокими причинами, О которых мне неизвестно… А теперь я вижу, что напрасно молчал!.. Нельзя жить бездумным исполнителем, если хочешь быть настоящим коммунистом…

— Да, это тяжелый и горький упрек. — Пробатов сделал несколько шагов по комнате, но сразу наткнулся на какой-то острый угол и остановился. — Я тебя хороню понимаю…. Вот сегодня утром я встретил одного знакомого мужика, ты его, наверное, знаешь, Корнея Яранцева…

— Ну как же! Я даже помню, как он уехал отсюда… Я замотался с разными делами и как-то не уследил за ним, хотя мне рассказывали, что он приходил ко мне в райисполком… А потом слышу — исчез! Я тогда как больной ходил, честное слово! И дело не только в нем, ведь и кроме него бежали люди из деревни… По о таких, как Яран-п, еп, Я думал всегда как о своей опоре..

Теперь это все в прошлом, — не выдержав, снова прервал его Пробатов. — А нам нужно думать о настоящем! И главное — все делать для того, чтобы такие, как Корней, вернулись обратно. Сколько у нас в деревнях еще заколоченных изб!

— Вот это-то не дает мне покоя… Лежишь иной раз тут один, темень, собаки где-то лают, и сосет тебя, сосет одна мысль за другой… Если, мол, ты не сумел создать людям хорошую жизнь — а они ведь доверяли тебе, ждали, что сможешь, — то, может, ты вообще ни на что не годишься. До того муторно станет, хоть волком вой…

Он пошарил руками по груди, Пробатов растерянно наклонился к нему.

— Тебе плохо?

— Ничего. — Старик задыхался и с трудом выдавливал слова. — Тут где-то капли…

— Сейчас, сейчас. — Пробатов заторопился, опрокинул что-то на столике. — Ты меня прости, что я растревожил тебя, — черт знает, что за характер!

Свалив на пол какие-то книги, он наконец догадался зажечь свет и нажал кнопку настольной лампы. Темно-зеленый абажур отбросил густую тень на потолок, а столик облил ярким светом. Найдя нужный пузырек, Пробатов, не оборачиваясь, спросил:

— Сколько?

— Двадцать…

Держа над краем чистого стакана чуть вздрагивающий в руках пузырек, он отшептал положенное число капель, долил из графина немного воды и обернулся к Алексею Макаровичу. Сумрак утяжелял лицо Бахолдина, подчеркивал глубокий провал глазниц, ввалившиеся щеки и дряблый мешочек под подбородком. Свет словно смыл все тени и темные пятна, напоил влажным блеском глаза, окрасил все лицо легким, болезненно неровным румянцем.

Полузакрыв глаза, Алексей Макарович медленными глотками выпил лекарство и с минуту лежал молча, не сводя пристального взгляда с Пробатова.

— Что ж не ругаешь меня? Или считаешь, что я просто хлюпик и неврастеник и поэтому ударился во всякую ересь?

— Я не считаю это ересью, по я не могу согласиться с тобой, когда ты чуть ли не отказываешь себе в праве на смысл в своей жизни.

Свет, разделивший комнату на два пласта — мертвенно-зеленый, лежавший наверху, и теплый, все согревающий, внизу, — позволял Пробатову доввльно легко лавировать среди вещей. Он проложил себе дорожку от окна до двери и свободно вышагивал, давая полную волю своему темпераменту.

— Да, я согласен с тобой, многое еще идет у нас не так, как бы нам хотелось, — покачивая в такт шагам головою, говорил он. — И желание решить все проблемы и трудности сразу, одним махом, тоже вполне понятно и даже закономерно, но, к сожалению, нереально… У нас встречаются и всякие изъяны, и недостатки, но ведь было бы неестественио, если бы их не было. Мы не одно десятилетие прорубали путь для других… Но разве все эти годы ТЫ по был счастлив и горд за свою страну, за свой великий народ? Ты подумай только, из какой вековой тьмы и нищеты мы вытащили страну, и она теперь стоит на виду у всего мира, и ничто в этом мире уже не может решиться без нее! Или этого тебе мало, чтобы ты знал, что жил и работал не зря? И если хочешь знать, в этом есть и ты, и я, и тот еще скудно живущий колхозник, перед которым мы 0 тобой в долгу!

Он забыл, что находится в комнате больного, размахивал руками, говорил, все более воодушевляясь, раскатисто-громко. Поймав лихорадочный взгляд притихшего Алексея Макаровича, он наконец остановился и смущенно улыбнулся.

— Оглушил я тебя совсем, старина?

— Спасибо тебе, — тихо поблагодарил Бахолдин, и Пробатов увидел в глазах его остро блеснувшие на свету слезы. — Спасибо, что навестил, что так хорошо разбередил душу…

Голос Алексея Макаровича окреп, звучал мягче, в нем исчезла надтреснутость, но в глазах еще долго стояли крупные, дрожавшие у век слезы.

Скоро Пробатов, пообещав прислать известного в области профессора, распрощался, н Бахолдин остался один.

Машина развернулась, бросив в окна резкий свет фар, захрустела под колесами скованная заморозком грязь, и скоро стало так тихо, что было слышно, как по-щенячьи поскуливает в поддувале воздух.

Ксения догнала отца за деревней, около перелеска. Корней устало и равнодушно месил грязь — далекий, суровый, полный нарочитого безразличия к тому, что она идет рядом. Он ни разу не взглянул на нее, ни о чем не спросил, но весь вид его и даже сутуло горбившаяся спина выражали недоброе отношение к ней. Ксении хотелось как-то успокоить отца, раздосадованного и взволнованного встречей с секретарем обкома, и, не вызывая в нем нового взрыва негодования, убедить в том, что в разговоре с Пробатовым он был не прав — разве можно все сводить к своим личным обидам и неудачам, как бы они ни были тяжелы?

Мокрый, продрогший на ветру перелесок проглядывался насквозь; редкие листья зябко дрожали на оголенных ветках; вокруг стоял неумолчный шорох капель, частым дождем сыпавшихся на вороха опавшей листвы.

За перелеском в осенней туманной испарине тянулись черные поля поднятой зяби, ветер нес в лицо серую морось.

— Ты какой-то злой стал, отец, — не вынеся наконец тягостно-отчужденного молчания, заговорила Ксения. — Ну зачем ты так позорил меня перед Пробатовым?

Корней медленно обернулся, взгляд его будто заволокло дымкой — он возвращался мыслями откуда-то издалека.

— А ты бы лучше помолчала и не встревала в спор, — с хмурой непримиримостью ответил он. — Думаешь, людям по душе, что ты каждую щель замазывала?

— Ничего я не замазывала! — Ксения старалась говорить как можно сдержаннее и холоднее. — Ты забыл, что я инструктор райкома и что я не имею права допускать, чтобы наш дорогой родственничек сбил всех с толку!.. Я лучше тебя представляю, что сейчас делается в колхозе.

— Дети — они завсегда считают, что живут умнее отца с матерью, — угрюмо отозвался Корней. — Тебе хочется, чтобы я по-твоему и жил и думал, а мне покуда своего ума хватает. А ты вот — не бери только в обиду — пока чужим живешь!.. И по мне, твоя жизнь как бумажка чистая — что хочешь, то и малюй на ней.

— Нечего сказать, хорошего мнения ты о своей родной дочери. — У Ксении задрожали губы. — Выходит, по-твоему, у меня нет собственного мнения? Спасибо на добром слове, утешил!..

Корней остановился, вздохнул, тронул дочь за рукав и, глядя в ее влажные, гневно-красивые глаза, сказал с грустным укором:

— Выбросила бы ты разную дурь из головы да, как вон зять советует, выходила бы поскорее замуж, а?

Это было так неожиданно, что вначале Ксения подумала, не ослышалась ли, но, увидев на губах отца доверительную, полную скрытого лукавства улыбку, растерялась.

— Вроде хороший человек тебе в мужья набивается… Я об Иннокентии Павловиче говорю, — не давая ей опомниться, продолжал Корней. — В каждом своем письме приветы от него передаешь, по всему видать, мужик уважительный, не попрыгун какой, в годах… Чего ты его, как телка на привязи, держишь? Иль не надоело бобылкоя жиить?

— Живу одна, зато никто надо мной не стоит, — глядя себе под ноги на чавкающую под резиновыми ботами жирную грязь, тихо ответила Ксения. — Никому отчетов не дню, ничьи прихоти не исполняю. Кому я в тягость?

— Да себе в тягость, себе! — горячо и раз'досадованно подхватил отец. — Чего ты передо мной-то прячешься, гордость свою выставляешь? Разве я не вижу — без радости ты живешь, скучно, как вон тот верстовой столб в поле: хоть и при большой дороге стоит, а пусто кругом… Ах, Ксюша, да разве мы с матерью не добра тебе желаем!.. Он что у вас делает, в райкоме-то?

— Ты про Иннокентия Павловича? Заведует отделом пропаганды и агитации…

— А как работник он из себя? Ничего? Ценный?

— С ним считаются, уважают его…

— Может, водку хлебает без меры?

Да ты что, отец? Его бы и дня не держали в рай-коме!

Тогда чего же ты такого самостоятельного человека от себя отпугиваешь? — Корней передохнул и вдруг, словно пораженный внезапной догадкой, спросил с недоумением и горечью: — Или ты все еще того вояку забыть не можешь, что закружил тебе голову, когда ты зеленой девчонкой была? Я б не только думать о нем перестал, а из памяти вон вытравил, паршивца!..

— Ты о ком это? — Она сама не знала, зачем хитрила и делала вид, что не понимает, о каком человеке говорит отец, и не успел он назвать это, казалось, давно похороненное для нее имя, как она схватила отца за руку. — Не надо о нем, тятя… При чем тут Мажаров? Я ж тогда была совсем глупая, и вообще… не будем об этом!

Корней пристально посмотрел на дочь, стараясь угадать, что таилось за ео смятенным, просящим взглядом, затем молча отнял руку и, втянув голову в плечи, зашагал дальше навстречу сырому, моросящему ветру.

Пряча в рукава озябшие пальцы, Ксения шла позади. Вот здесь, около этого перелеска, она когда-то повстречала человека, которого до сих пор не могла забыть. Она удивлялась тому, что впервые за многие годы думала о Константине Мажарове без привычного чувства обиды и душевной угнетенности.

Было время, когда во всем, что случилось плохого, она винила одного Константина. Даже вчера, очутившись в сенях родного дома, она вспомнила о нем, не прощая ему ничего. А сейчас о прошлом думалось легко и свободно, словно отстоялась боль пережитого и над нею струится поток чистых, ничем не замутненных воспоминаний. Она шла и улыбалась им.

Это случилось в девятнадцатую весну ее жизни, за год до конца войны. Ксюша училась тогда на последнем курсе сельскохозяйственного техникума, жила на частной квартире в райгородке и домой наведывалась лишь по субботам.

В один из таких дней, перекинув через плечо привязанный за косынку туго набитый портфель, она отправилась в Черемшанку. Шла и напевала что-то вполголоса, простоволосая, в пальто нараспашку, беспричинно радуясь наступившему теплу, весенним лужицам на дороге с бездонной синевой опрокинутого неба, птичьему пересвисту в придорожных кустах.

Перелесок был окутан дымкой первой сквозной зелени, цыплячьим пушком желтели отцветающие вербы, пахло нагретой землей, палым прошлогодним листом и горьковатой терпкостью тополиных почек.

Из перелеска вышел на дорогу молодой офицер, неся на белой перевязи раненую руку, в другой он держал сломанную веточку, тонкую, с едва распустившимися клейкими язычками листьев.

В те времена Ксюша с каким-то обостренным вниманием и нежностью относилась ко всем, кто побывал на войне. Испытывая к фронтовикам восторженное чувство уважения и благодарности, она каждый раз словно искала на их лицах отблеск далекого и страшного зарева сражений.

Однако случайно встреченный на дороге молодой лейтенант почему-то не вызвал в ней знакомой признательности. Он даже внешне мало походил на военного человека, форма не делала его стройным, подтянутым, она лишь подчеркивала его глубоко штатский вид: гимнастерка защитного цвета коробилась на спине, большими раструбами торчала из-под широкого ремня; неуклюже и ухарски сидела на голове фуражка, не в силах примять пышные каштановые волосы; и уж совсем неуместными казались на широкоскулом лице очки в светлой роговой оправе, может быть, потому, что лицо его с несколько неопределенным и наивным выражением было лишено той непреклонности и сдержанности, какая, по мнению Ксюши, была свойственна людям, прошедшим через тяжелые испытания.

„Наверное, какой-нибудь писарь, — подумала Ксюша. — А может быть, и врач“.

Офицер поравнялся с нею и неожиданно улыбнулся Ксюше доверчиво и ласково, как старой знакомой. В этой улыбке и в том, как он смотрел на нее, было столько откровенного любования, что Ксюша потупилась и быстро прошла мимо, не поздоровавшись, хотя обычно, по деревенской привычке, первая здоровалась с незнакомыми людьми старше себя.

Через минуту она оглянулась, словно кто-то силой повернул ее голову. Лейтенант стоял на месте и, улыбаясь, смотрел ей вслед. Потом поднял здоровую руку и слегка помахал зеленой веточкой.

Вот еще! Чего доброго, вообразит, что он ей понравился! Она капризно тряхнула головой и решила больше не оглядываться.

Но, сбежав с подсохшего, проколотого первыми зелеными перышками травы пригорка, она как бы невзначай покосилась в сторону и уже не увидела офицера.

На какое-то мгновение ей стало грустно, но, будто желая освободиться от чувства еще не осознанного сожаления, она стремглав перепрыгнула через широкую канаву, налитую до краев талой водой, и очутилась в перелеске. И тут она услышала голос лейтенанта — он громко пел ту же самую песню, которую только что напевала она. Это невероятное совпадение показалось ей полным особого смысла.

Обхватив рукой молодой тополек, Ксюша слушала и словно впервые видела и лопнувшую клейкую почку над головой, и полуразвернутый, еще сморщенный лист, блестящий, точно покрытый лаком. По серому сучку ползла к нему красная божья коровка, и на другой ветке, чуть повыше, покачивалась и цвенькала веснянка…

Затрепетала оставленная птицей ветка, песня стихла. Ксюша снова выбралась на дорогу и огляделась. Дорога была пустынна, только слепила в развороченных колеях водой да где-то поблизости говорливо и беспечно булькал вешний ручеек.

„Будто никого и не было, — подумала Ксюша. — Интересно, здешний ли он?..“

Другой раз она увидела лейтенанта на вечере танцев в районном Доме культуры, куда пришла вместе с подружкой Лизой.

В зале было светло и холодно, топили за недостатком дров редко. Пахло влажными, недавно вымытыми и еще не успевшими просохнуть полами, вдоль стен громоздились одна на другую поставленные скамейки, стулья; посредине зала сидел на табуретке пожилой баянист в теплом ватнике и скучающе оглядывал входивших с улицы парией и девушек. Несмотря на прохладу, они были одеты по-летнему, девушки тут же у дверей сбрасывали грязные ботики, становились на высокие каблучки, охорашивались у небольшого зеркала.

Едва они вошли в зал, Лиза сразу заметила офицера и, наклонясь к Ксюше, зашептала:

— Это наш детдомовский… Парень мировой, только иногда фасонит, строит из себя что-то. Недавно из госпиталя, живет у нас во флигеле… Хочешь, познакомлю?

— Нет, нет, зачем?

— А чего ты тогда краснеешь? — бесцеремонно стала допытываться подруга и вдруг, тряхнув соломенного цвета челкой, крикнула на весь зал: — Константин! Можно тебя?

— Ты с ума сошла! — Ксюша дернула Лизу за руку, но было поздно — поскрипывая сапогами, лейтенант приближался к ним. Рука его уже не висела на перевязи, но он бережно прижимал ее к груди, словно боялся, что кто-то неосторожно ее заденет.

— А-а, Лиза, — насмешливо, с оттенком некоторого разочарования протянул он. — Пришла подрыгать ногами? А кто за тебя будет готовиться к экзаменам?

Ксюша поняла, что там, на дороге, ее первое впечатление об этом человеке было обманчивым: несмотря на внешнюю небрежность, отличавшую, по ее представлениям, людей бесхарактерных или, во всяком случае, мягких, покладистых, офицер способен был даже на дерзкую выходку.

— Ты бы, Константин, перестал читать мораль! — Лиза посмотрела на него с напускной веселостью. — Она мне в детдоме надоела. Скоро я вообще стану свободной птицей — куда хочу, туда и лечу!..

— От чего свободной? — не расставаясь с иронической усмешкой, поинтересовался лейтенант и, крепко стиснув Ксюшину руку, сказал уже спокойно и серьезно: — Мажаров…

Она назвала свое имя, но, казалось, ему было совершенно безразлично, кто она и как ее зовут.

„Видно, на самом деле много о себе мнит!“ — подумала Ксюша, задетая и этим нарочитым невниманием, и тем, что он сказал ее подруге: ведь это в равной мере относилось и к ней.

— А вы разве пришли сюда не потанцевать? — спросила она.

— Что ты, Ксюшенька! — притворно удивилась Лиза. — Будет он попусту тратить время! Если он и станет что-нибудь делать, то обязательно для всего общества. На меньшее никогда не согласится. Он принципиальный враг всяких танцулек и развлечений.

— Но это же смешно! — Ксюша пожала плечами, уже жалея в душе сконфуженного офицера. — И очень старо. Мне кажется, еще тургеневский Базаров…

— Правильно, он мой ближайший единомышленник! Ставлю нам нить! — Мажаров с насмешливой присталь-ностью посмотрел на нее, глаза ого за стеклами очков сияли. — А Лизе я не поставил бы даже двойку, потому что она злостно искажает мой положительный образ. Во-первых, я не враг танцулек, да еще принципиальный. Я только не понимаю, как можно каждый вечер по нескольку часов на все лады шаркать подошвами и забывать о том, что идет война и в эту минуту, может быть, умирают люди…

— Ну, развел свою философию! — Лиза нахмурилась. — Нет, поди, из-за этого мы должны целыми днями сидеть дома и лить слезы… Затянул канитель — слушать тошно. Лучше сел бы вон за пианино да сыграл что-нибудь веселое.

— К сожалению, не могу — рука, — сказал Мажаров, и скуластое лицо его отвердело, в глазах, недавно искрившихся от смеха, не осталось и тени усмешки. — Даже боязно сесть за инструмент…

Последние слова он произнес с тихой грустью, ж Ксюша поразилась такой неожиданной смене его настроения — было непохоже, что он только что дерзил и насмеялся над ними. Баянист, сидевший посредине зала на табуретке, достал из футляра баян, расстелил на коленях суконку и небрежно тронул перламутровые лады.

— Мой любимый вальс! — проговорила Лиза ж сама двинулась навстречу пересекавшему наискосок зад партнеру. — Ксюшенька, я исчезаю со своим кавалером, а тебя пускай развлекает Константин. Может быть, он даже догадается после танцев тебя домой проводить?

— Лиза! — не вытерпев, крикнула Ксюша. Но подруга, смеясь, уже кружилась в вальсе.

— Идите веселитесь, а я вас потом провожу… — сказал Мажаров, но Ксюше уже расхотелось танцевать.

— А если мы сейчас сбежим? — нерешительно предложила она, еще не отдавая себе отчета, почему она так поступает, — какое-то упрямство властно, наперекор ее воле, подчиняло себе.

Мажаров задержал на ней пытливый взгляд, как бы стараясь понять, что движет ее внезапным порывом.

— Ну что ж, мне здесь терять нечего…

Сырая весенняя тьма обступила их, как только они оказались за порогом. Мажаров, не спрашивая разрешения, смело взял Ксюшу под руку, она доверчиво подчинилась ему, сразу почувствовала себя увереннее. Тьма была полна неясных шорохов и звуков, словно в природе совершалось что-то таинственное и необыкновенное — неслышно шли в рост травы, каждый лист на дереве, и эти невидимые перемены будили в Ксюше странное предчувствие близкой радости…

— Как тихо, — проговорил Мажаров. — Вот брожу второй месяц, и даже но верится, что скоро опять все начнет рваться над головой…

— Там очень страшно, да?

Лейтенант некоторое время шел молча, и Ксюша подумала, что он по невнимательности даже не услышал, о чем она его спрашивает.

— К страшному тоже привыкаешь… — наконец с тихой раздумчивостью заговорил Мажаров. — И не то чтобы перестаешь бояться, а просто страшного так много, что как-то постепенно тупеешь, что ли… Ведь каждый день кого-то теряешь, рвешь от сердца! Только что с другом хлебали из одного котелка, а через час он лежит на земле и больше уже никогда не встанет…

В словах Мажарова не было и следа какой-либо рисовки, он говорил о войне с суровой откровенностью человека, познавшего всю горечь утрат и нелегких побед.

— Раньше я никогда не думала о смерти, — отозвалась Ксюша, еще не совсем уверенная, что может поделиться с этим случайным знакомым самым сокровенным. — А когда убили моего старшего брата Николая, я никак не могла поверить, что никогда больше не увижу его… В нашей семье он был лучше всех, сколько он хорошего сумел сделать людям!.. И вот его почему-то нет, а я живу…

— Ну зачем же так?

— Нет, нет, я не хотела сказать, что от меня не будет никакой пользы! — горячо перебивая офицера и страшась, что он не совсем правильно поймет ее, заговорила Ксюша. — Ведь могло же меня вообще не быть на свете? Правда? Ну, родилась, поживу, сколько удастся, и потом меня тоже не станет. Ну почему так нелепо и дико устроено? Зачем тогда было появляться на свет, если жизнь заранее отмерена тебе — пусть даже сто лет, а потом пыль, прах, пустота…

— Когда-то я тоже всем этим мучился. — Мажаров вздохнул. — Наверное, это нечто вроде кори…

Он разглядел в густой темноте у ее дома лавочку около палисада. Не спрашивая согласия Ксюши, он потянул ее, и она послушно опустилась рядом.

Нашарив в кармане портсигар, Мажаров чиркнул спичкой, и, пока она горела трепетным неверным огоньком, Ксюша успела замочить, что вблизи его лицо выглядело не безвольным, каким оно показалось ей раньше, — с крутым светлым лбом и упрямым подбородком, большими губами, твердо сжимавшими папиросу. В стеклах его очков трепетали два ярких огонька. Но вот спичка погасла, и голос Мажарова зазвучал мягко и доверительно:

— Я как-то не задумывался над тем, что буду делать, когда мы победим, — я ведь кончил педтехникум и собирался, как наш детдомовский батя Алексей Макарович Бахол-дин, отдать всю жизнь ребятишкам… И вот когда войне уже скоро конец, я опять не нахожу себе места, опять на бездорожье…

— Но почему? — удивилась Ксюша. — Разве учителем быть плохо? Вы же сами всем обязаны Алексею Макаровичу…

— Нет, в учителя я не гожусь! — Мажаров затянулся папиросой. — Я только недавно это понял, когда поселился после госпиталя в детдомовском флигеле. Ребята ко мне лезут с утра до вечера, то им что-то расскажи, то придумай новую игру, ну никакого терпения не хватает! Тут одного внимания да желания мало. Какая-то особая нужна любовь, и взыскательность, и адское терпение — в общем, то, чего во мне нет.

— Найдете какую-нибудь другую работу, — сказала Ксюша. — Стоит ли из-за этого расстраиваться?

— Странная вы девушка! — с чувством какого-то сожаления протянул Мажаров. — Не могу же я браться за то, к чему у меня не лежит душа. Да и не в работе только дело, поймите… Мне скоро двадцать пять лет, а что я путного сделал в жизни? В мои годы многие люди сумели, совершить и открытия в науке, и написать книги, и мало ли что!..

— Значит, вы хотите прославиться?

— При чем тут слава! — досадливо отмахнулся лейтенант. — Но разве вам не хотелось бы сделать что-то такое, что оправдывало, как вы говорите, ваше появление на свет? Я все еще своей настоящей цели не нашел, и будет горько, если я пойду на компромисс с самим собой и возьмусь за первое попавшееся, что подвернется.

Для Ксюши это было непонятно. Светлая река жизни просто посла ее вперед, а к какому берегу нужно пристать, она могла выбрать уже в пути…

— Мальчишкой, когда меня определили в детский дом, я хотел быть только героем, — сказал Мажаров. — День и ночь готовился к этому…

— Как это? — не поняла Ксюша.

— Очень просто…

И Мажаров, посмеиваясь, стал вспоминать, как он, прочитав „Овод“, „Андрея Кожухова“, „Что делать?“, решил быть таким же сильным, непреклонным и бесстрашным, как герои этих книг, — спал па сырой земле в сарае, на голых досках, купался в ледяной воде, бросался вниз головой с высокого обрыва, вызывался на самую тяжелую и черную работу. Чтобы доказать всем детдомовцам, что он ничего не боится, он однажды на спор пошел ночью на сельское кладбище и притащил старый подгнивший крест. И тогда Алексей Макарович прекратил эти опыты по нравственному совершенствованию.

— Мы слишком поздно начинаем разбираться в том, что, кроме героических дел, которые могут выпасть на долю каждого, в жизни чаще всего нужно нести обыденные, подчас нелегкие, даже скучные обязанности, какую бы вы ни поставили перед собой прекрасную цель, — говорил Мажаров и, помолчав, досказал с нескрываемой печалью: — А настоящие герои как раз и не думают о подвиге, а, если надо, идут и умирают… Как вон на войне. Или мой отец…

Словно недовольный тем, что разоткровенничался, Мажаров внезапно помрачнел и поднялся. Он сухо попрощался с Ксюшей и, пожелав ей спокойной ночи, пропал в темноте.

Ей хотелось окликнуть его, сказать что-то еще, но она так и не решилась и долго стояла у калитки, словно ждала, что он может вернуться.

Замутненная непонятной грустью, она тихо вошла в комнату, включила свет и несколько минут гляделась в круглое зеркальце в костяной оправе. На смуглых щеках ее лежал ровный и нежный румянец, над чистым лбом вился темный локон, а глаза смотрели с тревожным недоумением.

„Мне теперь надо купить какую-нибудь яркую косынку, — подумала Ксюша. — И пудру… В конце концов я уже но маленькая!“

— Коп-стан-тин, — раздельно и тихо проговорила вдруг она, с удивлением прислушиваясь к тому, как звучит для нее ото еще вчера чужое имя. — Кон-стан-тин…

В ближайшее воскресенье Ксюша решила сходить па барахолку, где всегда можно было купить то, чего нельзя достать в магазинах.

Она долго бродила в толпе, ища подходящую для тебя цветную косынку, глазела на выставленную на расстеленных прямо на земле мешках всякую всячину — медный, покрытый зелеными тинистыми отеками таз, ржавые замки, колена труб, рваные ботинки и голенища сапог, гвозди, шурупы, рыболовные крючки. Всего и не разглядишь!

Над толкучкой плыл разноголосый гул, пахло пылью, человеческим потом, слепило глаза стеклянное и никелевое великолепие, специально вымытое и надраенное для продажи; какой-то заросший густой щетиной человек в плаще, дыша винным перегаром, хрипло выкрикивал: „А ну, налетай, кому деньги не жалко! По дешевке отдам, задарма!“ — и потрясал на вытянутых руках бязевыми кальсонами; где-то завели патефон, и на всю площадь неслось с надрывом и шипением: „У самовара я и моя Маша, а на дворе…“

Неожиданно в разномастной толпе Ксюша увидела Ма-жарова и, сразу забыв о том, что привело ее на рынок, стала медленнее двигаться в людском водовороте, не теряя его из виду.

Вот он задержался около какого-то гражданина в засаленном ватнике, тот что-то показал ему из-под полы, и Ксюша поразилась тому, как мгновенно изменилось лицо Мажарова, стало тревожно-жестким. Разговаривая с человеком в ватнике, он озирался по сторонам, как бы разыскивая кого-то в текущей мимо толпе, потом глаза его остановились на Ксюше и словно приказали; „Иди сюда!“

Работая локтями, она быстро пошла вперед и, запыхавшись, остановилась около офицера. Мажаров даже не поздоровался с нею, точно они расстались минуту тому назад, только повел глазами на оттопыренную полу гражданина и тихо спросил:

— Вот предлагают спиртное… Может, купим для свадьбы?

Конечно, это была игра, и Ксюша должна была поддержать ее.

— А сколько просите?

— Четыре красненьких за литр, цена известная.

— Так… — Мажаров помедлил, переглянулся с Ксюшей. — Ну как, не разоримся мы с такой ценой? — снова качнулся к спекулянту. — И много у вас будет водки?

— А сколько душе угодно!.. — выдохнул ватник и спохватился, глаза его тоскливо зашарили по толпе, — Берете, что ль? Л то мне некогда с вами…

— Возьмем, возьмем, не тревожься, — сказал Мажаров и, шагнув, взял спекулянта за руку. — Но вместе с водкой и тебя в придачу!..

— Ну, ты покороче! А то ведь я не погляжу, что военный. — Ватник рванулся, но Мажаров железной хваткой держал его. — Пусти! По-хорошему говорю!

Вокруг них уже начинали толпиться зеваки, и Ксюша с ужасом заметила, что среди просто любопытных и падких до всякого скандала людей трутся, переглядываются несколько человек, видимо как-то связанных со спекулянтом. Когда толпа загустела, они оказались около Мажарова и, словно невзначай, стали оттеснять его к забору.

„Что же мне делать? Что делать? — лихорадочно соображала Ксюша. — Где милиционер? Они же могут пойти на все, чтобы выручить этого типа!“

Увидев, что он уже не один, спекулянт вдруг размахнулся и левой рукой изо всех сил толкнул Мажарова в грудь. Лейтенант качнулся, с носа его соскользнули очки, но он не бросился их поднимать, а продолжал цепко держать спекулянта. Взгляд его без очков был растерянным, но лицо будто окаменело.

— По советую вам размахивать кулаками! — с тихой угрозой произнес он. — Если ударю вас я, вы будете долго приходить в себя! Я немного занимался боксом…

Дружки спекулянта уже окружили офицера плотным кольцом и зло выкрикивали ему в лицо:

— Мы и без бокса тебя успокоим, слышь?

— Отпусти мужика, гад!

По Мажаров, судя по всему, был не робкого десятка.

— Я па фронте и не такую сволочь уничтожал, — щуря близорукие глаза, отвечал он. — Спрячь нож! Спрячь! — и неожиданно крикнул в толпу: — А ну, товарищи, кто покрепче— давайте сюда, скрутим этой погани руки!..

Только сейчас Ксюша заметила, как по-прежнему бережно прижимает Мажаров к груди раненую руку и старается встать к тем, кто теснил его к забору, правым плечом. Не выпуская спекулянта, он наконец коснулся спиной забора и тогда, точно собрав силы, изловчился и пнул сапогом в живот первого, кто полез на него с ножом. Парень как куль свалился на землю. Двое других бросились к офицеру сзади, но Мажаров круто обернулся и встретил одного резким ударом кулака в скулу; другой успел навалиться на него, и тогда Константин, увлекая за собой спекулянта, упал на землю.

Ксюша дико закричала, не помня себя, кинулась в самую свалку, вцепилась в волосы человека, бившего Мажарова, и ее отодрали от него только подоспевшие на гвалт милиционеры.

Всех бандитов, скрутив им назад руки, уже держали какие-то незнакомые люди, прибежавшие на помощь лейтенанту; сам Мажаров, вымазанный в грязи, с разбитым до крови лицом, поднялся с земли, держа очумелого, помятого спекулянта. Так, сопровождаемые милиционерами и ватагой зевак и свидетелей, они дошли до отделения милиции. После того как составили протокол и спекулянтов взяли под стражу, Мажаров с Ксюшей вышли на улицу.

— Вам нужно помыться и помазать ссадины йодом, — сказала она. — Зайдемте ко мне.

— Это все пустяки. — Лицо Мажарова приняло застенчивое выражение, такое неожиданное после всего, что случилось. — Вот как я буду теперь без очков — просто не» понимаю!..

— Так я же их подняла! — Ксюша совсем забыла о ле-жавцшх в кармане жакетки очках. — Я хотела сразу от-дать, и вот точно ум отшибло. Жалко, дужка одна сломалась…

— Чепуха!

Мажаров от радости засмеялся, точно ребенок, выхватил из рук Ксюши очки, нацепил их на нос, протер, снова надел, словно не верил, что пропажа нашлась.

— Я на первое время подвяжу веревочкой или из проволоки сделаю, главное — стекла уцелели, сейчас их достать очень трудно.

В очках он будто почувствовал себя увереннее и без всякой связи с тем, о чем они говорили, вдруг предложил:

— А знаете что, Ксюша, пойдемте на озеро! Там я и лицо умою и, если захочется, покатаемся на лодке…

— Как же так сразу? — удивилась Ксюша, радуясь тому, что лейтенант помнит ее имя, и вместе с тем почему-то робея. — Тогда, может быть, мы позовем с собой и Лизу?

— А зачем? Боитесь, что мы без нее скучать станем? Он но дал ей ответить, взяв под руку, потянул за собой, и Ксюша легко, как и при первой встрече, подчинилась ему. И вот они уже шагали окраиной районного городка, держась за руки, как маленькие, и неизвестно чему радуясь…

Миновав березовую рощицу на склоне, они вышли к темно-синей, почти фиолетовой под солнцем и ветром чаше горного озера.

— А вон и паши детдомовские ладьи! — Мажаров показал па тихую бухточку, где покачивалось на приколе несколько выкрашенных в голубой цвет лодок. С глухим шорохом сыпались за ними потревоженные на тропинке камни, булькали в воду.

Бросив на дно первой лодки ржавую цепь, Мажаров хотел было сесть за весла, но Ксюша запротестовала:

— У вас же рука по зажила как следует! Давайте я буду грести.

— А я хочу ее испытать. Думаю, не подведет…

— О, сегодня вы ее достаточно испытали! — Ксюша засмеялась. — Пусть отдохнет…

— Ну тогда станем грести вдвоем — хорошо? Вы с одной стороны, я с другой…

Ксюша мгновение поколебалась, а потом, чуть подоткнув подол юбки, села на скамейку. Мажаров оттолкнул лодку от берега и опустился рядом, вплотную с Ксюшей. Она попыталась немного отодвинуться, по двигаться было некуда, и пришлось смириться и сидеть, все время чувствуя то теплоту чужого плеча, то резкое прикосновение колена.

Журчала за бортами вода, ослепительно вспыхивали мокрые, высоко вскинутые весла, редкие брызги летели Ксюше в лицо. Гладкие, точно точеные, воронки крутящейся воды уплывали за корму, где расходился волнистый пенистый след. У самого берега он застывал, стекленел, накрытый густой тенью кустов, висевших над водой седыми клубами дыма.

Когда отплыли на середину озера и лодка стала тихо скользить по живой искрометной ряби, Мажаров перестал грести и, зачерпнув ладонью воду, сполоснул лицо.

Нот возьмите. — Ксюша вытащила заткнутый под манжет блузки чистый носовой платок. — Больно? Саднит?

— Ерунда! Как говорят, до свадьбы…

— Ой, я ужасно перепугалась, когда увидела, сколько их, — торопливо говорила Ксюша, впервые так откро-венно разглядывая скуластое, в кровоподтеках и царапинах лицо лейтенанта и непонятно по какой причине вол-нуясь, — Ведь пырнули бы ножом, а потом ищи виноватых! Стоило нам связываться с этой дрянью!

Мажаров слушал ее, слегка улыбаясь, но при последних словах нахмурился, и лицо его поразило Ксюшу каким-то новым, незнакомым ей выражением, мгновенно отразив то, чем он жил и эту минуту.

— И не совестно вам? — спросил он, не скрывая своей презрительной насмешливости.

— А разве я не права? Таким способом жуликов не переведешь, а жизни из-за какого-нибудь негодяя лишиться можете.

— Вот уж от вас никак не ожидал этого! — резко проговорил Мажаров и, глядя в зардевшееся лицо девушки, досказал с тяжеловесной прямотой: — Сейчас вы рассуждаете, как стопроцентная обывательница!.. Значит, раз меня не трогают, я могу пройти мимо, да? Хорош совет, нечего сказать… Вот так мы и миримся со всяким безобразием, песправедливостыо и подлостью… А паразиты всех сортов живут за счет вот такого мещанского равнодушия…

— Нет, нот, я не мирюсь, — беспомощно оправдывалась Ксюша. — Но они же могли убить вас!..

— Я об этом не думал. — Мажаров отвернулся от нее и, опустив за борт лодки руку, говорил отрывистым баском: — Разве взвесишь на весах, нужно так поступать или, не нужно, когда тебя душит ненависть к этой сволочи? Паразиты наживаются, пользуются нуждой честных людей, а в это время где-то настоящие люди отдают свою жизнь… Нет! Я вообще не переношу человеческой жадности и не могу видеть, как страсть к наживе сжирает человека и он становится рабом денег или вещей!.. В тридцатом году собственники убили моего отца, и я тогда попал в детдом… Л там, на фронте, кто прет против нас? Кого мы там уничтожаем? Разве не кровожадную собственность, под каким бы именем она ни была?.. Четыре красненьких ему, видите ли, захотелось содрать за литр! Четыре сотни, за которые иной человек трудится целый месяц!.. И вы желаете, чтобы я прошел мимо или дрожал, как последний трус, за свою жизнь?

— Но я же боялась, что тебя убьют! — чуть не плача, крикнула Ксюша.

Константин замолчал. Тихо скрипели уключины, плескалась за бортами вода. Кровь постепенно отливала от горящих щек, но Ксюша все еще не решалась поднять голову и посмотреть в глаза человеку, которому она этим неожиданно вырвавшимся криком сказала то, чего никому никогда не говорила…

Мажаров вдруг опустил руку на ее плечо и тихо приказал:

— Не шевелитесь! Ни слова!

Ксюша не сразу поняла, в чем дело, и, увидев па пригорке стадо пятнистых оленей, замерла. Лодку снесло почти к самому берегу, и они могли вблизи любоваться красивыми животными.

В стороне от стада, охраняя его покой, стоял на страже златогрудый вожак, запрокинув дымчато-серые ветви рогов. Застыв как изваяние, он ловил чутким ухом каждый подозрительный шорох. Вот над озерной рябью взмыла белая чайка, и вожак проводил ее медленным поворотом головы, переступил ногами и снова окаменело врос в травянистый бугор.

Мажаров прижался к Ксюше, касаясь чубатой головой ее щеки, и словно забыл о лежавшей на ее плече руке. Струившаяся мимо вода, вся в солнечных искрах и бликах, бросала на его лицо трепетные отсветы, и оно бронзово вспыхивало.

«Он, конечно, теперь будет презирать меня, — с горечью подумала Ксюша. — Разве он станет уважать какую-то обывательницу!»

Мажаров вдруг привстал в лодке, гикнул и, вложив два пальца в рот, ошалело засвистел.

Вожак вздрогнул, одним прыжком метнулся к стаду, и через мгновение олени взлетели над волнами густой травы и пропали в чаще.

Какая красота-а! — Мажаров, смеясь, обернулся к Ксюше, глаза его восторженно сияли. — Мне хотелось по-смотреть, как они прыгают!..

О борта лодки зацарапали прибрежные кусты. Мажаров выскочил па дернистый берег и загремел железной цепью.

— Ну что же вы сидите? — спросил он. — Посмотрите, кап тут хорошо! Или, может быть, вы обиделись на меня? Я? — Ксюша не сдержала благодарной улыбки. — А я как раз боялась, что вы на меня сердитесь…

Он протянул ей руку, и Ксюша чуть не свалилась ему в объятия. На берегу розово светились мачтовые стволы сосен, за ними на пологих склонах прятались в густой траве розовые колоски горлянки, качались на легком ветру голубые бокалы горечавки, а еще дальше, за долинным распадком, полыхал малиновыми кострами цветущий маральник. Мажаров быстро прошел вперед, наклоняясь к земле, и не успела Ксюша догадаться, что он делает, как Константин подал ой букет, еще мокрый после недавнего дождя. Это были простые лесные цветы, почти без запаха, от них шел лишь тонкий и нежный аромат зелени, по Ксюша была счастлива, как никогда в жизни, — ведь еще никто ни разу не дарил ей цветы!

Она готова была тут же броситься на шею Мажарову и расцеловать его. Искушение было настолько сильным, что, взглянув в лицо ничего не подозревавшего лейтенанта, забыв даже поблагодарить его, она кинулась прочь, вверх по скользкой от хвойной осыпи тропинке. Ей хотелось смеяться, и плакать, и петь, и бежать, бежать безоглядно, не обращая внимания на хлещущие по рукам ветки.

Деревья и кусты были унизаны крупными каплями, в каждой капельке горело и дрожало солнце, срываясь, они обрызгивали ее сверху, и Ксюша, хохоча, ловила их ладонями и ртом. Высоко в зеленых кронах гомонили и высвистывали птицы, косые потоки света рассекали лес и то обласкивали Ксюшу теплом, то одевали в пеструю веселую кутерьму теней. На взгорье она остановилась, нетерпеливо поджидая Мажарова, и, когда он поднялся, шагнула к нему навстречу, стремительно и легко.

— Ну что вы? — переведя дыхание, спросил он.

Влажный свет струился из его широко открытых темных глаз, полных доверчивого ожидания.

«Я, наверное… наверное, люблю тебя!» — хотела крикнуть Ксюша, но только молча улыбнулась, с нежностью глядя в разгоряченное потное лицо, ставшее вдруг дорогим и близким.

— Я хотела сказать… Если вы, конечно, пе против… Давай будем на «ты», и зови меня Ксюшей, ладно?

Мажаров, нелжиданно посерьезнев, с минуту молча смотрел на него.

— Хорошо, — согласился он, точно ему стоило труда убедить себя в этом.

Он протянул ей руку, сцепил в замок свои пальцы с ее пальцами, и они медленно стали подниматься пологим травянистым склоном.

Через неделю, когда Ксюша явилась домой в Черемшанку, отец встретил ее у порога, загадочно усмехаясь.

— Как-то неладно получается, — подмигивая жене, проговорил он. — В деревне уже все давно просватали тебя, говорят, что свадьбу твою скоро играть будут, а мы с матерью ни сном ни духом не ведаем!..

Ксюша почувствовала, что щеки ее занялись жаром.

— Хоть бы показала нам жениха своего, а? Какой он из себя? Бравый или морда как решето?

— Я не знаю, тятя, о ком вы. Мне никто руку и сердце не предлагал.

Меньше всего Ксюше хотелось сейчас шутить над тем, чем она жила и дышала все последние дни.

— Совсем похожа на мать! — не унимался Корней. — Когда я каждый вечер чуть ноги не отмораживал в сапогах, пока стоял у ворот, она тоже считала, что за ней никто не ухаживает.

— Кто ж тебе виноват! — посмеиваясь, ответила мать и, потянув дочь за руку, усадила рядом с собой. — Намучилась я с твоим отцом!.. Собираешься на свиданку, думаешь — ну уж сегодня-то обязательно в любви признается, а ои о чем угодно языком мелет, а о самом главном ни слова!

— А чего ж говорить! И так все должно быть ясно, раз человек околевает в сапогах. Ради одного уважения мерзнуть не станешь. — Корней подсел к дочке, не оставляя ее в покое. — Значит, это врут люди, что какой-то лейтенант за тобой приударяет?

— Нет, не врут! — Ксюша вскинула голову, и одного этого гордого и независимого движения было достаточно, чтобы отец перестал улыбаться. — Что вас еще интересует? Какого цвета у него глаза? Какого он роста? Или сколько получает денег?

— Ты нос-то не задирай! Не задирай; становил ее Корней. — Ишь зашипела, сковорода горччаш. Такие там у него глаза — это ты сама смотри, но так как ты нам сродни немного приходишься, то не худо бы узнать, что он за человек.

Кончилось все тем, что Ксюша пригласила Мажарова в Черемшанку й, сгорая от смущения и неловкости, познакомила его с родителями, братьями и младшей сестрой Васеной. С этого дня Константин частенько стал бывать у них в доме, и как-то само собой подразумевалось, что этот общительный, но сдержанный офицер должен скоро стать их родственником..

У Ксюши было такое чувство, словно вся ее жизнь превратилась в плошной праздник, с утра и до ночи звучала в ней, не стихая, одна и та же ликующая песнь…

Константин обычно поджидал ее в сквере, когда она возвращалась с очередного экзамена в техникуме, провожал до квартиры, вечером они снова встречались и гуляли до рассвета. Для Ксюши было мукой прожить день, не увидев Константина, пе поговорив с ним, не высказав ему всего, о чем передумала за краткие часы разлуки. Если он бывал занят, то обязательно присылал с кем-нибудь записку, где всегда были написаны одни и те же слова: «Приходи к озеру, буду ждать тебя у серых камней». В ответ она царапала карандашом на обороте бумажки; «Жди», а когда не могла вырваться из дома, посылала с большим письмом Васену. Мажаров ничем не походил на тех разбитных ухажеров, которые в первый же вечер клялись любить до гроба и лезли обниматься; он относился к Ксюше с такой бережностью, что было непонятно — то ли боялся обидеть слишком открытым проявлением своего чувства, то ли просто сдерживался.

Только один раз он словно решил изменить себе, своей натуре, и этот день круто изменил и Ксюшину жизнь. Они гуляли около небольшого озерца, заросшего густой травой и осокой. Шли по колено в разнотравье, срывали колокольчики, бегали, как дети, взапуски, дурачились, смеялись до упаду. Висели над светлой чашей озерка изумрудные стрекозы, тянулся позади волнистый след по траве и смыкался, как вода. Константин не выпускал из своей руки ее руку, и, когда оглядывался на нее, лицо его каждый раз поражало Ксюшу каким-то новым, незнакомым ей выражением — так мгновенно отражалось на нем то, чем он жил в эту минуту, что чувствовал, о чем думал. В его лице вдруг промелькнуло что-то такое, она не могла бы сказать, что это было, но ей стало тревожно и даже боязно. На какой-то миг Ксюша почти физически ощутила, что Константин будто ушел от нее куда-то, далеко. Однако возврат был таким же быстрым, но стоило ему остановиться и задержать на ней странный, будто изучающий ее взгляд, как ей стало как-то не по себе. Она сама не знала, чего испугалась, но ей захотелось вырвать свою руку и убежать.

— Пойдем назад! — сказала она. — Я хочу домой!..

Не отпуская ее взгляда Константин положил ей на плечи руки, легко, как неживую, притянул к себе и поцеловал в твердые сжатые губы.

— Постой] Не надо так! — сказала она, пытаясь освободиться.

Его руки жгли, он не отрывал своихагуб от ее губ, целовал, не давая ей передохнуть, все сильнее прижимая ее к себе, и Ксюша, обессилевшая, словно падала куда-то, проваливалась в зыбкую дурманную волну. С головы ее слетела косынка, выскочили из волос шпильки, косы распались, скользнули вниз и точно притянули ее к земле. Трава раздалась под ее телом как теплая вода, и в ноздри ее ударил горьковатый и острый запах смятой молодой полыни…

В тот вечер она долго лежала в сумеречной комнате и не могла заснуть. Ей почему-то хотелось и смеяться и. плакать. Она то вытягивалась под прохладной простыней, так ей было томительно и жарко, то вся сжималась в комочек, как в детстве, подбирая чуть не у самой груди колени.

Руки ее все еще пахли травой и солньем, перед глазами пестро и ярко плыл прожитый день, ее продолжало слегка покачивать, как будто она плыла с Константином в лодке по озеру.

«Что же мне теперь делать? Что делать? — стискивая ладонями горящие щеки, думала она. — Остаться здесь и ждать, когда он вернется, или, может быть, попроситься туда вместе с ним? А что, если его снимут с учета, а мне придется ехать учиться? Только бы не потерять его, только бы быть с ним!»

За один этот день она словно повзрослела на несколько лет, Она не мыслила теперь своей жизни без Константина, готова была исполнить любое его желание, любую его прихоть, даже забыть о родных и близких и идти за ним, куда бы он ни позвал. Они виделись почти каждый день, гуляли в роще, ходили к заветному озерку. Казалось, ее радости не будет конца, что каждое утро она будет просыпаться с таким чувством, точно в жизни ее длится бесконечный праздник.

Но однажды ее счастье омрачилось большой размолвкой с отцом. Спекулянт, которого Мажаров задержал на толкучем рынке, как выяснилось, он оказался матерым хищником. Его шайка занималась в самых дефицитных материалов и продуктов, не брезгует ничем, что давало крупный барыш. Узнав об этом, Константин отправился в райисполком, затем райком и настоял на широком расследовании всего дела. Клубок стал распутываться, и одна из его ниточек неожиданно протянулась в Черемшанку. Волею случая к делам воровской шайки стал причастен председатель черемшанского колхоза Степан Г'невышев — он купил у этих жу шков пиломатериалы для строительства животноводческой фермы и очутился па скамье подсудимых.

Отец Ксюши ходил мрачный, хотя эта история его вроде и не касалась. А когда Гневышева осудили, Корней раздраженно заявил дочери, что, если бы не ее ретивый жених, все обошлось бы выговором по партийной линии. Конечно, Степану не следовало связываться с ворюгами, но иным-то путем он не достал бы лесу, и скоту негде было бы зимовать.

Ксюша Свято верила в непогрешимость человека, которого уже беспамятно любила, но и в словах отца была своя правда. Поэтому вечером, встретясь с Мажаровым, она не удержалась и упрекнула его:

— По-моему, ты, Константин, зря погубил хорошего человека!

— Ты о Гневышеве? — Мажаров усмехнулся. — Это на тебя поххоже вначале уговаривала меня беречь себя, если жизнь сталкивает меня со всякой гнусностью и мерзостью, а теперь ей стало, видите ли, жалко председателя колхоза, которого я вместе с другими жуликами вывел на чистую воду!

— Но ведь Гневытнев не о себе заботился, не для себя эти материалы доставал, пойми ты!

— Ну и что из того? — с холодной неприязнью глядя па Ксюшу, жестко и непримиримо спросил Константин. — Кто ему позволил быть добрым за чужой счет? Сегодня он, не спросясь никого, выкинет колхозные деньги на строительство, завтра запустит руку в карман поглубже и распорядится ими уже для собственной личности!..

— Но ты же не знаешь Степана! Как ты можешь так говорить о нем? — возмутилась Ксюша. — Он не такой человек, чтобы руки марать!.. Я его, конечно, совсем не оправдываю, но ты поступил бездушно — нельзя топить человека, не разобравшись во всем до мелочей!..

— Я поступил так, как мне велела моя совесть! — резко повысил голос Мажаров. — Не уговаривай меня мириться со всякой подлостью — тут я никогда не пойму тебя! А вот тебе самой я советую смотреть на такие дела не из домашнего курятника, а с государственной вышки!

В тот вечер они проспорили до глубокой ночи, так и не убедив ни в чем друг друга. Когда, расставаясь, Мажаров хотел было обнять ее, она невольно отстранилась: что-то мешало ей быть с ним ласковой и доверчивой, как прежде. Но стоило Константину уйти, как она пожалела о своей черствости. Она еле дождалась следующего вечера, чтобы отправиться к условному месту у озерка.

В роще было темно и сумрачно, березки светились в темноте, как девушки в белых платьях. Ксюша шла не торопясь, сдерживая себя, словно боялась расплескать то, что переполняло все ее существо. Каждый звук волновал и настораживал ее — и треск сухой веточки под ногами, и вскрик потревоженной птицы, и глухое тарахтенье телеги на далекой горной дороге.

Вот и серые камни — живые свидетели стольких ее встреч и радостей. Они наполовину вросли в землю, обросли розоватым лишайником, в расщелине между двумя валунами поднималась хилая, искривленная березка.

— Ладно тебе, Костя, прятаться! — крикнула она, — Выходи!

Но за камнями никого не было, и Ксюше почему-то стало неприятно, что она пришла на свиданье первой. Она погладила шершавую поверхность камня, еще хранившего дневное тепло, и напряженно вслушалась в хрупкую тишину рощи. За озером, над темными зубцами деревьев, поднималась оранжевая луна, где-то поблизости сочился родник.

Волнуясь и мучаясь, Ксюша прождала Константина час, а может быть, и больше. Мысленно высказав Константину все свои упреки, Ксюша вдруг подумала: «А что, если он заболел, а я, как глупая, понапрасну ругаю его?»

Было уже совсем темно, когда она, усталая, подошла к детдомовской усадьбе и поднялась по шатким ступенькам флигеля.

То, что она увидела, заставило ее попятиться. Посредине комнаты, куда она однажды заходила с Константином, стояла дородная босоногая женщина и мочальной кистью, привязанной к длинной палке, старательно белила потолок. Маленькая, забрызганная известью электрическая лампочка скупо освещала пустые стены и пол, застланный старыми газетами и обрывками бумаг.

Ксюше стало как-то тревожно, но она пересилила себя и спросила:

— Скажите, пожалуйста, вы не знаете, где Константин Мажаров?

Женщина неторопливо обернулась, скользнула по лицу Ксюши безразличным взглядом.

— Чуть свет укатил в область.

Будто что-то оборвалось у Ксюши внутри.

— Его па комиссию вызвали, да?

— Да, была какая-то бумажка.

Женщина подоткнула упавший подол широкой юбки и, нацелясь жирно смоченной кистью, ударила в угол потолка. В лицо Ксюши полетели брызги, но она не шевельнулась, с тоскливой жадностью глядя на равнодушно работавшую женщину. Успокаивающе-домовито постукивали на голой стене ходики.

— Он никому ничего не оставлял?.. Не просил передать?

— В одночасье собрался, перебаламутил всех и полетел как угорелый. — Женщина перестала шаркать кистью, отвела лезшие на глаза волосы и вдруг впервые, словно вспомнив о чем-то, пристально посмотрела на Ксюшу. — А ты не Яранцева девка будешь? Постой, постой — не ты ли ему тут голову морочила? Но из-за тебя ли он с Алексеем Макаровичем разругался?

— А вам-то что? — не сдерживаясь, почти сквозь слезы крикнула Ксюша и выбежала из комнаты.

Опомнилась она далеко за селом, среди полей, на изрытой колеями темной дороге, под холодным звездным небом. Ее всю трясло. Она шла, часто оглядываясь на огоньки села, густо посеянные во тьме, в виски неотвязно било, стучало. Что случилось? Почему он так уехал? Не предупредив, не сказав ей пи слова?

Ксюша вернулась домой разбитая и всю ночь не смыкала глаз, сломленная отчаянием и неутихающей душевной болью. Не было ни одной отрадной мысли, ни одного просвета в хлынувшем на нее мраке.

К утру ей стало немного легче, и она решила не лишать себя последней надежды. Мало ли чего не бывает в жизни! А вдруг его вызвали так срочно, что он не сумел даже ее предупредить? Он человек военный и не волен сам распоряжаться своим временем. Возможно, он постеснялся оставить записку в чужих руках, в дороге бросит письмо, и она не завтра-послезавтра его получит. Наконец, Костя сможет неожиданно нагрянуть обратно, и ей будет стыдно за все, что она думала о нем.

Она заставила себя сесть за учебники, так легче было скрыть от домашних свою растерянность и озабоченность.

Однако прошел день, другой, третий, а почтальон ковылял мимо их дома, кособочась под тяжестью большой кожаной сумки, и даже не оглядывался на их окна.

Опустошенная тоской и ожиданием, Ксюша смотрела ему вслед и чувствовала, что начинает ненавидеть даже почтальона. И все-таки, как ни беспросветна казалась ей теперь жизнь, она все еще продолжала твердить себе — нет, нет, он все равно напишет ей, что бы ни случилось, как бы он ни решил! Каким же нужно быть человеком, чтобы оставить ее вот так, в безвестности, па распутье, в страшном одиночестве. Неужели она совсем не знала этого человека? Говорил одно, а думал другое? Значит, лгали его глаза, его губы? Разве можно после этого вообще верить кому-то?

Ей стало вдруг все безразлично. Сдав экзамены за последний курс техникума, она поступила работать в колхоз. Ехать в институт она отказалась, сколько ее ни уговаривали. В конце концов от нее отступились, и она была довольна, что ее оставили в покое. Разве объяснишь всем, что делается с тобой, если в тебе рухнула вера в человека, которого ты считала самым лучшим, самым искренним, самым желанным и дорогим из всех живущих на земле?

В тот год осень подкралась незаметно, щедро мазнула по лесам охрой и золотом, напоила густой синевой небо. Стояли сухие, ясные дни, в безветрии и тишине беззвучно роняли листву березовые перелески и рощи, поля быстро пустели и словно раздавались вширь. Потом хлынули дожди, затяжные осенние ливни разом смыли с лесов всю ржавчину и позолоту, и лишь багряные листья осин да рябиновые грозди жарко тлели сквозь голизну ветвей. Небо выцветало, в свинцово-тяжелых, налитых до краев лужах дрожали на мутной ряби облетевшие листья, над лиловыми пашнями зяби низко ползли серые, грязные облака. Так же бесприютно и холодно стало на душе у Ксюши, и, если б не работа в колхозе, ей бы и жить было невмоготу. Она не отказывалась ни от какой работы, лишь бы не оставалось времени на ненужные раздумья, лишь бы сковать смертельной усталостью все тело и камнем провалиться в сон!

В один из пасмурных слякотных дней, когда Ксюша возвращалась верхом из полеводческой бригады, она по-встречала на пути Лизу. Лиза тоже не поехала учиться дальше и устроилась па какую-то, как она уверяла, выгодную должность в райисполкоме.

— Ксюш, бесстыжая! Совсем забыла про меня! — закричала Лиза и натянула вожжи. — Стой, дьявол! Тпру!

Она сидела в бричке в новенькой плюшевой жакетке зеленого цвета, в ярко блестевших резиновых ботиках, на ее коротко остриженных, под мальчика, волосах капустным листом торчал берет, розовые мочки ушей были охвачены желтыми, похожими на раздутых пауков клипсами.

Ты только послушай, какую я тебе новость сообщу! — затараторила подружка. — Ну, угадай!

— Да ладно тебе, говори уж…

Круглое миловидное личико Лизы с соломенной челкой, закрывавшей почти весь лоб, было полно скрытого лукавства и таинственности.

— Я тебе всегда говорила — не верь мужчинам! — захлебываясь, продолжала подруга. — Но тебя, такую святую, разве убедишь?..

Ксюша еще не знала, что скажет ей Лиза, но уже чувствовала, как все начинает дрожать в ней.

— Ты знаешь, какую штуку твой Костя отмочил? Получил на комиссии чистый билет и сразу катнул в столицу! Пет, каков фрукт, а?

— Ну что ж, — силясь улыбнуться, ответила Ксюша. — Его дело…

— Конечно, скатертью дорожка! — подхватила Лиза. — Никто здесь о нем плакать не будет!

Ксюша еле дослушала досужую подружку, всегда раньше других знавшую все районные новости, нашла в себе силы улыбнуться ей на прощанье, потом ударила каблуками в бока коня и поскакала навстречу сырому, хлеставшему по глазам ветру. Ей казалось: еще немного, и она пе выдержит, свалится.

За деревней, когда уже нечем стало дышать, она соскочила, бросила повод на сук дерева и, не разбирая дороги, шатаясь, как пьяная, побрела по высохшей бурой траво.

По щекам ее текли слезы, она глотала их, шла куда глаза глядят, растравляла себя какими-то причитаниями и жалобами, потом споткнулась, упала на мокрую траву и заревела по-бабьи, навзрыд…

Она долго лежала так, ничком, на холодной траве, а когда подняла голову, над нею тихо, как мотыльки, мельтешили в сером небе еле приметные хлопья снега. Не шевелясь, Ксюша смотрела в белесую мглу, пока она не встала перед нею сплошной белой стеной.

Тогда она поднялась и, едва передвигая ноги, пошла назад. А снег все сыпал и сыпал, заметая ее следы, гася пламя ближних рябинок, навсегда хороня в душе то, что, казалось, будет цвести в ней целую жизнь.

За всю дорогу от перелеска до районного центра Корней не сказал дочери больше ни слова.

Сцепив за спиной руки, ссутулясь, он упрямо вышагивал вдоль кювета, краем давно убранного поля. Дорога изматывала. Уже плохо слушались ноги, икры деревенели, на подошвы сапог налипали тяжелые ошметья грязи, от нее невозможно было освободиться. Изредка останавливаясь, Корней ожесточенно шаркал сапогами по высохшему бурьяну, по колючей стерне, но через несколько минут вязкая грязь цеплялась снова, сапоги будто разбухали, с трудом отдирались от земли.

Закрывая небо, ползли, чуть не волочась по горбатым увалам, темные дымные облака, не переставая, летела в лицо надоедливая холодная морось.

Постепенно Корнеем овладело отрешенно-усталое безразличие ко всему — и к пропавшему за моросящим дождем родному дому, и к дочери, жившей какой-то непонятной, путаной жизнью, и даже к са, мому себе. Не все ли равно, как он будет жить завтра, послезавтра, когда вся жизнь уже позади и нужно только прожить в покое отпущенные под старость годы? Роскошествовать он не привык, а на одежонку и хлеб всегда заработает, и если дотянет до пенсии, то вообще ни в чьей милости нуждаться не будет.

Сквозь туманные наплывы оседающего мелкой пылью дождя проступила труба кирпичного завода, серым грибом выросла деревянная пожарная каланча, забелели колонны Дома культуры, на площади над двухэтажным зданием райкома и райисполкома вяло шевелился на ветру мокрый красный флаг. Вскинутый на высокий шпиль, он был виден отовсюду, по нему сразу угадывался центр широко раскинувшегося районного городка.

Вдоль заборов по обеим сторонам улицы тянулись узкие дощатые тротуары, и, ступив на хлипкие, пружинящие под ногами доски, Корней наконец освободился от грязи, вымыл пучком травы сапоги в луже.

У калитки дома, где квартировала Ксения, их встретила хозяйка. Она шла от колонки, неся на гнутом коромысло полные ведра.

Толкнув калитку, она прошла, чуть покачиваясь, по каменистой дорожке к крыльцу, в сапожках, простоволосая, и цветном сарафане, опустила на ступеньки ведра. Вода и них рябилась от сыпавшихся дождинок.

— Как знала — через край набрала! — проговорила улыбаясь. — Поздравляю вас, Ксения Корпеевна, и отца вашего тоже от всей души!

Она стояла перед ними и довольно жмурилась, словно от яркого солнышка.

— Чего это вы раскудахтались? — Корней не любил, когда уже немолодые женщины вели себя игриво, с развязностью и назойливостью. — По какому такому случаю? У дочери сегодня не день рождения, да и я ничем особым тоже вроде не отличился.

Он хотел пройти мимо хозяйки в дом, но она, шутливо иодбочеиясь, преградила ему дорогу.

— По-хорошему с вас еще магарыч полагается! Не каждый день, поди, портреты ваших сыновей в газете печатают!

— Стар я для шуток, Порфирьевна! — угрюмо буркнул Корней.

— Батюшки! — вдруг всплеснула руками женщина. — Да вы, наверно, еще газету в глаза не видели! Ай-дато в дом, может, и парней своих не признаете! А соседи с утра только о вас и говорят — уже поздравлять приходили.

Сордцо Корнея затомилось от недоброго предчувствия, и, но слушая больше словоохотливую хозяйку, он рванулся в дом, не закрывая за собой дверей, бурей влетел в ком-пату дочери.

Газета лежала на белой скатерти во весь разворот, и Корней сразу увидел в центре полосы большой снимок: посередине сидела жена Корнея — Пелагея, робко-счастливая, и словно просила у него извинения, что она решилась на такой шаг в его отсутствие; рядом с нею каменно застыл бородатый дед Иван, отец Корнея; с правой стороны стоял довольно ухмылявшийся Роман, с левой — сдержанно-строгий Никодим, а около него примостилась младшая, восемнадцатилетняя Васена, будто до крайности удивленная и обрадованная тем, что ее фотографируют для газеты.

Еще не понимая, что происходит, по какому случаю вся его семья, за исключением его самого, оказалась в газете, Корней почувствовал вдруг страшную усталость, как вчера вечером возле родного дома. Упираясь руками в кромку стола, он тяжело опустился на стул и закрыл глаза.

— Ну чего ты переполошился, тятя? — Голос дочери был суховато-почтителен. — Сейчас все узнаем.

— А что тут узнавать-то! — не вытерпела хозяйка. — За такие дела вам в ножки должны поклониться.

Газета зашелестела в руках Ксении, и Корней не выдержал, крикнул:

— Да читай, ради бога! Что ты, язык отъела?

— Дай в себя прийти! — сказала Ксения и тихо рассмеялась. — Кажется, заварил наш Роман кашу!

— Ромка? — Корней привскочил, вырвал газету из рук дочери. — Я всегда говорил матери, что от этого ветрогона чего угодно можно дождаться! И в кого он такой уродился? Да что он хоть натворил-то?

— Читай сам, а то, может, не поверишь… — Лицо Ксении было розовым от смущения.

Корнея шатало, руки у него дрожали, буквы прыгали перед глазами и не хотели сливаться в слова. Ага, вот оно! Под снимком, над тремя столбцами убористого текста призывно и хлестко разворачивался заголовок: «Следуйте патриотическому почину семьи Яранцевых!»

Бог ты мой! У Корнея опять ослабели ноги, и он сел, вышептывая слово за словом. Газета шуршала в его трясущихся руках.

Корреспондент областной газеты, видно, побывал на квартире Яранцевых и бойко рассказывал обо всем со слов младшего сына — Романа. Не скупясь на похвалу самому себе и всем домашним, Роман сообщил корреспонденту, что постановление сентябрьского Пленума в их семье произвело на всех глубокое впечатление. После некоторого раздумья они с братом Никодимом и сестрой Васеной решили вернуться в родную деревню и помочь подъему сельского хозяйства. По словам Романа выходило, что несколько лет тому назад они вынуждены были из-за низких трудодней покинуть колхоз и своим возвращением хотели теперь исправить прошлую ошибку. Брата Никодима Роман выдавал за скромного, но даровитого рационализатора, мастера на все руки. Восхищенно рассказывал о сестре Васене, которая заканчивала школу культпросветработников и мечтала работать в родном колхозе. Даже восьмидесятилетний дед Иван рвался якобы назад, в родную деревню, и самолично заявил: «Раз партия просит — отчего не пособить!»

Дочитав газету, Корней поднялся, весь багровый от гнева, потряс хрустящим листом.

— Твоя работа? — хрипло спросил он.

— Да что ты! — Ксения отшатнулась, как от удара. — При чем тут я?

— Ах, ты тут ни при чем? — язвительно допытывался отец, наступая ни нее и угрожающе сдвигая лохматые брони, — За моей спиной сговорились, и она, оказывается, сбоку припека, нашему забору троюродный плетень!.. Насмешки над отцом строить? Не мытьем, так катаньем решили взять?

— Постой! — Ксения подняла руку, пытаясь сдержать отца. — Говорю тебе честно — я ничего не знаю, и ты на меня, пожалуйста, не кричи!

— Ты от моего крика не помрешь! — еще более возвысил голос Корней. — Пока кормишь да одеваешь вас, сопли вам утираешь, тогда вам отец с матерью нужны, а как старость к родителям придет, так вы только помыкать можете.

Ксения молчала, понимая, что уговаривать сейчас отца бесполезно, он не успокоится, пока не перекипят в нем обида и злость.

— И все этот Ромка, заводила чертов! — расхаживая по комнате, размахивал руками Корней. — Сколь разов он ко мне приставал, кровь портил!.. Чего только не сулил, чем не заманивал. Да я не дурная рыба, чтоб любую наживу глотать, не подумавши! Получили от ворот поворот, и все же решили на своем настоять, сбросить отца с телеги, а самим дальше ехать. Или пыль в глаза пустить хочется, покрасоваться перед всеми? Тогда валяйте, а я в хвастуны не гожусь, позориться на старости лет не буду!..

Ксении самой было все непонятно в поступке младшего брата. Легковесный его характер как-то не вязался с тем значительным событием, запевалой которого он сейчас выступал. Жил Роман всегда шумно, крикливо, словно напоказ, любил прихвастнуть и высокими заработками, и редкими вещами, купленными где-то с рук и потому особенно им ценившимися. «Ты думаешь, это ширпотреб? — частенько спрашивал он. — Нет, это заграничное!» Его не беспокоило, что заграничная вещь по качеству могла быть намного хуже отечественной, словно обладание заграничной вещью чем-то выделяло его среди других. Однажды он потратил чуть не ползарплаты на кожаную куртку с меховой подкладкой, с блестящими строчками «молний» на вороте, на кармашках, а в конце месяца пришел одалживать у отца деньги на папиросы. Мать совестила его, а он только ухмылялся и щурил свои зеленоватые, с наглинкой глаза. И вот — на тебе! — он становится во главе благородного и важного дела, призывает всех следовать своему примеру. Ксения долго терялась в догадках — то ли с братом что-то произошло и он действовал под влиянием чистого порыва, то ли пускался в очередную авантюру, чтобы произвести шум вокруг своего имени, не заботясь о последствиях такого решения. Действительно ли он добился согласия старшего брата Никодима, его жены Клавдии, сестры Васены или не посчитался с ними так же, как с отцом, было пока неизвестно, и это больше всего волновало сейчас Ксению и даже пугало.

Внезапно отец опустился на колени перед кроватью и потянул за ручку лежавший там чемодан.

— Ты что это надумал, тятя? — Ксения бросилась к нему, поставила ногу перед чемоданом. — Пяти дней не прожил и уедешь? Меня-то зачем обижаешь?

Не отвечая, Корней потеснил дочь плечом, выволок чемодан и, раскрыв его, стал бросать туда полотенце, мыльницу и другие мелкие вещи. Придавив коленом крышку, щелкнул замком и поднялся.

— И чего вы разбушевались, Корней Иванович? — озадаченно спросила хозяйка. — Ну худое бы дело было, а то ведь домой вертаетесь! И дом у вас тут свой, и усадьба, сад разведете. И опять-таки слава о вас в народе пойдет!..

— Больно нужна мне ваша слава! — хмуро бросил Корней. — Из нее щи не сваришь, из славы-то…

Он перекинул через руку пальто, поднял чемодан и вышел из комнаты. У. калитки Ксения придержала его, попросила:

— Ну не горячись, тятя, прошу тебя!.. Не становись у всех поперек дороги… Не останешься же ты один в городе, когда все сюда поедут? Ты подумай, какой это будет скандал!

— А вы много обо мне думаете? — Корней не глядел, на дочь. — Ишь как распорядились моей жизнью!.. Будто родной отец — это лапоть: когда захотел — надел, когда захотел — сбросил… Одна заманила в гости, как какого дурачка, а другой в это время вон какие варианты выкидывает!

— Да как тебе не стыдно, тятя! — Ксения была вне себя от обиды. — Я же тебе русским языком сказала…

— А я, тоже с тобой не по-турецки разговариваю, слава богу, понимать должны. Взяли моду над родителями мудровать!..

— Но куда же ты на ночь глядя бежишь? Что ты этим кому докажешь? Измучаешься только вконец, и все… Сорок километров до станции, не близок свьт… Пойдем назад, чаю попьем, успокоишься, а завтра как знаешь…

— Не привык переиначивать! Да и горит во мне все — чаем но зальешь. А ночь меня не пугает — попадется добрая душа, на машине подвезет… Прощевай!

Ксения хотела еще что-то сказать, но Корней ие стал ее больше слушать, махнул в сердцах рукой и, ткнувшись не столько по желанию, сколько по привычке прокуренной бородой в шею дочери, пошел прочь. Доски тротуара гнулись под его грузным шагом.

Ксения обессиленно прислонилась к столбику калитки и тревожно смотрела вслед отцу, пока он не скрылся из виду.

Вершинин сидел в кино, когда чей-то зычный голос, перекрывая шум и музыку фильма, объявил из темноты:

— Товарища Вершинина просят к телефону!

Зрители начали оглядываться, а по залу живым эхом продолжало катиться: «Вершинина! Кто тут Вершинин? К телефопу!»

Он вскочил и стал торопливо выбираться из тесного и узкого ряда, боясь кому-нибудь оттоптать ноги, смущаясь тем, что вынужден беспокоить людей.

— Ну и работка! Даже картину не дают посмотреть человеку! — сочувственно сказал кто-то.

Вершинин прошел в кабинет директора, взял лежавшую на столе трубку, назвал себя и тотчас услышал недовольный голос Коровина:

— Удивляюсь я вам, Игорь Владимирович! Как вы могли сегодня пойти в кино?

— А в чем дело?

— И вы еще спрашиваете? — В голосе Коробина появилось неподдельное раздражение. — Да ведь у нас в районе находится первый секретарь обкома! А вы разгуливаете неизвестно где.

— А что я обязан был делать? Сидеть сложа руки в кабинете? Все в положенный час разошлись, вас тоже не было…

— Кончайте оправдываться и немедленно являйтесь в райком! Видимо, вы еще слишком молоды, чтобы самому понять, что в такой момент кино не совсем подходящее место для ответственного районного работника. И не забудьте захватить на всякий случай ваш план.

«Чего нервничает с самого утра — не понимаю! — думал Вершинин, выходя из кинотеатра и окунаясь в ненастную темень. — Умный вроде человек, а поднял никому не нужную шумиху. И что у него за манера держать всех в искусственном напряжении, когда приезжает кто-нибудь из областных руководителей?»

С тех пор как Сергей Яковлевич освободил его от обязанностей секретаря по зоне Приреченской МТС, они работали до последнего дня дружно, согласованно, пи о чем никогда не споря. Вершинин относился к Коробину с большим уважением, ценил в нем и опыт, и волевую деловитость, восхищался непреклонной убежденностью, которая сквозила в каждом произнесенном им слове. Казалось, этому человеку были чужды всякие сомнения и колебания, похоже, ему всегда все было ясно, и даже в те минуты, когда он бывал в чем-либо не уверен, он не имел привычки обнаруживать перед людьми свою слабость и некомпетентность.

И все же, несмотря на эти несомненные достоинства, он вел себя подчас совершенно непонятно и загадочно. Взять хотя бы этот злополучный план, о котором он напоминал сейчас по телефону. Коровин попросил составить его в первые же дни, когда Вершинин только осваивался с новой для него должностью. Вначале он пробовал было отказаться сочинять какой-то план, пока не ознакомится с жизнью всего района, не побывает в колхозах, но Коровин не принял его возражений. «Нужно уметь мыслить отвлеченно, — заметил он, — план — это организующее начало для всякого партийного работника, и пренебрегать им может только человек, не желающий работать по-настоящему».

Вершинин, хотя и считал затею с планом без предварительного изучения всех условий зряшной, дня три старательно рылся в прошлогодних вариантах планов, списывая оттуда отдельные параграфы и разделы, пытаясь кое-что добавлять от себя. Он понимал всю нелепость хвоего положения, когда, выполнив какую-то бессмысленную работу, он именно с помощью этой далекой от реальности жизни работы должен был доказать свои способности и как бы утвердить свое право на дальнейшую деятельность в райкоме.

Если по считать этой первой, открыто не высказанной неудовлетворенности, во всем остальном они неплохо ладили с Коровиным, хоти последнее время Сергей Яковлевич почти перестал советоваться с ним и, не интересуясь мнением Вершинина, ограничивался в основном конкретными заданиями. Вероятно, он был очень занят, и у него просто не оставалось времени для таких бесед. Однако не мог же он, взваливая на свои плечи нелегкий груз ответственности за дела всего района, надеяться лишь на свои собственные силы!

Вершинин не заметил, как очутился на краю площади перед райкомом, и невольно замедлил шаг, увидев, что все здание ярко освещено.

Он заторопился, не разбирая дороги, пересек площадь, по у самого крыльца, разбрызгивая лужи и похрустывая жирной грязью, его перегнал «газик». Водитель лихо развернул машину и остановил ее впритирку к нижней ступеньке. Раскрыв дверцу, из «газика» вылез высокий плечистый мужчина, держа в одной руке шляпу, а через другую перекинув осеннее пальто.

— Это по какому случаю так празднично? — здороваясь с Вершининым, спросил он и кивнул на окна. — Разве у вас в районе свой режим дня?

Вершинин сразу узнал Пробатова и растерялся, не зная, что ответить секретарю обкома, но его выручил Коровин. Он появился на крыльце в полосе льющегося из окна света, как всегда подтянутый, сдержанно-строгий. Лицо его сковывала сейчас напряженная улыбка, как бы ничего не выражавшая и вместе с тем полная беспокойного ожидания.

— Прошу, Иван Фомич! — широким жестом приглашая Пробатова, сказал он. — Я велел собраться всем сотрудникам — может быть, понадобятся какие-нибудь сведения по району, тогда мы тут же на месте все и уточним.

— Отпустите всех домой, Сергей Яковлевич, — тихо сказал Пробатов. — Не стоит ради какой-то цифры томить людей и заставлять их работать лишние часы. Да и узнать любую цифру мы можем всегда хотя бы по телефону.

В кабинете первого секретаря райкома их ждал председатель райисполкома Синев — пожилой сутуловатый человек с красным обветренным лицом крестьянина, тихий, застенчивый. Он не спеша пожал руку Пробатову, указал ему на вешалку в углу за тяжелым кубом несгораемого шкафа.

— Насчет чайку как, не возражаете? — поинтересовался он.

— Неплохо бы. — Пробатов вопросительно посмотрел па него, словно не желая никого обременять лишними просьбами и вносить ненужную сумятицу. — А это не хлопотно?

— Пустяки, сейчас организуем! — как будто обрадовавшись согласию секретаря обкома, сказал Синев, и широкая улыбка собрала вокруг его серых утомленных глаз веселые лучики морщин. — Если бы мы не сумели напоить вас у себя даже чаем, какие бы мы были хозяева?

Вершинину было приятно, что в кабинете Коробина оказался председатель райисполкома, с ним он всегда чувствовал себя как-то увереннее и свободнее, без той натянутости и официальности, которая неминуемо устанавливалась, если в беседе главенствовал Сергей Яковлевич.

— Пока будет готовиться чай, может быть, пройдем по райкому и хотя бы бегло познакомимся с работниками, а? — спросил Пробатов. — Пусть хоть люди будут считать, что их не зря позвали.

Он повесил пальто и шляпу, слегка пригладил ладонью седые волосы и оглянулся на 'Коробина, все время стоявшего перед ним навытяжку.

— С какого отдела начнем, Сергей Яковлевич?

— С какого хотите, Иван Фомич. — Коробин помедлил, будто припоминая что-то. — Я думаю, есть смысл познакомиться со всеми — и инструкторы, и заведующие отделами будут рады поговорить с вами. Не часто мы видим у себя секретарей обкома.

— Смотрите, как бы я вам потом не надоел! — Пробатов тихо засмеялся. — У меня особое пристрастие к Приреченскому району!

— Мы будем только счастливы! — не оставаясь в долгу, ответил Коробин. — Я бы только просил обратить особое внимание на Иннокентия Павловича Анохина, заведующего отделом агитации и пропаганды.

— Это тот самый, которого вы рекомендуете одним из будущих секретарей райкома?

— Да. Мне. кажется, он подойдет. Молод, энергичен, политически зрелый товарищ, — словно зачитывая письменную характеристику, раздельно и четко выговаривал Коробин. — Ходил года четыре в инструкторах, был редактором районной газеты, сейчас руководит отделом и, по-моему, неплохо справляется со своими обязанностями.

«Но почему же Сергей Яковлевич ни разу не посоветовался с нами? — невольно переглядываясь с Синевым, подумал Вершинин. — Зачем делать из этого какой-то секрет?»

— Ну что ж, товарищи, — шутливо заметил Пробатов. — Может быть, мы приступим к смотру ваших боевых сил?

Все время, пока Вершинин переходил за секретарем обкома из одной комнаты в другую, его не покидало чувство взволнованной приподнятости.

После того как Пробатов познакомился с работниками всех отделов, он заглянул в кабинет заведующего отделом агитации и пропаганды.

При появлении секретаря обкома Анохин не спеша поднялся. Он был одет так же строго, как и Коробин, в темно-синий костюм полувоенного покроя и до блеска начищенные сапоги. В каждом его движении и жесте чувствовалась та неторопливая обстоятельность, которой всегда недоставало Вершинину, из-за чего он в последнее время тайно мучился.

Анохин, казалось, был начисто лишен того неприятного заискивания перед большим руководителем, которое иногда Вершинин замечал в других, и тем, что он держался независимо и с достоинством, он сразу располагал к себе, хотя и не делал для этого никаких усилий. У него было гладкое, несколько холодное лицо, темные, ровно зачесанные па пробор волосы, серые глаза смотрели па собеседника с пристальным вниманием.

— Прошу вас, располагайтесь, Иван Фомич! — Он подвинул Пробатову стул, пригласил кивком головы своих товарищей.

И тут Вершинин стал свидетелем небольшого конфуза, о котором позже не мог вспоминать без смеха. В двух-трех шагах от письменного стола он увидел зиявшую в полу темную дырку величиной с каблук. Анохину 'видимо неожиданно вспомнив о ней, шагнул и плотно прикрыл ее подошвой сапога.

Он сделал это так неловко, что на эту нелепую выходку обратили внимание все, исключая Пробатова, потому что, разговаривая, он всегда смотрел в лицо человеку. Синев, не выдержав, отвернулся к окну и начал негромко покашливать. Коробив взглянул на Анохина с тяжелой укоризной, но, видно, Иннокентию Павловичу было не до этого молчаливого упрека — отвечая секретарю, он теперь вынужден был не сходить с дырки.

— Что вы стоите? Садитесь! — сказал Пробатов.

— Ничего, — уже деланно улыбаясь, ответил Анохин. — Я за день достаточно насиделся…

Однако, рассказывая Пробатову о себе, он увлекся, нечаянно отступил в сторону и сошел с дырки. На лице его отразилось беспокойство. Не переставая отвечать и улыбаться, глядя секретарю обкома прямо в глаза, он начал осторожно шарить носком сапога по полу, стараясь нащупать и прикрыть дырку, но она, как назло, не попадалась под ногу. На лбу Анохина проступил пот, он уже отчаивался найти злополучное отверстие, но вдруг, снова почувствовав его под подошвой, обрадованно одеревенел: й заговорил более уверенно и оживленно.

«До чего же глупеет человек, когда изменяет самому себе, — не столько осуждая, сколько жалея Анохина, подумал Вершинин. — Неужели он на самом деле считает, что главное для него сейчас — торчать на этой дурацкой дырке, и тогда все будет в порядке?»

— Может быть, мы пройдем в мой кабинет? — пытаясь выручить товарища, предложил Коробин.

— А тут чем плохо? — спросил Пробатов. — Какая разница!

Теперь Анохину ничего не оставалось, как сойти с места и начать хлопотать. Вершинину показалось, что Пробатов тоже увидел наконец дырку, но лишь покосился на нее и ничего не сказал. Сысоич внес в кабинет чайник, секретарша Варенька расставила на зеленом сукне стаканы, высыпала из бумажных кульков в тарелку конфеты и пряники.

Пробатов отпил несколько глотков из стакана и неожиданно попросил:

— Иннокентий Павлович, расскажите, пожалуйста, как вы прожили вчерашний день.

— Я, видимо, не совсем понял вас, Иван Фомич. — Анохин оглянулся на Коробина, словно надеясь на подсказку. — Вы хотите сказать, чем я занимался вчера с утра до ночи?

— Да, и, если вам не трудно, давайте начнем с того момента, когда вы проснулись….

Анохин задумчиво молчал, щурился на стакан со сломанной в отражении, ложечкой.

— Ну что ж, — тихо, с медлительной неуверенностью проговорил он. — Значит, так… Встал я, как обычно, в семь утра много поразмялся гимнастикой.

— Неплохо, — одобрил Пробатов. — Мне вот как-то все не удается делам ее регулярно. А надо бы, надо! Однако, простите, нойдем дальше…

Вершиыин, Весь подался вперед, бросая жадные взгляды то на Анохина, то на секретаря обкома. Он просто сгорает от нетерпения поскорее выяснить, что таилось за этими будничными вопросами Пробатова, которого вряд ли интересовало только то, как заведующий отделом пропаганды составил режим дня. Синев сидел, подперев кулаком щеку, видимо не меньше Вершинина заинтересованный необычным началом разговора с Анохиным, и лишь один Коробин проявлял непонятное беспокойство, словно он присутствовал на каком-то трудном экзамене и сам готовился отвечать на путаные загадочные вопросы. Он то потирал руки, то сжимал их в кулаки на зеленом сукне стола, то откидывался на спинку стула и застывал в напряженной позе.

— После завтрака, перед работой, я зашел в магазин, — одобренный поддержкой Пробатова, более уверенно продолжал Анохин. — Надо было кое-что купить из продуктов.

«Не станет же он, надеюсь, рассказывать о том, что ест за обедом и ужином?» — подумал Вершинин.

— Интересно, а сколько вы тратите на питание? Хватает вам зарплаты? — настойчиво и мягко спрашивал Пробатов.

— Как вам сказать. — Анохин, видимо, снова почувствовал себя неловко, неуверенный в том, насколько он может быть откровенным с секретарем обкома. — В общем, конечно, да…

— А вы не стесняйтесь! — Пробатов не сдержал улыбки. — Я не собираюсь вам ни урезывать, ни прибавлять зарплату, мне хочется просто знать…

— Пока я холостой и у меня на руках только одна больная сестра, я концы с концами свожу, хватает и на витание и на одежду, но хотелось бы, например, завести личную библиотечку, а на книги денег уже не остается… Да и, по правде, они очень дорогие у нас!

— Да, это верно, еще дорогие, — согласился Пробатов и помолчал немного. — Ну й что же вы купили в своем магазине?

— Консервы рыбные, макароны, чай… Ну, спички… Вроде все! Сахар у нас бывает редко, раз в месяц, его моментально расхватывают, масло не помню, когда последний раз доставал, правда, его можно купить на рынке. Но там оно дорогое.

— Простите, Иннокентий Павлович! — неожиданно вмешался в разговор Коробин. — Вы нарисовали такую картину, что у Ивана Фомича может создаться впечатление, что мы тут чуть ли не голодаем!

— А я с вами не согласен! — Вершинин порывисто поднялся, покраснел, зачем-то одернул гимнастерку и снова сел на стул и, уже не глядя ни на кого, водя пальцем по зеленому сукну, досказал: — Естественно, что мы здесь не голодаем, но, однако, я не вижу, почему мы должны скрывать от секретаря обкома то, что есть на самом деле!..

Коробин метнул на пего сердитый взгляд.

— Но если мы станем ныть по поводу своих недостатков, толку тоже будет мало. Если я не прав, Иван Фомич меня поправит…

«Я никогда не думал, что он способен на такие демагогические трюки!» Вершинин поборол свое смущение, смело взглянул на Коробина и поразился добродушной улыбке, как бы прощавшей ему его юношескую горячность.

— Владимир Ильич говорил, что лучше неудачно сказать правду, чем умолчать о ней, если дело серьезное, — как бы уравнивая на весах чашу спора, сказал Пробатов и опять повернулся к Анохину. — Итак, будем считать, что продовольственную проблему вы решили, явились в райком. А как складывался ваш день дальше?

— Не успел присесть, как зашел редактор газеты с макетом очередного номера…

— Почему же он ходит к вам с макетом? На утверждение, что ли?

— Видите ли… — Анохин замялся. — Редактор у нас молодой, приходится ему помогать, советовать…

— Какой же это совет, если он показывает вам все материалы, которые должны пойти в газете! Таким путем вместо ответственного редактора, активного выразителя нашего общественного мнения, нашей партийной совести, вы превратите его в перестраховщика и иждивенца. А если ему завтра нужно будет раскритиковать в газете руководимый вами отдел пропаганды, он тоже должен прийти согласовать это с вами?

«Вот когда наступило для него настоящее испытание, — подумал Вершинин. — Это куда серьезнее, чем та дырка, которую он закрывал сапогом».

— Ну хорошо, редактора вы отпустили. Дальше!

— Вслед за ним явился товарищ, который ведает у нас в районе кинофикацией. Он принес список кинокартин на текущий месяц, для него это фактически план работы…

— Ну и что вы делали с этим списком? Надеюсь, не вычеркивали картины, которые вам лично не нравятся?

— Нет, я просто контролирую его, знакомлюсь с графиком движения картин по колхозам.

— А сам он что, не в состоянии за этим проследить?

— Да уж как-то так заведено, Иван Фомич…

— Нами заведено, нами и должно ломаться! — Черты пробатовского лица отвердели. — Нельзя, Иннокентий Павлович, поймите, нельзя быть почтовым ящиком — что в тебя вложили, то и вынули. Думать надо над тем, что делаете. И если какая-то формальность налипла, пристала к вам, смело отказывайтесь от нее, вам же легче дышать будет!

— Перед самым обедом, — уже несколько уныло и монотонно рассказывал Анохин, разглядывая свои руки, — мы с заведующей парткабинетом прошлись по городу, посмотрели, как обстоит дело с наглядной агитацией…

— Что же вы обнаружили?

— Обнаружил, собственно, не я, а завпарткабинетом, и я считаю, что она вовремя нам сигнализировала… Щиты кое-где подрасшатались, надо их обновить, маловато красочных плакатов. Да и художники частенько халтурят, пишут лозунги наспех, меловой краской. Пройдет один дождь и все наполовину смоет…

Пробатов слушал с напряженным вниманием, изредка отпивая глоток-другой. Когда чай кончался, он сам наполнял стакан из стоявшего на столе чайника, но все это проделывал почти автоматически, не отвлекаясь.

— Я видел эти щиты, когда утром проезжал мимо, — сказал он. — Дело даже не в том, что они непрочно стоят и с них быстро сползает краска… Я думаю, что у нас тут просто много казенщины какой-то, что ли… Ну вот скажите по-честному, Иннокентий Павлович, вас самого трогают все эти щиты и плакаты?

— Да ведь я что, Иван Фомич!.. Для меня это работа, я привык ко всему этому…

— А это не должно быть для вас привычкой! Вы сами должны гореть этим! — Пробатов вдруг поднялся и заходил по комнате мимо стола, за которым сидели все остальные и жадно следили за ним, отставив в сторону полные, нетронутые стаканы с чаем. — Я зпаю одного секретаря райкома, который, приезжая в колхозы, первым делом интересуется, как у них поставлена наглядная агитация. А что люди в некоторых из этих колхозов до сих пор по пятьсот граммов хлеба на трудодень получают, ему и- горя мало!

— Мы нацеливаем своих людей, Иван Фомич, на решение главной задачи, поставленной партией на последнем Пленуме, — снова не выдержал Коробин, как будто опасался, что его сравнивают с тем секретарем, о котором рассказывал Пробатов. — Мы же понимаем, что в борьбе за благосостояние колхозов основной рычаг — это материальная заинтересованность!

Секретарь обкома не откликнулся на столь очевидную истину.

— Или вот возьмем такой пример, — останавливаясь посредине кабинета и окидывая всех устало блестевшими глазами, заговорил он. — Несколько лет вы пропагандируете успехи колхоза «Путь к коммунизму», который ведет Любушкина. Слов нет, и хозяйство передовое, и вожак у колхоза настоящий. Но если все дело в опыте, который надо там перенять, то почему же годами этот опыт не могут освоить соседние колхозы? В чем дело? Почему вы не раскрываете для людей природу этого опыта? Для вас Прасковья Васильевна стала козырной картой, с которой вы выступаете и хвалитесь на всех совещаниях. А в другом районе этим козырем делают передовую доярку… Однако вернемся к вашему дню, Иннокентий Павлович.

— Во второй половине дня я принял секретаря райкома комсомола, выписывал квитанции на лекции Общества по распространению научных и политических знаний.

— А это зачем? Тоже входит в ваши обязанности? Этак вы дойдете до того, что ни один человек, связанный с пропагандой, не сделает без вас ни одного шага! Но ведь всех товарищей, что приходили к вам, вы не приглашали?

— Да, я их пе звал.

— А пе кажется ли вам, что в этих случаях не вы руководите событиями и активно влияете на жизнь, а эти события руководят вами, а вы только плывете по течению и не сопротивляетесь?

— Вы абсолютно правы, Иван Фомич, — негромко кашлянув в кулак, проговорил молчавший все время Синев и распрямился за столом, откинувшись на спинку стула. — Далеко ходить не надо… Два дня назад нагнали к нам из областного центра около сотни автомашин за овощами, капустой, картошкой. Заготовители наши растерялись, да и точпой согласопаипости с областными организациями не было. И вот трудно даже поверить, по весь аппарат нашего райкома и райисполкома с утра и до вечера только и занимался этими машинами, распределял их по колхозам, о всех других делах и думать забыл…

— А знаете, почему это происходит? — спросил Пробатов и подошел к столу, положив на зеленое сукно свою красивую большую руку. — Потому что ваш аппарат почти всегда на побегушках — составляет сводки, готовит справки для отделов обкома, собирает материалы для очередного отчета секретарю. И мы мало интересуемся тем, как инструктор, заведующий отделом понимают свои обязанности, умеют ли самостоятельно во всем разобраться, не проверяем, наконец, растут ли они теоретически, духовно или только барахтаются в ежедневной толчее и не замечают, что те, кем они призваны руководить, давно уже обогнали их!..

«Мой план — тоже филькина грамота!» — подумал Вершинин, но промолчал, решив пощадить Коробина. Ему и так есть над чем поразмыслить.

— Не сочтите за лесть, Иван Фомич, но я не помню, чтобы кто-нибудь из секретарей с нами разговаривал так, как вы сегодня, — сказал Синев и, словно чувствуя себя несколько стесненным оттого, что он сидит, а Пробатов стоит, тоже поднялся. — Мы не всегда воспитываем своих работников, но и нас тоже плохо и мало учат… Вот нынче летом вызывают меня на заседание облисполкома. В самый сенокос. Мы с сенокосом немного запоздали, но сознательно, чтоб трава подошла. И вот, ни о чем не разузнав, не выслушав меня, стали, что называется, разносить в пух и прах! На грубости не скупятся — и шляпой меня обозвали, и ротозеем, а в конце кто-то предлагает записать выговор. За что? Да за срыв сенокоса! Едва оправдался. Вышел из облисполкома — не поверите, руки дрожат, так переволновался. А ведь сена-то мы собрали больше других, да еще лучшего качества! Только вся вина в том, что позже всех доложили о выполнении… И когда с нами перестанут так разговаривать?

— А разве перед вашим отчетом никто не приезжал в район?

— Был один товарищ. Но он уже из области выехал с готовым заданием — расчихвостить меня, взять, как отрицательный пример, на котором нужно подтянуть другие районы. Ему что ни говори — оп глухой на оба уха! Да и что говорить, разобраться во всем до тонкости, понять, почему мы поступаем не так, а этак, посоветовать нам что-то, конечно, куда труднее, чем собрать весь мусор и высыпать нам на голову! Плохое — оно само в глаза лезет, его искать особо не приходится.

Несколько минут все молчали, а Пробатов опять па-чал расхаживать по комнате, сцепив за спиной руки, словно забыл на время, что он здесь не один. Но вот он остановился рядом с Сипевым, щуря свои светлые глаза.

— То, о чем вы только что рассказывали, я бы на вашем месте не держал в секрете. — Пробатов дотронулся до плеча Синева. — Напишите об этом статью в газету, выступите на конференции. Обидите кое-кого — не беда! Теперь, может быть, частенько придется обижать тех, кто не захочет понять существа новых перемен… Если мы решения партии будем выполнять старыми методами, мы далеко не двинемся!

«Хорошо, что Коробин нашел меня в кино!» — не переставая чему-то радоваться, думал Вершинин.

На другое утро Ксения встала с тем привычным чувством бодрости, с каким всегда отправлялась в райком, где ее постоянно ждали и новые дела, и люди и где она была просто необходима. Все, что она пережила за последние сутки, уже не так сильно огорчало ее. За ночь многое потеряло свою остроту и значимость, и, хотя Ксения немного растерялась в присутствии Пробатова и не сумела ничего доказать Дым-шакову, она была настроена еще непримиримей, чем прежде.

Единственно, что немного смущало Ксению, это та невозмутимость, с какой держался секретарь обкома; его могло извинить только одно — он завернул в колхоз случайно и, может быть, поэтому не хотел делать поспешных выводов.

Она съела кусок хлеба, запивая прямо из кринки холодным молоком, и, запахивая на ходу полы пальто, выскочила на улицу.

Захлюпали под ногами доски тротуара, в лицо пахнуло свежестью, сырым ветром. По улице, редея и расползаясь, еще плавали дымные клочья тумана, но небо над селом уже расчищалось, с набухших влагой, потемневших тесовых крыш сочились капли, ветер срывал их, рябил мутные студеные лужи.

«Нужно во что бы то ни стало найти Иннокентия и рас-сказать все ему, решила Ксения. — А уж потом идти докладывать Сергею Яковлевичу».

Она улыбнулась, вспомнив, как Анохин позавчера хотел отправиться вместе с нею на поиски отца. Какой он псе же чуткий и душевный человек! Как близко к сердцу принимает ее тревоги и волнения! И, откровенно говоря, кто знает — пойди он в тот вечер с нею, возможно, и не было бы всей этой вздорной и склочной истории.

Чувство Ксении к Иннокентию Анохину походило больше на глубокую признательность и привычку, чем на любовь. Когда уехал Мажаров, все в Ксении словно омертвело. Назойливое внимание мужчин оскорбляло ее, и, когда кто-либо с подчеркнутой нежностью задерживал в своей руке ее руку, ей хотелось выдернуть ее и дать пощечину. Она защищалась презрительной насмешкой и явно выраженным равнодушием.

Первым человеком, в котором Ксения не обнаружила обидного для себя мужского любопытства, был Иннокентий Павлович. Он сразу стал относиться к ней как к товарищу, давал дружеские советы по работе, она не слышала от него ни пошлых шуток', ни анекдотов, на которые так охочи некоторые мужчины, а его покровительство воспринимала с благодарностью.

С Анохиным Ксения могла сколько угодно пробыть наедине, и ей даже в голову не приходило, что это может показаться предосудительным. Он со всеми был ровен, неизменно внимателен, никогда ничем не выделял ее среди других женщин, сотрудников райкома.

Было известно, что десять лет тому назад Анохин похоронил любимую жену, по этой причине переехал в другой район, чтобы ничто не напоминало ему об утрате, жил вместе с глухонемой сестрой, взяв на себя нелегкую заботу о ней и тем самым как бы заранее отказываясь от мысли заводить новую семью.

Однажды Ксении рассказали под секретом, что года четыре тому назад, перед самым ее приездом сюда, Анохин сильно увлекся ее бывшей школьной подругой Лизой и, возможно, связал бы с нею свою жизнь, да Лиза в чем-то проштрафилась и попала на скамью подсудимых. Для Анохина это было страшным ударом, он больше года ходил потерянный, мрачный и никем не интересовался. Досужая молва объясняла такую отрешенность тем, что он продолжал любить Лизу и ждал ее возвращения. Но Ксения почему-то никак не могла представить себе, что ее легкомысленной подружкой мог увлечься такой серьезный и вдумчивый человек.

Для нее же самой беседы с Иннокентием стали со временем постоянной, почти неодолимой потребностью, и, если случалось, что он уезжал в командировку, она ловила себя на том, что в эти дни ей как будто чего-то недостает. Как-то он отсутствовал недели две. В день приезда она увидела его в коридоре райкома и подбежала к нему.

— Где вы так долго? Я о вас ужасно соскучилась! Анохин мельком оглянулся по сторонам длинного пустого коридора.

— А я о вас тоскую всегда, даже когда вы рядом, — проговорил он, и глаза его перестали улыбаться.

В конце коридора хлопнула дверь, и Анохин, не сказав больше ни слова, повернулся и пошел от нее. Через минуту Ксения услышала его ровный и, казалось, бесстрастный голос, тихий, сухой смех.

Все это было так неожиданно, что она не успела даже покраснеть. А может быть, это ей просто послышалось? Но часом позже, на совещании, она поймала горячечный, полный влажного блеска взгляд Иннокентия, и у нее от предчувствия заныло сердце.

«Как же я буду теперь с ним? — думала она, теряясь и страшась новой встречи с Иннокентием. — Он честный, хороший человек, но я же совсем не люблю его!»

Она винила себя в том, что держалась с ним недостаточно строго, боялась, что Анохин станет настойчив, навязчив, будет докучать своими объяснениями и клятвами.

Однако при первой же встрече он держал себя так, как будто ничего не случилось, и Ксения успокоилась. Недели через две она опять прибежала к нему за советами, и они снова болтали обо всем на свете, словно и не было того тревожного разговора в коридоре. Иннокентий по-прежнему приглашал Ксению в кино, и она не отказывалась, потом провожал ее до дома, вежливо прощался и уходил. По воскресным дням нынешней зимой они отправлялись на лыжах в горы, носились как сумасшедшие с дикой крутизны, зарывались, как дети, в пушистый снег, и она была счастлива и довольна. На одной из прогулок, когда она, хохоча, с трудом выбиралась из сугроба, Анохин помог ей встать на лыжи и вдруг обнял ее, раскрасневшуюся, усталую, и закрыл губами смеющийся рот. И Ксения не оттолкнула ого. Иннокентий не был ей так уж безразличен, кик прежде. Правда, отношение ее к нему совсем не походило па то, что она когда-то пережила с Константином Можаровым, но ой льстило, что ее полюбил не какой-нибудь золеный юноша, а всеми уважаемый и серьезный человек. Он не говорил красивых слов, ничего не обещал, но ему можно было верить. А разве это не самое главное, если люди хотят быть вместе?

После памятной прогулки Иннокентий не раз делал ей предложение, но она почему-то никак не могла решиться на такой серьезный шаг, и, хотя не было к тому никакой веской причины, Ксения медлила, чего-то ждала, точно боялась в чем-то обокрасть себя…

Над двухэтажным зданием райкома бился на ветру алый флаг, он огнисто вспыхнул, зажженный прорвавшимся в разводья облаков солнцем, и Ксения на минуту задержалась на площади, любуясь и флагом, и слепящими окнами, и небольшой, но приметной скульптурой Ленина перед райкомом.

В пустом и светлом коридоре второго этажа Ксения остановилась: трезвонили на разные голоса телефоны, как заведенная строчила машинистка, гудели за стеной спорящие голоса. По обе стороны коридора блестели на обитых дерматином дверях стеклянные таблички с названиями отделов, на стенах висели кумачовые лозунги.

Дверь в приемную первого секретаря была полураскрыта, и сидевшая за столиком белокурая Варенька сразу закричала:

— Товарищ Яранцева! Ксения Корпеевна! Вас несколько раз спрашивал Сергей Яковлевич!

«Ну вот, не сумела проскочить! — досадливо подумала Ксения. — Придется обойтись без советов Иннокентия».

Коробин стоял у стола, перебирая какие-то бумаги. Услышав скрип двери, он поднял голову и неожиданно приветливо и широко улыбнулся.

Он был тщательно, до розового лоска на щеках, выбрит, влажно чернели его коротко остриженные волосы, серые глаза, обычно полные недоверчивой пристальности, сегодня смотрели на Ксению добродушно и даже весело.

— Заходите скорее! Я давно вас жду!

Все в нем было ей по душе — всегдашняя подобранность и строгость, с какой он держался, и скуповатые решительные жесты, и предельно взвешенные и точные слова и формулировки — ничего лишнего, все естественно и просто. Но сегодня в нем было что-то новое, необычное, чего она раньше за ним не примечала, — словно он был чем-то воодушевлен, взволнован и как бы жаждал поделиться этим и с ней…

— Вы молодец, Яранцева! — громко и чуть торжественно проговорил Коробин. — Честно скажу — прямо не ожидал, что вы можете вести себя так твердо и мужественно. Садитесь и рассказывайте все по порядку…

Он был в своем неизменном защитного цвета кителе, удивительно шедшем к его плотной и стройной фигуре. Видимо, он любил этот китель, хотя в последний год надевал иногда темно-синий костюм, светлую рубашку и галстук. Но в костюме Коробин не выделялся среди окружающих его людей, становился похожим на всех остальных, а в кителе выглядел немного суровым и недоступным, каким, по его мнению, и должен быть на людях первый человек в районе. Это было необходимо не столько лично для него, сколько для дела и авторитета учреждения, которое он возглавлял.

Ксения знала, что многие работники осуждали такую черствость и замкнутость в руководителях, звали их «сухарями», но она не разделяла эти взгляды. Она не извиняла ненужную грубость и бестактность, но горячо оправдывала строгость, с которой Коробин относился ко всем. Ведь стоило проявить излишнюю чуткость и стать простым в обращении с теми, кто его окружал и в какой-то мере зависел от него, как непременно возникли бы фамильярность и панибратство. А это рано или поздно могло бы привести к взаимной амнистии грехов и ошибок, к полной беспринципности. Не потакая своим личным пристрастиям и слабостям, он был свободен от всякой предвзятости и имел полное моральное право предъявлять самые суровые требования к другим. Да и люди, чувствуя такую независимость и неуязвимость своего руководителя, в его присутствии подтягивались не только внешне, но и внутренне, хотя за глаза почти все отдавали предпочтение старику Бахолдину.

Коробин слушал Ксению, не прерывая, сосредоточенно хмурил темные брови, кивал.

— А как по-вашему, Ксения Корнеевна, почему так нейтрально отнесся ко всему секретарь обкома? — спросил он.

— Мне кажется, что Иван Фомич не хотел ни на кого оказывать давления и подрывать авторитет райкома партии. Ведь он недвусмысленно выразил уверенность, что райком разберется во всем.

— Ну что ж, пожалуй, вы правы! — согласился Коробин и одобрительно качнул головой. — Скажите честно, а что вы сами думаете обо всем случившемся?

Еще пи разу за три года Коробин не разговаривал с Ксенией так доверительно и всерьез, не интересовался ее мнением — это льстило ее самолюбию, но одновременно заставляло быть осмотрительной.

— Я, может быть, в чем-то ошибаюсь, Сергей Яковлевич, но мне кажется, что обстановка в Черемшанке сложилась не очень легкая. Парторг Мрыхин человек слабый, частенько выпивает, Лузгин его не уважает и не считается с ним, подмял под себя…

— Подмял — значит, сильный! — Коробин рассмеялся отрывистым смешком.

— Да, но ведь если так, то, значит, над ним нет никакого партийного контроля! — возразила Ксения. — И Лузгин, кажется, действительно начинает смотреть на колхоз как на свою вотчину. Председатель он, конечно, опытный, хозяйство ведет умело, лучшей кандидатуры там просто нету, но все же мы его слишком избаловали, и он кое в чем уже теряет меру.

— Конкретнее, — попросил Коробин, и лицо его отвердело, стало жестковато-непроницаемым.

— Он всем грубит, угрожает, недостаточно внимателен к людям, не считается с их насущными нуждами, ему ничего не стоит обидеть любого, оскорбить походя. Он здорово подраспустился и не понимает, по-моему, главного — теперь ведь в колхозе совсем другие люди, чем, скажем, год или два тому назад…

— Вы что-то тут навоображали, товарищ Яранцева! — прервал ее Коробин. — По-моему, люди там те же самые, что и были…

— Нет, нет, Сергей Яковлевич! — с горячей настойчивостью повторила Ксения. — В том-то и дело, что люди и те и не те. Ну как бы вам объяснить…

Она порывисто поднялась, словно то, что она сидела в кресле, мешало ей чувствовать себя свободной и смелой.

— На первый взгляд они как будто ни в чем не изменились, но стоит с кем угодно заговорить, и вы почувствуете, что это уже иные люди… Понимаете? Они, конечно, радуются, что стали лучше жить, что снизились на две трети, а то и больше, налоги, что начали получать каждый месяц денежный аванс. Но, главное, они воочию увидели, что партия всерьез взялась за сельское хозяйство, и если раньше почти всюду говорили об одном хлебе, то сейчас хотят чего-то большего — хотят, чтобы к ним относились, как к действительным хозяевам колхоза, прислушивались бы к их словам… А Лузгин знай себе по-прежнему кричит на них. Но теперь они не желают этого терпеть и сносить… Отсюда и все недовольство.

— Ну что ж, Лузгана мы всегда можем поправить, чтобы он не спекулировал нашим хорошим отношением к нему. — Коробин смотрел на нее уже без улыбки, спокойно и строго. — А недовольные не скоро исчезнут, на всех не угодишь! И наша с вами задача заключается не в том, чтобы слушать жалобщиков и недовольных, а каждый раз стараться взглянуть на все с большой, государственной вышки. Мы обязаны вовремя предупредить и таких, как Лузгин, чтобы он не забывался, и найти подходящего парторга, если Мрыхин не справляется, но, главное, помнить, что нас сюда поставили не наблюдателями, а руководителями. Значит, мы не имеем никакого права все пускать на самотек и произвол, иначе там такую демократию могут развести, что нас и дня не станут держать в райкоме.

— Я согласна с вами. — Ксения немного успокоилась и опять села в кресло. — Но что мы доложим секретарю обкома об этом колхозе?

— Ради этого я вас, собственно, и пригласил, — сказал Коробин и встал. — Я считаю, что мы должны докладывать ему делом — наведем порядок, дадим нахлобучку председателю, уберем безрукого парторга, кое-кому, вроде Дымгакова, напомним о его партийных обязанностях, призовем к дисциплине, чтобы был полный ажур. Скоро в колхозе должно быть отчетно-выборное собрание, готовьте его и проводите.

— А не лучше ли вам самому туда съездить, Сергей Яковлевич? — спросила Ксения. — Одно дело, когда собрание будет проводить инструктор, другое, когда приедет сам секретарь… Солиднее, авторитетнее как-то!

— Несколько лет тому назад я тоже переживал такую же неуверенность, — сказал Коробин, немного рисуясь. — Партийные руководители не рождаются готовыми. Я учился у старших товарищей, и вы, может быть, кое-что возьмете от меня, но вам пора уже действовать самостоятельно, без поводыря. Если будут затруднения — звоните, всегда буду рад помочь вам.

Ксения не боялась не справиться с тем, что поручал ей секретарь, скорее она даже гордилась: ей доверяют такое, и общем, нелегкое дело, но хотелось поделиться сомнениями, которые тревожили со, утвердиться в чем-то, чтобы охать и колхоз со спокойной душой. Она не знала, как ей нужно нести себя с Дымшаковым, и не потому, что ее связывали с этим человеком родственные отношения — ради принципов она могла поссориться с кем угодно, даже со всей своей семьей, — а потому, что в недовольстве Дым-шакова и его страстных и бесшабашных обличениях была известная доля здравого смысла, и от всего этого нельзя было просто отмахнуться. Но, боясь, что ее сомнения будут истолкованы Коровиным как некое проявление малодушия и беспомощности, Ксения промолчала.

— А как быть, Сергей Яковлевич, с объединением? — почти с испугом вспомнила она. — Ведь на собрании могут и об этом поднять вопрос.

Коробин на минуту задумался, захваченный немного врасплох, переставил с места на место пресс-папье, переложил с одного конца на другой папку.

— Я полагаю, что мы не должны вмешиваться в это дело и навязывать им свою точку зрения. Продумают как следует все и выскажут пожелание объединиться — пожалуйста, возражать не будем. А пока собирайте коммунистов, обговаривайте кандидатуры в члены правления, обстановка покажет… Желаю успеха!

Коробин пожал ей руку, и, когда Ксения была уже у двери, он снова окликнул ее:

— Простите, товарищ Яранцева! Совсем вылетело из головы — забыл вас поздравить!

— С чем?

В руках секретаря зашелестела газета, и Ксения почувствовала, как уши и щеки ее стали наливаться предательским теплом.

— Почему вы это держали в секрете?

— Я тут совершенно ни при чем, Сергей Яковлевич! Честное слово!

— Не скромничайте. Вы делаете большое дело, и мы приветствуем вашу инициативу. — Коровин вышел из-за стола и, стоя перед Ксенией, чуть покачивался с пятки на носок, поскрипывая ярко начищенными сапогами. — Передайте всей вашей семье, что райком партии поддерживает славный патриотический почин и окажет вашей семье всяческую помощь.

Ксения понимала, что разубеждать сейчас Коровина бессмысленно и бесполезно.

— Ваша семья — это только первая ласточка! — все более воодушевляясь, говорил Коровин. — Вот на днях мы получили письмо из Москвы — довольно ответственный товарищ из министерства просится на работу в наш район. А за ним и другие добровольцы хлынут — так что дела у нас теперь пойдут в темпе.

Ксения сама не знала, что ее заставило поинтересоваться новостью.

— А чем привлек его наш район? — спросила она.

— Он как будто здешний уроженец, — охотно пояснил Коробин. — Работал в сибирском главке, а теперь ему захотелось на практическую деятельность.

— Местный? — переспросила Ксения, чувствуя сосущую пустоту в груди. — А вы случайно не помните кто?

— А мы сейчас узнаем его фамилию. — Коробин порылся в стопке бумаг и отыскал голубенький конверт. — Вот, пожалуйста, Мажаров…

Ксения пошатнулась от неожиданности, жар, ожегший ее, сменился холодным ознобом. Заметив ее растерянность, секретарь спросил:

— Вы что… знаете этого человека?

— Да… то есть нет! — Ксения улыбнулась натянуто, как бы через силу, как улыбаются люди, проведшие много времени на морозе. — Может быть, это и не тот, о ком я думаю. Как его инициалы?

Ей бы больше ни о чем не спрашивать и поскорее уходить отсюда, но она точно стояла на краю пропасти, и темная неодолимая сила тянула ее вниз.

— Его зовут Константином Андреевичем..

Она будто задержалась на самом краю головокружительной крутизны, взяла наконец себя в руки и подняла на Коровина мятущиеся, полные нестерпимого блеска глаза.

— Хочу предупредить вас, Сергей Яковлевич, — дрожащим голосом произнесла Ксения. — Работать вместе в одном районе с таким человеком, как Мажаров, я не буду! Ни за что! Так и знайте!

И, не слушая, о чем говорит, пытаясь остановить ее, Коробин, она опрометью выскочила из кабинета.

Скорее! Скорее! Надо сейчас же, сию минуту па что-то решиться, а то будет уже поздно!

«А что поздно?»— спросила себя Ксении и тут же забыла об этом, увле-ченная потоком бессвязных мыслей.

Почти беспамятно Ксения бежала по длинному коридору, пронизанному пыльными столбами света. Она кинулась вниз по лестнице, скользя рукой по отшлифованным до лоска перилам, увидела перед собой каких-то людей, толпившихся перед приемной Синева, повернула назад и снова начала быстро подниматься по лестнице, перешагивая сразу через две ступеньки.

«Что я наделала! Что я наделала! — лихорадочно стучало ей в виски. — Зачем я сказала так Коровину? Что он теперь подумает?»

Она никак не ожидала, что весть о приезде человека, о котором еще вчера вспоминалось с тихой и светлой грустью, вызовет такое смятение в ее душе. Ну зачем он едет сюда? Зачем?

Было что-то нелепое, чудовищное и даже оскорбительное в том, что Мажаровг пренебрегая совестью и честью, вызвался поехать добровольно именно в тот район, где жила и работала она.

На площадке между этажами Ксения остановилась. В высокое решетчатое окно, как сквозь соты, светило обманное осеннее солнце, плавилось, слепило глаза. Где-то чуть слышно журчало радио, строчила, не переставая, машинистка, шаркали сапоги, хлопали двери.

И вдруг Ксения обмерла: по лестнице, держа под мышкой желтую кожаную папку, спускался Иннокентий.

— Ты? — удивился он, и глаза его вспыхнули изнутри мягким, обволакивающим светом. — Ты почему здесь стоишь? Ждешь кого-нибудь?

— Нет, просто так…

— Да что с тобой? На тебе лица нет! — В голосе Иннокентия послышалась неподдельная тревога. — Случилось что-нибудь?

Ксения не хотела бы говорить ему неправду, но и сказать правду тоже казалось невозможным.

— Я попала тут в одну неприятную и склочную историю… — удрученно ответила она.

Он взял ее вздрагивающую руку, ласково заглянул в глаза, улыбнулся.

— Да перестань ты меня пугать! В чем дело?

Анохину передавалось ее волнение, а Ксения становилась все спокойнее и ровнее. Она уже могла говорить, открыто глядя ему в глаза.

— Я только сейчас от Сергея Яковлевича… Понимаешь, вчера в колхозе произошла скандальная сцена…

— Постой! — остановил ее Анохин. — Так я ничего не пойму. Давай зайдем куда-нибудь, и ты расскажешь обо всем по порядку.

Он взбежал наверх и стремительно пошел по коридору, заглядывая то в одну, то в другую комнату.

«Я веду себя как девчонка! — подумала Ксения, следя за лишенными всякой суетливости движениями Иннокентия, радуясь его энергичности, собранности. — И чего я ударилась в панику? Рядом со мной такой умный, хороший человек, а я мучаюсь тем, что сюда приедет какой-то тип, способный на жестокость и подлость! Какое мне до него дело? Хочет работать здесь — пускай работает, мне совершенно это безразлично. Если уж на то пошло, пусть лучше он тревожится, что может встретить меня тут!»

Дойдя до конца коридора, Анохин помахал ей рукой, и Ксения рванулась к нему. Никогда еще она не испытывала такой нежной признательности и благодарности к этому человеку, готовому ради нее бросить все дела и прийти на помощь.

В комнате никого не было, и, как только дверь захлопнулась за ними, Иннокентий обнял и привлек Ксению к себе.

— Ты с ума сошел, Кеша!.. Сюда же могут войти!.. Погоди!

Она отстраняла лицо, но он крепко держал ее и целовал — в шею, в щеку, в ухо. После молчаливого сопротивления Ксения покорилась, хотя ей стало как-то не по себе от этих жадных воровских поцелуев в неприютной прокуренной комнате, тесно заставленной голыми канцелярскими столами. Ей никогда не приходилось видеть Иннокентия таким возбужденным и одновременно жалким, лицо его налилось кровью, глаза смотрели на нее с просящей нежностью, и, ощущая тепло его торопливых губ, она не испытывала никакого волнения, словно целовали не ее, а кого-то другого, а она только равнодушно наблюдала со стороны. Видимо угадав ее состояние, Иннокентий наконец отпустил ее, и Ксения, поправляя растрепанные волосы, отошла к окну. Она слышала за спиной прерывистое дыхание Анохина и ждала, когда он заговорит, начать говорить первой ей почему-то было стыдно… Иннокентий остановился рядом и как ни в чем не бывало спросил:

— Так что же все-таки стряслось?

Она облегченно вздохнула и обернулась. Перед ней стоял прежний Иннокентий, каким он ей нравился, — спокойный, вдумчивый и серьезный.

Перескакивая с одного на другое, Ксения сбивчиво, словно все время опасаясь проговориться о том главном, что вывело ее из себя, рассказала Анохину о встрече с Пробатовым.

— Ну что ж, пока я не вижу, с чего ты всполошилась, — сказал он, когда Ксения замолчала. — В колхозе все обойдется — первый раз, что ли? Вот разве твой отец выкинет какой-нибудь номер. Но и здесь я сомневаюсь… Да и на худой конец — почему ты должна за всех отвечать?

Он нашарил в кармане портсигар, взял папиросу, подержал в пальцах спичку, следя, как быстро пожирает ее жидкий огонек, неторопливо закурил.

— Вчера в райком заезжал Пробатов и разговаривал с нами до глубокой ночи… А сегодня, — Иннокентий немного помедлил, будто раздумывая, — а сегодня я говорил с Коровиным… Вероятно, его скоро изберут первым, не делают этого пока потому, что щадят больного старика… В общем, Коробин намекнул мне, что в случае перемен он хотел бы видеть меня уже не заведующим отделом.

— Да? — Ксения, не выдержав, вскинула ему руки на плечи. — Я ужасно рада за тебя, Кеша! Кто-кто, а ты-то имеешь право на выдвижение, у тебя для этого есть все — и опыт, и большие способности. Тебя все уважают и любят. Тебя, конечно, должны были заметить раньше, но ты и сейчас свое возьмешь — я в тебя очень верю.

— Спасибо, милая, — тихо сказал Иннокентий и, оглянувшись на дверь, бережно снял со своих плеч ее руки. — Я, конечно, покривил бы душой, если бы сказал, что мне это все безразлично, хотя в иное время я почти наверняка отказался бы от всякого повышения…

— Но почему?

Он был сегоди я какой-то необычный — то как сумасшедший сам набросился на нее и не боялся, что их могут застать в этой комнате, то вдруг убирает с плеч ее руки, заботится, как бы ее доброе имя не было опорочено.

— Я всегда считал, что для того, чтобы быть счастливым, совершенно не обязательно иметь много денег или занимать высокую должность. Главное, как мне кажется, это делать то, что тебе по силам. На моих глазах, как говорится, «погорело» немало способных товарищей, и все потому, что лезли не на свое место, не рассчитывали своих возможностей…

— Я не совсем понимаю тебя, — сказала Ксения, — Неужели ты, Кеша, просто страховал себя?

— Зачем такие громкие слова? Я трезво сужу о своих способностях. Лучше их немного недооценивать, чем брать ношу не по плечам, — нисколько не обидевшись на подозрение Ксении, пояснил Анохин. — Но теперь, если мне предложат пост одного из секретарей, я не откажусь. И не удивляйся, когда я скажу, что я это делаю не ради карьеры, а ради тебя.

— Ради меня? Ну, это ты зря! — теряясь, сконфуженно запротестовала Ксения.

В другое время, в иной обстановке она осудила бы такое признание, звучавшее довольно странно в устах партийного работника, ставившего любовь к ней выше общих интересов, но сейчас она слушала Иннокентия, проявляя необъяснимую слабость.

— Я хочу, чтобы ты гордилась мной! — знобко и жарко дыша ей в затылок, говорил Анохин. — А если ты меня будешь сильно любить, я добьюсь многого, поверь мне! Я чувствую, что смогу сделать что-то большое и настоящее… И пора нам кончать наши неопределенные отношения — пойми, что я не могу больше ждать!

— Но нельзя я?е так сразу…

— Что значит сразу? Я уже почти год твержу тебе об одном и том же. То ты хотела посоветоваться с родителями, то тебе казалось, что нам будет мешать моя сестра. Сейчас все эти причины отпадают. Через месяц я получаю квартиру в ионом доме… Или ты еще что-нибудь придумала?

— Ты же слышал, что отец неожиданно уехал — я даже не успела понять, что с ним происходит…

— Ксения, ты же взрослый и самостоятельный человек, — пожав плечами, проговорил Анохин. — При чем тут отец или мать? Ты, по-моему, просто сама не знаешь, чего ты хочешь. Но я прошу об одном — скажи мне честно: да или нет? Оттолкнешь — я уйду, у меня хватит и самолюбия и характера.

— Хорошо, — после некоторого раздумья проговорила Ксения. — Давай условимся так — ты меня больше ни о чом но спрашивай, я подумаю и скажу тебе сама… Ладно?

— Ну что ж, пусть будет по-твоему, — вздохнув, протянул он, бледное лицо его точно покрылось пылью, тонкие губы скривились в усмешке, — Когда прикажете ждать ответа? Завтра или через год?

— Зачем ты так, Кеша? — устало возразила Ксения. Иннокентий продолжал иронически улыбаться.

— Ну сегодня вечером мы увидимся? — спросил он.

— Не знаю. — Она подумала. — Лучше, пожалуй, не надо… Я очень утомилась…

— Тогда разрешите откланяться! — Иннокентий шутовски осклабился, сделал легкий поклон и вышел из комнаты.

«И чего он кривляется, зачем это нужно?» — подумала Ксения, поражаясь тому, что ее совершенно не трогают ни слова Иннокентия, ни его язвительная усмешка. Она не испытывала сейчас к нему ни жалости, ни нежности, ни обиды.

Она долго стояла у окна, упираясь локтем одной руки в широкий облезлый, с потрескавшейся краской подокон-пик, выводя другой на пыльном стекле узоры, потом ей вдруг нестерпимо захотелось на время уйти куда-нибудь, остаться наедине со своими мыслями.

Миновав пустые огороды, Ксения вы- шла к реке, и в лицо ей повеяло сту- деной свежестью. Свет воды ударил в глаза, она зажмурилась и несколько минут стояла так, наслаждаясь охватившей ее тишиной…

Своенравно и диковато игривая в горах, река начинала смиряться, когда вырывалась на степной простор около ее родной деревни, а здесь, после своего таежного разгула, текла покорно и тихо, отражая белые облака, порыжелые осенние берега, играя в омутных водоворотах последними яркими листьями.

В копытных следах, которыми была изрыта вся кромка берега, голубыми слитками блестела вода; из одного следа, запрокидывая черную иголку клювика, пила желтобрюхая пичуга. Вспугнутая появлением Ксении, она вспорхнула на ветку ивняка и закачалась на ней, тоненько посвистывая. Откуда-то из-за изгиба реки доносился равномерный стук валька, потом он заглох, и дремотную тишину нарушал лишь убаюкивающий шелест и плеск мелких волн.

«А что я, собственно, хочу? — неожиданно спросила себя Ксения, скользя рассеянным взглядом по кишащей солнечными светляками реке. — Чтобы сюда не приезжал Мажаров? Но ведь это просто глупо. Он, наверное, давно забыл обо мне. А я, как старая дева, разжигаю свое воображение и выдумываю какую-то сентиментальную душещипательную чепуху. И мучаю ни в чем не повинного человека, который во сто раз лучше меня».

Под выдвинутыми в реку деревянными мостками на козлах захлюпала вода, и Ксения увидела седую сгорбленную старуху, неуверенно вступавшую на шаткий настил. Она несла на коромысле ведра, полные настиранного белья. Щупая ногами колыхавшиеся доски, старуха добралась до края мостков, осторожно сняла ведра и, кряхтя, опустилась на колени. Несколько минут она сидела, полузакрыв глаза, отдыхая.

Ксения видела ее морщинистую шею, седую голову в мелкой, неутихающей тряске, сложенные на заплатанном переднике темные, с вздувшимися венами руки. Прополоскав пару белья, старуха подышала на зябнущие пальцы, и тут Ксения не выдержала, быстро подбежала к мосткам. — Бабуся, дайте я вам помогу!

Старуха повернула к ней желтое, иссохшее лицо с выцветшими слезившимися глазами и ничего не сказала.

Ксения подняла лежавшее сверху полотенце и окунула ого в воду. Едва руки ее коснулись воды, как острый колючий холодок пронзил ее, дошел, казалось, до самого сердца, и оно отозвалось вдруг яростной, кричащей болью. Да, да, только один Мажаров виноват во всем, как бы она ни обманывала, ни утешала себя! Если бы не этот человек, отравивший ее душу горьким недоверием ко всем, она сейчас по стояла бы на распутье, не терзалась бы непрошенной обидой.

— И откуда ты, милка, взялась такая? — допытывалась старуха, обласкав Ксению тихим светом выцветших голубых глаз. — Живешь, видать, справно — одежа вон на тебе хорошая, а к чужой беде не глухая!..

— А кто же вас, бабушка, посылает с такой поклажей на речку? Помоложе-то нет никого?

— Нужда посылает… Весь век жила бобылкой! Пока молодая была — всякая ноша по силам, а старость нагнали — кому я пунша? Даром хлеб не ем… Бельишко вот по людям стираю, детишек нянчу. Жить как-то надо!.. Иной раз и смертушке бы рада, да бог смерти не дает — сама не растянешься…

— И родных нету?

— Как перст одна. — Старуха горестно вздохнула. — А ты чего такая смурая? Что тебя за душу тянет?

Не отвечая, Ксения дополоскала белье, согнувшись, подлезла под коромысла и, пружиня шаг, медленно пошла от реки, испытывая странное облегчение от этой давящей на плечи тяжести.

Домой она вернулась без сил. Тихо прокралась к себе в комнату и, сбросив грязные ботинки и жакетку, ничком упала на кровать. Горели руки, гулко била в виски кровь. В доме стояла такая тишина, что было слышно, как рядом на маленьком столике тикают ручные часы. В синей продолговатой вазе пламенел букет золотистых кленовых листьев. Один перепончатый лист отвалился и накрыл часы, может быть, поэтому так ясно отбивали они свои секунды.

Ксения взяла этот лист, разгладила на ладони, приложила к пылающей щеке, и вдруг словно что-то мягкое и теплое повернулось в груди, и она заплакала. Боясь, что он услышит хозяйка, она вдавила лицо в подушку и затряслись в беззвучных судорожных рыданиях…

Лотом она долго лежала, обессиленная и тихая, ощущая во всем теле тянущую пустоту. Ей не хотелось вставать, чтобы приготовить себе ужин, и она то забывалась в короткой дреме, то снова точно всплывала из глубины сна и бездумно глядела в белый потолок, с каждым возвращением из полузабытья чувствуя себя все легче и как бы невесомее.

Так Ксения дождалась сумерек. Тогда ей стало ясно, что она не выдержит ни длинной ночи впереди, ни тягостного, полонившего ее одиночества.

Она зажгла свет, задернула шторки на окнах и вдруг решила идти к Иннокентию. В конце концов не все ли равно, когда она даст ему ответ — сегодня, завтра или через неделю?

Ксения сняла смятое платье, припудрила перед зеркалом чуть вспухшее лицо и, найдя в столике когда-то купленную помаду, впервые в жизни слегка подкрасила губы. Если на то пошло, почему она должна быть исключением, пусть у нее будет жизнь как у всех людей, нечего ей корчить из себя недотрогу!

Было совсем темно, когда Ксения вышла из дому. Сыпал мелкий, бьющий в лицо снег, крыши и козырьки ворот уже запорашивало белой пылью. Пахло дымом, набухшим от влаги деревом и первой пронзительной свежестью молодого снега.

Ксения шагала навстречу ветру и снегу так, словно она делала это кому-то назло. За кружевным тюлем освещенных сельских домиков огромными цветками качались оранжевые, голубые, зеленые абажуры, где-то играл патефон и пели песни. Обычно Ксения завидовала уюту, свету и теплу, которыми были полны эти домики, ей постоянно казалось, что сама она лишена всех этих простых житейских радостей. Но сегодня она не испытывала никакой зависти: стоит ей только захотеть, и она тоже будет счастлива так же, как все эти люди. Может быть, даже больше!

Чем ближе подходила она к домику Анохина, тем сильнее охватывала ее необоримая дрожь — то знобко-лихорадочная, то жарко-истомная, губы ее все время высыхали, и она беспрестанно облизывала их. Что ж, пусть это лучше будет сейчас, пока не приехал сюда Мажаров! А то он, чего доброго, может подумать, что она несчастна и одинока, что все эти годы только и делала, что ждала его.

На торопливый стук Анохин выскочил на крыльцо.

— Ксюша?

Он еще не понимал, что таил в себе ее нежданный приход: то ли непоправимую беду, то ли… Он смотрел на нее, но дыша, страшась выговорить слово и нечаянно спугнуть, оттолкнуть от себя навсегда. Свет, косо падавший из окна на крыльцо, делал почти неузнаваемым его бледное, застывшее, как гипсовая маска, лицо.

— А я думал, ты не придешь, — торопливо заговорил Анохин, точно стараясь задержать ее ответ, нелепо взмахивая руками, как бы отгоняя от себя снежинки. — Сижу читаю, и ты прямо как по сердцу стукнула!..

Он топтался на крыльце, непривычно суетливый, что-то бормотал, и ему даже не приходило в голову пригласить ее в дом.

— Мы что же, так и будем здесь стоять? — спросила наконец Ксения и улыбнулась с тихой грустью.

И Иннокентий вдруг понял все. Ловя ее холодные мокрые руки, он крикнул:

— Я просто не верю… Я схожу с ума!.. Нет, послушай, неужели это наяву?..

Уже не дожидаясь ответа, он потянул ее за собой. Позади, как выстрел, лязгнул замок, и, слушая дурманящий, обжигающий шепот Иннокентия, Ксения удивлялась тому, как легко, безропотно и равнодушно подчиняется; ему во всем.

Давно пора было брать чемоданы и спускаться к подъезду, где его, вероятно. Уже ждало вызванное такси, но Мажаров почвму то медлил.

Он несколько раз обошел свою опустевшую холостяцкую квартиру, проверяя, не забыл ли что-нибудь второпях, но, хотя все вроде было уложено, чувство странного душевного беспокойства не покидало его. Может быть, причиной всему была эта комната, ставшая вдруг неуютной, заброшенной, словно он и не жил здесь никогда и еще вчера не веселился с друзьями, провожавшими его в далекий путь…

«Хорошо, что я уговорил их не ходить на вокзал, — подумал он, останавливаясь у широкого окна и глядя с высоты пятого этажа в глубокий колодец двора, освещенный окнами многих квартир. — Вряд ли можно в вагонной сутолоке, на людях сказать друг другу больше, чем мы высказали вчера за бутылкой випа!»

Стекла были усыпаны матовыми бисеринками дождя, почти невидимого в синих сумерках. В потоках падавшего из окон света он оседал и клубился, как легкий туман, казалось, и сам дом, как океанский пароход, плывет куда-то сквозь сумеречную мглу…

Впрочем, не все ли равно, какая погода здесь будет завтра. За ночь колеса вагона отсчитают не одну сотню километров, и он проснется уже далеко за Рязанью.

Удивительное что-то происходило с ним с тех пор, как он решился навсегда оставить Москву. Он не знал, что ожидает его в деревне, не знал даже, что будет там делать, и все-таки испытывал какое-то отрадное обновление, словно то, чем он жил эти годы, было временным, преходящим, а подлинно настоящее наступало лишь теперь. Он истомился и изныл душой, пока целый месяц разрешались всякие формальности, и готов был махнуть рукой на всю эту волокиту и самовольно отправиться в 'любой захудалый колхоз, чтобы после четырех лет канцелярской суеты увидеть наконец, что твоя работа кому-то нужна и приносит каждодневную пользу…

Когда, кончив Тимирязевку, Мажаров получил направление в Министерство сельского хозяйства, он не скрывал своей гордости, что удостоился чести трудиться в таком высоком учреждении. Он составлял справки для руководителей главка, участвовал в разработке всевозможных инструкций и рекомендаций и был непоколебимо убежден, что делает чрезвычайно ответственное, государственной важности дело. Он но сомневался в том, что все бумаги, над составленном которых он корпел в прокуренной помните своего отдела, не только необходимы, но что бей них и колхозах просто не будут знать, что нужно делать, и и конечном счете сама жизнь не сможет развиваться так, как задумано свыше, с той глубиной проникновения в будущее, которым жила вся эпоха.

Он не был ни наивным, ни тупым, чтобы не видеть, как живут люди в отсталых колхозах. Бывая в командировках, он наблюдал и нужду, и явную запущенность многих хозяйств, но всякий раз, когда его начинало терзать сомнение, что все идет как-то не так в сельском хозяйстве, он тут жо находил неопровержимые причины — ведь была война с ее неисчислимыми жертвами, разрушенными дотла городами, заводами, и мы просто вынуждены временно мириться и с этой нуждой, и со всеми недостатками. Разве можно было допустить, что «наверху» не осведомлены о том, что делается в деревне? Ему, как и многим, почему-то казалось, что больше всего он способен помочь захудалым колхозам, раскрывая перед ними опыт передовых и сильных хозяйств. Поэтому, отправляясь в длительные командировки, он старался бывать в хороших, богатых колхозах, заранее полагая, что в слабых он не найдет для себя ничего поучительного. Ведь и на коллегиях министерства, где он частенько присутствовал, слушали обычно выступления только известных и знаменитых в стране председателей колхозов, директоров показательных МТС. В те времена никому как-то не приходило в голову пригласить на заседание руководителя какого-нибудь бедного колхоза и разобраться во всех его нуждах.

Теперь с этим самообманом было покончено. Для Константина стало невмоготу работать в министерстве. Вся его деятельность вдруг потеряла для него то высокое значение, какое он прежде ей придавал. С душевной болью Мажаров понял, как далек он от того, что было завещано ому всеми помыслами отца и даже самой его смертью. Жаль было четырех лет, которые он потратил, исписывая горы бумаг, не оказывая никому конкретной помощи, а может быть, и мешая своими надуманными инструкциями и рекомендациями.

«Нет, так дальше жить нельзя, — думал Мажаров, глядя, как пузырятся во дворе лужи от усиливавшегося дождя. — Жить, принимая желаемое за сущее, не тревожа свою совесть. Пора мне перестать быть в жизни наблюдателем, надо отвечать перед всеми и за себя и за других! И главное, какое я имею право на те блага, которыми пользуюсь сейчас? Чем я их заслуяшл? Тем, что был нахлебником у народа?»

Пронзительная трель звонка оборвала его раздумья. Константин поспешно бросился к двери, распахнул ее. За нею стоял человек в синем плаще.

— Вы вызывали такси? Уже настучало порядком!

— Извините…

Мажаров будто очнулся, подхватил свои чемоданы, набитую продуктами авоську, и знакомое радостное возбуждение, которое всегда охватывало его перед всякой поездкой, заставило его почти бегом сбежать по лестнице. Пока водитель укладывал чемоданы в багажник, дождь, лишь рябивший до этого лужи, вдруг обрушился с густым плеском на асфальт, разом поглотив все звуки вечернего двора.

Константин нырнул под спасительную крышу машины, захлопнул за собой дверцу, и шум дождя стал глуше, ровнее.

Отвечая на вопросительный взгляд шофера, Мажаров весело сказал:

— К Казанскому!.. И пожалуйста, через центр!..

Он мог бы поехать к вокзалу более близким путем, но перед отъездом хотел еще раз полюбоваться Москвой, которая в дождь казалась ему всегда красивее. Когда-то снова удастся побывать здесь?

Сквозь наплывы дождя, с которыми еле справлялись щетки на стекле, улица проступала празднично, ярко, вся в радужных мазках растекающихся красок. Вода начисто смывала их, они плавились, стекали на дно маслянисто-черной реки и вот уже горели там, полыхали, взрывались целыми каскадами, и поток лаково блестевших машин двигался через их калейдоскопическую пестроту.

Мажаров опустил забрызганное разноцветными каплями стекло, и вместе с резкой свежестью воздуха в машину хлынули человеческие голоса, шелест подошв по асфальту и где-то близко — беззаботно-счастливый смех. Дождь внезапно стих, умытые улицы струили в отражении свои огни. Вокзал оглушил Константина шумом, светом, толкотней, и он, с радостью подчиняясь суетливому ритму, стал пробираться с толпой пассажиров на перрон. Пока длились прощальные минуты и провожающие оставались в вагоне, Мажаров не находил собе места, ругая себя в душе на то, что лишился напутственных дружеских слов и ру-копожатий.

«И что и выдумал, не понимаю. — Стоя в тамбуре вагона, он не замечал, как пассажиры, шагая мимо, невольно надевают ого. — Конечно, они сразу согласились со мной, потому что решили, что меня будет провожать женщина. По водь у меня никого нет».

За годы своей московской жизни Константин не раз знакомился и с девушками и с женщинами, часто увлекался, привязывался к ним душой, порою даже готов был связать свою судьбу с интересным, как ему казалось, человеком, но почему-то не мог это сделать слепо, безоглядно, как это делают в годы юности, ко всему придирался, подходил с немыслимыми требованиями, примеряя их к какому-то недосягаемому идеалу, скрупулезно все взвешивал, и достаточно было любой мелочи, чтобы он легко излечился от любви. Он мучился от этого непостоянства, винил во всем себя и, хотя ему давно осточертела холостяцкая свобода, ничего не мог с собой поделать.

Поезд мягко, почти неслышно тронулся с места, и платформа с провожающими поплыла назад. Не прошло и нескольких минут, как замелькали новые платформы с толпившимися на них дачниками: блестели раскрытые зонты, сверкали, как текущая вода, плащи. Бешено, как снаряд, оглушительно грохоча и завывая, промчалась встречная электричка, вся в трепете и блеске огней, и вагон точно пролихорадило. И вот уже меркло зарево над Москвой, похожее на зыбкий утренний рассвет…

Надвинулись и исчезли подмосковные леса, в ненастной хмари за мокрым, слезным окном проносились теперь опустевшие поля с ворохами разбросанной соломы, гигантские опоры высоковольтных передач, унизанные тарелками изоляторов, рабочие поселки в строительных лесах и башенных кранах. И снова поля, перелески, далекие и близкие деревни.

Маняще вспыхивали яркие огоньки — то одинокие, блуждающие, то весело и щедро рассыпанные по степному раздолью.

Потом они стали гаснуть — где-то там, за разбухшими от дождей пашнями, засыпали одна деревня за другой, и уже сами окна изб, как темная вода, ловили блескучий отсвет огней мчавшегося мимо поезда…

Напоминание было мимолетным и призрачным, но Константин закрыл на мгновение глаза и увидел себя в сумерках родной избы. Он сидит у заиндевелого окошка, смотрит на засыпающую деревню, ждет, когда мать подоит корову и придет с улицы. Гаснут вдали, среди суг-робной сумятицы, жидкие огоньки в избах; скрипит журавель колодца, и звонко перекликаются голоса баб, пришедших за водой; натужно скулят полозья саней медленно двигающегося по дороге обоза с сеном, видно, как метут края воза по обочинам; тихо звякает где-то впереди колокольчик на дуге — звон его хрустально ломок и чист. Хлопает избяная дверь, и в клубах свежего воздуха вырастает у порога закутанная в шаль мать. От нее пахнет парным молоком и еще чем-то неуловимо родным и приятным — то ли нахолодавшими после мороза щеками, то ли запушенными инеем волосами, то ли ласковыми, еще отдающими теплом коровы руками, гладящими его по голове. Да и голос матери, словно истосковавшейся без него, пока она ходила по двору, полон истомной нежности и доброты, он проникает в самое сердце, и благодарный за ласку Костя обнимает мать за шею, и долго не может оторваться от нее, и отстает лишь после тихих, отрадных душе уговоров… Вот мать вваливается в избу с гремящими, застывшими на зимней стуже рубахами, раскоряченными подштанниками и кричит еще с порога, чтобы он живее лез на печку, а то застудится. От мороженого белья пахнет пресной свежестью речной воды и еще чем-то, похожим на тонкий аромат дикого полевого цветка. Наложенные ворохом на столе и на кровати рубахи скоро обмякают, но запах от них еще долго держится в избе. А вот Костя лежит в жару, разметавшись на мягкой постели, и как сквозь горячий, липкий, заливающий глаза туман видит нависшие над ним полати, и мглистые тени на потолке, и зыбкий, дрожащий кружок от лампы на толстой матице. Но как бы ни расплывалось и ни таяло все вокруг, он ни на минуту не перестает чувствовать мать: прикосновение ее прохладных рук к пылающему лбу, убаюкивающий, полный целительной силы голос, влажный край кружки с молоком, которую она подносит к его спекшимся губам…

— Мама, — прошептал вдруг Константин и задохнулся от горечи, стыда и жалости к самому себе.

Он не знал, как вырвалось у него это слово, позабыл даже, когда в последний раз произносил его!

Охваченный острым сожалением о потерянном для него навсегда, Константин уже не слышал ни железного клекота колес под вагоном, ни звенящего бравурным маршем радио к узком коридорчике, но чувствовал гулявшего по иолу студеного сквознячка…

Косте Мажарову шел десятый год, когда он потерял отца. Январским утром тысяча девятьсот двадцать девятого года раным-рано кто-то постучался в обметанное инеем стекло, и Костя встрепенулся, разбудил мать. Она вскочила, босиком прошлепала к окну. В серой рассветной мгле смутно виднелась запряженная в кошевку лошадь, около нее топтался высокий мужик в заиндевелом тулупе.

— К нам кто-то, — тревожным шепотом сказала мать, — сбегай, Коська…

Костя сунул ноги в глубокие материны валенки, нахлобучил на самые глаза старую отцовскую шапку и в залатанном кожушке выбежал из избы.

Поднатужившись, он отодвинул толстую жердину, закрывавшую сразу ворота и калитку, и увидел перед собой незнакомого бородатого мужика.

— Принимай, парень… С тяжелой ношей к вам…

Костя не понял, о какой ноше говорит мужик, но, когда подвода въехала на заснеженный двор, его словно кто толкнул к завешенной серым солдатским сукном кошевке.

— Стой, парнишка! Стой! — испуганно рванулся к нему возчик, но не успел. Костя дернул за край одеяла и без крика как подкошенный повалился на снег…

Пришел он в себя уже в избе. Отца положили на широкую крашеную лавку. На выпуклой и словно чуть вздувшейся груди покойно лежали восково-желтые кулаки, и, если бы на коленях возле лавки не стояла и не причитала мать, можно было подумать, что отец вернулся с улицы, где колол дрова, бросил под лавку топор, расстелил полушубок с курчавой свесившейся полой и прилег отдохнуть…

Посреди избы, почти касаясь головой полатей, стоял все тот же угрюмый мужик и, сдвинув брови, мял в узловатых руках косматую шапку. У порога толпились бабы, шумно сморкались, вытирая глаза концами платков, к ним робко жались присмиревшие ребятишки.

Увидев, что Костя открыл глаза, мужик присел рядом на кровать и положил на его голову теплую руку.

— Оклемался маленько? Смотри духом не падай — не один остался на свете, люди кругом… Хотел отец тебе хорошую жизнь добыть, да, вишь, не рассчитал, что встанет у гадов поперек горла!.. И ты его врагов не забывай — они еще по земле ходят, а он вот лежит и уж больше не встанет!..

В голос закричала мать:

— Кормилец ты наш, поилец ты наш ро-о-ди-мы-ый!.. Загубили твою светлую го-ло-овуш-ку!.. И что я буду с сиротой горемычной де-е-е-лать!

Костя впервые слышал, что мать плачет так — нараспев, подвывая, и от этого плача ему стало жутко.

— Не плачь, мамка! Не плачь! — захлебываясь слезами, крикнул он и бросился к ней. — Я скоро вырасту большой. Я наймусь в работники!

Мать схватила его сухими горячими руками и, трясясь, целовала как в беспамятстве…

Отца похоронили за селом, около братской могилы партизан, в общей ограде, поставили деревянный обелиск с красной фанерной звездой. А Косте никак не верилось, что он больше никогда не увидит его.

Прежде отец каждый год уходил на заработки: то нанимался сезонщиком на золотые прииски, то отправлялся плотогоном на далекую сибирскую реку. Не раз он звал с собой и мать — бросим все, заколотим избу и уйдем отсюда, но она отказывалась наотрез. Ее страшил большой, незнакомый мир, начинавшийся за березовой околицей родной деревни.

Весною двадцать восьмого года разнесся слух о колхозах, и на этот раз отец не ушел на заработки. Прослышав, что в соседнюю деревню пригнали трактор, он отправился туда вместе с другими мужиками и вернулся домой как будто совсем иным человеком. Всем и каждому он только и толковал о чудодейственной машине, корежившей на его глазах вековую, твердую как камень залежь. Деревня бурлила, обсуждая на разные лады эту новость, отец дни и ночи пропадал на собраниях, являлся домой перед светом, будил мать, Костю, хватал его на руки, сажал на плечо и носил по избе. Под тяжелыми его шагами скрипели и гнулись половицы.

— Скоро, Коська, мы с тобой заживем! — говорил он, вапрокидывая кудлатую рыжую голову и глядя на сына синими пронзительными глазами. — Всю силушку и один кулак — и расступись, худая жизнь, заявись, хорошая!

Но мать слушала его настороженно, без улыбки.

— Больно много счастья сулишь, — не разделяя отцов-ской радости, грохоча ухватом, цедила она, — кабы молоч-ные реки но потекли!..

— Мать у нас темная, Коська! Ей все кажется, что один свет на земле — тот, что в окошке светит. Ничего, потом увидит, на чьей стороне правда. Да и куда она без нас денется?

Мать сердито, рывком дергала горячую сковороду. На лице ее трепетало пламя от печи, раскосмаченные волосы падали на лоб, и она отводила их согнутым голым локтем.

— Послушал бы, что люди про ваши колхозы говорят! Срамота! Спервоначалу коров в одну кучу, потом баб…

— А ты верь всякой брехне! Для тебя все люди без разбору, а для меня есть горемыки-бедняки, вроде нас, и есть такие, что всю жизнь кровь нашу пьют и распрямиться не дают.

Отцу выпало счастье везти в район список членов новой артели и похлопотать заодно о том, чтобы колхозу нарезали лучшие земли. Костя не отставал ни на шаг от отца, просился:

— Возьми меня, тять, с собой!

— Погоди, сынок, одежи у тебя нету справной! Вот сошьем на тот год обнову — тогда айда куда хошь! Уговор?

Костя кинулся отцу на шею, и тот, словно зная, что прощается с сыном навсегда, долго не решался оторвать его от себя.

…После похорон отца будто померк свет в окнах. Костя целыми днями сидел дома, не отзывался на крики сверстников, звавших его кататься на санках с горы. Прибежит из школы в подшитых материных валенках, заберется с книжкой на полати и сидит там дотемна, пока мать не подоит корову, не зажжет тусклую лампешку.

Мать ходила повязанная черным платком, притихшая, печальная, говорила шепотом, словно боялась кого-то разбудить. Но спустя месяц-другой она немного отошла, примирилась и однажды, усадив Костю за стол, стала диктовать письмо родному брату Сидору, жившему в большом торговом селе.

«А еще кланяемся супруге вашей Евдокии Анисовне, — быстро говорила мать, следя, как Костя выводит букву за буквой. — И желаем ей много лет в ее цветущей молодой жизни».

Жена дяди Сидора была уже немолодая, толстая женщина с жидкими волосами и злым горбоносым лицом, но Костя матери не перечил, писал, как велела.

А моя жизнь известная, — жалостно поджав губы, продолжала мать, — осталась я одна, как травинка горькая, и некуда мне, несчастной, прислониться. Дружки Андреевы зовут в коммунию, а чего я там не видела? Кому я там нужна без мужика? Вечные попреки да обиды слушать! Изболелась душой — живого места нет, хоть впору руки наложить, да сироту горемычного жалко, куда он без меня? Может, ты что присоветуешь, дорогой братец Сидор Тимофеевич. А к сему остаюсь твоя сестра, любящая тебя по гроб жизни. Фетинъя.

Весной по совету брата она неожиданно легко рассталась с избой, коровой, двумя овцами. Дядя Сидор приехал на телеге, погрузил их скудный домашний скарб, и у Кости защемило сердце, когда стали пропадать из глаз крыши родной деревни.

Они поселились с матерью в дядином сарае, поставили там свой большой сундук, обитый цветной жестью, и спали вдвоем на старой, выброшенной за ненадобностью кровати.

Новые перемены пришлись Косте по душе. Он сразу подружился с соседскими ребятишками, бегал с ними купаться на речку, удил рыбу. Река будто возвращала его к жизни, и острая боль недавной потери притуплялась.

По реке, огибавшей светлой подковой все село, проплывали белые пароходы, расстилая над заливными лугами зычные гудки, тянулись вниз по течению плоты с зелеными шапками шалашей, с сизыми дымками костров; сердитые буксиры, шипя и пофыркивая, тащили за собой пузатые баржи, беляны с лесом. Жизнь на реке не затихала ни днем ни ночью.

Однажды, прибежав с реки, Костя столкнулся у калитки е дядей Сидором. Тот стоял, загородив своей иизкорослой, коренастой фигурой проход, и пьяно ухмылялся; от него несло водкой. Прижмурив левый глаз, он чмокнул губами и сказал:

— Бегаешь невесть где, а мы, считай, уж твою мать пропили!

Костя побледнел, кинул на землю удочку, банку с червями и бросился во двор. Но у крыльца дядя настиг его и придавил медвежьей своей лапой: Стой, дурная бишка!

Тяжело дыша, он поднял на Костю мутные, нехорошие глаза и строго, наставительно сказал:

— Не вздумай чего сотворить, а то с тебя хватит!.. Я вас тогда с матерью и дня держать не стану. Нужны вы на мою шею. У меня и так есть кому на ней сидеть…

Он надавил на плечо, и Костя присел на ступеньку, со страхом слушая хриплый гневный шепоток дяди.

— Отец тоже был горяч, через то и угодил на тот свет. Сколь разов я его упреждал: смотри, Андрей, достукаешься — которых убивают, те назад не вертаются! А слушал бы меня — сейчас ходил бы и траву мял. Ноне жизнь крутая, и вам с матерью одним нельзя — пропадете без хозяина. А хозяин сыскался такой, что за ним хоть закрывши глаза иди — во как! Намотал? Иди, и чтоб без глупо-стев, а то я тебе живо Москву покажу!..

Косте было страшно войти в дом, но дядя Сидор раскрыл перед ним дверь, толкнул в спину. Весело дробившиеся в комнате голоса смолкли.

— Вот привел вам рыбака! — похохатывая, сказал дядя. — Удит там всякую мелочь и не знает, дурачок, какая ему счастья в жизни привалила!

Костя сразу увидел «хозяина».

На гнутом венском стуле, скрестив ноги, сидел плотный, грузный человек в черной поддевке. У него было бугристое, цвета глины лицо, большой мясистый нос, тонкие губы. Из-под редких бровей колюче и весело поблескивали глазки. Сквозь жидкие с сединкой волосы, зачесанные на одну сторону, сквозила лысина. Шея была жилистая, будто вся в узлах, на ней, чуть скрытый сивой бородой, шевелился большой кадык. «Хозяин» сидел и, осклабясь, смотрел на Костю.

— А где же «здравствуй»? — сурово спросила рыхлая жена дяди Сидора. — Проглотил? Чему вас только учат!., У-у, упрям, батя вылитый…

Костя молчал и смотрел под ноги.

— Иди сюда, Коська, — тихо позвала мать.

Она сидела наискосок от «хозяина» и быстро перебирала в руках снятые с шеи крупные янтарные бусы. Ступая деревянными ногами, Костя подошел к ней, и она подняла на него молящие, виноватые глаза.

— Чего ты букой смотришь? Разве тебя кто съест? Будет дичиться-то!.. — сжав горячими ладонями его щеки и обдавая дыханием шею, зашептала она. — Игнат Савельевич зовет нас к себе жить. У него хорошо — и тебе одногодки есть, и постарше — защита. Станешь его слушаться — в люди выйдешь, а он нам с тобой добра желает.

Игнат Савельевич качал головой, как бы соглашаясь с матерью, потом протянул Косте бумажный кулек, полный конфет и орехов. Костя замотал головой и стал отталкивать кулек от себя.

— Не надо, не надо, — твердил он.

— Бери, коли дают, да в ноги кланяйся! — крикнул дядя Сидор. — Ишь фон-барон какой, едрена мать! Зало-мался, пряник копеечный!

— Чего навалились на парня? — сказал Игнат Савельевич и почесал толстым пальцем шею. — Не хочет — не надо, не ломайте его силой. Придет время, поостынет, сам попросит. Ты их не слушай, Костя, делай как хочешь!

Костя недоверчиво поглядел на него. Меньше всего он ожидал, что поддержка придет к нему с этой стороны.

— Иди, милый, иди гуляй! Чего с нами сидеть? С нами скучно. Хочешь — товарищам раздай конфеты. Для людей не жалей добра — к тебе больше вернется.

Костя беспомощно оглянулся на мать. Она тоже закивала ему, и он, взяв кулек и тяжело вздохнув, вышел из комнаты. Уже открывая двери в сени, услышал:

— Разве так можно? Ты вначале его ручным сделай, чтоб он твою руку принял, а потом уж с божьей помощью лепи из него, как из воска.

Что-то оскорбительное было в этих словах. Костя не понимал что, но у него запылали уши. Он выскочил из сеней, прибежал в сарай и, ткнувшись ничком в подушку, заплакал. Ему хотелось умереть, чтобы они все — и мать, и дядя Сидор, и эта грубая, жадная рыжая тетка — мучились потом, что довели его до этого. Но, вспомнив об отце, он сел и вытер рукавом рубахи глаза. Он увидел брошенный около кровати бумажный кулек и с минуту гневно смотрел на него. Затем, рванув кулек, стал расшвыривать по сараю конфеты, с треском вбивать каблуком в землю орехи. На тебе, на!..

На другой день мать надела на Костю го- лубую сатиновую рубаху, черные шта- ны из чертовой кожи, вымыла души- стым мылом голову и вывела за ворота. Сама она тоже была в нарядной праздничной кофте и юбке, в ушах ее сверкали новые серьги, подаренные накануне отчимом. Игнат Савельевич приехал ва ними на паре гнедых, запряженных в легкую бричку. Их вышли провожать дядя Сидор и рыжая тетка.

— Милости прошу! — по-молодому суетясь возле брички, приглашал Игнат Савельевич. — Садитесь, где помягче да попышнее. Дорога хоть и недолгая — на другой конец села, а все ж!..

Он помог сесть матери, подхватил под мышки и ткнул в бричку Костю и, довольный, уселся сам.

— Ну вот и устроилась твоя судьба, сестра! — сказал дядя Сидор, растягивая в улыбку мясистые губы. — За Игнатом Савельичем не пропадешь. Счастливо тебе жить и горя не знать!

— А ты сам к вечеру приезжай, — сказал Игнат Савельевич. — Отметим сие торя?ество! Можно бы с громом, да по нынешним временам лучше потише, чтоб в глаза не било… Как пойдешь, барахлишко ихнее, какое ни есть, прихвати. Трогай…

Костя увидел, как вспыхнула мать; кони лихо взяли с места, и, словно от повеявшего навстречу ветра, лицо матери снова обрело свой ровный, спокойный цвет.

Правил старший сын Игната Савельевича, при встрече почтительно приложившийся к щеке молодой мачехи. Поигрывая ременной плеткой, он свистел, щурил белесые глаза под лакированным козырьком фуражки.

Игнат Савельевич искоса с нежностью поглядывал на жену, кланялся встречным мужикам, чуть касаясь правой рукой фуражки, — одним лишь показывал, что приветствует их, и подносил руку к козырьку, другим отвечал более уважительно — приподнимал фуражку и, мгновение подержав ее над лысиной, опускал на жидкие остатки волос.

У ворот большого пятистенного дома под железной крашеной крышей сын осадил лошадь. Кто-то метнулся за окнами, или Косте так показалось.

— Ну вот вы и дома, — сказал, довольно улыбаясь, Игнат Савельевич. Он помог матери сойти с брички, сдернул с козел Костю и ткнул сапогом калитку.

Он шел впереди размашистой, крупной походкой хозяина, знавшего свою силу и власть, и мать, держа за руку Костю, еле поспевала за ним и словно боялась оглянуться на широкий, чисто подметенный двор, приземистые амбары, на косматую собаку, с лязгом и вжиканьем гонявшую через весь двор по проволоке железную цепь. Двор окружал высокий плотный дощатый забор.

На террасе, застекленной сверху цветными треугольниками — синими, желтыми, зелеными, — был накрыт большой стол, застланный камчатой скатертью, пофыркивал, пуская струйку пара, пузатый, до золотого блеска начищенный самовар.

— Куда это моя орава попряталась? — Игнат Савельевич насупил брови, топнул сапогом. — Или черти вас с квасом съели? А ну, живо сюда!

Из дома вышли два сына, рослые, беловолосые, белозубые красавцы, явился со двора старший, две невестки, одетые по такому случаю нарядно — в яркие сарафаны. Они были тоже какие-то одинаковые — тугие, краснощекие, с голубыми навыкате глазами, с толстыми, закрученными на затылке косами. Последней прибежала худенькая, девочка-подросток — горбунья, с голубыми грустными глазами. Она оказалась смелее всех — первая подошла к мачехе, поклонилась ей в ноги, обняла и поцеловала. Ее примеру последовали и остальные.

— Ну вот вам, дети, новая мать! — властно и зычно сказал Игнат Савельевич, поднимаясь над столом с налитой до краев рюмкой. — Любите ее и уважайте! Может, кому не по нраву, что отец на старости лет завел молодую жену, то не вам о том судить и не мне перед вами оправдываться. Поживете с мое, наживете с мое, тогда и поступайте, как вашей душе будет угодно. А пока чтоб я о ней слова плохого не слышал. Что не по душе — молчи про себя, есть две ноздри — посапывай и молчи. А кому захочется языком болтать и по-своему жить — не воспрепятствую! Выведу за ворота, дам буханку хлеба в руки —. иди, места на земле много, ищи свое! Ну, а теперь выпьем, и спаси нас Христос!

Сыновья молча, как по команде, опрокинули в рот рюмки, вытерли кулаками красные губы. Невестки чуть отхлебнули из рюмок, но Игнат Савельевич повел в их сторону коршунячьим взглядом, и они, давясь и кашляя, осушили рюмки до дна. Лишь Аниска, отцова жалость и укор, делала что хотела — ей все прощалось.

Поднимаясь из-за стола, все стали креститься. Один Костя не поднял руки и стоя теребил кисти скатерти.

— А ты чего не молишься? — испуганным шепотом спросила горбунья и дернула Костю за рукав. — Молись, а то тебя боженька накажет!

Услышав ее шепот, все молча уставились на Костю, но Игнат Савельевич и тут выручил.

— Стало быть, без бога прожить надеется, — пояснил он. — И так можно, если своя вера имеется. Дикари вон, слышал, чурбашкам молятся — всякому свое!..

— А какая у тебя вера? — допытывалась у Кости Аниска, ласково сияя голубыми глазами.

— Отец нехристь был, — сказала за сына мать. — Тоже, бывало, сроду лба не перекрестит. Все насмешничал, ну и этот от него перенял. Известно, какая у него вера — красная! Тряпку красную на шею наденет — вот и вся его нора…

— И не тряпку вовсе, а галстук! — крикнул вдруг Костя. — И бога никакого нет — его попы выдумали, чтобы народ обманывать!

— Замолчи, змееныш! — Мать больно дернула его за ухо. — Покарает тебя господь!.. Ишь наслушался чего, паскуда!

— Постой, Фетинья, — отстранил ее отчим, — веру в башку кулаком не вдолбишь, а его еще пуще ожесточишь!.. Пускай носит и галстук и лба не крестит — может, бог и не заметит. Где ему за всеми уследить, нас у него много — он, поди, давно со счету сбился и не знает, кого считать за праведников, кого за грешников. А по нонешним временам, гляди, и польза какая будет — раз власти красный цвет по нраву, мы супротив тоже ничего не имеем. Вера, Костя, это сила — в какую силу веришь, за той и иди…

К вечеру собрались гости, дом будто раздался вширь, наполнился смехом, гомоном, стуком каблуков, стонущими голосами гармони. Горница была наглухо, на железные болты, закрыта ставнями. Над столами качался махорочный дым, стоял неумолчный говор, лязг ножей и вилок, трепыхали языки пламени в подвешенных к потолку лампах. Оглушительно вылетали из бутылок пробки, выбитые ударом ладони о дно, густой, смачный хохот колыхался из стороны в сторону. Из роившегося гула голосов то и дело вылетал лешачий смех дяди Сидора, он орал, покрывая шум свадьбы: «Горь-ка-а!..» Игнат Савельевич, степенно вытирая полотенцем жирные губы, обхватывал мать, целовал ее, и Косте было за нее стыдно.

Затаясь в углу, он зверенышем следил за гульбой. Мать повеселела, пила рюмку за рюмкой, смеялась. Она была еще очень молодая и красивая — щеки ее горели, на них рождались и таяли нежные ямочки.

Старший сын Игната Савельевича, свесив на лоб русый чуб, сидел на табуретке и разваливал от плеча до плеча цветастую гармонь; рыжая жена дяди Сидора, обмотавшись кашемировым полушалком, колыхалась на коротких толстых ножках, взмахивала платочком, взвизгивала: «Иех-иех!» От топота ног звякала посуда на столах, вздрагивали язычки пламени в лампах. Хрустела под сапогами подсолнечная и ореховая скорлупа, пахло потом, табаком, селедкой и огуречным рассолом.

Костю отыскал дядя Сидор, дохнул на него самогонным перегаром и, покачиваясь, сунул ему в рот носик чайника.

— Пей, парнишка!.. В какие хоромы попал, а? Как прынц будешь жить! Вона!

Костя хлебнул из чайника, ему опалило острой горечью рот, он задохнулся до слез, а дядя захохотал и, расплескивая из чайника самогон, пошел к столу.

«Если бы тятя был живой, он бы им дал!» — в бессильной злобе думал Костя, глядя, как сплетаются и расплетаются на потолке корявые тени.

Отчим медленно пьянел, лицо его багровело, нос лоснился от жира, глаза словно заплывали, становились меньше, а когда он пил, запрокидывая сивую бороду, на его жилистой шее противно дергался кадык.

Неожиданно в гомон и гвалт гульбы ворвался тревожный набатный гул. Все вскочили из-за стола, кто-то выдернул чеку из болта, распахнул ставни, и горница наполнилась зловещим отблеском пожара.

— На верхней улице горит! — охнула какая-то баба.

— Цыцте вы! Дайте послухать…

Колокол бросал над селом тоскливый, ноющий звон. За резными силуэтами соломенных крыш взвился огонь, заплясал, встал на дыбы, и, точно грива, билось на ветру косматое пламя.

— Товарищи красный цвет любят! — Кто-то подавился тихим смешком.

Гости сгрудились у окна, гадали, чья хата горит, но почему-то никто из них не тревожился за свою избу, не пытался бежать на пожар. Голос хозяина вернул их к столам:

— Закройте окно! Эка невидаль, пожара давно не видели? Каждую ночь, почитай, на чьей-либо крыше петух гуляет — еще насмотритесь.

Костя не заметил, как возле него появилась Аниска.

— Пойдем туда, а? — шепотом спросила она.

На улице было светло от зарева, обнявшего, казалось, полнеба. Бежали мимо, бренча ведрами, люди, неслась вскачь лошаденка. Стоя во весь рост на дрожках, ее отчаянно погонял мужик в неподпоясанной рубахе. В прикрученной к дрогам бочке хлюпала и билась вода.

— Страшно как, а? — сказала девочка. — Ты не боишься?

Не умолкая, стлался над крышами ощетинившихся соломой изб заунывный стон колокола, несло гарью.

Они взялись за руки и побежали. На улице становилось всо светлее, слышались уже беспорядочные крики, плач и причитания. На лужайке, недалеко от охваченной пламенем избы, в лицо им ударил нестерпимый, как от топившейся печи, жар.

Мычала скотина по дворам, на узлах, сваленных в кучу посреди улицы, ревели ребятишки, мал мала меньше, тряслась старуха, осеняя себя крестом, шептала что-то побелевшими губами. По ее темным морщинистым щекам текли слезы.

Стропила избы обгорели и рухнули, огонь выплескивался через обугленные пазы. Вокруг бегали, кричали люди, лили в огонь ведро за ведром, горящие верхние венцы сбрасывали вниз, баграми оттаскивали в сторону, забивали землей. Но пожар не утихал, а только, казалось, набирал буйную силу. Крыши соседних изб были мокрыми, на них лепились люди, гасили каждую залетевшую искру.

— И кого жгут, сволочи! — услышал Костя густой, полный затаенной ненависти голос. — Гол как сокол, а тут последней рубахи лишают, последнего куска хлеба!

Костя оглянулся на говорившего. Он стоял без фуражки, в серой солдатской шинели и сапогах, светлые льняные волосы кольцами падали ему на лоб, худощавое лицо с твердо сжатыми губами было полно властной решимости.

— Заметь, Иван, больше все артельщики горят, — отозвался кто-то из толпы. — Значит, свои, а не чужие творят это!

— Те, кто поджигает, никогда своими для нас не были, — ответил светловолосый. — Это враги наши лютые! Нас запугать хотят, а сами свой страх показывают.

— Волк, он завсегда волком останется…

— Ничего, мы его скоро зафлажим, никуда не денется! Привезли свежую бочку с водой, Иван позвал нескольких мужиков и вместе с ними стал качать насос.

Шипучая струя ударила по черным бревнам, пламя стало прятаться, реже и осторожнее выглядывать через пазы, гуще повалил дым и белый пар. Пожар терял силу, мерк, и скоро люди стали расходиться по домам. Только старуха по-прежнему сидела на узлах, прижимая к себе ноющих ребятишек. Глаза ее были сухи и бесцветны, будто гасли вместе с огнем.

— Давай позовем их к себе, — сказал Костя. — Ну где они жить будут?

— Я скажу батяне, он им поможет, — нашлась вдруг Аниска. — Он знаешь какой добрый? К нему все приходят, и он всем дает…

В доме еще шла свадьба, за ставнями ревели пьяные голоса, хрипела, надрываясь, гармонь, слышался звон разбиваемой посуды…

— Пойдем к тяте. — Девочка решительно потянула Костю за собой, — Он когда пьяный, то добрый-предобрый!

Игнат Савельевич сидел за столом без пиджака, в желтой атласной рубахе, водя осоловелыми, мутными глазами по сторонам. К нему лезли целоваться бородатые красномордые мужики, и он подставлял их слюнявым губам бугристую щеку и обнимал молодую жену, не снимая руки с ее талии.

Дочка протиснулась к отцу и, обвив руками его шею, что-то зашептала в оттопыренное хрящеватое ухо.

— Что? Не слышу! — Игнат Савельевич мотал головой, как конь, которому надевают узду. — Цыцте, мужики, замусолили всего, зализали, черти! Должен я уважить дочку?

— Сделай милость, — орали наперебой мужики. — Уважь!

Наконец он, видимо, понял, о чем она просила, — вначале нахмурился, потом тряхнул ветхим начесом чуба и встал над столом, распрямил полные плечи. Подняв крупный, в рыжей щетине кулак, он торжественно возгласил:

— Дорогие гости, сваты, свояки, брательники! Моя Аниска хочет, чтобы я погорельцам родным отцом был — помог им по силе возможности!

Свадьба загудела на разные голоса:

— На всех, сват, не напасешься!

— Пускай товарищи им помощь окажут — у них карман казенный, бери сколь хошь! Их власть!

Игнат Савельевич стукнул по столу кулаком.

— Али мы не русские люди, не христиане? — зычно пробасил он. — А власть у нас ноне не шибко богатая — дырье кругом, не успевает заплаты ставить! А мы не обеднеем, если от себя лишний кусок оторвем. Разве не тому нас Христос учил? Может, он за грехи мои дочь убогой сделал, чтоб она совесть мою будила, не давала ей заснуть. Мне на доброе дело никогда не жалко, на-а, бери, Аниска, божья душа! Пусть люди знают! Я над копейкой не трясусь!

Он выхватил из кармана смятые бумажки, бросил на чистую тарелку. Аниска подняла их, кто-то еще бросил туда несколько бумажек, звякнуло с десяток мелких монет. Лицо девочки сияло, в глазах ее плясали золотые огоньки. Счастливая, она оглядывалась на Костю.

Утром они вместо побежали к погорельцам и отыскали их у соседей.

В избе, заваленной домашними вещами, было сумрачно и неуютно. Аниска помолилась на иконы, поздоровалась, потом спросила:

— Это чья изба сгорела?

— Ну наша, — ответил ей угрюмый мужик, сидевший у стола.

— Вот вам тятя на погорелое послал, — быстро сказала Аниска, развязала уголок платка, куда были спрятаны деньги, и положила их перед мужиком на стол. Он с минуту молча смотрел на скомканные бумажки, вздохнул, потом широкой смуглой ладонью отвел их к краю стола.

— Забери. Не надо.

— Не надо? — отступив, спросила Аниска.

Высокая худая женщина с опухшими глазами бросилась было к нему, но он остановил ее движением руки.

— Мы хошь люди и бедные, — угрюмо произнес мужик, — да в кулацких подачках не нуждаемся!

— И не совестно такие слова говорить! — вспыхнув, сказала Аниска.

Дрожащими руками она собрала со стола деньги и, сложив их в платочек, стянула зубами узел.

— Тятя всей душой к вам, а вы… Все знают, какой он добрый!

— Слыхали. — Мужик криво усмехнулся. — Он добрый и обманет весело, не заметишь. Вначале шкуру спустит, а потом заместо нее рубаху посулит. Чего-то я его, такого доброго, не видал вчера на пожаре, когда чуть не вся деревня сбежалась!

— Ты злой и дурак! — крикнула Аниска, и остроносое лицо ее пошло малиновыми пятнами.

— Ну, ты иди от греха, — тихо сказал мужик и поднялся, лохматый, с красными, воспаленными глазами. — Не была б ты с горбом, я б показал тебе, где бог, а где порог! Ишь разорался кулацкий ублюдок! Кыш отседова!

Костя выскочил из избы как ошпаренный. Он не отвечал на окрики Аниски — ему хотелось бежать куда глаза глядят. Аниска догнала его у ворот и схватила цепкими пальцами за рубаху.

— Эх ты! Испугался! — сказала она, окидывая его презрительным взглядом. — Пусть бы тронул — тятя бы ему дал!

— А за что он нас так?

— Завидует, больше ничего! Тятя, он сильный, богатый, а богатых и сильных не любят те, кто сам не стал богатым. Вот и этот тоже — голяком живет, а задается чего-то… Так ему и надо — бог его наказал!..

Костя удивился дрожащему от злобы голосу девочки, посмотрел на нее и, отвернувшись, вошел во двор.

Увидав у крыльца террасы отца, Аниска бросилась к нему.

— Вот, не взял! — крикнула она и заплакала. Игнат Савельевич помрачнел, поднял мокрое от слез лицо дочери, стал вытирать ладонями.

— А ты чего ревешь, глупая? Ведь не обидел он тебя? Скажи на милость, гордый какой! Да с гордости новую избу не срубишь! Еще пожалеет, да поздно будет…

Он не договорил. Распахнув калитку, во двор входили какие-то люди, впереди — вчерашний высокий, светловолосый мужик в солдатской шинели внакидку.

От будки, лязгая цепью, метнулась собака, но Игнат Савельевич перехватил ее на пути, привязал, потом вернулся к крыльцу, сторожко оглядывая пришедших.

— Проходите в дом, гражданин Пробатов, — сказал он, — гостями будете…

— Некогда гостить. Мы к тебе с делом — можем и тут переговорить…

— Ну, смотрите, воля ваша! — Игнат Савельевич через силу улыбнулся, — А мы гостям завсегда рады. Какое же дело?

— Дело наше простое, — сказал Пробатов. — Тебе известно, что собрание постановило отобрать у тебя мельницу и передать ее на пользу трудовому народу?

— А я кто ж, по-вашему, буду? У меня что, руки белые, буржуйские? Мозолей на них нету?

Перед ним возник, размахивая парусиновым портфелем, коротконогий лупоглазый мужик.

— Ты, Игнат Савельевич, по всей форме на кулака выходишь. К середняку тебя не прилепишь, а к бедняку и вовсе. Верно, Иван?

Он замигал мучнистыми ресницами и, словно испугавшись собственной дерзости, спрятался за спины других.

— А как ты про кулаков понимаешь? — щурясь, допытывался Игнат Савельевич.

— Про то всем известно, — выскочил тот же мужик и заморгал ресницами. — Животины полон двор, как у тебя, мельница на два постава, жнейка, в амбарах пшеница с позапрошлого года лежит. На него, значится, другие хребтину гнут, а он зажал снос богатство в кулак и пьет чай с сахаром!

Все засмеялись, ухмыльнулся и Игнат Савельевич.

— Чужое будешь считать — своего век не наживешь. У меня сыновья хрип гнут, и сам я сна в глаза не вижу — день и ночь на ногах. Только на время брал людей со стороны, для подмоги — уж'так заведено. Вот и выходит, кулак — это тот, кто, наработавшись, на кулаке спит, боли не чует. Середняк — это тот, у которого спереди сума и сзади сума, а сам он посередке болтается. А бедняк — это тот, который работать не любит, а любит портфелю в руках таскать!

— Ну, ты нас побасенками не корми, мы тебя не первый год знаем! — сдвинув брови, сказал Пробатов. — Где ключи от мельницы?

— Там у меня сын с невесткой.

— Пойдешь с нами, сдашь все в целости и сохранности. И вот еще что — свезешь сорок пудов зерна.

Игнат Савельевич выпрямился, глаза его сузились.

— Я не дойная корова — меня доить нечего. Сколько было — все зимой свез. Совесть надо ж знать!

— Ты про совесть-то помолчи, не у тебя нам ее занимать. Не свезешь — сами возьмем. Уж тогда тряхнем так, что и ста пудами не разделаешься.

— Берите, ваша власть! — хрипло выдохнул Игнат Савельевич. — Может, заодно уж исподнюю рубаху снять?

Он рванул ворот рубахи так, что отлетели пуговицы.

— Надо будет нищету одеть — так и рубахи лишние заберем. Люди задарма на тебя работали, ты не одну с них рубаху спустил. Пришла пора возвращать…

Игнат Савельевич опустился на ступеньки крыльца и молчал.

— Погляжу по сусекам, сколько подмету — свезу, — сказал он.

Ночью Костя проснулся от шума в сенях. Соскользнув с полатей, он пробрался на террасу и увидел копошившиеся возле предамбарья фигуры. Там были, кажется, все, даже Костина мать. Заслышав, что кто-то идет к террасе, Костя на цыпочках вернулся в дом, залез на полати.

В дом вошли отчим и мать.

— Может, тебе от страха показалось? — приглушенно спросил Игнат Савельевич.

— Да нет, вроде кто-то ходил…

По голосу матери Костя понял, что она дрожит. Игнат Савельевич, тяжело дыша, поднялся на лежанку, чиркнул спичку.

Костя притворился спящим, тихо засопел. Отчим постоял, спичка догорела, и он спустился вниз.

— Спит, — тихо сказал он. — А ты больно нужлива — с тобой, гляди, родимец забьет… Если б кто и вздумал следить, рази б стал ждать? Мигом ворота бы выломали!

Голос матери немного размяк — видно, боязнь ее прошла, и она улыбалась.

— А ты у меня вон какой. Неужто тебе не страшно? Отчим вздохнул, помолчал, видимо, ему было приятно восхищение жены.

— Голову терять — это последнее дело… Я уж думал, отвязались они от меня, а они, похоже, только присасываются!.. И видно, досыта не скоро накормишь — сыпь как в прорву, и все мало… Моя б власть, я б их быстро накормил, за один раз… Там все уже, что ли?

— Притоптать только, и хоть с ищейкой приходи — нюх отшибет.

Когда мать и отчим ушли, Костя долго лежал с открытыми глазами. Он думал над словами отчима, который делал что-то такое, что нужно было скрывать от людей, прислушивался к шорохам просторного чужого дома и лишь на рассвете забылся тревожным сном. Ему снилось, что Игнат Савельевич поджег свой дом, оставив в нем одного Костю…

— Да проснись ты, чумной, чего испужался? — Рядом с ним сидела на полатях мать и трясла его за плечо.

Костя ткнулся матери в колени. Мать была в чужом, пахнущем нафталином платье, но руки, гладившие его голову, были родными, ласковыми, и от одного их прикосновения ему стало хорошо. Он поднял на мать полные слез глаза и сказал:

— Мам, уйдем отсюда… Не хочу я с ними жить. Не хочу!

Мать зажала ладонью ему рот, испуганно зашептала:

— Опомнись!.. Чем тебе тут худо? Чем? Сытый ходишь, обутый, одетый…

— Не хочу я ихнего хлеба… Я лучше буду под окнами просить. Они мироеды, мамка!

— Да куда ж мы с тобой пойдем-то? Куда? — чуть не застонала она. — Опять в чужой угол? На чужие глаза? Жить в худобе, обноски носить, жизни не видеть? Я и так с твоим отцом натерпелась, все посулами жила…

— Ты тятю не трожь! — крикнул Костя и отстранился от матери. — Он лучше всех был!.. Он никогда бы не стал, как этот жадюга, свой хлеб прятать!

Мать побледнела, глаза ее расширились, она, остолбенев, посмотрела на Костю, потом схватила его за плечи:

— Что ты мелешь? Что?.. Господи!.. Ты погубить меня хочешь? Погубить?

Она опрокинула его навзничь, вдавила в подушку, наклонилась к нему искаженным белым лицом, и Костя не узнал ее.

— Да если ты хоть слово пикнешь, тебя со свету сживут, — зашептала она. — Они нас убьют, как твоего отца убили…

— А кто тебе сказал, что они тятю убили? — Костя рывком сел на полатях.

Мать схватилась за голову руками, запричитала:

— Ох, покарал меня господь!.. Да очумел ты, что ли? К слову так брякнула, к слову, дурья твоя башка!.. Не нам с тобой с ними тягаться — растопчут, и знать никто не будет…

В прихожей послышались шаги, и мать, проведя рукой по глазам, мгновенно преобразилась — лицо ее стало жалким, умильным, и, не глядя на Костю, она нарочито громко, чтобы услышали ее, сказала:

— Игната Савельича слушайся — он тебя в люди выведет, станешь большой — будешь вот так же хозяйствовать, добро наживать… Это к ленивому да беспутному ничего не пристанет. А ты у меня смышленый, удачливый будешь…

Под полатями прошел отчим, задержал шаг, прислушиваясь, потом появился посредине избы.

— Я поехал, Фетинья… Насбирал по зернышку два куля. Не знаю, что сами жрать будем.

— Бог даст, проживем! — быстро заговорила мать. — Не смущай себя, изведешься…

Она спустилась с полатей и, улыбаясь, подошла к мужу.

— Если б не ты, прямо пропадай, — сказал Игнат Савельевич. — Одна отрада, одно утешенье!..

Он положил ей руку на плечо и повел из избы. Мать проводила отчима, заперла за ним ворота. Скоро он вернулся — мрачный, серый в лице. Следом за ним явились вчерашние мужики во главе с Пробатовым. Ни о чем никою не спрашивая, они ходили по двору, по избе, заглядывали в каждый угол, спустились в подполье, облазили весь огород, сараи, протыкали, щупали землю железными прутьями, где она была помягче, но хлеба не нашли.

Уходя, Пробатов сказал Игнату Савельевичу:

— Дали мы тебе ночь на твои темные дела — обошел ты нас. Ну да ты шибко не радуйся! Куцый хвост у твоей радости-то!

Костя видел, как посмотрел в спину уходившему мужику Игнат Савельевич. Мелкой дрожью тряслись его длинные мосластые руки, опущенные вдоль туловища, что-то темное, до жути лютое плескалось в глазах.

— Как медведя в берлоге окружают, — тихо выдавил он сквозь зубы. — Но я им живым не сдамся!

— Не убивайся, Игнатушка, бог им этого не простит…

— Эх, Фетинья, — тяжело вздохнул Игнат Савельевич. — Бог, он, видно, ненасытный: ему сколь ни давай, все мало — церкви построй, лоб расшиби, душу наизнанку выверни, а он знай себе молчит…

— Пошто богохульничаешь? Обида тебя ослепила — вот и выходит, ты грешник, а хочешь, чтобы всевышний простил тебя.

— Может, он мне больше задолжал, чем я ему? Может, у него передо мной больше вины? Что мои грехи рядом с его жестокосердием — пыль одна, прах…

— С головой у тебя неладно, Игнатушка.

Мать заплакала, кинулась к мужу, скатилась с полатей Аниска, повисла на шее отца.

Игнат Савельевич поднялся, движением плеч освободился от жены и дочери, постоял в раздумье.

— Молитесь — убытку от этого не будет. Но на меня не обижайтесь… Ежели меня свалят, то и вас, как корешки, порубят… Бог велел терпеть — вот и терпите!..

О каком терпении говорил глава семьи, все поняли спустя недели две, когда Игнат Савельевич заявил, что хлеб весь вышел и теперь они будут жить на отрубях и картошке.

И с этого дня в доме началась страшная жизнь. Все притихли, ходили сумрачные, не глядя друг на друга, подолгу сидели, тупо уставившись в одну точку. Ели одну зелень с огорода — варили из ботвы зеленую жижу, пахнувшую коровьим пойлом, и, преодолевая отвращение, хлебали деревянными ложками. Перестал звенеть голос и смех Аниски.

Лишь один Игнат Савельевич по-прежнему держался бодро, покрикивал на сыновей, невесток. Он похудел, лицо его осунулось, резче проступил под сивой бородой кадык. С утра ставили на стол полутораведерный самовар, отчим усаживался под божницей и, глядя на тускло блестевшую жесть, украшавшую иконы, цедил из крана чашку за чашкой и, отдуваясь, пил крутой, чуть посоленный кипяток. Соли в доме был большой запас.

Костя, ослабев от недоедания, целые дни лежал на полатях. Он со страхом смотрел оттуда, как Игнат Савельевич, примостя на растопыренных пальцах правой руки глубокое блюдце, сосал, причмокивая, воду.

Лицо отчима наливалось кровью, мутные капли пота катились со лба и щек, пятнали рубаху. Косте казалось, что из глаз отчима, из его бугристых, усеянных точками угрей щек скоро брызнет вода. Он опрокидывал чашку вверх дном на блюдце, вылезал из-за стола, крестился и, вытерев рушником бурачно-красное лицо, говорил:

— Вода — она пользительна для человека. Покуда из тебя не выйдет, ты вроде сыт… Согреет изнутри и кости размягчит…

Властно кивнув сыновьям, уводил их за собой по хозяйству.

Ночью, когда все в доме спали, Костя слышал подозрительные шорохи, скрип половиц в сенях, сдавленные голоса. Несколько раз делала налет «легкая кавалерия» — десятка два комсомольцев обшаривали все закутки усадьбы, но уходили ни с чем. Во время налета Игнат Савельевич выходил во двор, садился на ступеньку у предамбарья и держал за ошейник тихо рычавшего пса. Не успевала за «кавалерией» захлопнуться калитка, как он спускал собаку. Взвизгивала железная проволока, гремела цепь — перемахнув несколькими рывками двор, пес захлебывался злобным лаем. Сквозь лай до Кости доносился густой, утробный хохот отчима. Возвратись в избу, он довольно ухмылялся и, велев поставить самовар, снова садился пить голью — посоленный кипяток.

Хуже всех в семье переносила голод Аниска. И до этого тоненькая, костлявая, с уродливым горбом, она выглядела совсем больной и хилой. Теперь птичье лицо ее было таким обнаженно-худым и острым, словно было обтянуто тонкой папиросной бумагой; голубые глаза ввалились и, казалось, выцвели. Она уже почти не двигалась, целыми днями сидела на широкой лавке или на кровати, окружив себя тряпичными куклами. На чуть сплюснутой с боков, скошенной к правому плечу голове торчали жидкие косички. Вплетая в них длинными костлявыми пальцами блеклые ленточки, она говорила сама с собой или рассказывала что-то куклам. Однажды Костя, лежа на полатях, слышал, как Аниска, играя, угощала пришедших к ее куклам гостей:

— Ешьте, сватушка, ешьте… Вот булки сладкие… Блины… Макайте в масло!

…С каждым днем жить становилось тяжелее. На Игната Савельевича уже смотрели в семье с ненавистью, но боялись сказать ему слово. До нового хлеба было еще далеко, да и урожая настоящего ждать не приходилось: лето стояло сухое, пыльное, скотина приходила с пастбища с окровавленными губами, коровы поедали жесткую выгоревшую траву и давали молока только на забелку.

Мутное, полное испепеляющего зноя, висело над селом небо, горели огневые закаты по вечерам, и словно от них валился на притихшие избы душный жар. По ночам ломал тишину набатный звон колокола, полдеревни сбегалось к подожженной избе, она сгорала дотла, как спичка. Иногда через село скакали верховые, слышались одиночные выстрелы, и все село замирало. Старухи пророчили конец света, погибель всему живому, кое-где позакрывали церкви. Село жило в тревожном ожидании чего-то необычного.

Но как ни боялись сыновья и невестки Игната Савельевича, дольше терпеть было невозможно, и однажды власти его пришел конец. Как-то в полдень, когда семья сидела за столом и хлебала зеленую, пахнущую тиной жижу, старший сын вдруг бросил ложку на стол и сказал:

— С души воротит — не могу, — и, исподлобья взглянув на отца, спросил с тихой дрожью в голосе: — Ты что, тятя, долго еще нас морить думаешь?..

Костя видел с полатей, как метнулись навстречу друг другу брови отчима, и только страшным усилием он заставил их лечь на свое место.

— А тебе что, Тимофей, решетку захотелось?

— По мне, так за какой угодно решеткой легче, чем у нас дома! Там, по крайней мере, кормить будут.

— Ну, если по нраву, иди садись по доброй воле, я никого не держу…

Сын поднялся из-за стола.

— Я ведь с пустыми руками не пойду, тятя… Что мне положено — отдай!

Игнат Савельевич грохнул кулаком по столу так, что все отшатнулись к стене.

— Цыц, сучий сын!.. Ты с кем говоришь, подлюга?.. Кто тебя вспоил-вскормил, кто?

Он выскочил на середину избы, замахнулся на сына кулаком, но тот ловко отстранился и, схватив отца за ворот рубахи, оттолкнул от себя.

— Рукам воли не давай — я не маленький… Мы с Настей сколь лет работаем, так что наше отдели, и мы уйдем…

— Себя по миру пущу, а не отдам! — кричал Игнат Савельевич, чувствуя свое бессилие перед неповиновав-шимся сыном. — Чтоб духу вашего тут не было!.. Во-о-он!

К отцу подбежала Аниска, схватила его трясущиеся руки, а он их все вырывал, кричал злобно и хрипло, брызгал слюной, пока не разобрал, о чем с плачем просила дочь.

— Тятя, не гони их! Не гони!.. У нас же всего много — пожалей, ради Христа!.. Мы крадучись будем есть хлеб— никто не узнает, никто! Когда все будут спать, мы будем есть…

— О чем ты мелешь? Откуда у нас хлеб? Разорили нас дочиста!..

— А на чердаке? — спросила Аниска. — Я вчера кукле могилку на чердаке рыла — и под землей там…

Она не договорила — страшный удар отбросил ее к стене, она упала горбом на лавку, слабо вскрикнула, ноги ее подогнулись, словно хрустнули, и она беспамятно свалилась на пол. Изо рта ее, окрашивая худенькую шею и цветной ситец сарафана, потекла алая струйка крови.

Игнат Савельевич попятился, будто не веря тому, что сделал, потом бросился к дочери, но сын грубо оттолкнул его и поднял сестру на руки.

— До чего дошел, — гневно глядя на отца, сказал он. — Зверь, а не человек!

Аниску побрызгали водой, привели в чувство. Когда она открыла глаза, отец, целуя ее худые, беспомощно опущеные вдоль тела руки, моляще запросил:

— Прости меня, доченька… Сам не помню, как оно вышло… Дитятко мое кровное…

Аниска смотрела на отца долгим немигающим взглядом, будто силилась понять его и не могла. Потом опять впала в беспамятство. К утру она умерла. Соседям сказали, что она разбилась, упав с полатей.

В гробу Аниска будто выпрямилась, восковое лицо ее тонуло в цветах, лоб пересекала узенькая бумажная подоска венца.

Костя смотрел на нее с полатей, ему хотелось плакать, но слез не было.

Аниску унесли, и в избе еще долго пахло ладаном.

После смерти дочери Игната Савельевича будто подменили. Он помирился с сыном, невестки стали печь хлеб — и все повеселели, ожили.

Но мир этот однажды рухнул, когда их снова навестил Иван Пробатов. Он застал семью за обедом. На столе вместо поспешно убранного хлеба валялись заплесневелые сухари.

— Ну, как живешь, хозяин?

— Терпим, — ответил Игнат Савельевич.

— Терпим, говоришь?.. Так. Нужду, что ли, терпишь?

— И нужду, и тебя в избе, — со спокойной дерзостью отвечал Игнат Савельевич. Только блюдечко с чаем мелко дрожало на растопыренных пальцах.

— Значит, плохо Советскую власть переносишь? Не по нутру она тебе?.. Я ведь твой хлеб не для себя ищу, а для народа, от которого ты его запрятал… Неужто на плесневелые сухари перешел?

— И сухарям и отрубям будешь рад, коли довели до такой жизни…

— Теперь вижу — и в самом деле довели тебя! — Пробатов усмехнулся, покачал головой. — Я уж на что беднее тебя живу, а мне б такая пища в горло не полезла.

Он подошел к обитому цветной жестью сундуку, тронул его носком сапога.

— А здесь у тебя что?

— Погляди, коли не совестно, — сказал Игнат Савельевич и поставил блюдечко на стол, — Соль у меня там.

— Куда ж ты ее столько иодзанас?

— Лишнее но помешает. Самим много будет — скотине пойдет…

Пробатов взялся за железную дужку, приделанную сбоку сундука, и попытался оторвать его от пола.

— Что-то больно тяжела соль у тебя, — хмурясь, сказал он. — Воды ты туда подлил, что ли? Может, откроешь?

Игнат Савельевич поднялся, лицо его стало серым.

— Кто тебе дал право по чужим сундукам шарить? — ошалело закричал он. — Господи, что же это делается — среди бела дня лезут к тебе в карман, и ты терпи! Да доколе же будет такое самоуправство?..

— О правах не кричи, — сказал Пробатов. — Выше моих прав вообще нету… Так что давай ключи!

— Да нету там ничего, окромя соли, — заторопился Иг-цат Савельевич. — Дайте ему, пусть подавится!

— А ты без выражений. Я ведь с тобой миловаться не стану — не девка красная!

Он щелкнул ключом, от поворота которого словно заныло что-то в сундуке, открыл крышку. Сундук был полон соли. Пробатов взял со стола нож, ткнул его в соль.

— Поглубже-то у тебя что?

— Барахло там всякое…

— Поглядим… — протянул Пробатов.

Он быстро стал отгребать соль в одну сторону и обнаружил доски. Под ними белела вата. Пробатов вывернул одну доску, рассыпая соль по полу, разбросал клочья ваты, и Костя увидел с полатей тускло блеснувшие, смазанные жиром винтовки.

— А это ты для какого случая припас? — задыхаясь, крикнул Пробатов. — Или на облаву готовишься, вражина?

Пальцы его нырнули в карман штанов, и в руках его Костя увидел наган с вороненым сизоватым дулом.

— Собирайся, — тихо приказал он. — Пойдешь со мной! И тут Костя решил прийти на помощь Пробатову.

— Дяденька! Он тебя обманул! — крикнул он, свисая с полатей. — Он всех обманул!.. Голодом нас морил, а у самого полный чердак хлеба!

Охнув, села на лавку мать с вытаращенными от страха глазами, закричали невестки. Пробатов вскинул голову, и глаза его с этого момента уже не отпускали Костю.

— Вот и нашлась пропажа! — весело сказал он и ободряюще кивнул Косте. — Правильный парень растет!

— Не слушайте вы его! Не слушайте! — закричала жена старшего сына. — Он у нас умом тронутый!

Она рванулась к полатям, вся дрожа от злобы, голос ее перешел в сверлящий уши визг:

— Выродок несчастный!.. Зараза красная!.. Не жить тебе на свете! Не жить!

Пробатов грубовато оттолкнул ее в сторону, прикрикнул:

— А ну заткнись, кулацкая подворотня! Не вздумай парнишку тронуть — я с тобой шуток шутить не стану!.. У вас тут и вправду здоровому человеку свихнуться недолго.

Он вынул из сундука винтовки, пересчитал, сложил их на столе и велел сыновьям Игната Савельевича нести их в сельский Совет. Невесткам сказал:

— А вы заготовьте им харчей. Да и сами понемногу собирайтесь. Теперь вам предстоит долгая путь-дорога… Поедете, кроме мальчишки, — его я заберу от вас. В детдом определю.

Заплакала мать. Пробатов увел Игната Савельевича и сыновей. В избе стало тихо. Заунывно и тоскливо заныл оставленный на столе кипящий самовар.

Костя слез с полатей, кое-как добрался до лавки, ткнулся в колени матери.

— Ма-м!.. Уйдем отсюда!.. Уйдем!..

По лицу его катились слезы; мать смотрела на него как на чужого и молчала. Потом вытерла шершавой ладонью мокрые его щеки, прижала к себе.

— Завязла я тут, Коська, завязла так… Не отдерешь… Заберут тебя в детский дом — не пропадешь, бог даст!

— Не хочу я никуда, не хочу!.. Как же я без тебя буду, ма-а-ма!

— С нами тебе не жить— мытариться!.. Иди лучше туда, куда люди зовут…

Все было непонятно и запутанно в этой большой и страшной жизни, окружавшей Костю. Отец убивал любимую дочь, и вся семья молча скрывала это, родная мать бросала его ради этого подлого озверевшего человека и уходила неизвестно куда, а совсем незнакомый суровый человек в серой шинели, чем-то напоминавший отца, властно брал Костю за руку, распахивал перед ним двери и выводил в новый, может быть, еще более трудный мир…

Когда мать, оставив его на произвол судьбы, уехала с отчимом и далекие северные края, не проходило дня, а может, и часа, чтобы он не думал о ней, не ждал ее, словно она жили где-то поблизости и, соскучившись, обязательно вернется к ному. Потревоженным ульем гудел детдом, звонкими обручами, за которыми Костя бегал, катились дни. Костя сытно ел, хорошо спал, был окружен товарищами, и все же ему на первых порах чего-то недоставало. Иет-нет да и скомкает сердце непрошеная обида, просто так, без всякой причины, и тогда Костя убегал куда-нибудь подальше, чтобы тихонько поплакать. С годами, взрослея, он стал думать о матери с неприязнью и злой отрешенностью — она предала не только дело, которым жил отец, и память о нем, нет, она променяла родного сына на ненавистного всем человека, чуть не погубившего и ее, и Костю, и всю свою семью. Скоро детдом стал для Кости родным, а самым близким и дорогим человеком — Алексей Макарович Бахолдин, которого он, как и многие детдомовцы, через год-другой не столько по обязанности, сколько по душевной потребности звал «батей».

Вступая в комсомол, Константин с печальной гордостью поведал всем о погибшем отце и мстительно, слепо, как только может это делать ничего не прощающая юность, отказался от той, которой был обязан своим появлением на свет. В те годы такое отречение не считалось зазорным, скорее наоборот, оно было выражением высокой идейной закалки и принципиальности. Отрекшиеся от своих виноватых отцов и матерей получали неписаное право жить и работать наравне со всеми, после этого уже никто не колол им глаза чуждым социальным происхождением. Но они не знали, что, однажды безжалостно смыв это позорящее их пятно, позже обнаружат в себе другое, уже несмываемое, которое будет жечь и тревожить их со-впсть до конца дней…

Время не сделало Константина Мажарова всеядным и всепрощающим, но оно иначе окрасило воспоминания о матери, со всеми ее заблуждениями и дикой темнотой, позволило по-иному взглянуть и на идейную категоричность молодости, которая во имя классовой непримиримости наотмашь рубила по чувствам кровного родства…

Он давно раскаивался в том, что не отыскал затерявшийся материнский след, не повернул ее к своему свету — ведь еще отец об этом мечтал! И теперь он знал, что вряд ли когда-нибудь простит себе отступничество от родной матери…

Сибирская земля встретила Мажарова неласково — слепой метелью. Едва сошел он с московского экспресса на перрон в областном городе, ему показалось, что он очутился в открытом поле — запорошило снегом глаза, качнуло с чемоданами в сторону, пронизало насквозь демисезонное пальто.

До отхода местного поезда, которым Константин собирался добраться в Приреченский район, он побывал в обкоме, купил на рынке новые, пахнувшие паленой шерстью валенки, мягкие вязаные носки, рукавицы на собачьем меху, в магазине приобрел добротную стеганку, брюки и тут же надел их под демисезонное пальто, сразу став солиднее и медлительнее в движениях.

На вокзале Константин стал в очередь к кассе за девушкой в черной шубке, повязанной белым пуховым платком. За спиной ее висел туго набитый рюкзак защитного цвета, у ног стоял квадратный ящик, похожий на футляр из-под баяна. Когда очередь подвигалась вперед, девушка бралась за лямку ящика и по полу тянула его за собой.

На ее покатый лоб выбивались из-под платка пушистые пшеничные кудерки, она то и дело прятала их обратно и с детским любопытством наблюдала за всем, что происходило вокруг. В выражении ее миловидного лица было что-то доверчиво-открытое и вместе с тем застенчивое. Не защищенное обычным для взрослых выражением сдержанности, оно, как у ребенка, мгновенно отражало то, чем она сию минуту интересовалась. Когда парень в очереди начал рассказывать что-то забавное, девушка вся просияла, заулыбалась; стоило кому-то грубо выругаться, как лицо ее словно померкло. Бесцеремонно расталкивая всех, к кассе полез высокий краснолицый мужчина в шапке из серого каракуля с кожаным верхом, и девушка беспокойно оглянулась на тех, кто стоял поблизости, словно спрашивала: ну что же вы смотрите?

В вагоне, куда вошел Мажаров, стоял невообразимый гвалт. Вагон был уже до отказа полон, а люди все входили и входили, и было непонятно, где они разместят свои вещи и где присядут сами. Чтобы никому не мешать, Константин занял свое плацкартное место — среднюю полку, помог сделать то над самое девушке, оказавшейся его соседкой по куне. Но вот в проходе застряла женщина с ребенком и большим узлом, и Константин соскочил вниз.

— Давайте сюда вашего малыша, я пока подержу ого! крикнула девушка, и Мажаров, приняв из рук женщины закутанного и одеяло ребенка, передал его ей.

К отходу Поезда каждый обрел свое место, никто уже по стоил, нощи, рассованные под лавки и на верхние полки, тоже уже никому не мешали, и вагон показался Константину по-своему уютным и обжитым, точно люди в нем охали по меньшей мере два-три дня. Державшиеся стайкой ремесленники поставили к себе на колени фибровый черный чемодан и начали отчаянно стучать костями домино; любители чтения пристроились поближе к свету; кое-кто распаковал корзины с провизией, и в вагоне запахло всякой снедью. На весь вагон, почти заглушая голоса и смех, гремело радио.

— Не оттянул он вам рученьки-то? — спросила молодая женщина у девушки, нянчившей ее малыша. — Ишь глаза таращит, ровно понимает, что о нем говорят! Ну иди сюда, гулена мой, иди, ненаглядыш!

Мажаров зачарованно слушал молодую мать — казалось, она не выговаривала, а выпевала каждое слово, голос ее был полон волнующей дрожи. Да и сама она была как красная девица из песни — рослая, белолицая, налитая, с венком черных кос. Полыхала перед глазами ее ярко-оранжевая кофта с пышными, вздувшимися у плеч рукавами, плескалась на груди голубая косынка.

— Чуда ты мо-я-а! — улыбчиво, ласково выпевала она, раскутывая ребенка ловкими, сильными руками. — Батька, поди, смерть как соскучился по нас! Прибежит как есть чумазый от трактора и первым делом к сыну — ну, где тут орелик мой? «Да отмой хоть черноту-то самую, батя, — говорим мы ему, — а потом уж бери нас, подбрасывай к потолку — нам это очень даже нравится!»

Малыш упруго дрыгал ножками на ее коленях, одетый и голубые ползунки и пушистую, как отцветший одуванчик, шапочку, из которой, как два румяных яблока, вышарили его тугие щечки.

Женщина стала расстегивать кофту, чтобы кормить ре-бенка, и Мажаров с девушкой, как по команде, отвернулись.

— А ты-то что ж, милая, застыдилась? — обращаясь к девушке, спросила женщина и счастливо рассмеялась. — Гляди, ведь скоро свой такой будет. Как же можно жить без такого ненагляды?

— Ой, что вы! — Девушка вся вспыхнула. — Да я же…

— Недавно, видать, поженились, да? — сочувственно спросила женщина у Мажарова. — Я вот тоже в первые дни такая же была — что ни скажи, огнем вся займусь…

— Да мы сроду и знакомы не были! — с каким-то отчаянием воскликнула девушка.

Константин смеялся до слез, но стоило ему передохнуть, как кто-нибудь в купе прыскал в кулак, и он снова закатывался от смеха. Не смеялась одна только девушка, вся пунцовая от смущения. Однако потом она тоже не вытерпела и рассмеялась, но не открыто, как все, а затаенно, тихо, словно сдерживая себя.

Она сбросила шубку, платок и, застеснявшись, стояла на виду у всех — тоненькая, большеглазая, поправляя рассыпавшиеся по плечам светлые вьющиеся волосы. На ней было недлинное темно-коричневое платье с белоснежным кружевным воротничком — этот воротничок делал ее похожей на школьницу, а чуть полуоткрытый, влажно алевший рот, по-детски худенькая шея и широко распахнутые серые глаза придавали ее лицу выражение наивного удивления и чистоты.

«Какая славная!» — подумал Константин и, чтобы совсем освободить девушку от сковавшей ее застенчивости, предложил:

— Ну, раз уж нас поженили другие, то давайте хоть сами-то познакомимся. — Он, улыбаясь, протянул ей руку. — Мажаров Константин…

— Ася, — чуть слышно выдохнула девушка, и рука ее почти не отозвалась на крепкое мажаровское пожатие.

— Теперь вам ничего не остается, как сыграть в вагоне свадьбу и ехать дальше с полным веселием! — проговорила женщина и, приподняв краешек косынки, которой была прикрыта ее грудь и лицо малыша, задержала на нем восхищенный взгляд. — Умаялся мой богатырь, так и пышет весь жаром. Батьку, наверно, во сне видит, не оторвешь их прямо друг от дружки…

Она уложила сына, кинув на абажур настольной лампы свою косынку, чтобы свет не падал мальчику в лицо, и весело оглядела всех.

— А теперь не грех бы и душу чайком отогреть. Константин принес от проводника четыре стакана горячего янтарно-густого чая в металлических подстаканниках, горсть квадратных пакетиков с кусочками сахара, и столик быстро завалили разными яствами.

— Вот попробуйте мои пирожки с капустой, — сказала Ася и несмело добавила: — У нас мама их очень вкусно готовит.

— И малосольные огурчики ешьте! — угощала женщина. — По всем правилам солила — и с укропчиком, и с чесночком, и со смородиновым листом — в общем, со всякой всячиной. Мой Алеша страсть как их обожает, а если другого посолу, так он и есть не станет — куражливый. И далеко вы едете, милая?

— В Приреченский район. Может, слышали?

— Так мы же сами оттуда! — обрадовалась женщина. — Вы что же, живете там или так, погостить?

— К сестре пока, а там буду на работу устраиваться. — Ася уже поборола свое смущение, отвечала с радостной доверчивостью. — Мы всей семьей в деревню переезжаем, о нас еще в газете писали. Может, случайно читали про Яранцевых?

Мажаров чуть отстранился от столика, зажал в ладонях стакан, чувствуя, как сосущий холодок подбирается к его сердцу. И как это он сразу не узнал эти серые, с пытливой незащищенностью глаза? Ведь это она босоногой девчонкой принесла ему однажды записку от сестры. Да, теперь он вспомнил и ее имя — по-настоящему ее звали Василисой, ласкательно Васеной или Васеней, но ей, наверное, чем-то пришлось не по душе это имя, и она решила называться Асей. Но имя Васена и сейчас ему нравилось больше.

— Мой Алеша тоже на весь наш район гремит! Самую большую выработку дает на тракторе, — поделилась своим молодая женщина. — Как весна, так председатели завсегда переманивают его бригаду к себе — уважь, дескать, Алексей Иванович, кормить будем трактористов до отвала, только согласись! Но он за деньгами и жратвой не гонится, у него одних премиев да грамот всяких — всю избу можно обклеить. А уж работает — ничего не скажешь: где его бригада вспашет — пух, а не земля!

Константин допил двумя глотками чай, нашарил в кармане портсигар и поднялся.

— Пойду покурить…

Да тут дымите! — разрешила женщина. — Дым не стыд, глава не выест. Я вон своему Алеше говорю…

Но Мажаров уже не слушал ее, торопливо шел по узкому проходу, натыкался на кого-то, безотчетно стремясь поскорее покинуть купе и остаться наедине с самим собой. В полутемном тамбуре он вдохнул холодного воздуха, закурил и, прислонясь к дрожащей стенке вагона, закрыл глаза…

«Почему я считал, что не встречу здесь Ксению? — думал он. — Или я надеялся на то, что она уехала учиться и не вернулась обратно? Святая наивность!»

В те дни, когда Константин после ранения поселился во флигеле детского дома, он всем существом отдался миру и тишине. Набираясь сил, он целыми днями бродил по знакомым перелескам, уходил в горы, слушал неугомонный клекот реки, сумасшедше гнавшей с круч вешние воды, приносил домой лиловые цветы кандыка — раннего вестника близкой весны. Она хлынула с гор теплом и светом, мутной снеговой водой, густым ароматом нагретой хвои и прели лесных чащоб.

На поляне перед самым флигелем покачивались желтые одуванчики, бились о стекла пестрые бабочки, на подоконники открытых окон сыпался яблоневый цвет. По утрам его будил птичий гомон и пересвист.

Константин жил беззаботно, как должное принимая все, что щедро дарила в те дни жизнь, — и отеческую ласку Алексея Макаровича, и сердечную привязанность людей, и даже любовь девушки, безоглядной и доверчизой в своем чистом первом порыве. Ему было хорошо с ней, он ни разу не думал о том, любит ли ее сам, может быть, потому, что не знал, что ждет его завтра, или просто не давал себе отчета в том, что делает.

Все, что случилось месяц спустя, Мажаров не мог потом вспомнить без жгучего стыда и раскаяния. Однажды, вернувшись с позднего свидания, он нашел у себя на столе повестку из военкомата — его вызывали в областной город на медицинскую комиссию. Он не слышал, как вошел во флигель Алексей Макарович, и, только почувствовав за спиной его тяжелое дыхание, обернулся.

— Гуляешь, вояка?

— Да, батя… Хожу и не могу надышаться — хорошо у нас. — Константину стало вдруг щемягце-тоскливо при мысли, что он снова должен прощаться с учителем и, как знать, может быть, больше никогда и не увидит его. — Спасибо вам, батя, что пригрели меня… Я этого никогда не забуду…

— Оставь, Костя! Нашел о чем… Разве ты для меня чужой? — Алексей Макарович присел рядом с Макаровым на койку, взял его руки в свои. — Тяжело каждый раз отпускать вас на войну…

— Ты должен радоваться и гордиться, батя! Чем черт не шутит, может, я до Берлина дойду!..

Старик потер кулаком глаз, вздохнул и, помолчав немного, неожиданно поинтересовался:

— А как ты с девушкой, Костя?

— Какой девушкой? — деланно удивился Мажаров, понимая, что Алексей Макарович задает этот вопрос неспроста, и начиная почему-то тревожиться.

— Ты же знаешь, о ком я, — словно укоряя, проговорил старик. — Ксюша из хорошей семьи… Дочка Корней Яранцева из Черемшанки.

— А почему это вас беспокоит, батя?.. Завтра меня, наверное, отправят на фронт, и я не хочу об этом думать сейчас!..

— Видишь ли, Костя. — Алексей Макарович поднялся и медленно, в раздумье заходил по комнате. — Я не знаю, насколько у вас все серьезно, но мне кажется, что настоящее чувство не подлежит каким-то измерениям.

— Верю… Но дело даже не в этом, батя. — Константин начал в смущении растирать ладонями щеки. — Ксюша славная и хорошая девушка, но тот ли она человек, который мне нужен? Поймет ли она меня во всем? Не знаю…

— А ты-то сам на что? Почему ты не берешь в расчет свои силы — ты что, не способен повлиять на нее? И наконец, если это настоящее чувство, то оно перешагнет через все преграды и даже окрылит тебя!

— Мало ли еще у нее и у меня будет таких встреч и расставаний в жизни!..

— Ну смотри. — Старик покачал головой. — Не мне жить — тебе…

Что-то осталось в тот вечер недоговоренным, и, хотя наутро Константин душевно простился с Алексеем Макаровичем, он уехал из детского дома с тягостным, смутным чувством какой-то вины перед батей.

Медицинская комиссия неожиданно для Мажарова сняли ого с воинского учета. Три дня он проболтался в городе, овивая пороги военкомата, упрашивая послать его на фронт добровольцем, но ничего не добился. Потом он решил, им заезжая в детдом, повидать Ксюшу, объясниться О пню и тогда уже со спокойной совестью — на все четыре стороны.

Он побежал па вокзал, но опоздал на очередной поезд. Следующий отправлялся только ночью, и до темноты Константин как неприкаянный слонялся в сутолоке вокзала, не находя себе места. Он обрадовался случаю и купил у проезжего солдата подарок для Ксюши — крошечные заграничные женские часики, похожие на медальон, с бисер-но-тонкой золотой цепочкой. Вытянув в нитку цепочку, Константин, любуясь, укладывал ее звенышко за звеныш-ком на ладонь, и она становилась едва заметной кучечкой золотого песка. На внутренней крышке часиков, словно хранившей отблеск жаркого солнца, был витиевато выгравирован вензель, а чуть пониже, если смотреть сбоку, светясь гранями, шла короткая надпись на чужом языке.

«Интересно, что означают эти слова?» — подумал Константин, и оттого, что он не мог прочитать их, хотя в школе, а затем в педтехникуме его начинали учить двум языкам, он почувствовал легкую досаду, а потом и злость на себя. Острый приступ тоски, раздражения, недовольства собой охватил его, и он вдруг с присущей ему в ту пору непоследовательностью сказал себе: «Не поеду к Ксюше!» Начнутся взаимные упреки, слезы, и неизвестно, хватит ли тогда решимости оторвать ее от себя и исчезнуть. Нет, уж лучше так — не видя друг друга, не прощаясь, с глаз долой и из сердца вон! Да, нечестно! Да, малодушно! Но ведь он и на самом деле ничего не обещал Ксюше, ни в чем не клялся! А имеет ли он хотя бы даже моральное право заводить семью, когда в руках у него, но сути дела, нет настоящей профессии? Не вернется же он ради нее к работе, от которой мысленно отрекся. Нет, остаться здесь значило отказаться от чего-то настоящего и большого, что должно стать его истинным призванием!

Да и откуда он знает, что Ксюша любит его любовью, способной выдержать все испытания? Не было ли ее чувство выражением той же увлеченности, что и у него? Не явилась ли причиной всему весна, пьянящий настой воздуха по вечерам, хмельно закруживший их головы?

И в конце концов, зачем он всему этому придает такое значение и казнит себя ненужным раскаянием? На войне у него тоже завязывались случайные отношения с женщинами без клятв и взаимных уверений — казалось нелепым загадывать далеко вперед, когда каждого могли убить на другой же день. Война все спишет, да и Ксюша доверилась ему лишь потому, что он был ее первым наивным увлечением, и кто знает, скольких мужчин она еще встретит, прежде чем найдет того, с кем захочет прожить всю жизнь.

Константин всему находил оправдание, тем более что оправдать самого себя при желании всегда легко.

Он ходил по перрону, смотрел на освещенные окна поезда, отправлявшегося на Москву, и, когда судорожно дернулись вагоны, быстро зашагал рядом с высокой подножкой, потом в каком-то отчаянии схватился и повис на поручнях. Поезд все убыстрял бег, тогда он подтянулся, перемогая боль в раненой руке, и, войдя в тамбур, в изнеможении прислонился к стене.

«Что я наделал! — думал он. — Что я наделал! Не бегу ли я от самого себя?»

Он долго стоял тогда в тамбуре, с тоской и болью смотрел на кружившие за окном поля, словно прощался и с ними насовсем. Голубая от озими степь шелковисто лоснилась под весенним ветром, скользили по ней разорванные тени облаков, и, как будто живая, она двигалась, плыла вместе с ними вдаль…

В поезде Константин несколько раз принимался писать письмо Ксюше, но, перечитав написанное, с ожесточением рвал на мелкие куски.

Уже из Москвы он написал покаянное письмо Бахолди-ну, прося у него прощения за все. Константин умолял, чтобы батя поговорил с Ксюшей, объяснил ей, что он поступил так не потому, что хотел оскорбить ее, а потому, что твердо решил сохранить свою свободу для большого дела. Батя ответил ему в непримиримом тоне: каждый, мол, человек должен отвечать за свои поступки сам, ну, а если у него не хватает мужества, пусть не перекладывает свою ответственность на другие плечи. Из следующих, непривычно холодных писем Бахолдина Константин понял, что Ксюша оказалась настолько самостоятельной и серьезной, что сра-зу после окончания сельскохозяйственного техникума стала работать в колхозе. И он успокоился.

Несмотря на сдержанную строгость своего учителя, Константин продолжал писать ему все время, рассказывал, как сдал очередную экзаменационную сессию в Тимиря-зевке, сообщал о новостях своей студенческой жизни. Постепенно весна в родных краях началя забываться, блекнуть и памяти, и новая жизнь заслонила ее…

… И вот теперь он возвращался в родные места, так и не сделан ничего настоящего в жизни, и сейчас его тревожило не чувство вины перед Ксенией — все, наверное, давно забылось и быльем поросло, и она живет в тысячу раз лучше, чем он, обретя свое место в жизни, в то время как он по-прежнему мотается как неприкаянный! И Константипом овладела та же растерянность, которая тогда заставила его малодушно бежать отсюда. Кому и что он доказал?

Поезд мчался уже через пустынную степь, полосато-бурую, всю затканную снежной кисеей. Зычно орал паровоз, бросая под откосы белые лохмотья дыма, ветер подхватывал и нес их дальше, на припорошенные первым снегом поля, в таинственную мглу надвигающихся сумерек.

«Кажется, я попадаю в довольно неприятную историю, — с горечью размышлял Мажаров. — Хорошо, если Ксюша уже вышла замуж, обзавелась детьми. В таком случае все опасения отпадают сами собой. А если она по-прежнему одна?»

Взволнованный этой мыслью, Константин сделал несколько шагов по тамбуру, затем снова прилип к окну, глядя, как гуляет над серой равниной метель.

«Интересно, какая она теперь стала?» — подумал Мажаров и вздрогнул: рядом с ним стояла Васена.

— Я соскучилась по хорошему снегу, — тихо проговорила она. — В городе ведь такого не бывает. Боюсь только, как бы сестра не застряла с машиной…

Константин с трудом переборол вдруг возникшее в нем любопытство узнать все сразу о Ксении — чем она теперь занимается, есть ли у нее семья, дети, счастливо ли живет. Но удержался от соблазна и не открыл себя девушке, а, помолчав, без всякой связи с предыдущим сказал:

— Я тоже ведь еду в ваш район!

— А я почему-то так и думала, — точно радуясь подтвердившейся догадке, порывисто выдохнула Васена и, как бы устыдившись своего душевного движения, опустила голову, чертя пальцем по тусклому, чуть запотевшему стеклу. — Я ужасно люблю приезжать, когда меня никто не ждет!.. Подкрадусь на цыпочках, открою дверь и говорю как ни в чем не бывало: «Здравствуйте, как поживаете?» Ну, тут такое начинается! Все ахают, укоряют и рады-радешеньки! Сестру-то, конечно, ничем не удивишь — она у нас такая серьезная, принципиальная, я все время удивляюсь ей и завидую… А вас на станции кто-нибудь встречает?

— Нет. — Константин немного поколебался, собираясь наконец объявить девушке, что он отлично знает ее. — Нет, никто меня не ждет.

— Тогда вы можете доехать с нами, — неизвестно чего смущаясь, но опять с каким-то тайным удовольствием предложила Васена. — Одно-то место у нас найдется.

— Ну что ж, — неопределенно протянул Мажаров.

Все сваливалось как снег на голову — прошлое неожиданно напоминало о себе, словно требовало от Константина какого-то ответа, и он мучительно искал выхода из положения, в котором очутился по воле случая.

Все было как перед другими станциями — на последнем перегоне пассажиры стали забивать узкий проход мешками, чемоданами, корзинами, узлами, так что проводница с трудом пробралась через этот завал к выходу. Брызнули из густой темноты огни железнодорожного поселка, выступила, как скала, серая стена элеватора, поезд начал замедлять бег, захлебываясь громкой скороговоркой на стрелках и стыках рельсов. К сердцу Константина вдруг словно подкатило что-то, и он заволновался до тошноты, до одури…

— Знаете что? — оборачиваясь к Васене, сказал он. — Я, пожалуй, не стану вам мешать… Доберусь как-нибудь сам… Честное слово!..

— Ой, зачем вы так? — озадаченно проговорила девушка. — Вы и мне поможете — один баян вон какой тяжелый!

Вздохнув, Мажаров молча продел руки в лямки от футляра, встряхнув плечами, уложил поудобнее ящик на спине, поднял два своих чемодана и грузно двинулся следом аа Васеной.

Волнение, замутившее его душу, не проходило, но теперь к нему еще примешивалось чувство растерянности и стеснения. Как ему вести себя, когда он сейчас, через какую-то минуту увидит Ксению?

Он обмер, услышав ее голос, отозвавшийся в толпе на радостный зов Васены, и, уже ничего не разбирая, неуклюжи сорвался с вещами с подножки вагона. Кое-как на лету удержав свалившиеся с носа очки, он выпрямился и уви-дол, что Васена уже тормошит стоящую чуть поодаль от него сестру.

«Как же мне назвать ее? — лихорадочно соображал он, — Ксюшей, как раньше, вроде ни к чему, по фамилии тоже мудобно».

Ои робко приблизился к ним, и тут Васена неожиданно выручила его.

— Здесь один товарищ… — сказала она, когда Константин поравнялся с ними. — Я думаю, в машине найдется место?

— Конечно! Пожалуйста! — ответила Ксения, даже не взглянув на Мажарова, и подхватила сестру под руку. — Ну, как там наши? Как мама?

«Она такая же, как прежде, — не сводя глаз с ее дышавшего свежестью лица, думал Мажаров. — Нет, нет, гораздо лучше!»

Он не мог даже сказать, что изменилось в Ксении, это было почти неуловимо, но в каждой черточке сквозило выражение зрелой и чуть вызывающей красоты.

— Тятя как будто немного стал потише, — громко говорила Васена, приноравливаясь своей плавной походкой к твердому, стремительному шагу сестры. — Первые три дня, как вернулся от тебя, он был не очень-то разговорчив…

Она рассказывала, смеялась по-детски заразительно, но Константин не слушал, весь поглощенный одной мыслью: «Как же дальше-то? Тащу на себе какой-то дурацкий баян и делаю вид, что я никого не узнаю и вроде не собираюсь признавать. Черт знает что! Что она может обо мне подумать, когда обнаружит это притворство?»

Тяжелые чемоданы оттягивали ему руки, одна лямка, подвернувшись, терла плечо, но он, не останавливаясь, шел по чавкающей под сапогами грязи, постепенно как бы втягиваясь в нудную, вступившую в тело боль.

Метель давно стихла, выпавший снег растаял, как это часто бывает перед тем, когда ложится настоящая зима, лишь кое-где известково белели в темноте отдельные уцелевшие островки. На привокзальной площади, освещенной одной качавшейся на столбе под жестяным абажуром лампочкой, сгрудились подводы, пахло навозом, конским потом, волглым сеном. Фонарь на столбе мотался из стороны в сторону, то накрывая площадь крылом гигантской тени, то вновь отбрасывая ее.

— Товарищ, где вы? — раздался вдруг впереди голос Васены, а через некоторое время она сама появилась рядом, задохнувшись от бега. — Извините, я совсем забыла про вас! Заговорилась с сестрой и… Вам, наверное, очень тяжело?

— Пустяки, — пробормотал Константин, почувствовав невольную признательность к случайной милой попутчице, и шутливо добавил: — Донесу сам, не беспокойтесь!

У светло-серой, густо забрызганной грязью «Победы» их поджидали Ксения и шофер в ватнике, протиравший руки клочком сена.

— Ты где сядешь, Ксюша? — спросила Васена, как будто это могло иметь какое-то значение, и, не дождавшись ответа сестры, сказала: — Мы с товарищем устроимся позади, а ты впереди, хорошо?

— Как хочешь!

Освободившись от тяжелой ноши и сев в машину, Константин не испытал ни малейшего облегчения.

«Я должен в конце концов решиться и сказать ей, кто я, — думал он. — Мое молчание она может неправильно истолковать, будто я чувствую себя в чем-то виноватым перед нею. Но ведь прошло почти десять лет, как мы расстались, оба изменились, стали другими, и я напрасно мучаю себя тем, от чего наверняка уже не осталось и следа».

Пробуксовывая и заносясь задними колесами к самой обочине, машина вырвалась наконец на дорогу и побежала, отпугивая жавшуюся к обочинам косматую темь, с треском отдирая липнувшие колеса от вязкой, жирной грязи.

Васена наклонилась вперед к сестре, обняв ее за шею, что-то вышептывала ей, а Ксения, полуоборотясь, слушала ее, кивала, улыбалась, чуть запрокинув по-цыгански смуглое лицо, освещенное снизу розоватыми бликами от щитка.

Пользуясь тем, что сестры забыли о нем, Мажаров не таясь, с беззастенчивой пристальностью разглядывал близкое и вместе с тем уже далекое лицо Ксении, с таким знакомым очертанием губ, с их волнующей теплой припухлостью, с темными, влажного, мятежного блеска глазами, с невыразимой прелестью кожи, согретой неровным румянцем, возле уха он был блеклым, но потом густел, наливался и уже алым цветом ложился на щеки.

Словно потревоженная его взглядом, Ксения резко повернулась и спросила:

— А вы из какой организации, товарищ? Константин не совсем вежливо пробурчал, что едет по своим делам в райком. В лице Ксении что-то дрогнуло — то ли изогнулись черные брови, то ли губы, то ли прошла но нему смутная тень, и Константину показалось, что она узнала его, и душу его охватило смятение, почти испуг. Но это продолжалось какое-то мгновение, словно она сделала иид, что узнала его, или что-то помешало ей утвердиться и этом окончательно, и Ксения лишь встряхнула головой, как бы отгоняя неприятную мысль, и снова с улыбкой обратилась к сестре:

— Ну, а как дедушка?

— Он же у нас чуток глуховат, — смеясь, проговорила Васена, украдкой оглядываясь на Мажарова. — Но все же, как узнал, что вроде собираются в деревню переезжать, больше всех обрадовался. Как тятя приехал, он со всей душой прямо к нему — думал, что от него это идет, а не от Ромки. «Осчастливил ты меня, Корней, на старости лет!» — говорит, а у самого слезы на глазах. Тятя-то сначала не понял. «В чем, дескать, дело-то, чему, мол, ты радуешься?» — «А как же мне не радоваться, когда опять на свою землю вертаюсь! Разве для меня тут в городе жизнь? Коли теперь умру, так со старухой рядом похоронишь». Ну, тут тятя обозвал его дитем малым, дедушка тоже рассердился, начал укорять его. Ну и, как всегда, все сгладил Никодим…

— Н-да, обстановочка там у вас, — вздохнув, сказала Ксения. — Так на чем хоть порешили-то?

— Ромка с Никодимом, по-моему, уже взяли расчет на заводе, но я их не стала дожидаться. Взяла свой культпросветовский диплом, баян в руки, и только меня и видели!

— А невестка наша молодая?

— Клавдия-то? — Васена пожала плечами. — Не понимаю я их — то вроде любят друг друга, водой не разольешь, а то по два дня не разговаривают. Но старшего нашего братца ты знаешь — уж если что он решил, от своего не отступит. Год молчать будет, а сделает все по-своему! Характер у Дыма тятин, капля в каплю.

— Да, характерами нас родители не обидели, — подтвердила Ксения.

Дорога выплывала из тяжелого мрака, остро поблескивая залитыми водой рытвинами, с густым шелестом расступались под колесами лужи, нудно взвывал на подъемах мотор, а шофер, то и дело смахивая пот со лба, отчаянно крутил баранку руля, чтобы машина не сползала с колеи. Но она уже с трудом слушалась его, еле преодолевая жидкое месиво из грязи и снега.

— И когда успело развезти? — недоумевал шофер. Впереди зачернел перелесок, и скоро машину с обеих сторон обступил густой частокол осинок, тополей, обнаяш-лись на свету босоногие березки, выбежавшие к самой обочине, и тут же стыдливо скрылись в темноте. Машина, дрожа от напряжения, сделала несколько рывков, пытаясь выскочить из глубокой выбоины, скребнула низом сухую землю и остановилась.

Водитель прибавил газу, стараясь раскачать машину и сорвать ее с места, потом, приглушив мотор, раскрыл дверцу.

— Сидим крепко, как дома! — сбивая на затылок плоскую, словно блин, кепку, проговорил он. — Дело траурное, но не будем морально переживать. Тащите побольше веток под колеса, а я поддомкрачу и буду откапывать дифер. Двинули!

Мажаров вылез из машины, перепрыгнул через бурья-нистую канаву и очутился в темном перелеске. И зачем он согласился ехать с ними! Уж лучше бы одному тащиться по этой слякоти пешком, нести свои чемоданы, чем испытывать эту несуразную горькую неприкаянность.

После надрывного стенания машины его мягко обняла тишина, какая — бывает только поздней осенью в лесу, полная неясных шорохов, близкого побулькивания ручья, треска сучьев, непонятного писка. Снег, недавно легший на ветки, таял, мокро блестели в темноте стволы деревьев, слышался вокруг сухой и дробный перестук крупных, срывавшихся вниз капель. Все словно сочилось, истекало и разбухало в этой тишине — и темнота, и звуки, и самый воздух, напоенный горьковатым запахом сопревших листьев, мха, отсыревшей коры, грибной гнили…

Константин удивился, что смог различить все хлынувшие на него звуки, запахи, стоял и, жадно, как воду, втягивая в себя чуть душноватый, парной воздух, слышал, как перекликались в темноте сестры, как шумели ветки, которые они волочили по земле.

Слушая в машине Васену, Константин радовался — в семье Яранцевых происходило что-то родственное тому, что переживал в последнее время он сам. И все-таки, несмотря на эту сближавшую их общность цели, его разделяло с Ксенией то мелкое и постыдное, что упрямо хранила его память, от чего он не мог просто отмахнуться и что мешало ему с легким сердцем назвать себя.

«Что же я торчу здесь, когда они работают? — неожиданно спохватился он. — Я должен сейчас же подойти к ней и открыться, иначе потом она будет считать меня трусом!»

Он набрал полную охапку веток и заторопился к дороге. Водитель, лежа на боку около машины, еще выбрасывал из-под колес землю. Слабый свет фар раздвигал лишь близкую тьму и освещал наваленную в беспорядке на дорого кучу хвороста.

— А вот и мы! — громко крикнул Мажаров и, кинув свою ношу в общую кучу, поискал глазами ту, ради которой он и заговорил так громко.

— Давай! Давай! — скомандовал водитель, ловко орудуя лопатой. — Страна учтет своих героев!

Сестер у машины не оказалось, и Константину стало стыдно и за это фальшивое «вот и мы», и за деланное свое бодрячество.

«Все равно разыщу ее сейчас и скажу! — упрямо решил он. — Даже если она не подаст мне руки, я обязан это сделать».

Он снова перескочил через канаву и, как бы подталкиваемый вперед частыми ударами сердца, пошел в глубину перелеска, на заблудившийся во мраке веселый голос Ксении. Обуреваемый нетерпением, он лез напролом сквозь мокрую чащу; чуть не сбил шарахнувшейся веткой очки, один раз оступился в яму с водой и сразу почувствовал, как ледяная влага просочилась в сапог, кольнула пальцы.

Над голыми вершинками перелеска вдруг посветлело, облака, плотно кутавшие землю, поредели, за ними пряталась луна, и свет ее едва брезжил, растекаясь мутными пятнами в небе.

Константин задохнулся, увидев Ксению одну на небольшой полянке у высокой, по-монашески мрачной ели; он скорее угадал, чем узнал, что это Ксения, а не Васена.

— Разве с машиной уже все в порядке, Леша? — заслышав его шаги, спросила она и выпрямилась, держа в руках толстые ветки. — А я вот набрала покрепче…

— Вы только не бойтесь, Ксения, — еще не отдышавшись, прерывисто выговарил он. — Это не шофер, это я — Мажаров…

Она стояла перед ним, не выпуская из рук веток, и молча смотрела на него, пораженная странным, охватившим ее спокойствием и даже равнодушием.

«Удивительно! — подумала она. — Никогда не представляла, что это будет так буднично и просто! Я ведь сразу поняла, что это он, я не могла забыть этот голос, только не хотела поверить в это до конца! А он-то — каков нахал! Как будто между нами ничего не было! Нагло лезет в машину и молчит, кто он такой! Неужели время сделало его еще большим хамом и циником? Ну, не на ту напал, ему придется за все поплатиться!»

— Не знаю, как получилось, но вы как-то сразу не узнали меня, а я растерялся, — торопливо говорил Константин, словно боялся, что она прервет его и скажет что-то резкое, после чего он уже не сможет ей все объяснить, — Может быть, всему виной моя борода? Но я так рад, что мы увиделись!.. У меня такое чувство, как будто мы расстались какую-то неделю назад!

Она глядела на его ставшее почти неузнаваемым лицо и изумлялась тому, что не испытывает ни обиды, ни гнева, ни презрения, а скорее легкую грусть и разочарование. Слишком всерьез думала она об этом человеке.

— Это замечательно, что мы, оказывается, будем работать вместе, — говорил он, совсем обескураженный ее упорным молчанием. — Да что вы держите эти ветки, дайте их мне, я понесу. Знаете, мне в обкоме предлагают тоже должность инструктора, так что нам с вами немало придется поездить!

— Я замужем! — с непонятной строгостью вдруг сказала Ксения.

— Поздравляю! — горячо проговорил Константин и тут же замолчал: «Я кажется, смолол чепуху! Ведь она, несомненно, не вчера вышла замуж?»

Ксения внезапно бросила на землю собранную охапку и стремительно пошла к дороге. Мажаров начал было подбирать брошенные ею ветки, потом оставил их и кинулся следом. Он догнал Ксению у самого выхода из перелеска, где свет. от машины как бы прореживал тонкоствольные деревца.

— Остановитесь, Ксения Корнеевна, — задыхаясь от бега, проговорил Константин и попытался взять ее за руку. — Я должен вам сказать… Я был тогда зелен и глуп, и я, конечно, виноват перед вами…

Она с силой выхватила у него руку, сверкнула гневными, полными слез глазами, голос ее зло срывался, дрожал, когда она, порывисто шагнув ему сама навстречу, спросила:

— Зачем вы сюда приехали? Зачем?

— То есть как зачем? — ошеломленно переспросил он. — Вы же знаете…

— Что я знаю? Ничего я не знаю и знать не хочу! — запальчиво, как в бреду, отрывистым шепотом выкрикивала ома. — Никто вас сюда не звал!.. Вы сами выискались, чтобы заработать здесь политический капиталец! Так пот, — она издала какой-то горловой звук и замотала голо-вой, — ничего у вас не выйдет! Понятно? Не выйдет! Я всем раскрою глаза на то, что вы за человек!..

— О чем вы говорите, Ксения Корнеевна! — изумленный до крайности, прервал ее Константин. — Скажите наконец, в чем дело?

— Не стройте из себя наивного человека! — все в той же горячке отвечала Ксения. — Рассчитываете, что всех покорите вашей выдающейся натурой, вашим умом и щедрой душой? Тогда вы глубоко заблуждаетесь!

Рассмеявшись ему прямо в лицо, она круто повернула и побежала к машине.

Потрясенный тем, что услышал, Мажаров некоторое время стоял в полной растерянности, потом медленно побрел к дороге.

«Что за нелепость! — подавленно думал он. — Неужели она на самом деле верит тому, о чем только что говорила? И главное, с каким презрением! С какой ненавистью!»

Нет, ничего не осталось от той удивительной, доверчивой девушки, которой он так увлекся когда-то и о которой еще недавно думал с таким душевным смятением. Как будто совсем другой человек!

Константин не знал, как ему поступить — подойти сейчас же к Ксении и заставить ее объяснить, что значат эти невероятные обвинения, или забрать свои чемоданы и отказаться ехать с ними дальше? С какой стати он должен терпеть подобные подозрения?

— Товарищ, толкнем разок! — увидев его, закричал водитель и, нырнув в машину, добавил: — Ну-ка, по команде давай! И все разом! На-ча-ли!

Не раздумывая, Константин налег с одного бока на машину, уперся ногами в землю, Ксения и Васена прижались с другого бока. Мажаров давил и давил плечом в крыло, не обращая внимания на то, что грязь из-под колес жидкими ошметьями летит ему в лицо. После нескольких попыток машина с дрожью и ревом стала выбираться из рытвины, загребая под колеса ветки и тут же выбрасывая их и обдавая Мажарова брызгами. И вот она стояла уже посреди дороги, пофыркивая, тараща свои светлые фары, а шофер ходил вокруг нее, обтирал тряпкой стекла, стучал капотом.

— Что ж вы там стоите, товарищ?.. Простите, я забыла, как вас зовут! — высовываясь из машины, спросила Васена. — Садитесь, а то вы совсем измучились. Возьмите вот мой платок и оботрите лицо, вы бог знает на кого похожи.

«Конечно, это будет глупо, если я сейчас уйду, — сказал себе Мажаров. — Обыкновенная трусость, и только. И что я докажу своим поступком? Шофер и Васена сочтут меня за ненормального, а Ксения будет думать, что я сделал так потому, что всерьез принял ее слова».

Машина скоро миновала перелесок, и здесь водитель вздохнул с облегчением — дорога шла теперь открытой степью и была несравнимо суше.

Долго кравшаяся за облаками луна глянула в темный, как полынья, развод, и на пепельно-серую ширь полей, словно раздвигая даль, заструился призрачный стылый свет. Видимо, утомленные тяжелой возней с машиной, все молчали, шофер с наслаждением посасывал цигарку, вызывая у Константина желание тоже затянуться горьким дымком. Ксения сидела, не оборачиваясь, сурово сжав губы. Мажаров видел лишь левую' часть ее лица и чуть притушенный густыми ресницами темный глаз.

— Граждане, а чем объяснить, что мы все будто в рот воды набрали? — только сейчас обратив внимание на то, что все молчат, весело удивилась Васена. — Ксюш, ты что такая смурая? А вы почему приуныли, Леша?

— Устал от физической зарядки. — Водитель вяло улыбнулся, и, ие снимая одной руки с баранки, другой быстро провел по лицу сверху вниз, и зевнул. — Две ночи подряд сплю, словно на войне, но два-три часа, не больше!.. Нынче дежурил до самого света у Бахолдина, кемарил на кухне — то доктора к нему возил, то сестру. Как бы не дал дуба наш редкостный старик!..

У Константина перехватило дыхание, он хотел что-то спросить, но лишь пошевелил губами, словно парализованный. Все, что еще минуту назад терзало и мучило его, отлетело как дым, показалось до обидного мелким и ничтожным рядом с тем, что могло обрушиться на него не сегодня завтра.

— Кто для других горит, тот всегда быстрее сгорает, — точно сам с собой, рассуждал водитель. — С ним, бывало, поедешь по колхозам, так он о тебе сроду не забудет — где сам сядет поесть, тут и тебя рядом сажает, не то что Коровин: уйдет иной раз и не вспомнит, что ты, может, давно с голоду околел. О своем аппетите небось не забывает!.. Л вы напрасно хмуритесь, Ксения Корнеевна. Что, аль я неправду говорю?

— Прошу вас! — наклоняясь вперед и беря водителя за плечи, с трудом выговорил Мажаров. — Прошу вас! Если можете, быстрее!

Водитель оглянулся на его испуганное, бледное лицо и, ни слова не говоря, прибавил газу.

Константин долго плутал по пустынным, залитым холодным сиянием луны улицам районного городка, прежде чем отыскал нужный ему тупичок.

Еще издали он увидел высокие темные ворота с пятном света, падавшим из-под железного козырька на черный выпуклый номер; за изгородью высилась старая раскидистая береза, среди оголенных ветвей ее торчал скворечник, как большой птенец с разинутым клювом. Опустив чемоданы, Мажаров потянулся было к массивному, вделанному в калитку кольцу, но неожиданно обнаружил, что она не заперта.

Распахнув ударом ноги калитку, он побежал по выложенной кирпичом и усыпанной сухими листьями дорожке в мрачном предчувствии беды. Сердце его билось тяжело и надсадно.

У крыльца Константин остановился, пораженный тем, что дверь в дом открыта настежь. В слепом отчаянии ему показалось, что он спешит уже напрасно и то, о чем страшно было подумать, свершилось.

Желтая полоса света падала из раскрытой двери на крашеный иол в сенях, тянулась через порожек к крыльцу и здесь обессилевала, мешаясь с бледным свечением луны.

— Кто это там дверь расхлябастал? — раздался из глубины дома сердитый хрипловатый голос детдомовской няни, и не успел Мажаров пройти в сени и приблизиться к порожку, как рядом с ним выросла сгорбленная ширококостная старуха в стеганом ватнике. — Да ты что, милый, оглох, что ли? Весь дом выстудишь!

Константин быстро прикрыл за собой дверь.

— Не закрыто было, нянюшка, — перебарывая дрожь в голосе, проговорил он. — Зря ругаешься!..

Старуха пристально вгляделась в него, открыла было рот, чтобы возразить, но лишь беззвучно шевельнула губами, сделала два-три спотыкающихся шага, как слепая, и ткнулась в грудь Мажарова.

— Господи, Костенька!.. Да как же это ты? Ни телеграммы не отбил… не позвонил? — бормотала она, цепляясь за него трясущимися руками. — Ох, даже в голову вступило!.. И ноженьки не держат…

Взволнованный этой материнской лаской, которую он ничем не заслужил, Константин, кусая губы, бережно обхватил за плечи Дарью Семеновну и усадил на табуретку.

— Что с Алексеем Макаровичем? Что? — заглядывая в ее сморщенное от плача лицо, тревожно спрашивал он.

— Коромысло повесила на кухне и про дверь забыла, из головы выскочило… А тут гляжу — ты… А я-то думала, что этот бес явился докладать Алексей Макарычу…

— Да скажите же мне, как Алексей Макарович? — взмолился Мажаров. — Какое мне дело до какого-то беса?

— Да ежели бы не он, так нашему батьке куда легче было бы! — все еще всхлипывая и трубно сморкаясь в передник, жаловалась Дарья Семеновна. — Каждый вечер приходит, а сегодня и ночью собирается. Вчера вон Алексей Макарычу опять худо было, до утра возле него с сестрой медицинской просидела…

— Да как же можно допускать с делами к больному человеку?

— Вот и я им про то! Да разве они меня слушают?.. А Коробин — он сейчас в райкоме вместо нашего Алексея Макаровича, — так уж и по телефону ему трезвонит, и сюда, как к себе домой, заявляется… Хоть на крючок от него запирайся!

— Но сейчас-то Алексею Макаровичу легче?

— Да вроде отпустила его хворь немного. — Старуха три раза плюнула через плечо. — А то уж я духом пала!.. Негоже ему наперед меня уходить.

Константин в изнеможении прислонился спиной к теплому кафелю печки и, закрыв глаза, только теперь почувствовал, как все напряжено в нем до предела, как мелкой нервной тряской отдает в ноги и руки.

— Он что, спит уже?

— Какое там! Газеты читает. Про еду не спросит, а про них сроду не забудет…

— Теперь все будет хорошо, нянюшка, — растроганно проговорил Константин и, притянув к себе ее седую голову, поцеловал в морщинистый лоб. — Вот увидите! Я уверен… Как пройти к нему?

— Да охолонись ты чуток, — забеспокоилась Дарья Семеновна. — Может, я упрежу его?

— Нет, лучше я сам… Прошу вас!

— Оно конечно. — Старуха согласно закивала, улыбаясь и глядя на Мажарова посветлевшими глазами. — Вот уж обрадуешь старика! От радости, кажись, еще никто не помирал!..

Стараясьне скрипеть половицами, Константин прошел по голубому от луны коридору.

Здесь было светло как днем, переплеты оконных рам изломанными тенями падали на побеленную стену, между рамами лежала пухлая, как снег, вата, украшенная гроздями рябины, казавшимися от света черными. Большой, наполовину пустующий дом был полон таинственного потрескивания, где-то задумчиво свиристел сверчок, то затихая, то вновь заводя свою песню, от протопленной недавно печки веяло слабым жаром, разносившим по всему дому терпкий смоляной дух.

Мажаров взялся уже было за тускло блестевшую металлическую ручку, когда услышал за дверью сухой шелест газеты и негромкое, знакомое с детских лет покашливание.

Он замер и минуту-две стоял в тишине коридора, не зная, постучать ли тихонько или войти без стука.

Почти не дыша, Константин осторожно нажал на ручку двери и шагнул в зеленоватый, как морская вода, полумрак комнаты.

— Здравствуй, батя, — тихо сказал он и, протягивая руки, пошел к смутно белевшей кровати. — Прости, что я так… Это я, Костя!

Газета полетела на пол, старик ухватился жаркими пальцами за его рукав, зашептал горячо:

— Ах ты, бродяга… Да ведь ты мог отправить меня на тот свет!.. Но это на тебя похоже, ты всегда был такой — не знаешь, чего и ждать от тебя!

Только сейчас через замутившие глаза слезы Константин увидел лицо Алексея Макаровича и, не отнимая рук, опустился на колени перед кроватью.

— Ну как ты, батя? — нетерпеливо спрашивал он, вглядываясь в худое, изможденное лицо Бахолдина.

— Бывает лучше, бывает хуже, но как будто косая понемногу отступает… — Алексей Макарович провел высохшей рукой по густой мажаровской шевелюре.

«Вот я и дома», — подумал Константин, впервые за многие годы скитаний ощутив вдруг с размягчающей сердце нежностью, что он попал наконец туда, где его всегда ждали, где ему действительно рады.

Словно не было ничего позади — ни войны, ни упорных лет учения, ни работы в министерстве, — он снова стал детдомовским подростком.

— Я так рад, что мы опять будем вместе, батя…

— Я тоже рад. — Алексей Макарович улыбнулся и минуту с тихой ласковостью смотрел на своего питомца. — Однако я должен тебя спросить, ты только не обижайся!..

— Какая ерунда! — Мажаров порывисто поднялся. — Не хватало еще, чтобы я сердился на вас…

— Ты на самом деле убежден, что здесь ты больше нужен и необходим, чем где-то на другой работе? Пойми меня правильно, я вовсе не хочу… Но ты же сам когда-то мечтал что-то сделать в науке. Я уверен, что при твоих способностях ты легко мог бы получить кандидатскую степень.

— А для чего? — запальчиво и горячо возразил Константин. — Чтобы прибавить еще одну диссертацию, повторяющую чужие мысли, к тысячам других, которые погребены в архивах и никому не сослужили пользы, кроме самих авторов?.. Может быть, я и вернусь к диссертации, если почувствую, что мне есть что сказать — новое и важное для всех. А заниматься компиляцией чужих идей не стоит… Для меня сейчас речь идет о чем-то гораздо более серьезном, чем даже диссертация.

— А что бы ты хотел здесь делать?

— Не знаю! — Он зашагал по комнате, то и дело спотыкаясь о какие-то вещи и останавливаясь. — Я, конечно, понимаю, что мой приезд сюда ни для кого не событие… Но я не могу жить так, как жил до сих пор!.. Можно подумать, что я вообще никуда не гожусь, но я почему-то верю, что дело для меня найдется…

— Не сомневаюсь, Костя, — следя за размашистыми движениями Мажарова, проговорил Бахолдин. — Мы прочим тебя на партийную работу…

— Но подойду ли я? — Константин облокотился на спинку стула и с тоскливым напряжением вглядывался в лицо старого учителя, словно от того, что он скажет, и зависела вся его дальнейшая судьба. — Мне всегда казалось, что на эту работу выдвигаются люди с какими-то особыми способностями, что ли…

Алексей Макарович потер заросший, небритый подбородок, где седина уже почти победила рыжину, и засмотрелся на стенку, как будто зайчик от лежавшего перед настольной лампой круглого зеркальца удержал его взгляд. Мажаров хорошо помнил эту давнюю привычку Бахолдина задумываться, не заботясь о том, сколько времени придется его воспитанникам ждать ответа.

— Я думаю, что ты недалек от истины, — наконец тихо начал он, с размеренной обстоятельностью взвешивая каждое слово. — У нас долгое время существовало мнение, да и сейчас мы от него еще не избавились, что для партийной работы вроде годится любой человек… Мы обычно отдаем предпочтение специалистам — агрономам, зоотехникам, если речь идет о сельском районе, или инженерам, если нужен работник в промышленный район, а вот разбирается ли такой работник в людях, любит ли он их, тянет ли его к ним, нас почему-то меньше всего тревожит, а это ведь корень всего!

— Да! Да! — как эхо отозвался Константин.

— Был бы, говорят, требовательным, и ладно! Но ведь чтобы только требовать, немного надо, даже без большого ума можно обойтись. А чтобы убеждать, воспитывать, поднимать людей па большие дела — тут одного ума мало, тут нужна душа, щедрость необыкновенная… Уж я-то это выстрадал, поверь мне…

— Батя, тебе вредно так, — забеспокоился Константин. — Может, потом, а?

— А результат всегда один, — не обращая внимания на этот призыв, настойчиво и убежденно продолжал Алексей Макарович. — Черствый, глухой к человеческим нуждам и запросам работник может походя разрушить то, что мы воспитываем в людях годами!.. Ведь такого деятеля принимают не только самого по себе, он везде и для всех является представителем нашей партии, и ты можешь вообразить себе, что он натворит, если глотка заменяет ему душу и сердце!

— Как же тогда определить, какой человек подходит к партийной работе? — снова не вытерпел Мажаров. — Не каждый может проявить себя сразу… Вот возьмите меня — скоро уж тридцать пять лет на счету, а по-прежнему вроде живу и работаю вхолостую!

— Ну, это уж ты напрасно, — попробовал было смягчить Бахолдин суровое самоуничижение Мажарова.

— Нет, нет! — Константин замотал головой. — За последние шесть месяцев на меня, как, наверное, и на многих других, свалилось столько, сколько я не пережил за всю свою жизнь!.. Я просто поражаюсь, в каком угаре самообмана я жил, не замечая того, что делается рядом… А когда видел, то многому находил какое-то высокое оправдание… Но это теперь в прошлом, и я хочу наконец знать, что я смогу делать для людей, какую приносить им пользу сегодня, вавтра… Новый срыв был бы для меня непоправимым!..

Словно сконфуженный своей горячей откровенностью, Мажаров сдернул очки и, дохнув на стекла, стал протирать их клетчатым носовым платком.

— Мне тоже не все сразу стало ясно, — устало заключил Алексей Макарович. — Часто и я делал не то, что хотел, в чем был убежден, не всегда был принципиален. Но вот одно я понял для себя безошибочно… Если, допустим, люди, которые меня избрали на какой-то пост, не идут ко мне за советом, не несут ко мне свои заботы, малые или большие, я начинаю тревожиться, понимаешь?.. Что-то, значит, я делаю не так, в чем-то упал в их глазах… В общем, значит, что-то неладно!.. Помни об этом, это я тебе говорю не зря…

Серые воздушные пряди волос упали на влажный лоб Бахолдина, он не спеша отвел их назад, смочил чистый носовой платок одеколоном из стоявшего на столике флакона, вытер лоб и щеки, утомленно откинулся на подушку.

— Не думай, — продолжал он, — что люди не раскусят тебя. Спроси их, и они скажут, что ты за человек, доверься коммунистам района, и, если они не станут бояться, что ты расправишься с ними за критику, они все выскажут тебе в лицо. Всегда простят тебе неопытность, но не пройдут мимо заносчивости, командирского тона, чванства. И потом вот, — старик захрустел листом газеты, — надо, чтобы она не была карманной у секретаря райкома, не писала только о частных недостатках, но и осмеливалась бы говорить правду о серьезных промахах и ошибках!

— В том числе и промахах секретаря?

— Безусловно! В партии ведь нет критики для избранных и отдельно критики для рядовых членов.

— А не подорвет это авторитет секретаря в районе?

— Авторитет! — Алексей Макарович усмехнулся. — О таком, с позволения сказать, авторитете заботится только тот, кто не надеется на свои силы и вместе с тем считает, что умнее его никого нет. Да ведь секретаря, который позволяет не по пустякам, а по-серьезному критиковать себя в газете, больше станут уважать, а сам он быстрее сможет исправлять то, на что ему указывают коммунисты. И тогда уж это будет не искусственно подогреваемый, а подлинный авторитет человека и руководителя, который в первую голову думает не о личном самолюбии и тщеславии, а о пользе дела!

Увлекшись, Бахолдин не слышал ни звонка, ни шагов по коридору и точно очнулся, когда раздался дробный и настойчивый стук в дверь.

— Да-да! — недовольно отозвался Алексей Макарович. — А-а, Сергей Яковлевич! Знакомьтесь, товарищи… Секретарь райкома Коровин, а это мой долгожданный доброволец Мажаров.

Константин и Коробин двинулись навстречу друг другу и посредине комнаты обменялись рукопожатием.

— Я очень рад, что нашего полку прибыло! — сказал Коробин, уверенными быстрыми движениями освобождаясь от плаща и вешая его на гвоздь.'— Скажите, на улице, около калитки, не ваши ли чемоданы дожидаются?

— Конечно, мои! — ответил Константин и, хлопнув себя по лбу, рассмеялся. — Обо всем на свете позабыл! Извините, я сейчас…

Мажаров отнес чемоданы в одну из пустовавших комнат, где хлопотала Дарья Семеновна, устраивая ему на раскладушке пышную постель, а когда вернулся назад в спальню, в ней что-то неуловимо изменилось — вместо домашнего радушия и уюта царила уже деловая и даже чуть официальная атмосфера. Все окружающее словно потеснилось перед энергичным человеком в защитного цвета кителе и аккуратных начищенных сапогах; щеки его были тщательно выбриты, в резких и грубоватых чертах сухощавого лица, в скуповатых, но властных жестах были законченность, определенность.

Коробин придвинул к кровати круглый столик с лампой под зеленым абажуром, раскрыл коричневый портфель и стал подавать Алексею Макаровичу одну бумагу за другой. Подтянув к животу колени, на которых лежала твердая картонная папка, Бахолдин принимал очередную бумагу, читал, озабоченно хмуря брови, потом, прищурясь и склонив набок голову, не спеша подписывал ее. Получив бумагу обратно, Коробин бережно прикладывал к ней розовый квадратик промокашки и прятал в портфель. Все это делалось молча, с непонятной для Мажарова сосредоточенностью и многозначительностью.

— Я не помешаю вам? — невольно задерживаясь в дверях, спросил Константин.

— Вы приехали помогать нам, а не мешать! — улыбаясь, сказал Коробин. — Так что присаживайтесь поближе и входите в наши районные дела. Секреты теперь у нас будут общие.

Он подержал на раскрытой ладони, слегка подбрасывая, сухо потрескивавший белый лист бумаги.

— Вот что это такое, по-вашему? Обыкновенная бумага, и только, верно? А для нас с Алексеем Макаровичем она лучше всякой музыки! Докладываем обкому, что завершили уборку и заготовку овощей и картофеля! Прямо гора с плеч!

— Подзатянули мы нынешний год, подзатянули, — вздохнул Бахолдин, но, когда вгляделся в поданный ему рапорт, лицо ого просияло. — Ого! И сверх плана отвалили? Вот порадовали, Соргей Яковлевич! Кто же отличился? Какие колхозы? Надо бы их тут же и отметить особо, а?

— Я знал, что от такой вести вы поправитесь скорее, чем от всяких лекарств, — чрезвычайно довольный впечатлением, какое произвел на первого секретаря рапорт, проговорил Коробин. — Не возражаю, чтобы упомянуть в рапорте и колхозы и председателей! Как всегда, нас не подвели Любушкина, Добытин и Лузган.

— Последнего можно и не отмечать. — Алексей Макарович нахмурился, сокрушенно покачал головой. — Хитер мужик.

— Но почему же хитер? — Коробин пожал плечами. — Он так же старается, как и Любушкина.

— Сравнили! — укоризненно произнес Алексей Макарович и заметно взволновался. — Прасковья Васильевна не о себе заботится, когда излишки сдает, да и, прежде чем решиться на такое, с правлением посоветуется. А этот все вывезет и ни у кого не спросит…

— Я не совсем согласен с вами, — тихо возразил Коробин, и лицо его, только что приветливое и оживленное, словно застыло. — Может быть, Лузгин кое в чем и зарывается иногда, но зато государственные задания выполняет одним из первых. Его в спину толкать не приходится — сам все понимает с полуслова. А не за такие ли достоинства мы прежде всего должны ценить председателя?

«Если они каждый вечер так обмениваются мнениями, то Дарья Семеновна права!» — подумал Константин, не зная, удобно ли ему вмешаться, чтобы загасить жар спора в самом начале. Но скоро он понял, что вряд ли стоит так поступать, потому что, судя по всему, речь шла не только о способности какого-то Лузгина вести колхоз, а о чем-то более серьезном, разделявшем двух секретарей.

— Да, мы с вами в первую голову должны смотреть, хорош или не хорош председатель как хозяин! — подтвердил Бахолдин, и, так как спорить в полулежачем положении ему было не совсем удобно, он слегка подтянулся и сел, облокачиваясь на подушки. — Вот вы уверяете меня, что Лузгин государственные интересы ставит на первый план. А вы убеждены, что выполнения планов он добивается, ничего не нарушая в хозяйстве, не подтачивая его основ? Разве нас должно интересовать только одно — чтобы он выполнил задание? А если Лузгин добивается выполнения, дискредитируя те коренные принципы, ради которых мы с вами живем, и боремся, и строим коммунизм? А тогда разрешите спросить: кому нужны успехи, достигнутые такой ценой? Нам нужен в колхозе не управляющий имением, выколачивающий доходы любой ценой, а руководитель, душа коллектива, которого бы все уважали!

Казалось, Коробин слушал Алексея Макаровича с усталой рассеянностью, как бы не придавая особого значения разговору, но Константин видел, что в этой рассеянности таились и нарочитость, и настороженность, и трудно скрываемое раздражение.

— Простите, Алексей Макарович, но я не понимаю вас! — Коробин пружинисто поднялся, скрипнув сапогами, нетерпеливо хрустнул пальцами рук. — Вы же сами не один год поддерживали Лузгина! Почему же он сразу так низко пал в ваших глазах?

— Я ждал, что вы зададите мне этот вопрос…

Бахолдин взял со столика автоматическую ручку с блестящим наконечником, повертел ее в руках, положил на место, по привычке погладил щеку. Было пока непонятно — задет ли он упреком или, наоборот, доволен, что его заместитель из деликатности не умолчал о том, что и его волновало, и теперь можно было внести в спор полную ясность.

— Может быть, я и виноват в том, что в прошлые выборы, когда предлагал убрать Лузгина, не настоял на своем. Но вы и другие члены бюро заверили меня, что он исправится, сделает выводы из критики, а самое главное, убедили меня, что его просто некем заменить… Но не в этом суть!..

Алексей Макарович передохнул, поискал глазами Коровина, ему, видно, легче было говорить, глядя на того, кого он хотел убедить, но лицо стоявшего в тени абажура заместителя словно проступало со дна затянутого тенистой ряской омута.

— Сегодня мы с вами тоже как будто всех вполне устраиваем — и обком, и районный актив. А можете ли вы, Сергей Яковлевич, допустить, что завтра коммунисты вдруг могут лишить нас доверия? И не потому, что мы с вами плохие люди, а потому, что не годимся как руководители?

— Вполне возможно, — неохотно согласился Коробин, — Никто от этого не застрахован. Диалектика, как говорится, закон развития!

— Так и с Лузгиным, — миролюбиво заключил Бахолдин. — Вчера он вроде и тянул колхоз, и люди там его терпели, а нынче по хотят терпеть!..

— Вы же знаете, кто там воду мутит, — с мрачноватым упрямством проговорил Коробин. — Отдельные личности недовольны, а не все колхозники…

— Ну, это надо проверить! — сказал Алексей Макарович. — Наше дело разобраться во всех фактах досконально, а не полагаться на свои догадки и одностороннюю информацию!.. Я получил прямо на дом несколько анонимных писем, и, если отбросить даже мелкие личные обиды, которыми эти письма пропитаны, можно понять, что Лузгина там никто не любит, не уважает и пока только побаиваются! Изжил себя человек, не по плечу ему такая ноша. Поэтому я бы на вашем месте не торопился с выводами, прежде чем вы станете докладывать о Черемшанке Ивану Фомичу.

— Мы, по-моему, будем вместе докладывать…

— К сожалению, я уже, вероятно, не смогу этого сделать, хотя ответственности с себя и не снимаю. — Алексей Макарович потянулся к большому столу и взял лежавший на стопке книг белый запечатанный конверт. — Вот, прошу вас… Отправьте с райкомовской почтой.

— Что это? — Коробин приблизился к полосе света и стоял теперь рядом с кроватью, с некоторой растерянностью глядя на Алексея Макаровича.

— Мое прошение об отставке, — с шутливой живостью ответил Бахолдин, но по тому, как левая его щека вдруг стала нервно подергиваться, видно было, что эта шутливость дается ему нелегко.

Сердце Константина болезненно сжалось, первым его побуждением было броситься к старику, отговорить его от опрометчивого, как ему казалось, решения, но он не двинулся с места, боясь ненужной жалостью еще сильнее растревожить Алексея Макаровича. Он заметил, как спокойно принял это известие Коробин, словно оно не было для него неожиданным, положил конверт в портфель, щелкнул замком и только спросил:

— А может быть, вы это напрасно?

— Я знаю, что делаю, — сухо ответил Бахолдин, — Сколько я еще пролежу — неизвестно, а дело, вижу, от этого страдает. Да и вашу инициативу сковываю…

— Нисколько, Алексей Макарович!

— Вот так, — как бы ставя точку, проговорил Бахолдин. — Будем считать вопрос решенным.

Он снова сполз с подушек, улегся поудобнее и прикрыл ладонью глаза, как будто свет тяготил его. — Что же вы хотели бы у нас делать? Константин не сразу понял, что Коробин обращается к нему, так неожидан был этот переход. Он весь был во власти противоречивого и смутного чувства обиды за своего старого учителя, желания как-то приободрить и утешить его и нескрываемой досады на этого напористого и черствого человека, не считавшегося, судя но всему, ни с чем.

— Алексей Макарович вот думает, что я должен идти на партийную работу… Мне тоже кажется, что это будет интересно, и, может быть, я смогу…

— Для коммуниста всякая работа должна быть интересной, если ее поручает партия! — хмурясь, прервал его Коробин.

Мажаров рывком встал, готовый возражать и спорить, но тотчас опустился на стул, медленно положил ногу на ногу, и пальцы его больших рук сомкнулись плотным замком на остром колене. Он сдержал себя и не дал воли своей горячности.

«А он не такой уж тихоня, каким показался с первого взгляда!» — подумал Коробин.

— Наверное, вам нелегко было уйти из министерства, товарищ Мажаров?

Вопрос таил в себе некий иронический смысл, но гость был толстокож и не почувствовал себя уязвленным.

— Нисколько! — Константин обезоруживающе улыбнулся и с подкупающей откровенностью пояснил: — В последнее время я не скрывал своего равнодушия к работе, и, может быть, поэтому меня особенно не удерживали… Как говорится, была без радости любовь… Я просто счастлив, что наконец вырвался оттуда, так все мне там осточертело.

«Хорош!» — чуть было не сказал вслух Коробин. Он уже жалел, что задал приезжему вопрос, который вызвал такую граничившую с легкомыслием искренность. Обычно он старался в разговоре с любым человеком избегать той предельной степени откровенности, которая как бы связывала его чем-то на будущее — словно он оставался в этом случае в каком-то моральном долгу перед собеседником. Но теперь он волей-неволей вынужден был продолжать начатый разговор.

— Чем же вас не устраивала работа в министерстве?

— Как вам сказать? — Константин пожал плечами. — Дело совсем не во мне… Просто я пришел к выводу, что такая должность в главке, где я работал, не нужна. Она была в какой-то степени даже нелепа — ведь я не приносил никакой пользы колхозам, которые были под началом нашего главка… Сократи эту должность, и ничего не изменится ни в самом министерстве, ни в главке, ни тем более в жизни; кем и для чего она была выдумана — непонятно!

Мажаров поднялся и стоял перед Коровиным, прижимая руку к груди, глаза его казались совсем черными от волнения, говорил он очень громко, по-юношески ломким, отрывистым баском, нисколько не заботясь о том, как его поймут.

— Месяца два назад, когда я вернулся из очередной командировки, я пошел к своему начальнику и высказал ему все это… И он, вы не поверите, почему-то решил, что я хочу повышения и недоволен своей зарплатой! А потом, когда до него дошло, начал меня воспитывать, обвинил в гнилой интеллигентщине и прочих грехах. Напрасно вы, мол, обобщаете, увидели два-три отсталых колхоза и стали паниковать. Это я-то! — Мажаров рассмеялся. — Я, конечно, выслушал его, но поступил по-своему — написал докладную в ЦК и в ней поделился своими мыслями, рассказал о том, что видел… Начальник главка, узнав, что я пишу докладную, и тут меня хотел отговорить: зачем вам, мол, это нужно? Наверху и без вас знают о положении вещей, и — нет, вы только послушайте, Алексей Макарович! — он усомнился в моих патриотических чувствах! Тут уж я ему выложил все, что думаю о нем, и подал заявление об уходе.

Мажаров ходил от стола до дверей, жестикулируя, горячась, а Коробин молча, исподволь наблюдал за ним.

— И откуда у нас расплодилась эта порода безликих людей, которым ни до чего нет дела, кроме личного благополучия и спокойствия, Алексей Макарович? — спрашивал Константин. — Нет, нет, у такого начальника в словах недостатка не будет, он всегда клянется интересами народа, а сам давно забыл, когда в последний раз заходил в крестьянскую избу. И что особенно меня бесит — вот чувствую всем нутром, что такой деятель не имеет никакого права занимать это место, что пользы от него ни на грош никому, а доказать это почти невозможно! Формально он делает все, что от. него требуется.

Каштановая прядь упала Мажарову на глаза, он отбросил ее взмахом головы, провел по волосам растопыренной пятерней и глуховато заключил:

— И вдруг раскрываю газету и узнаю, что состоялся Пленум ЦК!.. Все решилось сразу — меня отпустили из главка с добрыми напутствиями, а начальник полез на прощанье целоваться. Но я-то уверен, что мы таких людей постепенно выведем на чистую воду. Правда, Алексей Макарович?

Бахолдин, не спускавший глаз со своего воспитанника, молча кивнул.

— Весьма любопытно — ликвидировали вашу штатную единицу или оставили? — спросил Коробин, с отчужденностью глядя на взволнованное лицо Мажарова и еще не зная, как ему отнестись к этой манере высказывать свои мысли, ни с чем и ни с кем не считаясь.

— Какое это имеет значение! — Константин махнул рукой. — Важно, что все так здорово повернулось в жизни.

— Скажите, — как бы игнорируя невежливость Мажарова и желая хоть чем-нибудь смутить его, поинтересовался Коробин, — бороду вы носите для солидности или сейчас такая мода в Москве?

— Что вы! Какая там мода! — без тени неловкости ответил Мажаров. — Мне неудобно говорить об этом, но дело в том, что я проиграл пари одной нашей сотруднице, и она попросила меня отрастить эти заросли… Так что ничего не поделаешь — надо быть хозяином своего слова!

Коробин смотрел на него во все глаза, видимо не веря тому, что услышал.

— И что же, вы обязаны теперь носить ее до конца жизни?

— Нет, зачем. — Лицо Мажарова расплылось в добродушной улыбке. — По условиям пари я должен носить ее еще месяца три, не больше, хотя, откровенно говоря, я как-то к ней привык… А что, моя борода вам активно не нравится?

Настала очередь смутиться самому Коробину. Будь его воля, он бы, конечно, приказал немедленно сбрить эту бо-роденку. Он не выносил никакого отклонения от нормы и считал бороду неким анахронизмом, простительным для какого-нибудь темного старика в деревне, но отнюдь не для человека, собирающегося стать работником райкома. Однако высказать сейчас свое мнение этому московскому выскочке он не решился. Он был почему-то уверен, что Мажаров поддался модному призыву и долго не удержится в деревне — не пройдет и полугода, как он снова запросится в столицу. Так что пусть отращивает на своей физиономии что угодно, не все ли равно.

— Это дело вкуса, — сказал он и стал прощаться.

Он натянул томно-сипий прорезиненный плащ, надел поглубже фуражку, сунул под мышку портфель и уже у порога тронул Мажарова за плечо.

— Когда нас ждать в райкоме?

— Да и готом хоть завтра! — сказал Мажаров. — Мне хочется поскорее…

Проводив Коровина и пожелав спокойной ночи Алексою Макаронину, Константин вернулся к себе в комнату, Которая стараниями Дарьи Семеновны выглядела уже не только жилой, но и уютной. На окне белела занавеска, около кровати лежал маленький самодельный, из лоскутков, коврик, рядом стоял столик, покрытый узорчатой скатертью, на нем зеленый графин с водой. От кафельного бока печки, выходившей топкой в коридор, тянуло теплом, простыни, пододеяльник, наволочки после старательного проглаживания пахли, как пахнет чуть подпаленная на солнце кожа рук.

«Как хорошо!» — подумал Константин, вытягиваясь под одеялом и закрывая глаза.

Нет в мире ничего отраднее, чем после многих лет скитаний, после слякотной ночи возвратиться под родной кров, в тепло и свет, где тебя ждали и встретили близкие тебе люди. И хотя в том, что Константин пережил сегодня, было и что-то тягостное и печальное, он думал о завтрашнем дне с радостью и надеждой. Все теперь будет иначе, все по-новому и лучше, чем прежде!

Убаюкивающе стрекотал сверчок, за окном, пронизывая занавеску, светила полная луна, старая береза бросала на подоконник корявую тень, за березой, чернея чугунными стволами, в сказочной дремоте стыл сад… И можно было, забыв обо всем, заснуть…

После сырых, промозглых дней осени дохнуло холодом. Зазимки тянулись недолго, с легкими пыльными порошами, сухими заморозками по утрам. Хрустко ломался тонкий ледок побелевших луж, дороги, скопанные стужей, стали серыми, пустые телеги тарахтели по ним, как по булыжнику.

Рано темнело, и однажды, когда в избах зажглись огни, в синих сумерках вдруг густо повалил снег. Он сразу побелил крыши и заборы, прикрыл захламленные пустыри.

Снег шел всю ночь, заботливо и мягко кутая землю, перед рассветом стих, и утром люди проснулись в зиме. За окнами было разлито чистое сияние сугробов, в избах сразу посветлело, и все вокруг будто обновилось.

Набирали силу морозы, трещали по ночам деревья в палисадах, в снегах пролег твердый санный путь, темно-лиловые, еще не замерзшие полыньи на реке дышали белым паром, оттуда везли обледенелые бочки с водой.

Остро и свежо иахло дымом, по утрам он вырастал над заснеженными крышами розовато-голубой рощей. Затуманенные снегопадом горы словно придвинулись к деревне.

На восходе Егор Дымшаков пришел на конюшню и, отпустив ночного сторожа, стал задавать лошадям корм. Лошади встретили его отрывистым ржанием, тянулись к охапкам душистого сена, обнюхивали руки, били копытами в дощатый пол. Довольно усмехаясь, Егор покрикивал на них, но их не проведешь: они хорошо отличали, когда он на самом деле бывал зол, а когда кричал для порядка.

В сумеречном свете маслянисто поблескивал холеный круп председательского выездного рысака, которого, в отличие от всех остальных лошадей, держали на овсе и на хорошей мучной замеске. И хотя лошадь ни в чем не была виновата, Егор не одаривал ее лаской и даже как-то недолюбливал, несмотря на гордую ее стать и красивую, серую в крупных яблоках, масть. Рысаку он всегда последнему приносил сено, и тот, словно понимая, терпеливо дожидался, не ржал, как другие, лишь изредка косил фиолетовым глазом. Егор останавливался и невольно любовался — до чего же хорош, черт! Барии!

Наконец солнце стекло с покатой крыши, просочилось сквозь узкие оконца, зажгло лохматые лошадиные гривы, осветило опушенные инеем темные углы, и под самой крышей, в деревянных перекрытиях, запорхали и зачирикали воробьи.

Скоро прихромал Саввушка. Егор вывел свою любимую гнедую лошадь, поставил в оглобли. Эту не нужно погонять, показывать ей кнут — сама все знает. Завались хоть распьянешенек в сани — все равно привезет домой под самые окна, да еще заржет, чертушка, чтоб, значит, выходили встречать.

— На Заречный луг поедешь? — спросил Саввушка.

— Да, надо бы подальше, а то заметет потом дорогу — намучаешься.

Егор увидел председателя, подходившего быстрым шагом к конюшие, и замолчал. Но часто к ним наведывался Лузгин, видимо, что-то неотложное погнало его сюда в этот час.

Егор повернулся спиной и, как бы не замечая его приближения, старательно затягивал супонь хомута, упираясь грубо подшитым валенком в клешню и кряхтя от натуги. Лузгин остановился за спиной; было слышно, как дышал он, но Егор не оборачивался. Дел около лошади немило — закрепить вожжи, подтянуть чересседельник.

Председатель посопел, посопел и вынужден был начать разговор первым:

— За сеном собрался?

Егор не спеша обернулся, смерил председателя с головы до ног насмешливым взглядом. Ну до чего же он не выносил этого набитого чванливой спесью человека!

— Что ж, здравствуй, Аникей! — помолчав немного, проговорил Егор. — Может, я запамятовал, но сегодня мы будто с тобой не видались, а? Разве только во сне меня видел, так это ты, наверное, в счет не берешь?

У Лузгина сузились голубенькие глазки.

— У меня дел не с твое, хоть ты и поносил меня перед секретарем обкома! То в район, то по хозяйству — так мотаешься, что забудешь, когда в последний раз жрать садился, не то что…

— Никто себя с тобой не равняет! Разве это мыслимо? — сказал Егор и, похоже, даже сочувственно вздохнул. — Это, может, у кого глаз нету, а люди с понятием видят, Аникей Ермолаевич, как ты, за народ болеючи, изголодал весь — кожа да кости остались. Пошто не бережешь себя?

Хромоногий Саввушка поглядел на председателя — тучного, располневшего до того, что полы полушубка еле сходились на животе, не выдержал и, припадая на правую ногу, заковылял к хомутовке. Подальше от греха! А то завтра над припомнит — чего, скажет, горло драл?

— Смотри, Дымшак, досмеёшься! — проводив тяжелым взглядом Саввушку, тихо, сквозь зубы выдавил Лузган. — Я долго терпел, но все же я не Иисус Христос и жилы у меня не веревочные — могут порваться…

Егор тоже перестал улыбаться и насторожился, уловив в бегающем, ощупывающем взгляде Лузгина какое-то беспокойство.

После ссоры на мосту он не разговаривал с Аникеем наедине и сейчас вприщур разглядывал его помятое, всегда будто со сна, одутловатое лицо с низко нависшим лбом и белесыми, жесткими, точно выщипанными, бровями.

— Запрягай моего скакуна и езжай в степной колхоз за мешками. Два месяца прошло, как взяли, и чего-то тянут, не отдают.

— Полежат, не протухнут твои мешки. Засаливать их там не будут, — сказал Егор. — Не поеду. Завтра лошадям задавать нечего.

— Напрасно свой характер показываешь. Сам себя накажешь в случае чего. А я неволить не собираюсь — другого пошлю…

Егор понимал, что, отказываясь выполнить распоряжение председателя, пусть самое несуразное и никчемное, он давал Лузгину лишний козырь в любом споре и, подумав немного, хмуро согласился.

— За сеном снаряжу других, а ты мне мешки доставь! — довольный, что настоял на своем, торопливо говорил Лузгин. — А то пустят чистые мешки под картошку и вернут потом всякую рвань. Что ты, этот колхоз не знаешь, — вечно побирушничают.

Он засуетился, сам вытащил из хомутовки сбрую и вывел застоявшегося рысака. В поведении председателя было что-то загадочное, непонятное — то ли Лузгин пытался пойти с ним на мировую и искал, чем его можно задобрить, то ли задумал еще какую-то новую пакость — попробуй разгадай! Но насчет мешков он, конечно, был прав: не возьмешь вовремя — считай, пропали совсем.

Намяв в розвальни хрустящей соломы, бросив в передок сена и немного овса в мешке, Егор вынес из хомутовки позеленевший латаный тулуп и молча завалился на охапки соломы. Серый взял с места крупной рысью, словно обрадовался, что наконец вырвался из конюшни на белый свет.

— Коня-то не запали! — закричал вдогонку Лузгин. — Не гони дуром, заночуй там, слышишь?

Егор, хотя и слышал, но молчал, считая ниже своего достоинства отвечать на такие дурацкие поучения. Коня не запали! Будто он впервой взял в руки вожжи!

Проезжая мимо своей избы, Егор сдержал лошадь и постучал кнутовищем в обметанное изморозью окошко.

На стук выбежала Анисья, простоволосая, в валенках на босу ногу, с красным распаренным лицом — видно, от печки.

— Отрежь полкраюхи хлеба и заверни чего там, — сказал Егор и насупился. — Может, в один день не обернусь.

А помоложе-то сослать некого, что ль? — закричала Анисья, — Нот черти едят мужика поедом!

Лидии, авось всего по сожрут, и тебе кой-чего оста-нется. Да не стой ты на холоду — лихоманка затреплет. Тпру-у, дьявол ненасытный!

Анисья обернулась быстро, сунула в руки Егора сумку о едой, куда напихала всего понемногу — и хлеба, и вареной картошки, и луковицу, и соленых огурцов. Теперь она вышла в накинутой на плечи стеганке и сером платке, точно собиралась побыть с мужем подольше, за нею увязался Васятка, отцов любимец, наследник, — сын! Но Егор сегодня был неприветлив и не посадил сына покататься даже вон до той старой каланчи. Как ни канючил Васятка, Егор мотнул головой, гикнул, и рысак сорвался с места.

Вихрем промчавшись через деревню, Егор дал коню передохнуть, пустил его вольным шагом.

Напялив на себя тулуп, Егор лег поудобнее навзничь, закрыл глаза. В запасе у него был непомерно длинный день — и надремлешься, и не раз пожуешь кусок хлеба, и устанешь от дум. Только допусти одну какую-нибудь немудрящую мыслишку, за ней тотчас набегут другие и начнут выматывать душу.

Розвальни пошатывало на раскатах; Егор приоткрывал ресницы, уже запушенные инеем, и видел все одно и то же — ровно стлались вокруг белые поля, придорожные кусты стекленели ледяными блестками, бежали от столба к столбу провисшие, в колючей бахроме, телеграфные провода, прыгали одинокие вороны на дороге.

Он думал о председателе, который почему-то явился в такую рань на конюшню, и смутное подозрение все сильное разъедало его. Ох, неспроста послал его Лузгин подальше от деревни! В последние дни в Черемшанке ходили разные слухи, и, хотя на поверку большинство всяких слухов обычно оказывалось сплетнями и глупой бабьей брехней, на отот раз Егор улавливал в них что-то похожее на прайду. Одни поговаривали, что с отчетно-выборным собранном тянут потому, что в районе до сих пор не могут решить, остаилять на прежнем месте Аникея Лузгина или сливать колхоз с соседним и отдавать под начало Любушкиной. Сама Прасковья Васильевна как будто шла на это с охотой, но ставила одно непременное и пока невыполнимое условие — пусть, мол, с черемшанекого хозяйства спишут триста с лишним гектаров негодной непахотной земли. Земли эти, когда-то нарезанные колхозу и отошедшие ему по акту в вечное пользование, при Аникее были запущены, заросли березкой и кустарником, частью так были выбелены солонцами, что на них не росла даже полынь. На всякие просьбы и обращения в район, в область и выше — списать с колхоза эту землю — черемшан-цам советовали заняться раскорчевкой. Конечно, Любуш-кину можно было понять — в случае слияния ей ведь пришлось бы уже с нынешней осени расплачиваться за эту бесплодную землю хлебом, мясом и молоком.

Для Аникея Лузгина все складывалось как нельзя лучше. Он-то готов был за эти триста гектаров всю жизнь рассчитываться колхозным добром, лишь бы все осталось по-прежнему. Он доверительно рассказывал своему окружению, что на отчетно-выборное собрание, чтобы поддержать его кандидатуру, приедет чуть ли не все районное начальство, а то, может, кто-нибудь и из области явится, где его по-прежнему очень ценят. Правда, в этом хвастовстве кое-кто усматривал слабость Аникея: каждый раз, когда ему бывало туго, он распускал по деревне самим же им выдуманные истории о задушевных разговорах с большими людьми. Проверить его выдумки было невозможно, попробуй размотай этот запутанный клубок, отыщи первую ниточку! Да если и отыщешь, Лузган открестится от всего на свете.

Неделю тому назад откуда-то пошел слух, что Коробин вместо себя посылает на собрание инструктора райкома Ксению Яранцеву, Егорову сродственницу, и люди расценили это по-своему — поступают, мол, так потому, что не хотят, как в прошлые годы, навязывать председателя: хорош Лузгин — останется, плох — тогда ничто его не спасет, не выручит. Видимо, понимая шаткость своего положения и боясь провала и позора, но не желая уходить подобру-поздорову, Лузгин затевал какую-то новую, сложную, путаную и, как всегда, нечистую игру.

Чем только не томил себя Егор за долгий путь до Степного, и, хотя запасся немалым терпением, его уже не хватало. Он то вставал в розвальнях на колени, окидывая серые безмолвные поля тоскующим взглядом, то смотрел на рвущийся из-под полозьев накатанный след дороги, пока не начинало рябить в глазах. От нечего делать он съел все, что Анисья дала в дорогу, даже изжевал луковицу, от нее во рту горчило.

Серый не просил кнута, сам бежал шибко, изредка всхрапывая и мотая головой. Завидев встречную подводу, он но-молодому призывно ржал и несся еще более лихо, и тогда Егор чуть натягивал поводья и пилил ему удилами губы, чтобы он чувствовал хозяина, не озоровал.

В Стопное Дымшаков въехал после обеда, перед правленном осадил рысака, отпустил чересседельник, ослабил подпругу и, бросив у коновязи охапку сена, трусцой взбежал но ступенькам.

Так он и знал. Если с утра споткнешься на чем-нибудь, так до вечера все пойдет через непь-колоду. Председатель колхоза в Степном еще со вчерашнего дня мотался в районе, и неизвестно было, когда его можно ждать обратно. Егор сунулся к бухгалтеру, к кладовщику, но никто не решался отдать мешки без хозяина.

— Да ведь мешки-то наши, черти вы полосатые! — горячась, убеждал Егор. — Развелось тут у вас бюрократов — не продохнуть!

— Прошу без выражениев! — обиделся кладовщик. — Будет тут всякий тыкать, чертить и обзывать! Стань на мое место — узнаешь, что почем. Наш Силыч без резолюции ничего не признает.

Егор зло плюнул и вышел из правления. Вот незадача какая — за своим походишь, наклянчишься! Он напоил коня, дал ему овса, побродил около коновязи, потом зарылся с головой в солому в розвальнях, задремал. Очнулся от густого, рыкающего баса и сразу догадался, что прибыл председатель. Стряхивая с себя соломенную труху, Егор торопливо подошел к высокому, худощавому мужику, стоявшему около кошевки.

— Ну и лавочка у тебя здесь! Держат человека попусту! Резолюцию завел, а мешки для хозяйства завести но можешь? У тебя, может, без резолюции люди и до ветру не ходят?

Председатель захохотал как леший, ухая и чуть не приседая от смеха.

— Да откуда ты чудной такой свалился? — передохнув, спросил он. — Из Черемшанки? У вас что же там за порядок — вали кулем, потом разберем? Ну, а мы по бедности и свое считаем, и чужое бережем.

— Что же вы в мешках держите?

— Да так с зерном и стоят. Отборная пшеничка, с опытного участка. Тары у нас не хватает, вот кладовщик и мудрил насчет резолюции — думал, ты домой смотаешься, ждать не будешь.

— Хитро работаете!

Откровенное признание председателя пришлось Егору по душе, сразу расположило к нему, и он с охотой пошел в его кабинет.

Председатель вынул пачку хороших папирос, закурили, и как-то сама собой потекла беседа, будто они дружили давно и только редко виделись. Скоро Егор знал о всех неладах колхоза в Степном, обо всем, что беспокоило председателя и лишало ого сна. Председатель всю жизнь проработал на заводе и когда вызвался стать на время хлеборобом, то даже не представлял себе, что означает этот неизмеримый цех под голубым небом, где каждый день может свалиться на тебя любая неожиданность: заткнешь одну прореху — появляется другая, отведешь одну беду — другая в двери стучится, и так без конца. За год он не один раз помышлял сбежать отсюда, а вот теперь уже и рвать больно, мясом прирос. Да и дела колхоза круто пошли в гору, и люди, поверив в нового вожака, менялись на глазах.

Когда пришел кладовщик и сказал, что мешки уже положили в розвальни, Егору стало даже как-то не по себе, словно он делал недоброе, отбирая у людей то, без чего в его колхозе могли легко обойтись.

Провожая Егора, председатель, посмеиваясь, спросил:

— Послушай, ты извини меня, но я забыл узнать — как тебя зовут?

Егор почему-то покраснел, назвал себя и в свой черед узнал, что председателя зовут Петром Силычем Добытиным.

«По характеру и фамилия! Добытин… Всем людям хорошую жизнь добывает!» — думал Егор, чувствуя, что от встречи с этим человеком остается в душе что-то отрадное, теплое и радостное.

На улице уже смеркалось, серая муть заволакивала деревню. Добытин вышел вместе с ним к подводе и все расспрашивал о Черемшанке, словно норовил выпытать что-то важное для пользы дела.

Дымшаков отвязал Серого и стоял уже одной ногой в розвальнях, когда председатель стал уговаривать Егора остаться переночевать.

— Ну куда ты на ночь глядя? Если завтра утром раненько выедешь — поспеешь к самому отчетному собранию. Все равно народ скоро не соберется! Как ты считаешь, не прокатят Лузгина на вороных?

Все в Егоре зашлось от неприятной догадки.

— Постой, Петр Силыч! Ты мне толком скажи — откуда ты про собрание слыхал?

— Вот так так! Здорово у вас дело поставлено! Утром собрание, а ты коммунист и даже не знаешь! Я в райкоме видел инструктора Яранцеву, я — домой, она к вам поехала: сегодня вечером собирает партбюро с активом, будет советоваться с нами.

Так. — Кулаки Егора налились свинцовой тяжестью. — Похоже, на совет собирают только нечистых, а чистых подальше отсылают, сволочи!

И, не объясняя ничего пораженному Добытину, Егор огрел кнутом рысака и по-разбойному засвистел. Тот дико рванул розвальни — как только устоял Дымшаков, — чертом понесся в сумерки, поднимая снежные вихри, и скоро был уже за овражными сугробами, в степи.

Он загнал бы коня насмерть, если бы не спохватился, не взял себя в руки. Случись что — под суд пойдешь, не посмотрят ни на что, ведь только и ждут, чтобы поскользнулся! Давая Серому короткие передышки, он снова пускал его рысью, но не горячил кнутом, мысленно просил: «А ну, не пожалей сил, голубчик, помоги, сроду не забуду!»

Никогда еще Егор так не страшился быстрого наступления вечера, но свет дня уже гас за дальними полями, и не успел Егор опомниться, как засинели нагие, потонувшие в снегах перелески, залиловела степь, и, пожирая последние светлые пятна, стала красться по земле ненасытная темь.

Сгущался вокруг тяжелый мрак, ветер нес в лицо обжигающую колючую снежную крупу, нечем было дышать. Бешено, слепо опаляла Егора злость, он чувствовал себя жалким и беспомощным да еще так бессовестно обманутым. «Обвел, как дитя малое, боров жирный! Но ничего, я тебя еще порадую, ты еще меня попомнишь!»

На грех, хоть бы попалась одна встречная подвода — безлюдье, глушь, рассыпанные в кромешной тьме огоньки, хрип лошади, свист ветра и не отпускающее ни на минуту волнение!

Он потерял счет времени и, когда пошли наконец знакомые тюля и за косогорами приветно, как живые, замигали огни в избах Черемшанки, несказанно обрадовался. Значит, не очень поздно, зсли многие еще не спят!

Не заезжая на конюшню, он свернул к своей избе и, бросив вожжи, теряя последние остатки терпения, рванул на себя дверь.

— Анисья! — хрипло закричал он, еще не видя жены, и, тяжело дыша, схватился за косяк. — Распряги поскорей Серого да постагь под навес. Не звали меня на собрание?

— Не знаю, по какому делу приходила Черкашина. Страсть расстроилась, что не застала тебя…

— Ну, я побегу…

Анисья цепко схватила его за распахнутые полы полушубка, и ничего не понимая, просила:

— Что с тобой, Егорушка, охолонись! На тебе ведь лица нет! Похлебай садись немного — как же ты не емши-то?

— Никакая еда мне в рот сейчас не полезет. Я им поперек встану. Он меня нарочно услал, а я вот он! Не выгорит у них это, не выгорит!

— Да отцепись ты от них, Егор! — Анисья застонала, повисая на руках мужа. — Что ты один-то сделаешь с лиходеями?

— Не держи меня, мать! — сурово остановил се Егор. — Я себе век не прощу, если сейчас о гадами не схлестнусь. Или они меня, или я их!..

— А об детях ты подумал? Как им-то жить потом?

— Ради них и иду туда! Кому же тогда жить, коли не им? Или, может, пусть он, гад ползучий, и над ними изгаляется?..

Вокруг уже стояли спрыгнувшие с полатей ребятишки и плакали, сами не зная почему: им достаточно было, что мать о чем-то слезно упрашивала отца и боялась отпускать его из дому.

Но Егор ничего не видел и не слышал, лицо его окаменело, и весь он был как чужой. Прикрикнув на ребят, он вдруг притянул за плечи жену, заглянул в ее полные слез глаза, погладил ладонью по щеке и, хмуро отстранясь, надавил плечом на дверь.

Он бежал в темноте, не разбирая дороги, наугад, словно боялся, что кто-то может удержать его, и, только миновав проулок и свернув на другую улицу, пошел шагом.

Тише, Егор, тише! Криком и скандалом ничего не возьмешь. Правда на твоей стороне, и надо показать выдержку, если потребуется — быть железным.

Около правления кто-то стоял: мерцал в темноте огонек цигарки. Егор сбавил шаг, подойдя ближе, узнал в горбившемся человеке бригадира тракторной бригады Молод-цова.

— Алексей? Ты чего дом подпираешь — боишься, как бы не завалился?

— А какой толк там сидеть? Одна родня собралась, водой не разольешь. — Молодцов вздохнул, помедлил и досказал с нескрываемой горечью: — При таком активе ваш дом и без моей подмоги может завалиться.

— А ты-то чей? Не наш, что ли?

— Я что, вспахал, посеял, убрал, — что мне положено по закону, отдай. Живу я не у вас, а в своей деревне, так что моя хата с краю…

— А как мы будем жить — тебе, выходит, наплевать? Набил карман, и ладно? Умный ты, оказывается, мужик — расцеловал бы тебя за твою доброту, да некогда!

— А ты напрасно злишься, Дымшаков! И торопишься зря — там уже без тебя все порешили. Явился ты, брат, к шапочному разбору!

Не слушая больше Молодцова, Егор стал быстро подниматься по скользким ступенькам. Ощупью пройдя темные прокуренные сени, он рывком дернул на себя дверь.

Висячая лампа под потолком будто плыла в облаке табачного дыма. В комнате собралось не больше десяти человек; все, словно рассорившись, сидели беспорядочно — кто на подоконнике, кто у покрытого красной материей стола, кто на стульях у стены. Вел партбюро Федор Мры-хин — высокий, сутулый, с впалыми щеками, и длинным, с малиновым отливом носом. Он вскидывал над бритой головой худющие, как плети, руки, размахивал ими не поймешь зачем. Рядом с ним сидела Ксения Яранцева ~ прямая, строгая, с выражением крайней озабоченности и тревоги на бледном лице. По другую сторону от парторга, развалясь на стуле, почти сползая с него, восседал утомленный духотой Аникей; за его спиной на подоконнике устроился Никита Ворожнев. Он осторожно поглядывал на всех, сдвинув косматые брови. К нему жался щуплый кладовщик Сыроваткин, временами он напускал на лицо степенную важность, хотя провести здесь ему было некого: все наперечет знали — стоит буркнуть Лузгину, даже зевнуть, как Сыроваткин мгновенно преобразится и навострит уши. У стены сидели рядком бухгалтер Шалымов и бригадир полеводческой бригады Ефим Тырцев.

«Ишь какую оборону заняли, — подумал Егор, разом оценивая обстановку. — В случае чего стенкой пойдут!»

Присев на корточки, приткнулся в углу Прохор Цап-кин и, жмурясь, потягивал скрученную из едкого самосада цигарку. Когда-то первый гармонист на деревне, он начал пить, с годами опустился, и осталась у него одна страсть — выступать на собраниях, покорять всех мягким, бархатным голосом. Его толкни к столу, и он, не ведая, о чем идет речь, станет говорить, да иной раз так складно, откуда только слова берутся! В эти минуты он преображался и, несмотря па то что ему было за пятьдесят, выглядел по-своему бравым — на лоб свешивался махорчатый чуб, в глазах плескалась озерная синева.

Было время, когда он один из немногих в колхозе открыто осмеливался критиковать Аникея. Но однажды после особенно злого выступления на собрании Аникей вместе с секретарем райкома Коровиным в перерыв пригласили Цапкина в кабинет и очень долго увещевали его. Прохор вышел сердитый, красный, никому не смотрел в глаза, а сразу после перерыва снова попросил слова и наотрез отказался от всех обвинений, которые только что бросил Лузгину в лицо. Народ так и ахнул, услышав его покаянную речь, из углов раздались насмешливые выкрики, но Прохор договорил свое и демонстративно, точно мстя кому-то; покинул собрание. С этого памятного дня он словно дал зарок — ни единым словом никогда не задевать Лузгина.

Доярка Авдотья Гневышева, жена бывшего председателя, как всегда, куталась в черный платок и старалась забиться подальше в тень. Эта сроду слова не скажет, а как дойдет до голосования, взглянет на Лузгина и поднимет свою сухую, смуглую руку с жесткими, полусогнутыми от многолетней дойки пальцами.

Особняком держалась на заседании и председатель сельского Совета Екатерина Черкашина — дородная, крутоплечая женщина, пристроившаяся у самой двери. Она первая увидела Егора и оживилась, поманив его пальцем.

— Я заходила к тебе, Егор Матвеевич. Куда ты запропал?

Лузгин сразу подобрался на стуле, сел попрямее, нарочито прокашлялся.

— А ты про это лучше вот у кого спроси! — громко, чтобы все слышали, ответил Егор и ткнул пальцем в председателя. — С утра пораньше загнал меня в Степное, чтобы с глаз долой! Да и не одного меня, видать, сюда не позвали. Зачислили в актив только тех, кто активно в рот ему смотрит да хвостом перед ним виляет!

Лузгин нахмурился, тяжело засопел, но сделал вид, что не расслышал, о чем говорит Дымшаков, дал знак Мры-хину, и тот словно очнулся, застучал стеклянной пробкой по графину, замихал длинными руками.

— Будем закругляться, товарищи! Значит, кандидатуру Аникея Ермолаевича мы обговорили и завтра сообща будем рекомендовать ее общему собранию и, как положено, всячески поддерживать. Других мнений нет, а потому позвольте наше…

— Постой, Федор, не торопись! — Егор отвалился от стены и вышел на середину комнаты.

Вот она, долгожданная и рискованная минута, о которой мечтал он последние годы. Только бы не сорваться, только бы устоять!

— Постой, не торопись, — повторил он и проглотил тяжелую слюну.

Наступила неловкая и вместе с тем тревожная тишина, какая бывает перед началом большой ссоры.

— Давай, Егор, не бузи! — подстегнутый требовательным взглядом председателя, возвысил голос Мрыхин. — Не затягивай бюро. И так уж сколько паримся. Пришел— садись, веди себя как полагается.

— Нет, разлюбезный Федор, я молчать не буду, когда мне коленом на самое горло наступают!

Не выдеря?ав, вскочила Ксения, их взгляды о Егором скрестились, но она не отвела глаз, лишь слегка порозовела и, убрав со лба темную прядку волос, тихо проговорила:

— Что вы, собственно, предлагаете, Егор Матвеевич? Чтобы мы провели бюро заново, потому что вы опоздали по какой-то причине? Разве вы не знаете Устава? Мы уже проголосовали и не имеем права снова начинать обсуждение только что решенного вопроса.

Кто-то подавился всхлипывающим смешком, похоже — Сыроваткин, и снова повисла в комнате хрупкая тишина. Егор подошел вплотную к столу, опустил на красную материю кулак.

— Я Аникея Лузгина от председателей отвожу!

— А кто ты такой? — вскинулся багровый от злости Никита Ворожнев. — Кто тебя на это дело уполномочил?

Чего ты мелешь — соображаешь али нет? Аникея Ермола-евича сам райком рекомендует, голова!

Ворожнева дружным гулом поддержали бригадир, кладовщик и бухгалтер, но, странно, чем больше они выходили из себя, тем Егор становился упрямее и спокойней. Он переждал, пока не пошел на убыль их напористый, слитный гомон.

— Ты, Никита, загадки тут не загадывай! Кто я такой, ты лучше меня знаешь, немало я тебе крови попортил. И если бы Аникей, твой брательник, не загородил тебя своей спиной, ты давно бы за решеткой скучал, а не в партии числился. Ты лучше скажи, сколько ты поросят с фермы украл?

Удар был хорошо рассчитан и пришелся по самому больному месту, потому что Ворожнев даже растерялся, и кровь отхлынула от его рябого, бугристого лица.

— Ты меня не позорь! — закричал он, суча огромными кулачищами и подвигаясь ближе к Дымшакову. — Ты что, за руку меня ловил?

— Если бы я тебя словил, ты бы у меня не ушел!.. А тут так — жулик жулика захватил, и поквитались! Баш на баш вышло!

Всякий раз, когда Лузгину приходилось выслушивать на собраниях злые выступления Дымшакова или кого-либо другого, он обычно придерживался давно испытанного правила — никак не отвечать на критику и молчать, даже если будут говорить сплошную напраслину. Отмолчавшись, он всегда как бы оставлял за собой последнее слово. А начни объяснять — получится, что ты уже оправдываешься, считаешь себя виноватым. Людей послабее он позже незаметно прижимал, давал им почувствовать свою власть, но действовал так, чтобы они не имели никаких поводов жаловаться.

Пока шла короткая перебранка, он сидел, ни во что не вмешиваясь, только изредка бросая на Мрыхина нетерпеливые взгляды. Сколько ни учи растяпу, он все равно выпустит вожжи аз рук.

Потея, Аникей то вытирал платком шею, лоб, щеки, то улыбался, как бы показывая, что не придает никакого значения скандальным наскокам Дымшакова.

— Ты, Дымшаков, все же голову-то не терял бы! — сказал он, покашливая в кулак. — Она может тебе еще пригодиться.

— Ты свою пощупай, крепко ли она сидит, а о моей не болей! — дерзко и зло ответил Егор. — Да и пора бы с нашей шеи слезть тебе, а то, по правде, засиделся ты на ней, да и шея затекла — не повернешь…

— Я знаю, что ты за словом в карман не лезешь, даже если он у тебя дырявый. Долго я тебя прощал по доброте, но, кажись, хватит с меня. Теперь я тебе все припомню, ты за каждое слово ответишь сполна! Меня что, из чащобы выгнали, чтобы мной страх на всех нагонять?

— Ты, Аникей, хуже того зверя, что из чащобы выгоняют! Того всем видать — хорошенько прицелься и вали! А ты же, как человок, под красным вон знаменем нашим сидишь, от него свет на тебя падает, и вроде ты его за всех в руках держишь, чтобы людям видней было, куда идти. Но ты ж его для себя держишь, обманом, а не для людей, и выходит, что ты хуже волка из чащобы, хуже врага всякого!

Поднялся невообразимый шум и гвалт. Ворожнев, Тырцев, бухгалтер и кладовщик вскочили со своих мест, грохотали об пол стульями, кричали разноголосо, злобно и яростно:

— Да уймите этого прощелыгу!

— Чего ты смотришь, Мрыхин? Ты секретарь ай нет?

— Кто бюро у нас ведет — ты или Егор? Тогда выходи из-за стола — пускай уж он командует, раз ты дал ему такие права!

Мрыхин бестолково мотал руками, звенел пробкой о графин, лысая голова его покрылась испариной, он дергал близко стоявших за рукава, выкатывал в крике глаза, но все было безуспешно. Ворожнев уже протиснулся на середину комнаты и подступал к Дымшакову, держа на весу огромные кулаки. Комкая в руках платок, Ксения стояла и испуганно следила за происходившим, не зная, что предпринять.

— Я прошу… — раздельно и явственно, когда все стали стихать, проговорил Лузгин. — Я прошу, чтобы записали в протокол все, что он тут брехал, как антисоветский элемент. Я от своего не отступлю!

— Валяй записывай! — крикнул Егор и словно повеселел. — Но тогда уж давай записывай и что я еще скажу! Перво-наперво пишите, что Лузгин Аникей нарушает Устав артели, тайно хоронит от колхозников хлеб, который в бухгалтерии нигде не числится, и, пока новый косят, он втирает всем очки в районе и старым хлебом с государством рассчитывается, чтоб раньше всех отрапортовать!

— Нашел чем корить — что я о государстве раньше всех забочусь! Ты что же, против, чтобы мы поболе хлеба державе сдавали?

— Ты меня на политике, Аникей, не лови1 Я не против того, чтобы лишний хлеб сдать или продать государству, но ведь это не твой хлеб, а колхозный, почему же ты им распоряжаешься один, как помещик? Почему ты людей не спросишь или правление хотя бы, а? Хочешь один впереди всех бежать и перед начальством быть хорошим? Кто тебе дал право с народом не считаться, кто? Я вот в колхозе всю жизнь, а что я сейчас знаю о хозяйстве, кроме своей конюшни? Да ничего! Сколько чего лежит у нас в амбарах, какие запасы, сколько денег у нас — один ты да твой подхалим бухгалтер знаете!..

— Буду доклад делать — все узнаешь!

— Цифрами всем глаза залепишь? Я не о том болею — я не меньше твоего хочу о нашем достатке думать. А тебе невыгодно, чтобы люди все знали, чтобы все хозяйство на виду было.

Аникей снова сидел на стуле, чуть откинувшись на спинку, и, щурясь, с ухмылкой слушал Дымшакова.

— Ворожнев мне говорит, что Аникея сам райком рекомендует и потому, мол, мое дело маленькое — слушать, что велят в райкоме, и баста. А я Лузгипа получше райкома знаю, и неплохо, если бы райком нас сперва послушал, а потом уж советовал. А ежели он для Коробипа такой хороший — пусть возьмет его к себе, а нас от него освободит! Я так считаю!..

Егор замолчал, и Мрыхин, словно только и дожидавшийся этого момента, забренчал по графину пробкой.

— Ну, погорячились немного, и ладно! — сказал он. — Всякое бывает, на то она и критика, чтоб, значит, никто не дремал. Завтра прошу всех без опозданий явиться на собрание и держать нашу линию. А ты, Егор, должен подчиниться большинству — на то и есть в партии дисциплина. Объявляю бюро с активом закрытым.

Это было сделано так быстро, что Егор оторопел. Он бросился было к столу, за которым сидела Ксения, но голос его потонул в общем гуле. Все встали и начали выходить из комнаты.

— Чисто сработано! — Егор задыхался, воротник рубахи показался ему тесным.

Ксения в упор, не мигая, смотрела на него. Губы ее были сжаты с непреклонной суровостью. Тогда Егор метнулся назад, схватил за руку выходившего из комнаты Прохора Цапкина.

— Разве я неправду говорил, скажи — неправду? Прохор отвел в сторону глаза и ответил с загадочной неопределенностью:

— Получилась, брат, сложная структура жизни!

Он любил ошарашить непонятными словами, особенно когда хотел уйти от прямого ответа. Но от Егора не так легко было отделаться.

— Ты что, считаешь, что мы с тобой должны и дальше Аникея терпеть?

— Это смотря но тому, в какой плоскости вопроса к нему подходить, — туманно и многозначительно ответствовал Цапкин. — В одном разрезе он будто и не совсем, так сказать, соответствует, а в другом разрезе — заменить-то его ведь некем. Вот какая выходит стратегия!

— Умный ты мужик, Прохор, а вечно дураком прикидываешься. И не надоело тебе комедь ломать?

Дымшаков сплюнул и пошел навстречу Ч. еркашиной, мерявшей небольшими шажками коридор. Она, видимо, ждала его и, порывисто сжав его руку, горячо зашептала:

— Я так и знала, что ты ему все выскажешь! Я тоже против выступала, но и десяти слов не дали сказать — рот заткнули!

— Что ж ты в молчанку играла, когда я говорил?

— Да ведь мы уже все проголосовали, как же можно орать попусту, когда провели так, что не подкопаешься? Мы же в партии, Егор, и должны подчиняться ее дисциплине.

— Можешь считать эту шайку-лейку за коммунистов, а для меня они обманом в партию пробрались и обманом в ней держатся, и надо огнем выжигать эту погань!..

— Что же ты один сделаешь?

— А я не один, а вместе с партией и народом буду с ними намертво драться!.. За что же люди нас коммунистами считают — чтобы мы их интересы предавали, что ли? Не будь мокрой курицей, Катерина!.. Помни, что люди тебя здесь не в ларьке торговать поставили, а Советской властью выбрали!

Он отмахнулся от подавленной его насмешками женщины и снова вернулся обратно в комнату, где за столом, низко склонясь к бумагам, сидели Мрыхин и Ксения.

— Всегда вот так, — словно рассуждая с собой наедине, тихо проговорил Егор. — Когда надо поддержать — в рот воды наберут, а потом лезут, руки жмут, вроде заодно с тобой думают…

— Это ты о ком? — подняв голову, спросил Мрыхин.

— О ком? — Егор помолчал, не испытывая никакого желания называть Мрыхину имя Черканганой, так как это могло не только повредить ей, но и означало навсегда потерять ее, отбросить от себя. — А не все ли тебе равно? Сам-то ты во сто раз хуже! Без Лузгина пальцем пошевелить боишься, такой он на тебя ошейник надел — на шаг не отпускает.

— Вот видишь, Ксения Корнеевна, — разводя руками и делая обиженное лицо, оказал Мрыхин. — На всех бросается как бешеный! В райкоме меня упрекают — мало, дескать, работаем мы с ним, не разъясняем, а попробуй скажи ему что — он сразу на дыбы становится.

— Тоже учитель нашелся! — Егор не скрывал своего презрительно-насмешливого отношения к парторгу. — Сперва на себя погляди! Выл, мол, когда-то и мастером неплохим, и человеком честным, пока не стал горло водкой заливать. За то и терпит его Лузган, что он своего голоса не имеет и за пол-литра душу черту-продаст.

Мрыхин сгреб со стола бумаги и, не попрощавшись с инструктором, как ошпаренный выскочил из комнаты. Егор дрожащими пальцами скрутил цигарку и закурил.

— Какой вы несправедливый и злой, Егор Матвеевич! — пристально глядя на родственника, проговорила Ксения.

— Зато ты больно добра! Все силы кладешь, чтобы самого подлого человека на первое место опять посадить. Разве тебя партия за этим сюда послала?

— Я, Егор Матвеевич, свои обязанности знаю, — как можно суше ответила Ксения, точно боялась, что Дымшаков оскорбит и ее. — Если вы считаете, что я веду себя здесь не по-партийному, то ваше право написать об этом в райком!

— Кому писать-то — Коробину? — Егор нехорошо осклабился. — Я еще сказку про белого бычка не позабыл! Пришлют вместо тебя другого толкача, и все начинай сначала…

Ксения была довольна, что бюро, в общем, благополучно кончилось, и теперь хотела, не вызывая в Егоре нового взрыва злости, успокоить его и уговорить правильно вести себя на завтрашнем собрании.

— Надеюсь, ты с утра никуда не уезжаешь? — спросила она.

— Один раз охмурил — хватит.

— Да нет, я совсем не хотела, чтобы ты куда-то уезжал. Можешь даже и на собрании выступить — покритиковать как следует Лузгина…

— А мне твоею разрешения не требуется, — по-прежнему непримиримо отвечал Егор. — Я сам знаю, что мне делать.

— Но не станешь жо ты теперь отводить его кандидатуру, когда все коммунисты решили его рекомендовать общему собранию?

— Все равно но буду я вам подчиняться. Ишь чего захотели!

— Да но мне, а товарищам по организации, большинству.

— Это ворожневская банда., что ль, большинство? Нет, большинства-то как раз ты и не увидела. Сдохну, а с ними меня в один сноп никто не свяжет! Да будь моя воля, я бы завтра их поганой метлой из партии вымел… Нет уж, племянница дорогая, ты меня не гладь — я не телок. Я про Устав тоже не забываю, но он мне велит, чтоб я на своем стоял и не давал гадам передыху!

— Это может кончиться для тебя плохо. Как бы билетом не поплатился.

— А ты меня не стращай, не ты мне его давала, и не тебе его отбирать. Пока живой хожу, от партии никто меня не оторвет, силы у вас не хватит.

Он поднялся, и они с минуту строго и отчужденно смотрели друг на друга. Все было ясно, но Егор еще почему-то медлил, не уходил.

— Что тетке-то сказать? — наконец решился спросить он. — Придешь ночевать к нам или нет?

— У меня еще есть дела, так что не ждите — я тут как-нибудь пересплю.

— Понятно, — протянул Егор. — Живешь вроде по Уставу, а через себя перешагнуть не можешь.

Только на улице, когда Егора обступила холодная морозная темь, он пришел немного в себя и, может, впервые с такой ясностью понял, что ничего не добился.

«Неужели больше ничего нельзя сделать? — подумал он, с тоской всматриваясь в огоньки деревни. — Так вот и опустить руки, признать верх этого жультреста? Ни за что! Пойду в каждую избу, скажу всем, что от них зависит, быть Лузгину у нас или не быть, всю ночь буду ходить, а своего добьюсь!»

Он сделал несколько шагов, пересекая наискосок улицу, бредя на первый в ночи огонек, но остановился. Нет, Егор, не дело ты затеял! Зачем тебе рыскать по избам и сговаривать людей против Аникея? Ты же коммунист, и негоже тебе нападать на него из-за угла, со спины — это он всегда крадется по жизни как вор, а ты бей его на виду у всех, по-честному. Не может быть, чтобы народ сам пошел против себя!

Он повернул назад и зашагал к своей избе. Анисья на стук быстро открыла, словно все время стояла за дверью и ждала его возвращения.

— А я недавно ребят уложила, насилу угомонились, пристали: где тятька, да и только, — говорила она, помогая Егору раздеться. — Изголодал, поди, совсем? Садись похлебай щей горячих, в загнетке томятся…

Она все поняла, взглянув в лицо мужа, но ни о чем его не спрашивала — сняла с него шапку, стянула разбухшие валенки, нарезала хлеба, достала из печки чугунок.

— Кормилица-то наша последние дни, видать, ходит, Егор, — тихо продолжала она, стараясь отвлечь мужа от тягостных мыслей. — Соломки ей давеча подложила, а она ровно все понимает, глядит прямо как человек — не поверишь!

Егор почти не вслушивался в голос Анисьи, думал о своем, черпал ложкой щи. А Анисья все говорила и говорила, пока он, словно отходя после лютого холода, не начал ей кивать. Она целый день пробыла без него, ей было что порассказать о ребятишках, о домашних делах, обо всем, что она думала сама.

Скоро уже Егор не пропускал ни одного ее слова, с нежностью смотрел на лицо жены и устало улыбался.

— Зря я с ума сходил, Аниска, — тихо признался он. — Опять Аникей наверху.

— Ну и леший с ним! Я наперед знала, что так будет, да тебя разве остановишь? А ты не горюй, хуже, чем было, не будет, а нам с тобой не привыкать, впервой, что ли, — за нуждой к людям не ходили, своей было хоть отбавляй. Эка невидаль!

Егор хорошо понимал, что Анисья страдает сейчас не меньше, чем он, но такой уж был у нее характер, не любила показывать свою слабость никому, не кривила совестью никогда, не шла на поклон ни к кому в самые лихие годы.

— Пропал бы я без тебя, — сказал Егор и взял в свои руки руку жены. — Что бы делал — не знаю, родная ты моя… душа…

— Да будет тебе, — смущенно отмахнулась Анисья, и на глазах ее нежданно проступили слезы, а смуглые щеки окрасил румянец, — Иди ложись, устал до смерти, а завтра рано вставать…

Когда Егор вышел, хлопнув дверью, Ксения бросилась за этим сумасшедшим мужиком — остановить, удержать от безрассудного поступка, который он мог совершить завтра. Однако Егора в коридоре уже не было, она выбежала за ним на улицу, но кричать не решилась. В конце концов сам не маленький, есть своя голова на плечах. Сорвется— пусть пеняет на себя. Она сделала все, что могла, лишь бы убедить его, что он не прав и поступает не так, как подобает коммунисту.

И все-таки, несмотря на этот, казалось бы, ясный, трезвый вывод, ей почему-то не становилось легче. Все, что произошло на бюро, подействовало на нее угнетающе, смешало ее мысли и чувства, и она, по совести, даже не представляла себе, сумеет ли хорошо провести завтрашнее собрание.

Она ходила от стены к стене, по привычке терла, как бы умывая, ладони, в комнате было еще сизо и душно от дыма, хотя через маленькую форточку вливались морозные волны воздуха и колебали язычок пламени в керосиновой лампешке, которая задыхалась и сипела.

«А что, если все, что говорил Егор, правда? — подумала Ксения и остановилась. — Бывает же так в жизни, когда правым оказывается один, а не все».

Она не была уж такой наивной и бестолковой, чтобы мириться с тем, что мешает людям лучше жить и работать, но бунтарский дух Дымшакова грозил самому главному, без чего она не мыслила крепкой организации, — единству и сплоченности. Дай волю вот таким анархиствующим — и завтра же под видом очищения от всего плохого они не пощадят ни одного авторитета, поднимут руку на незыблемые принципы, посеют сомнение, расшатают всякую дисциплину. Никто не возражал против критики, — пожалуйста, критикуй, но делай это разумно, в рамках партийности, не нанося ущерба партии, не вредя делу.

Может быть, Ксения проходила бы так до утра, если бы ей не пришла в голову мысль позвонить Коробину. Телефонистка в районе некоторое время, видимо, колебалась, соединить ли ее в полночный час с квартирой секретаря, и, только еще раз переспросив, дала вызов. К телефону долго никто не подходил, и Ксения уже хотела положить трубку, когда раздался недовольный и строгий голос Ко-робина. Она извинилась, что беспокоит его в такое время, но секретарь нетерпеливо прервал ее:

— Ладно, ладно, что там у вас?

Ей казалось, что она говорит совершенно спокойно и убедительно, с присущей ей последовательностью, не упуская ничего важного и одновременно не забывая о подробностях, которые ему тоже необходимо знать. Она но замечала, что голос ее звучит напряженно, что, рассказывая, она перескакивает с одного на другое, и, так как Коробин слушал ее, не прерывая, она все больше чувствовала его незримое присутствие и терялась перед его угрюмым, неизвестно что сулившим вниманием. Она представила себе, как он, насупясь, держит левой рукой трубку, а правой чертит карандашом на каком-нибудь клочке бумаги, углы рта опущены, глаза щурятся на свет.

— Ну так что же вас беспокоит? — словно не принимая в расчет ничего из того, о чем она рассказала, спросил Коробин.

— Я просто боюсь завтрашнего собрания, Сергей Яковлевич, говорю вам откровенно…

— Напрасно. — В голосе секретаря был уже тот холодок, который всегда действовал на нее успокаивающе. — Не нужно было позволять Дымшакову разводить демагогию. Но раз уж это случилось, у вас была возможность в конце бюро осудить его поведение, ведь коммунисты не поддержали его, чего же вы струсили? Учи вот вас, а толку никакого! Не впадайте в панику! Если Дымшаков все-таки выступит, подготовьте коммунистов, и пусть они дадут ему настоящий отпор. Как у него с трудоднями — он выработал положенный минимум?

— С этой стороны к нему не придраться — Дымшаков работает очень хорошо, и спорить с ним, Сергей Яковлевич, нелегко, уверяю вас…

— Вы поменьше уверяйте себя в собственной слабости! — наставительно-строго сказал Коробин, и Ксения поняла, что он начинает раздражаться. — Смешно, что все вы не можете сладить с одним дезорганизатором!

«Хотела бы я посмотреть, как бы это сделали вы!» — чуть не вырвалось у Ксении. Однако заявить так — значило открыто признать, что она не способна самостоятельно выполнить поручение райкома. Чем дольше она говорила с секретарем, тем сильнее убеждалась в том, что Коробин или не понимает ее, или действует по грубому принципу: бросили тебя в речку — и давай плыви! Выберешься — сразу всему научишься, а потонешь — что ж, выходит, тебе не плавать! Немного поколебавшись, она решила быть откровенной до конца:

— А что мне делать, Сергей Яковлевич, если Аникей Ермолаевич вдруг не наберет нужного количества голосов?

— Никаких вдруг! — властно и жестко проговорил Коробин. — Мы вас для того и послали, чтобы этого не произошло. И я вам советую ни на минуту не забывать о том, что вы должны проводить линию райкома, а не заниматься личными переживаниями. Вот так. Желаю успеха!

Ксения стала возражать, но Коробин не отвечал. Она зачем-то подула в трубку, потрясла ее и, только, услышав тихое потрескивание, поняла, что их не прервали, а просто секретарь не захотел больше с нею разговаривать. Раньше он себе этого не позволял — был всегда строг, требователен, но терпеливо выслушивал и не отказывал в поддержке, а сегодня отмахнулся от всех ее тревог и сомнений, как будто она вместе с ним не озабочена тем, чтобы в Черемшанке все прошло хорошо. Неужели он не догадался, не почувствовал, что ей сейчас очень трудно?

После бесцельного блуждания по комнате Ксения не выдержала и, набросив на плечи пальто, вышла на улицу.

Над деревней безмолвствовала морозная звездная ночь. Было глухо, пустынно. В густой тьме нахохлились избы, в дремотном их тепле спали сейчас люди, которых завтра ей нужно было во что бы то ни стало убедить в том, что именно Лузгин, а не кто другой должен вести колхоз дальше.

Она чувствовала себя беспомощной и одинокой. Если бы рядом с ней был Иннокентий, ей, возможно, было бы легче, но как раз его-то меньше всего хотелось сейчас видеть.

…Прошло уже больше недели, как Ксения вернулась от него на рассвете и крадучись пробралась в свою комнатенку. Она налила тазик воды, натерлась до красноты мокрым полотенцем, переменила белье и быстро легла в постель.

Утром, встретясь с Иннокентием, Ксения вдруг почувствовала к нему глухую неприязнь. Против воли поднималось в душе что-то мутное, противное, и она не могла вынести присутствия человека, с которым стала близка.

А Иннокентий, ослепленный своим счастьем, ничего не, замечал: с губ его не сходила довольная улыбка, в нем было одновременно и что-то робкое, и торжествующее, и это тоже было неприятно Ксении. Хорошо хоть нашлась причина, которая позволяла ей хотя бы временно не встречаться с ним.

А может быть, снова виной всему был Мажаров, давший знать о себе спустя столько лет? Не было дня, чтобы Ксения не думала о нем. Она ни минуты не сомневалась, что им руководили только эгоистические и корыстные цели, когда он решил снизойти до работы в деревне. При той душевной открытости и симпатиях, которыми сейчас окружали людей, отправлявшихся па помощь сельскому хозяйству, было легко взметнуться па гребень мощной волны и сделать себе карьеру!

Мысль о том, что Мажаров сможет использовать в своих низких интересах светлый и чистый порыв людей, их доверие, лишала Ксению душевного покоя. Если Мажаро-ву ничего не стоило надругаться над ее чувством, то он без зазрения совести сможет надругаться и над чем-то неизмеримо большим!

В черном провале неба роились скопища звезд, скрип снега под ногами, казалось, был слышен по всей деревне, но, когда Ксения останавливалась, тишина давила, звенела в ушах. Она принималась снова ходить взад и вперед по улице, точно это могло освободить ее от неутихающей, исподволь сосущей тревоги — что ожидает ее завтра?

Доклад длился уже больше часа. В старую церковь, еще в тридцатые годы переделанную под клуб, только по большим праздникам отапливаемую железной печуркой, народу набилось до отказа — плотно сидели на деревянных скамейках, на корточках у стен, па подоконниках, стояли по углам, толпились в тамбуре. Скоро так надышали, что серые стены, крашенные масляной краской, запотели, хотя от каменных плит пола тянуло холодом. Редкие плакаты и лозунги в этом неприютном, похожем на подвал или погреб помещении выглядели чужеродно и странно и еще резче подчеркивали неприглядную запущенность клуба. Сцены не было, и президиум расположился за длинным столом около стены, где когда-то находился алтарь, вход в который теперь был замурован кирпичами. Стоявшие посредине клуба колонны многим заслоняли президиум, и люди то и дело клонились в сторону, чтобы видеть председателя, совсем утонувшего в фанерной, обитой красной материей трибуне.

Когда Лузгину предоставили слово и он стал втискиваться в узкую для его грузной фигуры трибуну, раздался дружный хохот, и кто-то под общее веселье предложил стесать председателя с одного бока топориком.

Такое начало собрания расстроило Ксению, но, к ее удивлению, понравилось самому Лузгину. Он с минуту ворочался в тесном футляре трибуны, сдвинул ее с места, приподнялся, как бы надевая на себя, и все это под неумолчный смех и гогот, и Ксения догадалась, что он делает так нарочно, чтобы расшевелить всех и расположить к себе.

Но вот Лузгин прокашлялся, оттопырил свои мясистые губы, подождал, когда стихнет шум в клубе, и серьезно, уже без улыбки, принялся читать отпечатанный на машинке доклад.

И мгновенно смыло веселое оживление, погасли глаза, загустела тишина, и скоро почти на всех лицах появилось равнодушное, отсутствующее выражение, словно люди приступили к необходимой, но утомительно скучной обязанности.

Ксения была поражена этой внезапной переменой и не знала, чем ее объяснить: то ли усталостью людей, то ли их полным безразличием к тому, о чем монотонно, усыпляюще ровно и бесстрастно докладывал Лузгин. Он раскраснелся, с его выбритых щек катился пот, он то и дело тыкал комком носового платка в лицо и продолжал читать, часто сбиваясь на цифрах, произнося их невнятно, проглатывая.

Вчера, когда Ксения знакомилась с докладом, он не показался ей таким удручающе однообразным и безжизненным; так мог рассказать о жизни колхоза кладовщик, производящий переучет всего что имеется у него на складе, но не руководитель большого коллектива, где у каждого есть свой характер и свои мысли о хозяйстве. Да, но почему же в чтении доклад представлялся ей вполне разумным, правильным и не вызывал никаких сомнений? Неужели это произошло потому, что сегодня она слушала его на людях, вдумывалась во все цифры, замечала всякие мелота, волновалась за исход собрания и каждое слово уже звучало для нее по-другому?

Ксения всматривалась в обветренные, напряженно-спокойные лица с каким-то иным, обновляюще острым любопытством, и они не казались ей, как час тому назад, равнодушно-отсутствующими — нет, каждое лицо жило своей жизнью, своей мыслью, отличалось своим выражением. Доклад был явно неудачный, но Ксения не испытывала сейчас ни горечи, ни досады, а скорее радовалась тому, что он помог ей по-новому взглянуть на все, что происходило на собрании, как бы глазами тех людей, что сидели в полусумрачном зале.

«Нет, Лузгииа все-таки уважают здесь как хозяина, — подумала она. — Иначе никто бы не заставил этих людей второй час подряд слушать нудный и никому не нужный перечень мероприятий и цифр».

В клубе было по-прежнему тихо, лишь изредка в задних рядах кого-то бил надсадный простудный кашель да звенел пробкой графина Егор Дымшаков, наливая себе очередной стакан воды. Пил он гулко, врастяжку, на виду у всего зала, и Лузгин то и дело косился на него.

Ксения была довольна, что Егора выбрали в президиум, он сидел на противоположном от нее конце стола, весь подобранный, непроницаемо спокойный. Он был для нее главной опасностью, от него можно было ждать всего. Пока он вел себя сдержанно, и Ксения не знала, хорошо это или плохо, но то, что он находился в президиуме, как бы налагало на него дополнительную ответственность и сковывало его бунтарскую силу. Кроме того, прошла целая ночь, и, конечно, на него не могло не повлиять то, что случилось вчера на бюро, когда его никто не поддержал. Это должно было заставить его кое о чем задуматься!

Рядом с Егором Дымшаковым, упираясь локтями в стол, ощупывая всех в зале колючими, недобрыми глазами, согнулся Никита Ворожнев. Сидел он неподвижно, грузно, и, хотя с Егором его как бы разделяла невидимая стена, было заметно, что он все время настороже и готов в любое мгновение предупредить дерзкую, разрушительную выходку Дымшакова. По другую сторону от Ворожнева хмуро щурился Федор Мрыхин, за ним робко сутулилась доярка Гневышева, как всегда молчаливая и замкнутая, между нею и Ксенией поместилась Екатерина Черкашина и, заслоняя ладонью глаза, чертила что-то на листе бумаги. Секретарствовал, как издавна было заведено, кладовщик Сыроваткин. Писать ему, пока Лузгин делал доклад, было нечего, но он для виду склонялся над столом, глубокомысленно задумывался и, оттопырив мизинец, что-то писал в толстую конторскую книгу. Около него, приткнувшись к краю стола, сидела, строго поджав губы, зоотехник Зябликова. Она была еще молода, но, преждевременно увянув, казалась высохшей, морщинистой старухой. С остроносого лица ее никогда не сходило выражение брезгливого недовольства.

Вести собрание поручили Прохору Цапкину — он восседал за столом президиума в распахнутом пиджаке, слепя глаза оранжево-яркой рубахой, сложив на груди руки, гордый сознанием возложенной на него почетной и важной обязанности. Стоило кому-нибудь завозиться, как он без всякой нужды звонил в колокольчик.

Видимо, он до тонкостей знал всю процедуру ведения общих собраний, потому что не успел Лузгин замолчать и выбраться из трибуны, как Цапкин поднялся над столом и картинно выбросил вперед руку.

— Граждане колхозники! Какие имеются суждения — откроем сразу прения или покажем свою принципиальность в вопросах!

«Вот шут гороховый! Он может все испортить своим ненужным краснобайством! — подумала Ксения. — И никто его не поправляет. Наверное, тут давно привыкли к его замысловатым оборотам».

Зал загудел негромко, но слитно, потом кто-то крикнул из задних рядов:

— Перекур давай! Терпенья нет!

Как бы испытывая свою председательскую волю и власть, Цапкин навел тишину, соблюдая все формальности, и, проголосовав за поступившее предложение, объявил перерыв. Лишь после его разрешения весь зал всколыхнулся, забурлил, и Ксения с невольным уважением посмотрела на Цапкина.

Члены президиума разбрелись кто куда. Один Дымшаков, не изменив позы, остался сидеть за столом, словно не замечая ничего вокруг. Что он желал этим показать, было непонятно. Неужели все еще упрямится и считает правым одного себя? Ксении на мгновение стало жаль его, одинокого, покинутого…

Когда все снова собрались, она насторожилась: в перерыв никто не записался выступать, и, несмотря на настойчивые просьбы Цапкина, ни один человек не вызывался начать прения. Даже вопросов и тех не задавали.

— Граждане колхозники! — посылая приветливые, улыбки в зал, говорил Цапкин. — Где же ваша сознательность, я спрашиваю? Мы сюда пришли не семечки щелкать, а навести критику и самокритику на высоком уровне. Я так понимаю. А получается вроде игра в молчанку — кто кого перемолчит!

Он явно терял свою недавнюю самоуверенность и чем-то напоминал человека, которому приходится плавать там, где вода доходит только до колен.

«Важно, чтобы кто-нибудь начал, — думала Ксения. — А там раскачаются, разойдутся».

Она не раз бывала па собраниях, которые разворачивались вот так же трудно. Нужно было проявить немалые усилия, чтобы сдвинуть их с мертвой точки, задеть интересы людей, вызвать на разговор. Однако сегодня время раскачки непростительно затягивалось, и Ксению уже начала пугать таившаяся в зале немая сила.

«Что же это такое? — лихорадочно соображала она, пытаясь найти объяснение тому безразличию, которое охватило всех. — Не может быть, чтобы они, все как один, стеснялись или робели, они же знают друг друга. Да и разве что-нибудь остановит человека, если ему есть что сказать? Нет, тут что-то другое! Неужели Дымшаков прав и они на самом доле кого-то боятся? Но кого?»

Она осмотрела президиум и остановила свой взгляд на Никите Ворожневе. Почему этот-то молчит? Ведь он горой стоит за председателя, даже его родственник. Или он начнет только в том случае, если кто-нибудь нападет на Лузгана?

«А что, если вдруг вообще никто не станет говорить? — с ужасом подумала Ксения. — Тогда действительно получится ерунда — люди собрались, а собрания не было. Ни один колхозник не выступил, не оценил ни работу правления, ни председателя».

Ксения попросила слова и поднялась.

— Я не понимаю, товарищи, вашей пассивности! В чем дело? Неужели ваши дела идут так прекрасно, что и разговаривать не о чем? Ведь не часто вы подводите годовые итоги и решаете, как вам жить и работать дальше!

Слушали ее внимательно, ей казалось, что она говорит горячо, убедительно, но, когда она кончила, зал ответил негромким, нарочитым покашливанием, словно людям было неловко за ее поведение. А затем снова все затянула прежняя зыбкая, обманная, как трясина, тишина. Цапкин уже не улыбался. Так и не сумев никого уговорить, он наконец не выдержал, вышел к трибуне, облокотился на нее и заговорил высоким, странно изменившимся голосом:

— Мировая обстановка, товарищи, на сегодняшний день дает себя знать, и тот, у кого в этой области имеется недопонимание вопроса, должон понять, что лагерь империализма не дремлет, хотя и трещит по всем швам!..

«Боже мой! — краснея от неловкости и стыда, думала Ксения. — Что он говорит? При чем тут мировая обстановка? И откуда он набрался всей этой премудрости?»

Но остановить Ципкипа казалось просто невозможным — будто перед тысячной толпой на площади, выбрасывая вперед руку, он поднимал кулак, как бы угрожая кому-то; сочный, высокого тембра голос его то поднимался над залом, то опускался до завораживающего шепота. Он свободно переходил от одной страны к другой, раскритиковал Организацию Объединенных Наций, в которой Америка до сих пор сколачивала угодное ей большинство, и скоро увел слушателей далеко от будничных артельных хлопот и дел. Так и не сказав ничего о жизни колхоза, он вернулся на свое место под одобрительные хлопки всего зала.

Теперь Ксения была бы рада всему, что могло хоть на какое-нибудь время отсрочить несуразный конец собрания, заполнить эту давящую тишину.

«Но что же делать? Что делать?» — думала она и в этот момент заметила робко вынырнувшую среди голов белую тонкую руку. Цапкин торжественно назвал фамилию какой-то женщины, и Ксения наклонилась к Черка-шиной.

— Кто такая?

— Это Агаша Пономарева… Я вам о ней как-то рассказывала, помните, ее еще по-уличному здесь прозывают — Отрава.

Женщина в белом платке неторопливо пробралась к президиуму, но на трибуну не встала, а остановилась перед столом, окидывая смелыми глазами притихший зал. Крупные оспины не портили ее смуглого обветренного лица, в каждом движении ее чувствовалась естественная свобода и простота, словно она и не стояла на виду у трехсот людей, выжидательно смотревших на нее. Вот она поднесла руку ко рту и двумя пальцами, как бы собирая в горсть губы, вытерла их. Ксения не раз наблюдала это чисто русское движение у матери и других крестьянок. Лицо Агаши, еще темное от летнего загара, резко выделенное белизной платка, дышало здоровьем и силой.

Цапкин предложил ей пройти к трибуне, но она отмахнулась.

— Ничего, я и отсюда скажу — слышней будет! — Голос ее звучал ровно и мягко, с той певучей плавностью, которой отличаются голоса многих сельских женщин. — Перво-наперво у меня слово к Аникею Ермолаевичу! — Она полуобернулась к председателю. — Скажите, как вы по работе меня считаете — справно я тружусь или, может, приневоливать меня приходится?

— Не знаю, как у других, а у меня претензий к тебе иету, — ответил Лузгин.

— Спасибо вам! — Агаша довольно кивнула. — А то я в прошлом году сказала кой-кому поперек, а меня ославили за то, что раза два па поле опоздала. Никита Ворожнев коршуном налетел, чуть не заклевал!

В зале засмеялись, и, словно подбодренная этим смехом, Агаша сказала:

— Когда я опоздала, он страсть как переживал. Будь его воля — кулаки бы в ход пустил. А что его баба второй год в поле глаз не кажет, ему горя мало! А она, милка, уж так растолстела, что в дверь не пролазит. Сзади двум мужикам не обнять, а одному уж и не берись — рук не хватит!

По залу, то стихая, то нарастая, катились волны смеха, но Агаша стояла без улыбки, сурово и непреклонно сжав губы.

«Вот не побоялась же она никого! — обрадованно думала Ксения. — Значит, Егор, как всегда, все преувеличил».

Она оглянулась на Дымшакова. Лицо его по-прежнему было непроницаемо, темно, как чугун, только неподвижные глаза будто ожиля немного, потеплели.

— А у Аникея нашего жена тоже больная и по болезни в колхозном ларьке на базаре сидит все лето, — продолжала Агаша, когда в зале стихло. — Кто за ней считает, может, она половину денег себе кладет?

— А ты бы, вместо того чтобы языком трепать, на фактах доказала! — крикнул весь багровый от злости Ворожнев, — Отрава, она отрава и есть!

— Не стесняйся, Никита, ты меня и не так еще костерил! — сдержанно ответила Агаша. — Я с Серафимой ездила как-то разок на рынок, насмотрелась — чуть не вырвало. Раньше про таких говорили, что за копейку воздух в церкви испортит. А Ефим Тырцев в ревкомиссии у нас ходит, какой резон ему с председателем ссору заводить?

У него у самого рыльце в пушку — его жена дома день-деньской отсиживается, словно на откорм ее держат!

Ксения не узнавала сидевших в зале людей — сковы-вавшее их оцепенение исчезло, они отвечали на каждое замечание Лгаши взрывом смеха, по рядам шел клокочущий гул, и, словно мод сильными порывами ветра, зал, как выколосившаясь рожь, то клонился и одну сторону, то вновь выпрямился, чтобы через минуту качнуться в другую.

Я, конечно, знаю — даром мне это не пройдет. Меня за мой язык не ныне завтра притянут и прижмут, — тихо, но упорно говорила Агаша. — Но и молчать больше невмоготу! Да и кого нам бояться в своем родном доме?

Что-то в ее манере держаться и говорить напоминало Дымшакова, но у нее была своя удаль, своя сила насмешки, и если вначале Ксения обрадовалась ее выступлению как разрядке, то теперь с тревогой прислушивалась к каждому ее слову.

— Нам, вдовам горьким, одна мука! — Агаша передохнула и, обведя разгоряченным взглядом весь президиум, досказала: — Мы на своем горбу весь колхоз тащим, а Аникей к нам относится хуже, чем к скоту. Слова хорошего не слышим ни от него, ни от бригадира, только и знают лаяться! За лошадью придешь — наплачешься, пока выклянчишь. За соломой на крышу — шкуру сдерут. А что мы — проклятые, что ли? Не хотим по-людски жить?

Стыла, как тонкий, готовый рухнуть ледок, тишина.

— А почему никто в районе за нас не заступится? Почему никто не даст по ноздрям тем, кто нас за людей не считает? — гневно спрашивала женщина. — Да потому, что сами мы молчим и дали жуликам в нашем колхозе полную полю-волюшку! Не грызи меня, Ворожнев, глазами — подавишься!

Зал вскрылся, как дождавшаяся своего срока река в половодье.

— Ве-ер-на-а!

— Дома себе под железо отгрохали!

— Одни бабы робят, а мужики все в начальниках ходят, ручки в брючки — и посвистывают!

У них одна ласка — мат или штраф!

Зато перед районом они завсегда хорошие! Набили руку!

— Мастера глаза замазать и пыль пустить. На три яйца сядут, а говорят, что девять цыплят вывели…

— А пас одними посулами кормят! Три года сено обещают, и все обман!

Бросив писать протокол, вскочил среди гвалта и криков Сыроваткин — взъерошенный, рыжий, сам что-то орал до хрипоты, но его обозвали холуем и не стали слушать.

— Это оскорбление личности! — визжал кладовщик.

— Личность ты давно потерял! — неслось ему в ответ. — Одна морда осталась, и та мало битая!

Ксения несколько раз вставала, пытаясь унять разбушевавшийся зал, но голос ее, как щепку, относило клокочущим водоворотом. Она в отчаянии переводила взгляд с одного члена президиума на другого, моля о помощи, но чувствовала, что все растеряны не меньше и не знают, что делать. Только Егор Дымшаков, по-видимому, ничему не удивлялся. От его безучастности не осталось и следа, он был весь как па пружинах, вместе со всеми, не сдерживаясь, хохотал, запрокидывая голову, скаля белые зубы. Ксения поймала себя на том, что даже завидует той естественности и свободе, с какой ведет себя Дымшаков. Ее подхлестывала тревожная, мятущаяся мысль: «Но если народ против Лузгана, то что же делаю я, а вместе со мной и коммунисты колхоза? Должны ли мы пойти наперекор всем и во что бы то ни стало отстаивать старого председателя или в новой обстановке нужно поступать как-то иначе?»

Напрасно Прохор Цапкин тряс колокольчиком, булькающий звук его, как комариный писк, тонул в буреломе голосов и шума. Казалось, не было силы, способной привести людей в спокойное состояние. Но вот Ксения увидела, как поднял руку Дымшаков, и зал сразу подчинился этому простому, почти незаметному движению и стих.

— Я долго говорить не буду, — тихо сказал Егор и поднялся за столом, щурясь, как бы прицеливаясь. — Тут дело ясней ясного. Но все ж забывать нам не след, что и гнилой пень годами в земле сидит, потому что глубокие корешки пустил. То; о чем мы кричим, — это все снаружи, сверху, всем видать, а надо рыть до последнего корешка, чтоб и трухи не оставалось.

Он помолчал, отыскивая кого-то глазами в зале.

— А что наш пень крепко загнил — это я вам сейчас на примере покажу. Для начала я у всех, кто тут сидит, спрошу вот о чем — получал ли кто прошлой осенью солому на крышу или нынче весной для подстилки скотине?

— Не-ет! Скорее у курицы молока выпросишь! — отозвались из разных концов зала.

— Курица дура! — посмеиваясь, сказал Егор. — Она все больше от себя гребет, а наши радетели знай под себя, да так, что иной раз ни себе, ни людям ничего не достается! Бригадир тракторной бригады Молодцов случайно по здесь?

— Здесь! Бои степу подпирает!

— У моим к нему попрос — Егор подождал, пока бригадир выступит ни угла на свет. — Скажи, Алексей, перед народом — весной, когда пахать начали, много соломы было на пиле?

И но считал, — став сразу кирпично-красным, ответил Молодцов. — Но порядочно…

— Куда она делась?

— Сожгли, куда же ее, — словно не чувствуя расставленной ловушки и с охотой влезая в нее, сказал бригадир. — Она нам пахать мешала…

Собрание угрожающе загудело, но Дымшаков снова одним взмахом руки остановил шум.

— Значит, скорее ее можно было сжечь, чем людям раздать?

— А ты что за такой прокурор, чтобы всех пытать? — вскинулся Никита Ворожнев. — Кто тебе дал такое право?

Егор рассмеялся.

— Не торопись, Ворожнев, от прокурора тебе все одно по уйти. А пока расскажи, лучше народу, как ты с Молодцовым по приказу Аникея копны жег.

— Траву я жег, а не солому!

— Это когда же ты траву от соломы разучился отличать, а? Напомни ему, Молодцов! Ты. это делал, потому что считаешь — твоя хата с краю, лишь бы поскорее вспахать, и с рук, долой. А Ворожнев-то знал, что он нашу нужду ногами топчет. Отвечай: было так или нет?

— А что мне прятаться! — угрюмо отозвался Молодцов. — Что мне велели, то я и делал…

— А если б завтра тебе велели свой дом со всех углов поджечь? — крикнул кто-то из задних рядов.

— Не один я солому жег… — упавшим голосом оправдывался Молодцов. — Спервоначалу Никита под все копны петуха пустил… А я уж потом… Чтоб, значит, побыстрей горело…

Стоголосо взревело собрание, все повскакивали с мест, кто-то стучал ногами, кто-то свистел, заложив пальцы в рот, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы за столом президиума, не прося слова, молча не поднялась бы Екатерина Черкашина. Упираясь кулаками в стол, грозно насупившись, она стояла и до тех пор смотрела в зал, пока все не начали постепенно затихать.

«Неужели все погубит какая-то солома? — растерянно недоумевала Ксения. — Да и что можно сделать, если Луз-гин настроил против себя всех? Спасет ли его теперь своим авторитетом даже председатель сельского Совета, хотя ее и очень уважают? Да, нелегкую берет она на себя задачу!»

— Я думаю, — тихо и раздельно проговорила Черка-шина, и голос ее дрогнул, словно от нерешительности. — Я думаю, что Лузгин давно изжил себя как руководитель, изжил себя как коммунист и даже как человек…

«Да что они все — с ума посходили?» — глядя на взволнованное, полное отчаянной смелости лицо женщины, подумала Ксения, замирая от предчувствия чего-то еще более недоброго и страшного, чем она только что слышала.

— Что он со своими дружками руки загребущие запускал в артельный карман и ни с кем не считался — это лишь одна беда. А еще худшая беда, что он весь колхоз наш губит, под корень режет…

— Ты словами-то зря не кидалась бы, товарищ Черкашина! — посоветовал ей из рядов бухгалтер Шалымов. — Так ведь можно что угодно о человеке сказать… Правда — она фактики любит!

— Видишь ли, товарищ бухгалтер, — в тон ему спокойно и ровно ответила председатель Совета. — Если вас копнуть, то и факты найдутся. Но иной раз есть и такие подлые дела, что их документами не докажешь. А Лузгин плох тем, что колхоз в свою вотчину превратил, души людские разлагает, веру в колхоз убивает…

«О чем она говорит? И почему она не сказала этого вчера на бюро?» — опустив голову и ни на кого уже не глядя, подавленно думала Ксения.

— Могут спросить: а где ты, мол, раньше была? — как приговор звучал голос Черкашиной. — Что ж, прятаться не буду — скажу как есть. Лузгина ведь за что всегда ценили в районе? За то, что он слово держал, всегда первым о выполнении плана докладывал! А чего начальству еще требовать, если все планы выполняются? Ну и я тоже так тогда считала и уважение к нему имела, когда видела, что он об интересах государства в первую очередь болеет… А когда мы ему позволили все решать одному и он взял над всеми власть, тут он стал изнутри загнивать. Тогда уж и побаиваться его стали… Ну, а время не такое было, как нынче, — скажешь, да оглянешься! Пойди против Лузгииа, тебе и пришьют, что ты против государства выступаешь… А теперь, когда сама партия призвала, чтобы мы с такими людьми полный расчет произвели, довольно нам с ними нянчиться!

В зале было так тихо, словно все вдруг покинули его. В грохоте аплодисментов, что обрушились разом, не сразу наметили, как потянулись ввеерх смуглая рука доярки Гневышевой, И так как никто не обращал на нее внимания, Гневышева сама стала пробираться к трибуне, и в зале повисла мгновенная тишина.

Ксении было невдомек, почему появление на трибуне Гневышевой заставило всех сразу насторожиться и замолчать. Никто не помнил, чтобы она вообще когда-нибудь выступала на народе, за исключением тех редких торжественных моментов, когда ее приглашали в район для вручения очередной премии. Получив отрез на платье или костюм, она обычно тихо произносила: «Спасибо», — кланялась почти в пояс, стоя лицом к залу, и, пунцовая от смущения, поскорее садилась па свое место. О ней пошла добрая слава — ещо в то годы, когда се Степан председа-тельствовал здесь, Авдотья не гнушалась никакой работой, трудилась наравне со всеми в полеводческой бригаде, затем на форме. После того как муж ее был осужден и пропал без вести, она чуть не с год ходила почерневшая и тихая. Горе сделало ее еще более замкнутой и скупой на улыбку и веселье, все силы теперь она отдавала работе и детям, которые тоже росли скромные, сдержанные, точно запятнанные той тенью, что когда-то легла на их отца.

— Хочу снять камень с души, — сипло выдохнула Авдотья и облизала пересохшие губы. — А там уж будь что будет…

«Как же я вчера ничего не поняла, ни в чем не разобралась? — думала Ксения, чувствуя себя затерянной и одинокой в этом дышащем одним дыханием зале. — Выходит, Я зря оттолкнула Дымшакова?»

— Вы только не торопите меня и не перебивайте, у меня и так голова кругом идет, — попросила Авдотья и немного помолчала, как бы собираясь с мыслями. — Ну вот… Раньше как было? Хожу за телками, за каждый отел переживаю, ночи не сплю… А как отелятся, беру всю группу па себя и начинаю доить, раздаивать помаленьку, приучать коров к себе. Все повадки их знаешь, к характеру приноравливаешься… Что надоишь — все тебе в счет идет, мало ли, много ли — никто не отберет, что мои руки сделали…

Она говорила негромко, внешне как будто даже не волнуясь, но руки выдавали ее — они то беспокойно обшаривали трибуну, за которой она стояла, то тянулись к наброшенной на плечи серой клетчатой шали и теребили, комкали ее кисти, то вдруг крест-накрест ложились на грудь, словно ей нечем было дышать.

— А нынче одна срамота, а не работа! — В голосе ее прорвались нотки возмущения и обиды. — Ну никакого моего терпения больше нету!.. Что ведь удумали — сквозь землю надо провалиться!.. В мою группу к моим восьмерым коровам — я уж, все знают, который год их дою — приладили трех первотелок. Телки неплохие и молока дают не меньше, чем старые мои коровы, но их почему-то не велено за коров принимать…

— И чего ты. народ с толку сбиваешь, Авдотья Ники-форовна? — не выдержав, вскинулся над столом Никита Ворожнев. — Что ты, дитя малое, что ли? Не ведаешь, какой на это порядок есть? Походят в телках, сколь им положено, а потом их в коровы переведут. И чего ты тут размазываешь, к чему — непонятно даже!..

— Ты фермой заведуешь, где ж тебе понять! — не испугавшись наскока, ответила доярка. — Если так, то чего ж ты моих телок с самой весны, с февраля самого, как они отелились, в коровы не определяешь? Молчишь. Так я тебе скажу — для того и идешь на обман, чтоб себе вывеску красивую иметь. Ведь молоко от первотелок вы на восьмерых коров пишете!.. И заместо двенадцати килограммов, как есть по правде, — по районной газете я по целому пуду надаиваю от каждой моей буренки!..

По залу снова загулял раскатистый смех, то дробясь на звонкие голоса, то переходя в густой басовый ропот.

— Кого мажешь-то? Кого? — взвизгнул вдруг Аникей и забарабанил тупыми короткими пальцами до столу. — Не надейся, что от твоей грязи на нас брызги полетят! А если какой ошметок и попадет — у нас есть чем утереться! Или, может, ты скажешь, что мы работали для вывески, а ты сном-духом ничего не ведала, одной пустышкой питалась? А кто деньги за высокие надои получал? Или ты брезговала ими, обратно в колхозную кассу сдавала? Не жгут они тебе руки-то?

— Жгут, Аникей Ермолаевич! — стонуще, почти со всхлипом выговорила Авдотья и рванула со своих плеч шаль, точно она давила ее. — Ох как жгут! Сроду бы я и вашу дополнительную оплату не брала, и подарки ваши не получала!.. Надену вот на себя платье, что в премию мне колхоз дал, и моченьки моей нет. За обман ведь оно подаренное! Ворованное! На кусочки бы изорвала, не то что!..

— Ты все же думай, что твой язык без костей мелет! — Ворожнев опять попытался остановить Гневышеву. — Не забывай, что и твой Степан не за геройство в тюрьму сел, а тебе можно бы и покороче язык высовывать!

Попрание ответило на эти слова новым взрывом возмущении:

— Закрой свое хлебало, Никишка! С кем ты себя рядом ставишь? С кем?

— Вошь ты но сравнению со Степаном! Вошь кусачая!

— Ишь завертелся, как под ним огонь развели! Авдотья потемнела в лице, но переждала шум и тихо досказала:

— Может, вы и одну меня в грязи вываляете, — кто знает!.. Грязи вам не занимать — сами в ней по уши сидите… Я, конечно, скрозь виноватая перед всеми, в чем и каюсь… Но больше я носить этот камень не буду! А ежели ты, Аникей, останешься опять нами командовать, то я тогда совсем уйду из доярок!..

— Хоть завтра уходи, слезы лить не станем! — вынырнул рыжим подсолнухом среди черных голов кладовщик Сыроваткин, но на него так зашикали из передних рядов, что он снова прилип к стулу.

— Я уйду — вам радости тоже не прибавится! — задыхаясь, выкрикнула Авдотья и, покинув трибуну, пошла к двери между расступившимися колхозниками. У самого порога она обернулась, сверкая полными слез глазами. — Окромя ведь того, что вы с первотелок молоко на других коров зачисляли, сколько молока вы на бумаге надоили, сколько на телят да на поросят списали — один Шалымов знает, да сроду не скажет!.. И не одна я из доярок со стыда горю — придет время, и у других совесть закричит!.. А что насчет Степана моего тут сказали, так я мать его детям и от него никогда не отрекалась и не отрекусь ни за 'что, хоть на куски меня режь!.. Для кого он, может, и последний человек, а что до меня — так я лучше его людей не встречала!..

Она шагнула не к выходу, а назад, в самую гущу собрания, вошла, растворилась в народе, как волна, выплеснувшаяся на сухой берег.

Ксения видела, как Авдотье жали руки, трясли за плечи, кричали что-то, словно каждому хотелось дотронуться до нее, согреть улыбкой, взглядом.

«Я должна что-то сделать сейчас! — лихорадочно соображала Ксения. — Я не имею права молчать! Но что мне сказать? Что?»

— У нас тут на собрании присутствует представитель районного комитета партия, — неожиданно услышала она властный голос Егора Дымшакова, и этот голос заставил ее приподняться за столом. — Пусть она после всего, что мы тут слышали, скажет — можно ли такого человека терпеть дальше на посту председателя? Есть ли у райкома свое мнение на этот счет?

«Я не должна ставить под удар авторитет райкома! — сказала себе Ксения и, упираясь сжатыми кулаками в стол, внимательно всмотрелась в насторожившиеся, за-стывшио лица. — Они ждут, что я отзовусь на их желание. И если я скажу им то, что они хотят, я не только спасу престиж райкома, но и сделаю его более авторитетным!»

— Районный комитет партии, товарищи колхозники, не собирается вам навязывать свою волю, — тихо проговорила она, сама не узнавая в душной, гулко бьющей в уши тишине своего измененного волнением голоса. — Мы можем вам порекомендовать того или иного председателя, по последнее слово здесь принадлежит вам, и только вам! Что яге касается лично товарища Лузгина Аникея Ермолаевича, то я должна сознаться, что райкому совершенно не были известны те возмутительные факты, которые вскрылись на сегодняшнем собрании, и я полагаю, что райком сделает из этого выводы и займется серьезной проверкой…

Неожиданно шквально обрушились аплодисменты, по спине Ксении пробежали щекочущие мурашки, и она вдруг почувствовала, что какая-то неведомая ей до сих пор сила словно приподняла ее, наполнила жгучей радостью. Но не успела Ксения досказать то, чего ждали жадно устремленные на нее требовательно горящие глаза, как за ее спиной кто-то закричал со сдавленной хрипотцой, по-дурному, как курица ночью… Ксения испуганно обернулась, еще ничего не понимая, и в ту же минуту увидела, что Аникей Лузгин судорожно скребет руками по столу. Вот он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, попытался приподняться и встать, но вместо этого ухватился за край красной скатерти и потащил ее на себя вместе с графином. Не сразу догадались, что ему плохо, и, лишь когда полетел со стола графин и вдребезги раз-силен о каменные плиты, истошно завизжали бабы. У кого-то на руках заплакал грудной ребенок, зашелся в крике. Никто не успел поддержать Лузгина, даже сидевшие рядом с ним, и он, захрипев, вдруг стал медленно сползать со стула и рухнул на пол…

Началась невероятная суматоха, все кричали и не знали, что нужно делать. Нашелся один Никита Ворож-нев. По-медвежьи грубо растолкав и расшвыряв сгрудившихся возле упавшего председателя людей, он перевернул его на спину, приподнял и рванул за ворот рубахи.

— А ну, живо все отсюда! — коротко приказал он. — Да окно раскройте — воздух дайте! Сыроваткин, слетай за медицинской сестрой! Чтоб одна нога здесь, другая там!.. Шалымов, пошли кого-нибудь за подводой или лучше сам беги!..

В луже воды из разбитого графина он смочил носовой платок, положил на лоб Аникею. Увидев стоявшего рядом Дымшакова, поднял на него мутные от злобы глаза:

— Добился своего? Можешь радоваться! Довел человека до смерти! По за него я и тебе жизни по дам… Ты еще за решетку сядешь по закону!..

Не отвечая, Дымшаков пристально смотрел на запрокинутое лицо Лузгина. Оно блестело от пота, но не было бледным, чуть отвалившаяся нижняя мясистая губа открывала плотно стиснутые желтые от табака зубы. Дышал Аникей ровно, как будто глубоко, крепко спал.

Заметив, как тревожно расхаживает по опустевшему клубу Ксения, вскидывая беспрестанно руки к вискам, Егор вдруг потерял интерес к лежащему на полу Лузги-ну и подошел к ней.

— Удивила ты меня сегодня, сродственница! И, не буду скрывать, порадовала, — тихо сказал он, трогая ее за рукав костюма.

— Как вы сейчас можете говорить об этом! — обидчиво ответила Ксения. — Нельзя же быть таким бессердечным! Неужели вы по понимаете, что мы наделали?

— Да перестань ты мятушиться, ничего мы с тобой не сделали, — все тем же настойчивым шепотом успокоил он ее. — Когда жулика ловят с поличным, а он на сердчишко окажется слабоват, то сам я от этого в обморок падать не буду. И тебе не советую. Смерти я Аникею не желаю, но прощать ему его воровские дела из-за того, что он на здоровье хлипок, тоже не собираюсь!..

— Да перестаньте хоть здесь-то, в этой обстановке, говорить так, прошу вас! — Ксения с хрустом ломала пальцы. — Если с ним что случится, я не прощу этого себе!

— Так ты уж лучше сразу кидайся на пол рядышком с ним — может, тебе и зачтется это потом, — жестко, сквозь зубы, выдавил Дымшаков и отошел от нее. Раскисла, ударилась в бабью истерику! А он-то думал, что племянница на самом деле прозрела. Один раз ноднялась на ноги и тут же опять на колени. Попробуй вот положись на таких!

Скоро в клуб вбежал Сыроваткин вместе с запыхавшейся медицинской сестрой. Она ловко, одним движением плеч сбросила надетое внакидку пальто, наклонилась к Аникею и, закатав рукав его рубахи, быстро сделала укол в бледную пухлую руку; Лузгин чуть поморщился от укола, невнятно пробормотал что-то, но в сознание не пришел — по-прежнему лежал с закрытыми глазами.

В дверях показался Шалымов с кнутом в руках, запорошенный пушистым снегом.

— Давай, мужики, которые покрепче! — скомандовал Ворожнев. — Да не хватайте как попало — человека понесем, а не бревно!

Он ничего не сказал взявшемуся помочь Дымшакову, но зато оттеснил плечом щуплого Сыроваткина.

— Ты-то хоть, Пашуня, не лез бы под такую тягу! Не по тебе она. В нем ведь без малого центнер весу будет.

— Ежели бы он мертвый был, тогда другое дело, — охотно пояснил кто-то из мужиков. — А живой он завсегда тяжельше…

— Ну ты, не каркай там! — огрызнулся Никита и махнул рукой. — Берись половчее, ребята!

Но Сыроваткин внял совету Ворожнева- только наполовину. Как только четверо мужчин, осторожно подняв Аникея за плечи и ноги, понесли его к выходу, кладовщик протиснулся между теми, кто шел сзади, и, хотя в том не было никакой нужды, стал поддерживать председателя за сапог.

— Заносите головой к передку! — распорядился Ворожнев. — Шалымов, ты что, не мог помягче настелить? Взаймы взял соломы-то?

— Торопился, недосмотрел, — оправдывался бухгалтер, Наконец Лузгана бережно уложили в широкие розвальни, и Никита сам принял в руки вожжи. Сыпал легкий снежок, около клуба еще толпились и глухо гудели. собравшиеся в кружок колхозники, где-то на другом краю Черемшанки горланили песню, задыхалась на холоде сиплая гармонь.

— Шалымов с Мрыхиным, садитесь в сани, доглядывайте за больным, — сказал Ворожнев. — Я поведу подводу. Прохор, ты тоже пойдешь с нами, поможешь в дом внести.

— А я куда? — с тоскливым заискиванием спросил Сыроваткин.

— Ты? — Никита немного подумал, потом мотнул головой. — Беги что есть духу, упреди Серафиму, а то как бы еще с ней не пришлось возиться…

Ничего не сказав на прощанье стоявшим около саней Дымшакову и Ксении, Ворожнев повернулся к ним спиной и тихо тронул вожжи.

Едва розвальни поравнялись с домом председателя, как из распахнутых настежь освещенных дверей выскочила простоволосая Серафима, чуть не сбила с ног Прохора Цапкина, завыла в голос.

— Да цыть ты! — прикрикнул на нее Ворожнев. — Что ты заголосила, как по покойнику?

Но Серафиму не урезонил его злой окрик, она лезла прямо к лежавшему без памяти мужу, цеплялась за полы тужурки, билась головой о его грудь.

— Да уймите вы ее, окаянную! — выходя из себя, приказал Ворожнев. — Я для чего тебя послал, Пашуня? С одной бабой не можешь сладить? Оглуши ее валерьянкой или еще какой отравой, но чтоб она из меня не тянула тут душу. У меня тоже нервы есть!

Серафиму силой оттащили от подводы, ввели в дом. Когда Аникея внесли в горенку и положили на кровать, она перестала плакать и начала неторопливо стягивать с него сапоги.

— Ну что ж, мужики, вам пора на покой, — отпуская всех, сказал Никита. — Я уж здесь один побуду, подежурю около брательника, пока доктор из района не приедет. Будем надеяться, что все обойдется, организма у него все ж не слабая.

Горенка опустела, и сразу стало слышно, как размеренно, успокаивающе постукивают ходики, поскрипывает ставней ветер.

Попросив Серафиму что-нибудь приготовить на ужин, Никита подошел к висевшему на стене черному ящику телефона и закрутил ручкой.

— Куда это ты надумал звонить, Никита? — услышал он вдруг голос Аникея и, словно обжегшись, выпустил ручку аппарата.

— Ну и напугал ты меня до смерти, брательник! — шумно вздохнув, признался Ворожнев. — Прямо душа ушла в пятки!

— Рано ты ее прячешь так далеко. — В голосе Аникея чувствовалась ласковая усмешка. — Подь сюда, хватит хоронить меня.

Вороягаев присел на край кровати и недоуменно уставился на улыбавшегося и хитро прищурившегося больного.

— Ну как, здорово я учудил? — спросил Аникей.

— Как учудил? — Никита часто заморгал ресницами. — Разве ты по-нарочному падал?

— Нет, поди, по-взаправдашнему! — Аникей хмыкнул в кулак. — Да что я, девка на выданье, чтоб ни с того ни с сего в обморок хлопаться?

— Ух ты, дьявол тебя забери! — вспотев от восхищения, ошеломленно протянул Никита. — Да как же ты это?

— Приспичит — и не такое сотворишь! — С лица Аникея сошла наигранная веселость, он помрачнел. — Надо будет — и кверху ногами станешь и закукарекаешь.

— Так ты же натуральным трупом лежал! — еще не придя в себя, восторженным шепотком продолжал Ворожнев. — Уж на что я на слезу скупой, а тут прямо чуть не заревел от перживания!.. Ну, думаю, завязывай теперь горе веревочкой… Постой! — хлопнув себя рукой по лбу, вспомнил он. — А графин-то ты, верно, нечаянно свалил?

— Зачем нечаянно? — сказал Аникей, которому, похоже, надоело неуместное любопытство. — Через графин тот мне, может, больше всего и поверили. Тут не только графин стащишь, но и всю посуду перебьешь, если понадобится. Дом свой подожжешь, лишь бы из другого огня выскочить… Эх, Никита, нашел о чем жалеть! Да надо будет, Мы завтра сто графинов купим почище этого. Боюсь, как бы нас самих теперь не стащили с колхозной скатерти да не разбили вдребезги!

— Гиблое дело! — согласился Ворожнев. — Одна передышка осталась — твоя болезнь. Но год же целый ты хворать не будешь, рано или поздно придется поправляться.

— Раньше смерти помирать не будем. — В лице Аникея появилось знакомое Ворожневу упрямое и властное выражение. — С утра запрягай Серого — пускай Мрыхин катит в район к Коробину и нагонит на него страху.

— А если он заупрямится?

— Мрыхин, что ль? Л с какого резону? На чьи деньги ом каждый раз опохмеляется? Неужто он думает, что если нас спалят, то его им божницу посадят и молиться будут?

Порядок! — Понимающе качнул головой Никита. — И случае чего я эту инструкцию ему втолкую…

Па обратном пути пусть захватит доктора, — распорядился Аникей. — Хотя, я думаю, Коробин сам догадает-ся кого-нибудь прислать. И еще вот что — чуть свет зови ко мне Шалымова и зоотехника.

Никита опасливо покосился на дверь, за которой гремела посудой Серафима, подмигнул.

— А твоей благоверной откроемся?

— Ни в коем разе! — сурово остановил его Лузгин. — Кроме нас двоих, никто не должеи… Баба что сито: ничто в ней не держится. Или не утерпит, или по глупости похвастается кому. Так что давай втихую…

Вперевалочку, по-утиному ступая, Серафима внесла в горенку сковородочку с яичницей, поставила на металлический кружок на столе.

— Очухался наш хозяин, — тихо сказал Никита. — Полегчало ему… Только ты не завизжи от радости, а то с тебя станет!

Жена робко подошла к кровати, погладила Аникея по лежавшей на одеяле руке, горестно завздыхала:

— Что же ты это, Аникеюшка, надумал? Изводишь себя для людей, а заместо благодарности…

— Ладно, не расстраивайся, Сима, — успокаивал ее Аникей. — Руби утром голову курице да вари понаваристее суп, чтоб мне поскорее на ноги встать, а там мы еще посмотрим, кто кого!

Утром его разбудил нудно зудевший на кухне, как осенняя муха о стекло, голос Зябликовой. Аникей быстро обмотал голову полотенцем, напустил на лицо страдающее выражение, тихо застонал.

— Что с тобой, Аникеюшка? — вбежав в горенку, испуганно зашептала Серафима. — Плохо тебе?

— Сей-час… нрой-дет, — словно с трудом ворочая языком, натужно постанывая, ответил Аникей и минуту полежал с закрытыми глазами. — Кто это там пришел?

— Фенька это, зоотехник. Да не к спеху, невелик начальник — может и потом прийти.

— Нет, давай ее сюда. Отпустило уже. Дело не терпит…

Зябликова вошла осторожно, оглядываясь, точно боялась кого-то разбудить, но, едва увидев лежащего в кровати председателя, по привычке затянула свое.

— Это что ж такое, Аникей Ермолаевич!' Захожу нынче чуть свет на ферму, и на тебе — одни сплошные безобразия.

Аникей хорошо зпал манеру зоотехника начинать любой разговор с жалобы на кого-нибудь — на заведующего фермой, на ветеринарного врача, па доярок. Лицо у нее при этом всегда было обиженное, недовольное, словно ей незаслуженное оскорбление нанесли. Сегодня Лузгин не дал ей выговориться, остановил в самом начале:

— Перестань ныть, Феня! Верю, что ты и за хозяйство болеешь, и с утра все обежала. Сядь вон на стул да послушай.

Зябликова послушно присела к столу, вынула из кармана жакетки блокнот и карандаш; худощавое, постное лицо ее застыло в напряженном внимании.

— Перво-наперво перетасуй обе фермы, — говорил, точно диктовал, Лузгин. — Тех первотелок, что получше, переведи в коров, и пускай они по всей форме числятся за доярками, а тех, что похуже, — загони на старые конюшни…

Рука с карандашом застыла в воздухе.

— Кто ж там за ними будет ходить, Аникей Ермолаевич? Молоко у них перегорит, они запустятся!

— Ну и пускай перегорает, — не глядя на зоотехника, сказал Аникей. — Что, жалость взяла?

— А как же! — Зябликова оторвалась от стола, приподнялась, но, скованная вязким взглядом председателя, снова медленно опустилась на стул. — Ун? больно телки у нас бравые, Аникей Ермолаевич, раздоятся, красавицы будут, а не коровы! Породные ведь…

— А кого тебе больше жалко — себя или телок? — неожиданно оборвал ее Аникей. — А если через день-два комиссия на голову свалится? Что ты тогда запоешь?

— Ох, погубите вы меня, Аникей Ермолаевич! — тихо всхлипнув, заговорила Зябликова, засморкалась в платок. — А как же документы-то? Первотелки же по всем книгам числятся, и стельность их отмечали, и отел.

— Это но твоя печаль! Бумага для того и существует, чтоб на ней писать что хочешь. Мы этих телок в бычки переведем и отправим па мясопоставки. И опять-таки будем в выигрыше, Премия и тебе отвалится как пить дать!..

— Да зачем мне эта промин…

— Раньше вроде не отказывалась, — заметил Аникей С укором и тут же приободрил — Не вешай нос, Феня! И по ходи ты как ненастный день, поласковее с людьми будь, а то ведь ты но улыбнешься сроду, всех только пилишь и пилишь… Хоть бы вон с моей Серафимы взяла пример, штукатурилась бы, румяна наводила, а то иной раз смотреть на тебя — тоска смертная. На ферме, гляди, молоко враз свертывается, когда ты туда приходишь.

Зябликова молчала, обиженно подясав губы, и Аникей решил, что он немного перестарался.

— Ну ступай, да не дуйся на меня, это я тебе как отец родной говорю, добра желаю!..

Следом за зоотехником явился бухгалтер Шалымов. Не спрашивая разрешения, разделся в горенке, шмякнул на стол раздувшийся, как подушка, портфель, вынул, из нагрудного кармана расческу, причесал перед зеркалом жидкие волосы, прикрывая розоватую лысину, продул расческу, сунул ее на место и только тогда придвинул к кровати стул и деловито, обстоятельно уселся.

— Что это портфель у тебя брюхатый стал? — спросил Аникей. — Кирпичей ты туда для весу наложил, что ли?

— Если будем топиться, то мои бухгалтерские книги и за кирпичи сойдут, — неулыбчиво пошутил Шалымов. — Вчера после бури забежал в контору, взял на хранение домой. «А вдруг, думаю, они кое-кому срочно понадобятся?»

— Хитер, цифроед! — крикнул Аникей и даже потер от удовольствия руки. — Серафима! Живо чаю нам давай! Да поднеси Прокофию покрепче чего…

— Никаких градусов! — сухо отрезал Шалымов и озабоченно добавил: — Вот когда ликвидируем, заткнем эту дырку — тогда можно и позволить себе. А сейчас и без того жарко… Дело не шуточное — может и вот так кончиться… — Он положил два разведенных пальца, указательный и средний, на два других так же растопыренных пальца крест-накрест и поднял эту комбинацию на уровень председательских глаз. — Угадал? Решетка. Мы их будем видеть, а они нас нет.

— Куда ясней. — Лузгин откинулся на подушку и некоторое время молчал. — По острому ножу ходим… Сколько тебе надо дней, чтобы все книги переписать и навести, полный ажур? Для начала наведем порядок в животноводстве, остальное потерпит…

— Дня три-четыре, если отрывать не станешь. Возьму счетовода на помощь, и засядем с утра пораньше. Зябли-кова под рукой пусть будет.

Они уже допивали чай и заканчивали все расчеты, когда на кухне послышалась какая-то возня и на пороге горенки вырос Никита Ворожиев.

— Нютка к тебе рвется, — подмигивая, сказал он. — А Серафима, известно, дает ей от ворот поворот.

— Нашли время цапаться! — Аникей в сердцах сплюнул. — Небось, если в тюрьму определят, ни одна холера не придет навестить.

— Не допускать, значит, ее до тебя?

— Это почему? Разве она нам не полезный человек? Тебя, Никита, не остановить, так ты всех взашей вытолкаешь. Нюшка с пустыми руками не прибежит. Кличь ее да уйми Серафиму…

Шалимов забрал свой портфель и тоже удалился, а минуты через две в горенку степенно вошла Нюшка. По случаю прискорбного события она оделась во все темное, но, несмотря на монашеский наряд и явное желание 'выглядеть озабоченной и приунывшей, полные живого лукавства глаза и нежные, подвижные ямочки на щеках выдавали ее истинное настроение.

— Всю ночь глаз из-за тебя не сомкнула, — проговорила она быстрым, горячим шепотом. — Как растянулся ты, я чуть сознанию не лишилась, спасибо, бабы поддержали, а то бы тоже не хуже тебя грохнулась…

— Будет тебе притворяться-то, — улыбнулся Аникей. — Иди сюда, садись рядом…

— А если Серафима твоя влетит? Прямо как бешеная бросается. Что ты ее держишь в доме, привязал бы лучше на улице — тогда бы уж никто к тебе не вошел. Во всей деревне злее собаки бы не было.

— Накинь вон крючок на дверь, и дело с концом, — посоветовал Аникей. — А то разве дадут отвести душу?

Нюшка так и сделала — закрыла дверь на крючок, развязала темный в синюю горошину платок, пустив по плечам волнистые льняные волосы, села на край кровати и, двигая бедрами, оттеснила Аникея к стене.

— Что у тебя болит-то?

— А черт его знает! — Аникей сокрушенно вздох-пул. — Вишь, как звездануло — и с копыт долой. Еще разок вот так прижмет, и поминай как звали…

Он гладил Нюшку ладонью по спине, все ближе сползая к ней, потом опустил руку на ее полную дрожкую грудь, но Нюшка строго спела к переносью топкие брови, убрала руку, словно это была по рука, а что-то неживое. — Раз больной, то и лежи, нечего шариться где не след, наставительно сказала она, тая улыбку на губах, готовая прыснуть от смеха. — И чего вы, мужики, такие неуемные — уж, кажись, от смерти в трех шагах побывал, ан нет, все ему неймется, с постного на скоромное тянет… — Потому и неймется, что, может, жить-то осталось пустяк какой, — ответил Аникей и, притянув Нюшку за плечи, жадно впился в ее мягкие податливые губы, долго не отрывался. — Эх, сбросить бы годков десять, закрутили бы мы с тобой, только пыль бы пошла столбом! Отдал бы Егорке Дымшакову всю власть, бери, даром не надо, и закатились бы куда-нибудь на Север…

— Это чего мы там не видали? — передернула плечами Нюшка. — И тут с тоски не знаешь, куда себя деть, а там и вовсе бы засохла…

— Ну да что об этом! — Аникей снова прилег на подушку. — Лучше скажи, что народ говорит?

— О тебе только и разговоры одни, о чем еще!

— Что хоть брешут? Жалеет кто или у всех бельмом на глазу? Да не финти, не подслащивай, говори как есть…

— Кто как, но больше всего надеются, что ты уж на свое место не вернешься, раз тебя так скрутило… Выйдет, мол, ему пенсия, а мы к Прасковье Васильевне попросимся.

— Еще бы! Она давно ждет вас, ночей не спит! Все глаза проглядела, калачей наготовила. — Аникей даже забыл на время, что он тяжело болен, распалялся без меры. — Нужен ей лишний хомут на шею, мало ей своей упряжки!..

— Все, дескать, дело в землю уперлось, что за нашим колхозом числится, — доложила последнее, что слышала, Нюшка. — А так бы она с радостью!

— Я гляжу, и ты в это сарафанное радио поверила, — заметил с огорчением Лузгин и укоризненно покачал головой. — Вроде умом тебя бог не обидел, а ты не разбираешься, жрешь, что дают. Снаружи-то оно, может, и так все выглядит, да подкладка у всего этого дела другая…

— Какая же подкладка — сатиновая или шелковая? — Нюшка насторожилась.

— Для кого как. — Аникей помедлил. — Не знаю, говорить тебе или не стоит, а то брякнешь потом, а я опять в ответе…

— Ну, если я у тебя из веры вышла, тогда чего мы на язык мозоли набиваем? — Нюшка обиделась и стала слезать с кровати, но Аникей удержал ее.

Уж кто-кто, а он превосходно знал, что больше всего на свете она любила всякие «секреты» и «тайны». Медом ее не корми, а шепни что-нибудь такое, о чем никто еще не ведает, и она будет счастлива. Однако Нюшка долго не могла носить в себе эти «секреты» и, сгорая от нетерпения, под страшными клятвами поведывала их кому попало.

— Ты пе серчай па меня, — насильно усаживая ее рядом, сказал Аникей. — Видела — за каждым шагом следят, каждое слово навыворот и против меня выпалит…

— Будь в надеже! — пообещала Нюшка и приложила руку к груди. — Тут умрет…

— Видишь ли, — понизил голос Лузгин и почти придвинулся к самому уху Нюшки. — Любушкина, конечно, давно нас хочет принять в свой колхоз, но она желает, чтобы люди на два этажа яшли…

— Ты давай не крути, я и так вся дрожу…

— Они как хозяева, скажем, будут получать по десятке за трудодень — раз они самую большую долю в пай вносят, а мы, как батраки да победнее, и за пять рублей должны спасибо сказать.

— Губа у них пе дура, а язык по лопатка, знает, где сладко! — Нюшка засмеялась. — Неужели мы на это пойдем?

— Так никто же ни сном ни духом не будет об этом ведать, — разъяснил Аникей. — Спервоначалу хотят меня с председателей убрать, потом вас туда пристегнут, а уж потом объявят, что почем. В курсе теперь?

— Ну дык! — фыркнула Нюшка и легко соскользнула с кровати. Ей уже хотелось поскорей поделиться с кем-нибудь этой новостью. — Пойду-ка я, у меня дома дел невпроворот.

— Не забывай меня! — попросил Аникей. — Потянет каким сквозняком — проинформируй. Намотала? Ну вот, смотри только не разматывайся почем зря…

— Будь в покое, где оставил, там и возьмешь.

— Да я-то что, свой язык жалей, а то теперь так могут прищемить, что потом и есть нечем будет…

Не успела выскочить Нюшка, как в горенку вбежала Серафима, начала хватать посуду со стола. Из рук ее выскользнула тарелка и разбилась об пол на мелкие осколки.

— Могла бы и потише, — сурово заметил Аникей. — У меня пока еще не магазин тут.

— А что у тебя тут, бесстыжие твои буркалы? Что? — Крикнула Серафима, подступая с мокрой тряпкой к кровати. — Дожила до такой срамоты! С полюбовницей на крючек закрылся, и я должна на часах стоять, блуд ваш сторожить?

— Серафима! — возвысил голос Аникей. — Не доводи меня до греха! Ты забыла, что у меня удар был?

— Да уж лучше бы ты подох, чем мне так мучиться!

— Может, недолго тебе осталось ждать, успеешь еще на кладбище оттащить, а пока в моем положении Нюшка мне позарез нужна. Не видишь?

— Вижу! Сперва ты в положении, а потом она…

Аникей позвал из кухни брательника, и Ворожнев, вытирая масленые губы, ухмыляясь, перешагнул через низкий порожек. Ни слова не говоря, он взял Серафиму за плечи и стал легонько подталкивать к двери. Выдворив невестку, он вернулся.

— С домашними да ручными мы легко сладим, — проговорил он, — а вот как быть с теми, кто на собрании вчера разорялся?

— Да, этих ни лаской, ни таской к себе не вернешь, — согласился Аникей. — А подобрать к ним ключи все же придется. Садись — поломаем голову вдвоем.

С той памятной ночи, когда Ксения сама пришла к нему, Иннокентий Анохин каждое утро просыпался с таким чувством, словно его ожидал не обычный будничный день, а нескончаемый праздник. Вскакивая с постели, он раздвигал шторки на окнах, впуская в комнату солнце, в радостном нетерпении поторапливал сестру с завтраком, пил, обжигаясь, крепкий чай и выбегал на улицу.

Над белыми крышами районного городка клубились прозрачные голубоватые столбы дыма, тени от них зыбко струились по заснеженным скатам.

С наслаждением прислушиваясь к хрустящему, рассыпчато раздававшемуся под валенками снежку, Иннокентий вышагивал серединой улицы, улыбчиво кивая встречным знакомым. От пронзительной морозной свежести пощипывало ноздри, спирало дыхание, но Иннокентию такая ядреная погодка была по душе. Шел он словно не на работу, а спешил на свидание, с замиранием сердца представляя, как вызовет Ксению в коридор, возьмет в свои ладони ее всегда немного зябкие руки, а она будет застенчиво оглядываться и шептать: «Не надо, Кеша! Тут же кругом люди!»

Уже сидя в кабинете, захваченный потоком повседневной сутолоки, Иннокентий часто ловил себя на том, что, не замечая окружающих, начинает вполголоса напевать. Он тут же умолкал, по навязчивая, услышанная в кино или по радио песенка звучала в нем, не стихая, весь день.

Они жили с Ксенией еще порознь, но на этом настояла она, и он с большой неохотой подчинился. Ксения говорила, что не может до приезда родителей оставить младшую сестру Васену одну, однако Иннокентий понял ее по-своему — она, видимо, не хотела входить в его жизнь буднично, незаметно, без настоящей шумной свадьбы и участия в этом торжестве всех родных и близких и просто ждала, когда вернется в Черемшанку вся ее семья.

Анохин вначале огорчался, а потом даже в этой отсрочке нашел свою прелесть — он должен был ходить на свидания, провожать Ксению по ночной улице, жить ожиданием неизведанной новизны. Была и еще причина, заставлявшая его не настаивать: новый дом, где ему обещали дать квартиру, через неделю-другую заканчивали отделывать, и они могли сыграть свадьбу там, сразу отметив два радостных события.

Труднее всего Иннокентию было мириться с вынужденными отлучками Ксении в колхозы, куда она постоянно выезжала по заданиям Коробина. В последние дни Иннокентий не находил себе места, без конца звонил в Черемшанку и чувствовал себя таким одиноким и неприкаянным, что готов был забросить все свои дела и ехать в колхоз следом за нею.

Вот и сегодня, едва войдя в кабинет, он кинул на стол перчатки и, не раздеваясь, схватил трубку телефона, попросил срочно соединить его с правлением колхоза «Красный маяк».

Сейчас Ксения подойдет, как обычно, с подчеркнутой деловитостью: «Да, я слушаю», — а когда услышит его голос, заговорит уже совсем по-другому, немного теряясь и как бы оправдываясь в чем-то перед ним. Словно боясь, что те, кто находится рядом с нею в комнате, могут разобрать, что он нашептывает ей в трубку, она опять повторит свой излюбленный довод: «Но надо, Кеша! Понимаешь?» И ему ничего но останется, как радостно засмеяться в ответ.

— Правление не отвечает, — сказала телефонистка.

— То есть как не отвечает? — удивился Анохин. — Не может быть, чтобы там в это время никого не было!

Иннокентий заставил телефонистку сделать еще один вызов и только тогда положил трубку.

«Уж не стряслось ли там чего?» — с привычной мнительностью подумал он. Пока не было никаких оснований для тревоги, но и одной этой мысли оказалось достаточно, чтобы замутить его. Но едва Анохин повесил на гвоздь в углу пальто, как зазвонил телефон.

«Ну наконец-то решилась сама позвонить», — облегченно вздохнул он и рывком снял трубку.

— Ну где ты пропадаешь, Ксюша?

— Где она пропадает, это она вам потом объяснит, — услышал он напряженный, без тени усмешки, угрюмый голос Коробина. — А вас лично я попрошу немедленно зайти ко мне.

В этом вызове таилось что-то неприятное и, может быть, даже опасное, иначе Коробин не стал бы так сухо разговаривать с ним. Не поздоровался, не пожелал доброго утра, прямо требовал к себе.

В своей работе Иннокентий придерживался железного правила — никогда не являться к начальству, предварительно не разузнав хотя бы в общих чертах, зачем его вызывают. Конечно, даже в этом случае не всегда и не все можно предугадать, но хотя бы относительная осведомленность все же часто выручала его. Но если неприятность сваливалась как снег на голову, тогда могли спасти только самообладание и выдержка. Самое важное в подобной ситуации — не сказать ничего лишнего, не поставить себя в позу оправдывающегося. Тогда хоть что ни говори — не поможет!

В приемной первого секретаря Иннокентий мило и добродушно улыбнулся белокурой секретарше Вареньке.

— Похоже, что сам нынче не в настроении, а? С чего бы это, не знаешь?

— Какое-то ЧП в «Красном маяке», — зашептала Варенька, испуганно косясь на обитую черным дерматином дверь кабинета. — Недавно у него был Мрыхин, парторг колхоза, и с тех пор он ужас как психует!..

«Так я и знал», — холодея, подумал Иннокентий, мысленно связывая в один узел и поездку Ксении на отчетно-выборное собрание, и молчание телефона, и краткий, как команда, вызов Коробина, и ранний визит парторга. Но что таилось в этом узле, пока было загадкой.

— Ты хоть что-нибудь слышала? — наклоняясь к девушке и почти ложась грудью на стол, спросил Иннокентий.

— Он так кричал, что я просто забыла, как меня зовут, — ответила Варенька и толкнула Анохина в плечо. — Иди, иди, там, может быть, одного тебя и не хватает!

Набрав полную грудь воздуха, словно собираясь нырнуть, Анохин тихо открыл дверь и вошел с неторопливой степенностью.

В кабинете, кроме Коробина, сидели председатель райисполкома Синев, третий секретарь Вершинин и недавно прибывший Константин Мажаров, о котором Анохин еще не сумел составить ясного представления.

Когда Анохин вошел, все молча обернулись к нему, молча ответили на приветствие, и лишь один Коробин, глядя в разложенные перед ним бумаги, не поднял головы. С тех пор как Апохип знал его, он никогда еще не видел Коробина таким строгим и отчужденным.

— Кажется, все? — тихо поинтересовался Коробин, как только Иннокентий сел рядом с Вершининым за покрытый зеленой скатертью стол. — Вообще-то, товарищи, надо бы созвать срочное бюро, но мы не можем этого сделать — Бахолдин болен, двое в отъезде, поэтому, я думаю, вы не будете возражать, если мы просто в рабочем порядке обменяемся мнениями о том, что случилось.

Он оторвал взгляд от бумаг, по очереди внимательно оглядел всех, словно еще сомневаясь в том, что поступает правильно, и Анохин удивился и этому недоверчивому взгляду, и тому, как выглядел секретарь. Он будто похудел и постарел, устало горбился, супил брови, крутил в руках пачку цветных карандашей и, казалось, только огромным усилием воли сдерживался, чтобы не выплеснуть сразу то, что жгло его изнутри.

— А случилась, товарищи мои, весьма прискорбная история, за которую, если райком не сумеет выправить положение и навести должный порядок, нам придется отвечать перед областным комитетом партии… Полчаса тому назад у меня был парторг из «Краеного маяка» и рассказал о возмутительном поведении инструктора нашего райкома Яранцевой. Ей поручили провести там отчетно-выборное собрание, но она оказалась человеком, которому нельзя было доверять такое политически ответственное дело!..

Эта манера Коробина осуждать то, о чем другие еще не имели никакого понятия, всегда раздражала Анохина. Он собирался уже вежливо прорвать секретаря и попросить его рассказать о фактах, по его опередил сидевший напротив Константин Мажаров. Нетерпеливо теребя левой рукой спою рыжеватую с золотым отливом бородку, Мажарой поправил пальцем дужку сползавших очков и широко, с непонятным добродушием улыбнулся секретарю.

— А нельзя ли, Сергей Яковлевич, рассказать нам, что там все же произошло? Тогда бы мы, вероятно, поняли вас и быстрее помогли вам разобраться!

«Бог ты мой! О чем он говорит? — подумал Иннокентий и даже пожалел в душе молодого работника. — Неужели он на самом деле считает, что Коробин пригласил его сюда, желая узнать, что ои думает обо всем случившемся, и ждет от пего какой-то помощи? Сейчас он его так осадит, что этот младенец будет помнить всю жизнь».

Но с секретарем сегодня творилось что-то непонятное — он посмотрел на Мажарова отсутствующим взглядом, медленно поднялся, упираясь кулаками в стол, и продолжал, все более распаляясь:

— Это позор! Это пятно на всю нашу районную партийную организацию! — точно вколачивая гвозди, говорил он. — Подумать только! Ее послали туда, чтобы она проводила линию райкома и отстаивала интересы партии, интересы дела, а она, вместо того чтобы дать отпор всем нездоровым и демагогическим наскокам на председателя, которого мы с вами знаем не один год как рачительного хозяина, она — вы послушайте, послушайте! — самолично отвела рекомендованного райкомом председателя! — Он вышел из-за. стола и, почти пробежав по ковровой дорожке до двери и обратно, нервно досказал: — С Лузгиным был тяжелый сердечный припадок, его в бессознательном состоянии увезли домой.

«И зачем я только отпустил ее одну? — с тоскливым сожалением подумал Иннокентий. — А ведь предлагал поехать вместе, так нет, ей, видите ли, хочется быть самостоятельной!»

— Прошу вас, товарищи, высказать свои предложения, — останавливаясь посредине кабинета и складывая руки на груди, проговорил Коробин. — Тут двух мнений быть не может, весь вопрос в том, как нам побыстрее выправить положение, тюка вся эта история не дошла до обкома в искаженном виде.

Он обвел всех внимательным, изучающим взглядом и вернулся к столу. Все молчали.

«Нужно во что бы то ни стало ее выгородить, — вихрем пронеслось в голове Иннокентия. — Но как? Не могу же я в открытую пойти против Коровина и слепо защищать Ксению? Она переступила ту грань, которая ограничивает действия инструктора, и, если бы она даже не была виновата, ей не простят эту самостоятельность поведения».

Анохин обрадовался, когда первым слово попросил председатель райисполкома. Листая вишнево-темный томик сочинений Ленина, Сипев не спеша поднялся, сутуловатый, нескладный. Худощавое обветренное лицо его было полно сейчас стыдливой застенчивости. Минуты две в полной тишине слышался только сухой шелест страниц. Из оттопыренных карманов серой гимнастерки торчали какие-то бумажки, металлический наконечник ручки, желтый пластмассовый футляр для очков. Через некоторое время все содержимое карманов оказалось перед ним на столе, и он начал рыться в бумажках, близоруко щурясь и заметно волнуясь оттого, что все смотрят на него и ждут.

— Записал где-то номер страницы, и вот… — Он, извиняясь, пожал плечами. — Но не в том суть… Я хотел сказать только одно: не слишком ли мы, послушав одного парторга, торопимся делать выводы?

— Факты — упрямая вещь, Терентий Родионович, — жестко возразил Коробип. — Вы частенько любите повторять эти ленинские слова.

— И все-таки я бы на вашем месте послушал сначала Яранцеву, — отведя со лба мягкие, начинавшие седеть волосы, с тихой настойчивостью повторил Синев. — Она человек для нас не случайный, работник аппарата нашего райкома. Надо узнать, что ею руководило, когда она так поступила. Если я вас правильно понял, после этого злосчастного собрания вы ее еще не видели?

— Не видел и не желаю видеть! — Лицо Коровина стало наливаться кровью. — Меня, по совести, ее оправдания не интересуют. С меня вполне достаточно того, что она отказалась проводить в жизнь рекомендации райкома. И как я только мог довериться этому политически незрелому и, по существу, еще сырому человеку!

«Я не имею никакого права молчать, когда он так оскорбляет мою будущую жену!» — весь вспыхивая, возмутился Анохин, но снова заставил себя сдержаться, боясь, что не только не поможет Ксении, а еще больше навредит.

— По-вто-ря-ю! — раздельно и четко проговорил Коробип. — Мне совершенно безразлично, чем она руководствовалась в своем антипартийном поведении! — Она прекрасно сознавала, на что шла, и знала, что ей придется отвечать за свои поступки. Позавчера ночью Яранцева звонила мне, и я серьезно предупредил ее об ответственности. Что же касается аппарата, то можете считать, что с сегодняшнего дня она уже не является инструктором нашего райкома. Таких работников мы не будем держать у себя пи одной минуты.

Иннокентий сидел, сжав голову руками, понимая, что он уже не сумеет предотвратить несчастье. Что бы он сейчас ни сказал, Коробин, что называется, закусил удила. Это был тот же Сергей Яковлевич, с которым Иннокентий не раз ходил па охоту, па рыбалку, и вместе с тем это был уже другой человек. Еще никогда характер Коровина не проявлялся с такой властностью, и Анохин молчаливо признал его неоспоримое превосходство.

— Насколько мне известно, Алексей Макарович тоже не одобрял кандидатуру Лузгина, — сказал Синев и, громыхнув стулом, опять встал, словно стоя ему было легче спорить с Коровиным. Он укоряюще посмотрел на секретаря и добавил: — Мы не можем не считаться с мнением Бахолдина, тем более что если уж говорить но совести, то Лузгип давно…

— Извините, Терентий Родионович! — Прерывая пред-рика, Коробин поднял руку, нахмурился. — Мы сейчас обсуждаем не кандидатуру Лузгина, а то, как ее опорочили перед колхозниками. И главное — как нам выправить по-ложение. Я знаю, что Бахолдин в последнее время критически относился к председателю «Красного маяка», но я с ним не согласен. А сейчас за дела в районе будем отвечать мы с вами, Терентий Родионович, потому что Бахолдин подал официальное заявление об уходе.

«Вот почему сегодня он так уверен в себе!» — подумал Иннокентий.

— Что ж вы держите в секрете такие известия? — недовольно забубнил Синев.

— Видите ли, — Коробин немного замялся, — заявление Алексей Макарович подал недавно — вот товарищ Мажаров подтвердит, это было при нем. Решения обкома еще нет, но я думаю, что это вопрос нескольких дней…

Стараясь ни на кого не смотреть, Иннокентий быстро рисовал на лежавшем перед ним листке квадратики, ромбики и другие фигурки, приделывал им руки и ноги, потом быстро заштриховывал этих уродцев. Он не сразу почувствовал на себе напряженный и пытливый взгляд Коровина, а поймав его, тут же отвел глаза. Этот настойчивый, как команда, взгляд как бы сказал ему: «Напрасно ты отмалчиваешься! Я хочу, чтобы ты встал и сказал, что ты обо всем этом думаешь. Все знают, что ты не посторонний человек для Яранцевой, и твоя позиция должна быть принципиальной. От этого зависит многое в твоем будущем».

Анохин уже почти решился взять слово, хотя и не совсем ясно представлял себе, что может сказать, но его опередил Вершинин. Коробип в этом трудном разговоре вообще, видимо, не брал в расчет его мнение, и, когда молодой секретарь стремительно вскинулся над столом — высокий, белокурый, розовощекий, непростительно юный среди этих серьезных, задумавшихся людей, — все невольно улыбнулись.

— Разрешите? — вежливо спросил он, но, не дождавшись ответа, слегка порозовев в скулах, заговорил торопливо, словно боялся, что его могут неожиданно прервать. — Видите ли… Я тоже говорил с Мрыхиным — встретил его, когда шел в райком, он рассказал, что на собрании вскрылись всякие злоупотребления — правда, он квалифицировал это несколько иначе, но. я его понял именно так!.. Я не возражаю насчет Яранцевой — она, безусловно, должна отвечать за свой поступок, но нельзя позволить, чтобы за этой скандальной историей как за дымовой завесой спрятались настоящие виновники, о которых шла речь на собрании… Я предлагаю создать комиссию, тщательным образом проверить все дела в Черемшанке…

Снисходительная улыбка, за минуту до этого смягчившая лицо Коровина, мгновенно сползла.

— Вершинина хлебом не корми, а дай ему возможность поразоблачать кого-нибудь! — проговорил секретарь, пытаясь умерить пыл молодого работника. — Но как вы ни рветесь сесть на своего конька, я сейчас не могу отпустить вас — вы мне нужны здесь. Да и вообще, вряд ли целесообразно затевать такую проверку!

— А почему? — неожиданно подал голос все время молчавший Мажаров. — По-моему, Сергей Яковлевич, это предложение вполне дельное. Нам все равно придется еще раз проводить в Черемшанке собрание, раз его не довели до конца. Мы во всем детально разберемся и к новому собранию придем более подготовленными. Если товарища Вершинина отпустить не можете, отпустите меня. Я с удовольствием возьмусь за это расследование, постараюсь взглянуть на факты свежими глазами и выяснить все до мелочей, даю вам слово.

Зта неожиданно пришедшая с двух сторон поддержка обрадовала Иннокентия, и, хотя он не был уверен, что Коровин согласится на создание комиссии, он наконец понял, что наступила его минута.

Он не спеша встал и, встречая настороженный взгляд секретаря, тихо сказал:

— Если вы не станете, Сергей Яковлевич, возражать против моей кандидатуры, то я тоже хотел бы принять участие в работе такой комиссии. Прошу понять меня правильно — мною движут только интересы дела!..

Лишь мгновением позже Анохин догадался, что, присоединив свой голос к голосам трех товарищей, он, сам того не подозревая, поставил Коровина в очень затруднительное положение, и теперь тот вынужден был или безрассудно настаивать на своем, или посчитаться с мнением тех, кого он пригласил для совета.

— Ну что ж, пусть будет по-вашему, — поколебавшись, согласился Коробин. — В конце концов, это может пойти всем на пользу. Так и решим: собрание в колхозе будем считать несостоявшимся. После проверки созовем его снова. На ближайшем бюро поставим персональные дела Яранцевой и Дымшакова — из-за него там и загорелся весь сыр-бор! Не возражаете? Тогда можете считать себя свободными.

Анохин не поднялся, когда все уходили из кабинета, молча продолжая вырисовывать на белом листе елочки и листочки. Когда дверь мягко захлопнулась, Коробин подошел к нему и опустил руку на его плечо.

— Обиделся?

Иннокентий счел за лучшее промолчать.

— Зря дуешься! — присаживаясь рядом и не снимая руки с его плеча, заговорил Коробин, понизив голос— Неужели ты не соображаешь, какая сложилась ситуация? До того как всех позвать к себе, я советовался с обкомом, и если хочешь знать — и там придерживаются того же мнения, что и мы.

— Я тебя не осуждаю, — тихо ответил Анохин. — Раз так нужно, поступай как знаешь.

— Дело ведь не в моих и не в твоих субъективных желаниях. Ну посуди сам: можем ли мы равнодушно проходить мимо таких фокусов? Нам доверили руководить большим хозяйством, направлять усилия всех людей к одной цели, а не плестись в хвосте тех, кто не хочет считаться с государственными интересами. Тогда зачем мы тут все сидим?

И, как бы смягчая свою прежнюю суровость и резкость, Коробин доверительно посоветовал:

— Ты поговори с Ксенией Корнеевиой по душам. Пусть она не зарывается и поймет, что мы обязаны ее наказать. Сейчас все зависит только от того, как она будет себя вести, понимаешь? Вот так…

Он встал, заскрипел бурками, прохаживаясь вдоль стола.

— Как тебе нравится наш доброволец?

— Как будто ничего… — с вялой неопределенностью ответил Иннокентий и вдруг вспылил: — Да какое мне дело до какого-то Мажарова, когда…

Он встал, собираясь выйти, по секретарь удержал его.

— Не кипятись, на, кури. — Нажав кнопку, он раскрыл портсигар с двумя рядами папирос, прижатых резинкой, тряхнул спичечным коробком. — Не будь кисейпой барышней!

Анохин уже больше месяца не курил — бросил по настоянию Ксении, но тут жадно затянулся.

— Я хочу, чтобы ты сам возглавил комиссию, к Ма-жарову нужно еще приглядеться… Как бы он там тоже не выкинул какой-нибудь номер.

— Может быть, мне вообще по стоит за это браться, а то еще потом придерутся!..

— Чепуха! Ты ходишь еще в женихах, да и не в Яранцевой тут дело, пойми ты! — Коробин не заметил, как, разминая, сломал папиросу, взял другую, тоже закурил. — Видишь ли, если она трезво признает свои ошибки, то мы найдем способ выручить ее — отделается легким испугом. Главная наша забота — это ни в чем не уступить дезорганизаторам и горлопанам, которые сорвали собрание в колхозе. Если мы хотим, чтобы с нами считались и признавали нас за руководителей района, мы обязаны твердо проводить свою линию. Вот в таком разрезе и действуй там, понял?

Ночью Иннокентий проснулся от хриплого, надсадного лая собаки. Утопив локоть в мягкую подушку, он приподнялся, подмываемый тревожным и вместе с тем радостным нетерпением. «Неужели Ксения? — подумал он, быстро вскакивая с кровати и набрасывая на плечи пальто. — Но ведь Джек не стал бы лаять!»

Собака лаяла все яростнее и злее и вдруг начала тихо поскуливать и ласкаться к кому-то.

Выйдя в сени, Иннокентий с минуту постоял, прислушиваясь к сочному похрустыванию снега, и вдруг со странной уверенностью почувствовал, что за дверью стоит не Ксения, а какой-то другой, неприятный для него человек.

Скупой свет ясной морозной ночи проникал сквозь заметенное снегом маленькое оконце, в нем остро и холодно мерцала одинокая звездочка.

Пораженный страшной догадкой, еще но желая верить ей до конца, Иннокентий немного помолчал и спросил спокойно и равнодушно, как бы перебарывая сонную зевоту:

— Кто там?

— Не бойся, открывай!.. Свои!

По спине Анохина прошел колючий озноб. Сомнений быть уже не могло, по он еще с минуту стоял, не в силах сладить с охватившим его волнением, потом взялся за обжигающую железную щеколду.

На крыльце стояла женщина, припорошенная спежной пылью, закутанная в темную шаль. Странно тревожили, даже пугали глаза, почти невидимые в глубокой щели между двумя платками, пеленавшими ее лоб.

— Не пойму что-то, — проговорил Иннокентий и вдруг притворно ахнул: —Елизавета, ты? Откуда?

— Сам знаешь, — устало отозвалась женщина и, не спрашивая разрешения, шагнула через порожек сеней. — Пришла вот к тебе, Кеша…

Застигнутый врасплох неожиданным приходом женщины, с которой он имел неосторожность завязать близкие отношения в пору своей холостяцкой жизни, Анохин подавленно молчал, хотя все в нем кипело от возмущения. Неужели она считает, что их случайная близость в прошлом дает ей право, не предупредив, вваливаться к нему в дом и вести себя так, как будто она собирается остаться здесь навсегда? Нет, он должен прямо и недвусмысленно заявить ей: пусть ни на что не рассчитывает, он теперь семейный человек.

Обиженная затянувшимся молчанием Анохина, Лиза отстранилась от него.

— Надеюсь, не выгонишь?

— Что ты, Лиза! — вспомнив о вздорном характере Елизаветы, забормотал Анохин., — Заходи, куда же ты на ночь глядя? У тебя, по-моему, и близких никого нет…

— Если не считать старика Бахолдина… Но к нему после всего, что со мной было, я не пойду. Такую мораль начнет читать — обратно в лагерь сбежишь!..

Она хрипло рассмеялась, и этот смех и слова ее покоробили Анохина. Он молча закрыл щеколду и, чтобы как-то замаскировать свою растерянность, проговорил с деланным удивлением:

— А Джек-то, Джек! Через три года узнал!..

— Три года и шесть месяцев, — спокойно поправила Лиза.

В комнате Иннокентий щелкнул выключателем, и зеленоватый абажур с длинными стеклянными подвесками весело и пестро разлиновал желтенькие в цветочках обои.

Лиза с подозрительным вниманием огляделась вокруг, стараясь обнаружить следы присутствия другой женщины — предмета нового увлечения ее Кеши. Но в комнате не было особых перемен — та же никелированная кровать, над нею знакомый коврик с белыми лебедями среди зеленых зарослей куги с темно-коричневыми бархатистыми початками, у стены массивный комод со стадом белых слоников, плетеная этажерка с книгами и над пей овальное зеркало.

Не раздеваясь, Лиза присела на стул. Она ехала в открытом кузове грузовой машины, и лицо ее, исхлестанное ветром, закоченевшее на морозе, сейчас горело. Ей было до боли трудно смотреть на свет — казалось, нестерпимый жар струился из глаз.

Иннокентий с ненужной суетливостью бегал по комнате, прикрыл одеялом постель, переложил на диване цветистые подушечки и, задернув шторки на окнах, опустился на колени перед посудным шкафчиком.

— Ты не хлопочи, Кеша… — сказала Лиза. — Я не хочу есть. Мы тут заезжали в чайную… Я, чтобы не околеть совсем, даже опрокинула полтораста граммов.

— Ну зачем же, мы вскипятим чайку, обогреемся…

Ласковый огонь разливался по всему ее телу, наваливалась на плечи теплая, отрадная тяжесть, и не было никаких сил противиться вязкой, клеившей веки дреме. Лиза лениво стянула шаль, хотела развязать у подбородка узел платка, но скрюченные, онемевшие пальцы не слушались.

— Разрежь ножом, Кеша, — попросила опа.

— Жалко все-таки… Может, я развяжу? — Ерунда! Стоит ли жалеть, да еще такую рвань!

Сбросив наконец платок, она легко стряхнула с плеч грязный ватник, и Анохин с некоторым удивлением задержал на вей взгляд.

За три с лишним года, которые он не видел Лизу, она почти не изменилась, хотя жила, вероятно, не очень-то сладко. Она стояла перед ним в теплом вязаном свитере — такая же крепкая, налитая, с острыми по-девичьи грудями, у нее были густо-синие глаза с яркими белками, пухлые, чуть вывернутые, чувственные губы и недлинные свалявшиеся волосы цвета спелой соломы.

— Что рассматриваешь? — щурясь, спросила она. — Поизносила, потрепала меня жизнь?

— Не сказал бы. Похоже, ты не из заключения явилась, а с курорта…

— А я там жила неплохо! — довольная, что она не разонравилась Иннокентию, самовлюбленно и вызывающе проговорила Лиза и стала расчесывать перед зеркалом волосы. — В тюрьме противно было — теснота, вонь, ругань, а в лагерях все по-другому — чистота, радио. Я скоро устроилась машинисткой, и мне, по совести, даже завидовали. Как видишь, — она похлопала себя по бедрам, — я там не похудела и фигуру не испортила!

Все вызывало в Анохине внутренний протест — и ее жесты, и не сходившая с губ двусмысленная усмешка, но он терпеливо сносил ее выходки, лихорадочно думая о том, как бы освободиться от нее без скандала.

Оглядев заставленный снедью стол, сверкавшие на белоснежной скатерти тарелки, ножи и вилки, Лиза знобко повела плечами и посмотрела на свои руки.

— Неплохо бы смыть хотя бы первую грязь, а? У вас нет. горячей воды? А то как бы ты об меня не запачкался!

— Сейчас погляжу.

Анохин сходил на кухню и явился с мохнатым полотенцем через плечо.

— Тебе повезло. В печке полный чугун горячей воды. Лиза свистнула.

— Прекрасно! Тогда я помоюсь вся.

— Как хочешь, — сказал Анохин. — Таз и корыто за занавеской. Только потише, не разбуди сестру.

— Она же глухонемая…

— Неудобно все-таки.

— Раньше было все удобно и сестра не мешала! — сказала Лиза и многозначительно подмигнула Иннокентию. Она порылась в своем заплечном мешке и, достав сверток с бельем, вышла из комнаты.

Анохин отбросил ногой в угол мешок, брезгливо, двумя пальцами, приподнял грязный, залоснившийся ватник, положил его на мешок и выпрямился, озабоченно хмуря брови.

«Ну и везет мне как утопленнику! — подумал он, прислушиваясь к шорохам из кухни. — Хорошо хоть Ксения в отъезде! Но как мпе эту-то выпроводить, как?»

Из кухни уже доносился тихий плеск воды и голос Лизы, напевавшей что-то вполголоса. Потом она заговорила, и Анохин не сразу догадался, что Лиза зовет его к себе.

«Еще чего не хватало!» — зло и растерянно подумал он и сделал вид, что не слышит. Но Лиза продолжала звать все громче, и ему пришлось подчиниться. Мягко ступая в войлочных туфлях, он прошел мимо комнаты сестры, отгороженной от кухни небольшим коридорчиком, и осторожно потянул дверь.

Кровь бросилась ему в лицо. Лиза стояла голая в железном корыте и, повернувшись спиной к Анохину, терла мочалкой шею и руки. По ее мокрым розоватым плечам и бедрам текла мыльная вода, белоснежный ком пены скользил по атласной ложбинке спины.

Анохин отступил и хотел было уйти, по Лиза, придерживая одной рукой налитые груди, обернулась и расхохоталась ему прямо в лицо.

— Ты чего перепугался, Кеша? Ишь засовестился! Так я тебе и поверила, что тебе не хочется на меня такую поглядеть! Можешь сравнить — хуже не стала! Возьми-ка вот мочалку и потри мне спину, а то я сама не достану.

Весь пылая, он взял из ее рук мочалку и стал водить ею по скользкой спине. Лизы, с каждым движением теряя самообладание. На лбу его проступил пот, он весь дрожал от напряжения.

— Спасибо. А теперь, если не тяжело, облей меня, пожалуйста.

Отжав волосы, она закрутила их узлом на затылке, закинула руки за голову. Уже почти ничего не соображая, Иннокентий машинально зачерпнул воды из чугуна, вылил Лизе на спину и грудь и как очумелый выскочил из кухни.

— Вот дьявол… Вот холера! — задыхаясь, шептал он и все не мог успокоиться.

Он достал из шкафчика бутылку, дрожащей рукой налил полную рюмку, быстро выпил и, морщась, нюхая хлебную корочку, раздумчиво заключил:

— Хороша!

Однако он тут же подумал, что не имеет права рисковать своим будущим. Пора взять себя в руки, иначе можно потерять все, чего он с таким трудом добился за последнее время.

Лиза вернулась из кухни румяная, посвежевшая. Она надела клетчатую широкую юбку и алую шелковую кофточку, волосы перехватила голубенькой ленточкой. Ей всегда шли пестрые, яркие наряды, и то, что на других выглядело бы кричащим и грубым, казалось на ней естественным и простым. В густых бровях ее сверкали алмазные бисеринки воды, взгляд темно-синих глаз повлажнел, стал тягуче-ленивым, от шелковой кофточки, как от огня, падал на лицо розоватый отсвет.

— Вот теперь не грех и поцеловаться, — посмеиваясь, проговорила она. — Ну что ты, Кеша, так смотришь на меня, ровно не узнаешь. Или успел другую завести?

Блеск ее глаз ослепил Иннокентия, и он с ужасом почувствовал, что его тянет к Лизе. Прикоснувшись к ее губам, он отшатнулся. Лиза удивленно и насмешливо поглядела на него.

— Что это ты как будто не целуешься, а причащаешься? Или разучился, отвык? Вот как надо, дурачок ты этакий!

И не успел Анохин опомниться, как она крепко обхватила его за шею, навалилась на него грудью, и он с отчаянием подумал, что если сейчас подчинится ей, то уже навсегда свяжет себя с нею.

— Послушай, — сказал он, когда Лиза наконец дала ему передохнуть. — Может, мы сядем за стол, а?

— Ну, за стол так за стол. — Лиза притворно вздохнула и, не спуская с Иннокентия насмешливого взгляда, досказала: — Я думала, что ты на самом деле изголодался, а тебя, оказывается, только на чай потянуло!

Избегая смотреть ей в глаза, Анохин разлил вино, поднял мерцающую на свету рюмку.

— С возвращением тебя! Закусывай, не стесняйся, будь как дома…

— Будь как дома, но не забывай, что в гостях!

Лиза засмеялась, одну за другрй выпила три рюмки, быстро захмелела, глаза ее лихорадочно поблескивали. Поймав над столом руку Иннокентия, она потянула ее на себя.

— А ну-ка смотри сюда, слышь? — Хрипловатый голос ее окреп, палился силой. — Ты. со мной в жмурки-то не играй, Кеша! Я не банный лцст — насильно липнуть не буду… Мол, что было, то, сплыло, назад не воротишь, теперь с другой спутался, не мешайся! Я пойму, ты не думай, я тожо по святая, по я должна знать мой ты или чужой?

— Я принадлежу обществу, — серьезно, без улыбки сказал Анохин, совершенно не собираясь откровенничать перед полупьяной женщиной, которая завтра же сможет каждое сказанное им слово обратить против него.

— Ну, к обществу я тебя ревновать еще не ''научилась! — Лиза снова захохотала, запрокидывая голову. — Обнимайся со своим обществом, не жалко! Но если к тебе какая баба привязалась, скажи ей: пусть отвяжется, а не то я ей глаза выцарапаю! Я такая — свое без драки не отдам!

Она с силой обняла его за шею, хотела было повалить к себе па колени, по Анохин неловко освободился от ее цепких объятий.

— Ты как думаешь жить дальше-то?

— Вот еще чего не хватало! — с вызывающей беспечностью ответила Лиза. — Буду я себе голову ломать. А ты на что? Ты умный, хитрый — все за меня придумаешь.

— Я тебя всерьез спрашиваю! — Анохин, хмурясь, отодвинулся от нее. — За три года немало воды утекло…

Лиза сощурилась, как бы собираясь с мыслями.

— А к чему ты этот разговор сейчас затеял? Что, ночью других дел нету, что ли? Вот чудак!

— Нет, это ты чудачка! — уже выходя из себя, повысил голос Анохин. — Мы с тобой не на луне живем, а среди людей, и нельзя с этим не считаться!

— Ну ладно, давай выкладывай, какой червяк тебя сосет. — Лиза пренебрежительно махнула рукой и склонилась над столом.

Этот жест окончательно убедил Анохина, что с нею нужно говорить грубо, начистоту, не деликатничая, а то никогда не отделаешься от ее наглой навязчивости.

— Пойми, я сам живу не так, как раньше! Меня, возможно, скоро выдвинут в секретари райкома, и я не могу пренебрегать своей репутацией и нежиться с тобой.

— А что, разве секретари не спят с бабами? Я одного такого знала, что всем беспартийным фору даст. Ты воду-то не мути, договаривай…..

— Да не в этом дело! — Обескураженный ее откровенным цинизмом, Анохин даже растерялся па мгновение. — Не забывай, где ты была! И я должен тебе прямо сказать, чтобы ты на меня не рассчитывала!

Лиза с минуту смотрела на Иннокентия, потом уперлась обеими руками в стол и, кривя в хмельной улыбке губы, медленно поднялась.

— Ну, чего ты вскочила? Я с тобой честно говорю, как оно есть. Кой-кому, конечно, намекну, так что без работы не будешь. Сегодня переночуешь у меня, а там что-нибудь придумаем…

— Хватит, Кеша! А то меня от твоей доброты стошнит! Она стукнула кулаком по столу, и стоявшие вплотную две пустые рюмки жалобно звякнули.

— Хоть тебя и не стекольщик делал, а я тебя насквозь вижу! Боишься замараться? Хочешь перед всеми чистеньким быть? Ну валяй, валяй — может, что и получится!.. Только передо мной-то ты зачем наизнанку выворачиваешься? Разве я тебя не знаю?

Она вышла из-за стола, и не успел Анохин возразить. ей, как она уже стояла в грязном ватнике и куталась в темную шаль.

— Куда ты? Кто тебя гопит! Ведь гораздо честнее сказать все открыто, чем обманывать! Напрасно ты обижаешься, — говорил Анохин, радуясь втайне, что Лиза уходит, и опасаясь, что она может еще раздумать и остаться.

Лиза рванула к себе заплечный мешок, накинула на одну руку лямку и подняла па Анохина полные нескрываемого презрения глаза.

— Я тебе итого никогда но забуду, Иннокентий! — тихо сказала она и сделала судорожное движение к нему, словно собираясь дать пощечину, по, приблизясь, внезапно рассмеялась визгливо-нервическим смехом прямо в лицо. — Гляди не прогадай! Придет время — пожалеешь, да поздно будет: мы, бабы, народ злопамятный, ничего не забываем.

— А ты мне не грози! — меняясь в лице, проговорил Анохин.

— Что мне грозить! — все так же напористо и зло продолжала Лиза. — Я не прокурор! Но если тебя догода раздеть, то от твоей идейности, может, ничего и не останется!.. Когда она распахнула дверь, Иннокентий с каким-то безотчетным испугом крикнул:

— Лиза, вернись!

Разбуженная огнем, из соседней комнаты выбежала сестра Анохина — высокая, костлявая, большеглазая, с растрепанными по синему халатику жидкими косицами. Испуг на ее бледном длинном лице сменился выражением улыбчивой виноватости, какое бывает у глухонемых, когда они плохо понимают, что происходит. Потом она засмеялась — звонко, как ребенок, и, мыча что-то свое, застучала кулачком в сухую плоскую грудь, дернула Лизу за рукав и стала крутить перед ее лицом быстрыми пальцами.

— Узнала, Сонечка? Спасибо, милая! Спасибо! А Кешка вон твой не узнал — морду на сторону воротит!

Обняв глухонемую за плечи, Лиза заглянула ей в глаза, провела ладонью по щеке.

— Тебя-то он еще терпит, убогая ты моя? Скоро он и тебя из своей жизни выгонит. Да ты не плачь — авось на ком-нибудь и подавится.

Анохин слушал ее хулу, весь дрожа от бессильной ненависти. Глухонемая согласно кивала головой, улыбалась. Но когда Лиза, пожав ей руку, пошла к порогу, Соня кинулась следом за нею, жалобно взвизгивая, хватая за полу стеганки. Иннокентий в два прыжка догнал сестру и, грубо толкнув, отбросил ее к стене.

— Куда лезешь, полоумная! Не суйся не в свое дело!.. Глухонемая, морщась от боли, прижалась к стене и с ужасом смотрела на взбешенного брата. Губы ее беззвучно шевелились, в темных больших глазах стыл немой укор.

Телеграмму принес рано утром Сысоич. Он был густо запорошен снегом и до самых глаз закутан ворсистым заиндевелым шарфом. Глухо стуча промерзшими валенками, он не спеша размотал шарф, бережно содрал с реденькой сивой бороды кусочки льда.

— Ты, девка, не пужайся, — сказал он, глядя на Ксению слезящимися от ветра глазами, обнажая в улыбке бескровные десны. — А то вот однова был случай… Как раз том годе, когда у твоего отца корова пропала. — Какая корова?

— Да пестрая! Не помнишь, поди?.. Как сквозь землю провалилась, да и только… Уж и на цыган плохо подумали, хотели их тряхнуть, а она тут объявилась — забрела аж в другой район, верст за полсотни. И чего ее черт туда занес!

— При чем тут корова? — начиная нервничать, нетерпеливо перебила Ксения.

— Экая ты, девка, беспонятная! — Сысоич затряс перед нею кулаком, в котором была зажата телеграмма. — В тот же день, как она заблудилась, я и забрел без особой нужды на почту. Мне почтарь и говорит: «Отнеси, дескать, телеграмму Нефеду Кривому, а то, мол, у нас письмоносцы все разошлись. Обрадуешь старика, он с радости, гляди, расщедрится и выпить поднесет…» Ну, Нефеда-то ты, надеюсь, не забыла?

— Да помню, я все помню!

Не выдержав, Ксения выхватила из рук Сысоича телеграмму и быстро прочитала небрежно набросанные на бланке слова: «Приедем вторник вещами встречай у нашего дома отец».

— Что же вы не могли раньше-то принести? — досадуя, спросила она. — Ведь телеграмма со вчерашнего дня в райкоме лежит!

— А ты что, запамятовала, что у нашей секретарши, у Варюшки, не райком в голове, а Витька?

— Какой еще Витька?

— Да жених! Кончил фэзэо, три года штукатуром работает, денег зашибает поболе, гляди, нашего Коробина…

— Спасибо вам, дедушка, — сказала Ксения и засуетилась. — Наши вот уже едут… А я только что узнаю…

— Ты что ж, вроде и не рада?

— Нет, нет, — словно оправдываясь, сказала Ксения. — Просто я не ждала их так быстро, а дом-то наш… В нем же никто не жил столько лет!

— Эка невидаль! Повалит дым из трубы — тут тебе и жизнь пойдет. В своем доме и черт не страшен.

Проводив Сысоича до сеней, Ксения вернулась в ком-пату и снова перечитала телеграмму.

«Удивительный все-таки человек отец! — думала она, расхаживая из угла в угол и комкая в кулаке бланк. — То его никак по уговоришь, то сам срывается с насиженного места в дикие холода, и вот, пожалуйста, устраивай их, когда я сама не знаю, где я буду теперь!»

Случись это до нашумевшего собрания, Ксения, конечно, была бы рада возвращению родных, но сейчас, когда в ее жизни все перепуталось, когда ее отстранили от работы и будущее виделось смутно, неопределенно, приезд отца, матери и братьев нежданно все усложнял. Ко всему прочему ей вообще не хотелось, чтобы они узнали обо всей этой скандальной истории с собранием в Черемшанке до тех пор, пока все не уладится. Это может так повлиять на отца, да и на братьев, что они, не долго думая, повернут обратно в город, и тогда возникнет новый скандал.

Как назло, не было рядом Васены — она разъезжала по колхозам, подыскивая себе подходящее место, все смотрела, привередничала, отказываясь остаться работать в родной Черемшанке. Ее, видите ли, не устраивало помещение бывшей церкви!

«Но что же я сижу, когда они, может быть, уже подъезжают к деревне? Надо хоть Иннокентия предупредить!» — подумала Ксения и, набросив на голову пуховый платок, рванула с вешалки шубу.

На крыльце ее обдало снежной пылью, запорошило глаза. Белые крыши курились поземкой, над ними метался косматый дым — ветер то вздыбливал его, то сбивал вниз, и он пластался по скатам сугробов, кипевших пенными гребнями.

Чуть наклонясь вперед, прикрывая локтем лицо, овеваемая свистящими вихрями, Ксения с трудом выбралась на дорогу. Здесь поземка неслась, как стремительный горный поток, сквозь нее тусклой сталью блестели отшлифованные санными полозьями колеи.

Ветер дул Ксении в спину, иногда грубо толкал ее, и тогда она клонилась, словно падала вниз, чтобы удержаться на ногах.

«Только бы Кеша оказался дома, — думала она. — И все будет хорошо».

После всего, что случилось с нею, она ни за что не пошла бы к нему в райком. Она не хотела ни с кем там встречаться, и не потому, что стыдилась чего-то, нет, скорее она обижалась на то, что люди, которых она считала верными товарищами, не могли оградить ее от обиды. Выгнали человека ни за что ни про что, и как будто так и надо! И все молчат, ни один не явится к секретарю и не потребует, чтобы он изменил свое постыдное решение. Если бы Иннокентий не был ее женихом, он, конечно, давно бы защитил ее!

Каждый день Ксения ждала, что ее вызовут на бюро и разберутся во всем, и тогда — она была непоколебимо уверена в этом — справедливость восторжествует. Но Коро-бин, видимо, дожидался, когда завершит свою работу посланная в колхоз комиссия. Он словно нарочно, как бы мстя ей за непослушание, назначил председателем этой комиссии Иннокентия, чтобы сразу связать его по рукам и ногам и не дать Кегле возможности помочь ей. Не случайно ввел он в комиссию и быстро делающего свою карьеру Мажарова.

Если бы у нее имелись — какие-нибудь факты, она, не колеблясь ни минуты, даже при теперешнем отношении к ней, пошла бы в райком и раскрыла бы всем глаза на Мажарова. Но, к сожалению, кроме интуитивного недоверия и убеждения, что Константин низкий корыстолюбец, у нее никаких доказательств не было. А кто в наше время станет верить каким-то подозрениям, не подкрепленным никакими фактами? Можно только оконфузиться, даже помочь Мажарову сильнее укрепиться. Но все равно она не оставит его в покое, пусть он не надеется и не думает, она будет бороться с ним до конца, пока не поймает его на двуличии, на подлости и не разоблачит перед всеми! Она не пойдет на сделку со своей совестью, чем бы ей ни грозила эта история в Черемшанке!

Задумавшись, Ксения чуть не упустила Анохина. Он вышел из калитки и зашагал в другую сторону.

— Инно-о-ке-е-нтий!

Ветер смял ее крик. Анохин уходил все дальше, не оборачиваясь, выпрямясь во весь рост, — он никогда не прятал лица от ветра. Ксения крикнула еще раз и побежала. Наконец, точно почувствовав, что его догоняют, Анохин оглянулся и остановился.

— Здравствуй, Кеша, — запыхавшись, выдохнула она и схватила его за руки, чтобы не упасть. — Когда ты из Черемшанки? Вчера? Сегодня? Ну, закончила комиссия свою работу?

Глаза Иннокентия были полны незнакомой настороженности. Он смотрел на нее так, словно знал что-то, о чем не решался сказать ей.

— Формально там, по-моему, и делать было нечего! — Иннокентий спиной загородил Ксению от ветра. — Если бы не новенький, мы бы давно навели полный ажур, но он все дело портит…

— Я так и знала!

— Что ты знала?

— Да нет, это я так… — Она на мгновение растерялась. — Ты ведь говоришь про Мажарова? Да? Но что он может понять во всей этой истории, когда без году педелю работает у нас… И что ему нужно?

— Я и сам не пойму! — Анохин оглянулся по сторонам, хотя на улице не было ни души и вокруг крутила свои белесые смерчи вьюга. — Ты понимаешь, лезет в каждую щель, задает сотни вопросов, будто пришел в колхоз на экскурсию. Ненормальный какой-то! Он так вчера разозлил меня, что вечером я сбежал сюда, хочу посоветоваться с Коробимым, а то оп нам всю обедню сорвет…

— Но что оп там ищет?

— Вот и я его об этом спрашиваю, а он говорит, что хочет во всем разобраться до мелочей. Вчера, например, начал обход по избам.

— Что за обход?

— С целью изучения жизни колхозников. Сидит в каждой избе по часу, по два, пьет чай и рассуждает на самые различные темы… Прислали какого-то народника! Намучаемся мы с ним… И упрямый как бык! Я ему говорю: поедем вместе, поговорим обо всем в райкоме, а он в ответ, что лучшей инструкции, чем сама жизнь, он не знает. И черт меня угораздил согласиться войти в эту комиссию, да еще с таким помощником!

Ксения смотрела то на рассерженное лицо Иннокентия, гладко выбритое, красное от ветра, то на его блестящее темно-коричневое кожаное пальто, по которому скользили, не прилипая, сухие снежинки, и недоумевала — почему Иннокентий ничего не спросит о пей самоё Поинтересовался хотя бы, как она себя чувствует.

— Вот на, полюбуйся! — Ксения выхватила из кармана скомканную телеграмму.

— Н-да-а, — неопределенно промычал он.

— Что «да»? — начиная раздражаться, спросила Ксения. — Ведь ты же знаешь, что в нашем доме хоть волков трави!

— Но при чем тут я? — удивился Анохин. — Ты говоришь об этом так, как будто я в чем-то виноват перед тобою и перед твоими родственниками. И вообще я не понимаю, чего ты волнуешься? Они не маленькие, прекрасно знают, на что идут. Поживут с недельку-другую у родни, а тем временем приведут дом в порядок.

«Да, но я не для того пришла к нему, чтобы он разговаривал со мной как с девчонкой! — неприязненно подумала она. — Мог бы понять, что мне нелегко сейчас!»

— Давай так сделаем, Ксюша, — спокойно сказал Иннокентий. — Ты иди в Черемшанку, встречай там своих, а я попытаюсь связаться с правлением колхоза и выяснить, чем они смогут помочь вам в первую очередь. Мне помнится, ты как-то говорила, что твои братья большие мастера на все руки — это же здорово!

«Какое это имеет сейчас значение? — подумала Ксения, но не стала упрекать Иннокентия. — Неужели он забыл, что я уже целую неделю не работаю? Что мне стыдно показаться „на улице? За что меня так унизили?“

Иннокентий вообще вел себя сегодня как-то странно. Все время, пока говорил с нею, он поглядывал по сторонам, точно боялся, что их увидят вместе. Ну и что, если увидят? Разве они чужие друг другу? Или его беспокоит что-то другое? Тогда пусть скажет прямо, как положено мужчине, мужу наконец!

Его красивое лицо с туго натянутой на скулах румяной кожей, с застрявшими в густых бровях снежинками показалось ой отчужденно-суровым и недобрым.

— Все будет хорошо, только ты не волнуйся! — сказал вдруг Иннокентий и, задержав ее руку в варежке в своих ладонях, улыбнулся, показывая ровные фарфорово-белые зубы.

За эту улыбку она сразу простила ему все — и странную черствость, и непонимание — и устыдилась своих недавних мыслей. Ему тоже ведь нелегко во всей этой истории! Он оказался между двух огней, и выбраться из них, не опалив ни ее, ни себя, кажется, почти немыслимо.

Когда она, вобрав голову в плечи, зашагала дальше, Аноин точно спохватился и крикнул:

— Ксюша!

Они снова двинулась навстречу друг другу, борясь с на- летевшим вихрем. Снег вокруг кипел, забивая глаза. Покрыв их с ног до головы мучнистой пылью, вихрь умчался дальше, поднимая с дороги снежные тучи, ввинчиваясь белыми спиралями в воздух.

Подойдя вплотную к Ксении, почти касаясь ее своей грудью, Иннокентий заговорил, прерывисто дыша ей в лицо:

— Ты только не обижайся на меня, ладно?.. Я не нахожу себе места, думаю день и ночь, как нам выпутаться из этой беды, понимаешь? Я ни в чем тебя не виню, скорее виноват я сам, что не поехал тогда с тобой…

— При чем здесь ты? Я тоже не имела понятия, что делается в колхозе, и, если бы не собрание, я и теперь бы ходила с завязанными глазами. Ну что бы ты сделал? Стал бы кричать на людей, убеждать в том, что, несмотря ни на что, они должны согласиться с райкомом? Так, что ли?

— Ну что сейчас об этом, — уклончиво ответил Иннокентий. — Важно тебя вызволить… И тут нужно действовать осторожно и обдуманно. Если даже поначалу тебе покажется, что с тобой поступают не совсем справедливо, ты не принимай близко к сердцу, прошу тебя! Ко-робин не может оставить твой поступок безнаказанным, не забывай, что над ним есть тоже рука. И если мы отнесемся к этому либерально, нас в обкоме так поправят, что всем не поздоровится.

В том, о чем с жаром говорил ей сейчас Иннокентий, были своя логика и правда. Ксения сама не раз убеждала иных коммунистов, когда персональные их дела разбирались на бюро, что они должны иметь мужество признать вину, и все-таки последние слова Иннокентия возмутили ее, и она, усмехнувшись, спросила:

— Значит, ты считаешь, что главное в этой истории, чтобы райком ни в чем не упрекнули? А то, что на самом деле случилось в колхозе, и то, правильно или неправильно сняли меня с работы и создали персональное дело, это тебя не заботит?

Анохин, казалось, не обратил внимания на ее раздражительность, весь поглощенный своими мыслями.

— Обдумай все и не говори на бюро ничего лишнего, не упрямься, когда зайдет речь о твоей ошибке, не выводи всех из терпения, и все будет в порядке!..

— Не понимаю! — Она уже начала волноваться. — Что значит в порядке? А колхоз? Или ты считаешь, что я поступила неверно, поверив людям и согласившись, что им нужно менять своего председателя?

— Я уверен, что ты вела себя честно. — Он снова стал спиной к ветру, чтобы легче было дышать. — Но как ты не можешь понять, что тебе нужно было учесть всю обстановку?

— Вот я как раз и учла обстановку! — Ксения невесело рассмеялась. — Но ты, видимо, хочешь сказать, что я прежде всего должна считаться с мнением секретаря, а не с мнением народа? Ты в этом пытаешься меня убедить?

— Не будем спорить, — миролюбиво предложил Иннокентий, которому, видно, было не по себе от этого разговора. — Мы далеко зайдем, и кончится тем, что разругаемся. Этого еще не хватало!

— Ну хорошо! — Ксения больше не могла смотреть на него. Она смотрела в сторону, туда, где метался белый огонь вьюги. — Только ты напомни Коровину — пусть по тянет больше с моим делом! Я тожо не железная, у меня просто нет сил…

— Я сегодня же намокну Сергею Яковлевичу. — Ано-хип помолчал. — Вечером ты придешь?

— Не знаю! — Ее вдруг обожгла злость. — Но и ты тожо но будь иа меня в обиде, Иннокентий, если я не окажусь на бюро такой паинькой, какой вам всем хочется. По-человечески подойдут и разберутся — пойму и даже признаю свои действительные ошибки. Но если станете наказывать меня для формы, чтобы только угодить самолюбию Коровина, я тогда молчать не буду…

Анохин сокрушенно вздохнул, пожал плечами, и они разошлись в разные стороны.

Ксения шла, думала обо всем, что ей сказал Иннокентий, и удивлялась тому, что спустя какие-то две-три минуты каждое его слово стало приобретать уже иной смысл и значение, чем в тот момент, когда она его слушала. Ей уже хотелось возражать ему, непримиримо спорить, а если потребуется, то и поссориться. Нет, она не должна соглашаться с тем, что противно ее совести и разуму! Только теперь она вспомнила, что он так и не ответил ей, как он относится к тому, что произошло в колхозе, считает он ее правой или нет.

Ксения месила тяжелый снег и продолжала мысленно отвечать Иннокентию. Когда она выбралась на окраину райгородка, идти стало немного легче. Здесь ветер дул ровнее и слизывал с дороги весь снег до самой ледяной корки, легко и мягко подталкивая в спину. „Нет, я завтра же поговорю с Иннокентием недвусмысленно, начистоту, чтобы между нами не оставалось никаких недомолвок! — решила Ксения. — Не может быть, чтобы он осторожничал потому, что не хочет расстаться с тем, чем его поманили, — большим повышением. Ведь это подло и низко! Неужели он думает ценой беспринципности заработать себе высокое положение? Или он считает, что идет на все ради меня? Тогда он ничего не понимает ни во мне, ни в том, что происходит в колхозе… Или я не разбираюсь в Анохине, так же как в свое время не разобралась в другом человеке, который наплевал мне в душу. Но больше я дурочкой не буду. Не буду!“

Белесая муть застилала даль, и вся степь, полная заунывного посвиста, сухого шороха снега, двигалась вперед, как огромная льдина, и словно несла ее вместе с собой.

К полудню вьюга стихла, и в Черемшанке наступила мягкая затаенная тишь. Стал слышен лай собак, скрип колодцев, далеко разносились голоса ребятишек, затеявших игру в снежки. Сквозь поредевшие облака изредка проглядывало солнце, и тогда все вокруг — опушенные ветви деревьев в палисадах, украшенный белыми наконечниками снега штакетник, столбы, надвинувшие косматые снежные папахи, — все вспыхивало и переливалось мириадами радужных искр.

Взяв у соседей лопату, Ксения стала расчищать снег от крыльца к дороге. Она раскраснелась, к рукам и ногам ее прилило тепло, и все, что недавно угнетало ее, не казалось сейчас таким беспросветным.

Любуясь легким как пух снежком, сверкавшим на солнце, она бросала лопату за лопатой, по пояс продвигаясь в снежной траншее. Она так увлеклась работой, что не заметила остановившуюся наискосок грузовую машину, и, только услышав голоса, выпрямилась.

Соскочив с подножки, к ней уже бежал Роман, и не успела Ксения опомниться, как он подхватил ее на руки и закружился на одном месте.

— Пусти, Ромка! — с радостным испугом закричала она. — Очумел! Пусти!

Довольно посмеиваясь, брат опустил ее на снег, чуть оттолкнул от себя, вприщур оглядел зеленоватыми глазами.

— Вполне на уровне! — сказал он, показывая в нагловатой улыбке белые зубы.

— Ну, пошел молоть! — вспыхнув, проговорила Ксения.

— С тобой уж и пошутить нельзя? Эх ты, коза принципиальная! Скорей бы кто тебе рога обломал, чтобы хоть родных не бодала.

Сбив на затылок кубанку с малиновым верхом, он ошалело, по-разбойному свистнул и, проваливаясь глубоко в сугроб, полез к дому. Полы его дубленого полушубка распахнулись, но он словно не замечал ничего.

— Здорово, старина! — сказал он и похлопал рукой по ребристому углу сруба. — Сколько мы с тобой не виделись, а? Всю сознательную жизнь!

— Ромка! — сурово окликнул из машины отец. — А разгружать кто будет — чужой дядя?

— Экий бесчувственный и вредный народ! — Брат протяжно вздохнул и нехотя вернулся к машине.

Из кабины, кряхтя, вылез дед Иван в старой косматой дохе, которой, наверное, было столько же лет, сколько, и самому деду, и черных валенках и рыжем облезлом малахае.

— Здравствуй, внученька! Спаси тебя Христос!

Он обнял Ксению, троекратно расцеловался с нею и, щуря не по-стариковски живые, насмешливые бусины глаз под навесом лохматых седых бровей, проговорил с притворным вздохом:

— Нашему Роману все забава, все праздник! Патре-тик, вишь, его в газетке пропечатали, на всю область пошло, а может, и дальше. Вот он и раскукарекался, возгордился, спасу нет. А от работы у него головушка не разломится.

— Не зуди, дед! — с веселым добродушием отвечал Роман, подмигивая сестре. — А сам-то небось рад-радешенек, что я его на старости лет прославил. Не поверишь, Ксюша, ту газету, где про нас писали, он до дыр засмотрел, спать и то с нею ложился.

— Ладно тебе, пустобрех, смешки надо мной строить! Пробуксовав в сыпучем снегу, машина несколькими рывками продвинулась ближе к дому, стала между покосившимися воротными столбами. Перекинув через борт кузова ногу, Корней нащупал подошвой сапога колесо, легко спрыгнул и неторопливо подошел к дочери.

— Ну здравствуй, как ты тут? Васена еще разъезжает по деревням? — с угрюмой настороженностью, заглядывая ей в глаза, тихо спросил он и подставил для поцелуя щеку. — Мать просила привет тебе передать… Ну и Клавдия тоже…

— Что ж вы не все сразу?

— Обживемся, и они приедут, невелика тяга. Барахлишко кое-какое осталось, так его по крайности можно продать на толкучке, не тащить сюда.

Ксения не стала больше ни о чем расспрашивать отца, хотя чувствовала, что он чего-то не договаривает, и, в свою очередь, решила умолчать о своей беде. У него, наверное, и так не очень-то спокойно на душе.

— Сорвались сыны, как цыгане бездомные!.. Такого звона наделали, беда! — проговорил Корней и, повернувшись к машине, сердито закричал: — А ты, Никодим, что, особого приглашения дожидаешься?

Ксения только сейчас заметила сутуло горбившегося в глубине кузова старшего брата. Неторопливо выпрямившись, он застенчиво улыбнулся сестре, но не стал слезать на землю, чтобы поздороваться, а поднял руку и приветливо помахал — не в его привычке было проявлять открыто родственные чувства.

Все в Никодиме было крупным, богатырским — и голова в густой шапке темных волос, и мощный, широкий разворот плеч, и огромные руки, которым он, казалось, не находил моста и держал полусогнутыми, па весу, у самой груди, и толстые ноги под стать могучему туловищу. Никодим постоянно мучился оттого, что не мог достать в магазине по своим размерам одежду и обувь, ему приходилось шить на заказ даже трусы и майки. Стоило ему пренебречь размером, натянуть на свой литой торс тесную рубашку да чуть повести, шевельнуть плечами, как она трещала по швам.

Но, несмотря на внешнюю неуклюжесть и неповоротливость, работал брат всегда с завидной легкостью, как бы играючи, и, за что бы он ни брался, все спорилось в его умелых и умных руках. Вот и сейчас Никодим принялся сбрасывать на снег сухие звонкие доски, и Ксения невольно залюбовалась — в движениях его не было ничего суетливого, все рассчитано, скупо и одновременно ловко и быстро. Лицо Никодима с маленьким носом, маленьким ртом, с мелкими чертами, как-то не вязавшимися с его крупной головой и богатырским ростом, похоже, но выражало сейчас ничего, кроме усталого безразличия. Но по резкой, стиснутой бровями складке на переносице Ксения догадалась, что брат чем-то озабочен и, может быть, даже огорчен. Сейчас к нему не подступишься, надо дождаться, когда он сам захочет поделиться своей тревогой, а иначе отмолчится, и дело с концом.

— Погоди-ка, Никодим, бросать! — неожиданно остановил сына Корней, и все обернулись и посмотрели на отца. — Надо бы сперва дом поглядеть. Ромка, давай топор и клещи!

Сыновья молча согласились — крутой отцовский нраз им был хорошо известен, и теперь лишнее слово, сказанное поперек, могло привести к нежелательному исходу.

Прежде чем открыть дверь, отец присел на расчищенную от снега ступеньку покосившегося крыльца, свернул цигарку. Пальцы его с газетным клочком чуть дрожали, крупинки махорки сыпались на носок сапога, но он не подал и виду, что волнуется.

Закурив, он выдернул ржавые гвозди, отодрал три полусгнивших доски, вставил лезвие топора между косяком и дверью. Жалобно скрипнув, дверь легко подалась, и Корней, отбросив в сторону топор и клещи, первым шагнул в сумрак сеней. За ним, отстав на пять-шесть шагов, словно боясь помешать, тихо двинулись сыновья, Ксения и присмиревший почему-то дед Иван.

Видимо, каждый внутренне как-то готовился к этой минуте, каждый по-своему представлял, что он может увидеть здесь, в родном доме, но никто, наверное, не ожидал увидеть его таким разоренным, запущенным, с грудой кирпича на месте печки, с рассохшимися подоконниками, на которых белел снег, пыльными лохмотьями обоев, уцелевших только возле самого потолка.

— Вот люди! — не выдержав, первым заговорил Роман. — Перегородки и те утащили! Шарниры все сняли, шпингалеты содрали! Ох, дорого бы я дал, чтобы знать…

— А ты чего хотел, вояка? — сурово остановил его дед Иван. — Сами все бросили без присмотра, а теперь людей клянем. Они, выходит, виноваты?

— Значит, по-твоему, раз хозяева уехали, то можно у них все воровать, грабить? Ишь ты какой Иисус Христос! Да и он такие указания не давал, чтобы, значит, ближних раздевать догола, когда кому захочется.

— Да чего ты вцепился в старика? — Никодим нахмурился, задел брата плечом. — Нашел о чем жалеть! Экая беда — перегородку у него унесли. Значит, кому-то в эти годы она нужней была, чем нам с тобой. А шурупы не иначе ребятишки взяли — мастерят чего-нибудь.

Ткнув в угол красивых, капризно, по-женски, очерченных губ папиросу, Роман крутанул колесико зажигалки, высекая искру, и с холодной насмешливостью взглянул на брата.

— С тебя, Дым, последнюю рубаху снимать будут, ты и тогда благодарить станешь, а?

— Ну, если насильно потянут, я, положим, могу голову свернуть, — тихо сказал Никодим. — А если по-доброму да лишняя имеется, трястись над ней не буду, сам отдам. Ты что же, считал, что тебя тут с музыкой встречать будут и пуховики к твоему приезду приготовят, чтоб мягче спалось и заботушка на ум не шла?

— Я дал слово — и вот я тут! — повысил голос Роман. — Я не жду, что пельмени сами в рот полетят! А вот чего ради, объясни, твоя Клавка примерзла в городе? Как в газете ее расписали, так она возгордилась — не подступи, искрит на расстоянии. А пришло время ехать — у нее и почка больная отыскалась, и селезенка не на месте, в пору всю твою Клавку заново переделывать!

— Ты не расходись больно, — посоветовал с той же неторопливостью старший брат. — Я ведь могу и двинуть за оскорбления, придется потом самого по частям собирать.

— Да будет вам, черти! — крикнул Корней и толкнул Никодима в плечо. — Нашли время для драки! Уймитесь, а то я не погляжу на то, какие вы большие!..

— Ты же, тятя, знаешь Ромку…

— Я кому сказал? — Отец бешено сверкнул глазами.

Сыновья потупились и не проронили больше ни слова.

Осмотрев весь дом и обойдя пришедшие в ветхость надворные постройки, Корней велел сыновьям разгружать машину. Ксения обрадованно бросилась помогать братьям, работавшим хмуро и сосредоточенно, принимала от них вещи и носила в чулан. Один дед Иван, притомившийся за дорогу, горбился в своей дохе на крылечке и только следил за всеми.

— Шел бы ты к Дымшаковым, тятя! — сказал ему Корней, но дед досадливо отмахнулся. — Не чужие они нам — родня, какая ни на есть. Анисья, никак, дочерью тебе приходится. Да и Егор с одного разу не проглотит.

— А я, паря, никого и не боюсь вовсе! — заморгал ресницами дед. — Дай родным воздухом надышаться. А наговориться с родней я успею, у меня теперь жизнь пойдет долгая. Да и, окромя Анисьи и внуков, у меня тут, поди, одногодки мои еще землю топчут, будет с кем язык почесать.

Через полчаса, когда разгрузили машину, Корней достал из кармана бумажник, отсчитал шоферу деньги. Тот быстро зажал их в кулак, сунул за пазуху телогрейки и, прикрутив на углах расхлябанные борта кузова толстой проволокой, нырнул в кабину, хлопнув дверцей.

— Вот чертов левак! — глядя вслед заколыхавшейся по снежным увалам машине, сказал Роман и презрительно сплюнул. — Даже доброго слова не сказал на прощанье… Конечно, я мог бы поставить вопрос перед райкомом или председателем колхоза, чтобы дали транспорт, но смерть не люблю просить.

— Ну ты у нас мужик широкий, куда там! — не вытерпел долго молчавший дед Иван. — Тебе ничего не стоит лишнюю сотню выкинуть, копейка у тебя в кармане не ночует.

— Нет, поди, стану я на нее молиться да в кучу сгребать по одной. Ненавижу тех, кто над деньгами как в лихорадке дрожит.

— Что же ты тогда ролики пожалел? — спросил Никодим.

— Ролики мне не жалко! — сказал Роман. — А обидно, что люди совесть всякую потеряли… И вообще, если уж говорить начистоту, я, конечно, не ждал, что тут, как мы приедем, музыка заиграет, но ты, сестренка, могла бы и смирить свою гордость, поговорить с преподобным Ани-кеем Лузгиным и прочим начальством: так, мол, и так — люди явятся сюда по зову партии, так нельзя ли хотя бы на первое время подбросить им дровец, чтобы не остыли их патриотические чувства? А то высадились как на необитаемый остров, честное слово!

— Председатель неделю назад заболел, — ответила Ксения, страшась, как бы брат не вынудил ее рассказать обо всем, что случилось в колхозе.

— Ну хорошо, Лузгин заболел, — не отступал Роман. — А разве больше некому приветствовать наш благородный почин? Если мне не изменяет память, то какой-то Коробин прислал нам поздравительную телеграмму. Гордимся, мол, и прочее такое!

— Хватит, Ромка, скулить, надоело! — сказал Никодим. — Чему ты удивляешься? И среди начальников трепачей вроде тебя немало.

— Да что вы на меня бросаетесь? — возмутился Роман, и смуглые щеки его ярко, по-девичьи заалели. — Несознательный вы народ, как я посмотрю! Я же для вас стараюсь, а вы все норовите побольней меня лягнуть.

— А кто всех уговорил, а потом меня, как старого смирного коня, взнуздал? — Корней потемнел в лице. — Не ты, балабон несчастный? Молчи уж лучше и не фыркай теперь.

— Да будет тебе, Корней, распалять себя, — стараясь загасить ссору, миролюбиво проговорил дед Иван. — Раз прибились к родному крову, надо не счеты сводить, а поскорей его ухаживать да под крышу забираться. Пускай они с Ксюшей двор чистят или вон крышу залатают, а мы с тобой поглядим, что в первый черед надо делать в доме…

Проводив глазами отца и деда, Роман, точно ища сочувствия у сестры, переглянулся с нею, вздохнул.

— Если он мне этим станет каждый день тыкать, не жизнь, а каторга будет.

Он схватил лопату и стал расшвыривать направо и налево большие пласты снега. Никодим смял на губах улыбку, взял сестру под руку и отвел в сторону, к воротам.

— Ромку нашего только разозлить — он всю деревню носом сроет.

Всматриваясь в лицо Ксении, Никодим спросил:

— А ты чего такая смурая, а?

— С чего ты взял? Наверно, устала…

— Ну смотри, — недоверчиво протянул брат.

В больших голубовато-серых глазах его светилась такая нежная и глубокая преданность, что Ксения не выдержала.

— Меня сняли с работы, Дым! Я не хотела сразу расстраивать отца, понимаешь?

— Сняли? За что? Что ты такое сделала?

— В общем, если по правде, то ни за что… Просто я тут наступила кое-кому на любимую мозоль. Я потом расскажу, история долгая. — Она вдруг прислонилась к Ни-кодиму и порывисто поцеловала его в щеку. — Ты не представляешь себе, как я рада, что вы приехали!..

Смущенный проявлением столь внезапной и непривычной ласки, брат пробормотал:

— Ясное дело, свои… Чего уж тут!.. Ты особо не трави себя — мы в обиду тебя не дадим.

Он покосился на свои огромные ручищи, медленно сжал их в кулаки. Ксения рассмеялась и оттолкнулась от него.

— Вот дурной! Да разве тут твои кулаки помогут? Нет, ты, Дым, сумасшедший…

Она не успела отсмеяться и вытереть брызнувшие из глаз слезы, как увидела сворачивавшую к дому новую грузовую машину. В кузове ее, держась за крышку кабины и хлопая по ней рукавицами, подпрыгивали и качались от толчков двое мужчин в полушубках.

„Молодец Кеша! — обрадованно подумала Ксения. — Постарался все-таки, прислал кого-то“.

По проложенной в глубоком снегу колее машина прошла до старых столбов. Дверца кабины со стуком раскрылась, и Ксения обмерла: из машины неуклюже выбирался Константин Мажаров.

Он был в серых стеганых штанах, такой же теплой стеганке, новых серых валенках и пушистой шапке-ушанке, с каким-то нелепым ухарством надетой на самую макушку. Если бы Ксения не видела его тогда в ночном лесу, она ни за что не узнала бы Мажарова в этом одеянии. Золотистый клок бороды и очки, остро блестевшие стеклами, придавали ему несколько комический вид.

„Хорош! — с насмешливой неприязнью определила она, но тут же внутренне насторожилась. — А что ему здесь нужно?“

Она не собиралась щадить его и готова была ответить ему любой дерзостью, как только он заговорит.

— Поздравляю вас! — расплываясь в широкой улыбке, сказал Мажаров, и не успела Ксения спрятать руки в карман, как он сжал ее пальцы и затряс. — Я рад за вас. Дождались, значит, своих? Привез вот вам печника и столяра…

„Ну до чего же нахальный! — Выдернув свою руку из его теплой и сильной руки, Ксения резко сунула ее в карман. — Смотрит мне в глаза, улыбается, как будто и не было того разговора в лесу. Или он делает вид, что выше личных обид и мелких уколов самолюбия? Нет, ему сейчас же надо дать понять, что мы не нуждаемся в его благодеяниях“.

— Надеюсь, не забудете пригласить меня на новоселье?

Он сам напрашивался на колкость, и Ксения уже собралась с духом, чтобы достойно ответить наглецу, но. Роман опередил ее. Воткнув в снег лопату, он вразвалочку подошел к Мажарову и тронул его за плечо.

— Это председатель колхоза прислал людей? — спросил Роман. — Значит, не такой уж Лузгин жмот, как нам расписывали, а? Или он после сентябрьского Пленума подобрел?

— Насчет его доброты или скаредности я, к сожалению, пока ничего не могу сказать…

— Понятно! — Роман засмеялся — звонко, раскатисто, запрокидывая голову. — Еще бы начал ты поносить свое начальство! Да ты не бойся, парень, мы тебя Аникею не выдадим. — Посмеиваясь, он дружески так хлопнул Мажарова по плечу, что тот даже пошатнулся, и, весело подмигивая, сказал: — Не оправдывайся! Я, братишка, все схватываю на лету и бью без промаха. Ты экономически зависишь от Лузгина, а это значит, куда бы ты ни зарулил, все равно приведешь свою машину к его личности.

Ксения понимала, что брат ставит себя в смешное положение, но не решалась остановить эту самодовольную болтовню. А Мажарова, похоже, даже забавляло недоразумение, глаза его, за стеклами очков искрились от еле сдерживаемого смеха.

— Бери-ка, дружище, топор! — предложил Роман Ма-жарову, и тот с охотой подчинился его просьбе. — Помоги нам оторвать доски с окон, все равно тебе сейчас делать нечего.

Ксению бросило в жар, она сделала два шага навстречу брату, намереваясь предупредить его, по Роман понял ее по-своему.

— Ладно, сестренка, не моргай! Ничего лишнего я не скажу — твоей биографии не испорчу. Да и шофер парень свой, представит нас председателю в лучшем виде.

„Ну и черт с тобой! — с тайным злорадством решила Ксения. — Распускай свой павлиний хвост“.

Она хотела было скрыться в дохм, но вопрос Никодима заставил ее насторожиться и застыть на крылечке.

— Ну как тут, жить можно? По совести только!

— Почему же нельзя? Здесь такие же работящие люди, как везде, — ответил Мажаров и, отбросив первую с легким скрежетом оторвавшуюся доску, добавил: — Если захотите жить получше, начинайте тогда все менять на новых»! лад. Ведь вы затем и вернулись домой. Теперь все зависит от вас самих…

— А ты тут ни при чем, что ли? — грубовато, с вызовом спросил Никодим, — Силен ты, мужик, если па одних приезжих надеешься!

Мажаров, не сдерживаясь, откровенно рассмеялся.

— Да нет, я с себя ответственности не снимаю. Я просто хотел сказать, чтоб вы особенно ни на кого не рассчитывали, а все, что по силам, брали бы на свои плечи.

— Вот это правильная идейная установка! — согласился Роман и, собрав в кучу несколько полусгнивших досок, выпрямился. — В общем, как говорится, никто не даст нам избавленья… Пиши, Дым, своей Клавдии, чтобы она долго не засиживалась.

— Клавдия — это жена? — поинтересовался Мажаров.

— Законная, — ответил за брата Роман. — Только у них сейчас разыгрывается ужасная драма в пяти частях…

— Ромка! — угрожающе предостерег Никодим и стук-пул топором по доске.

— Ладно, не рычи! Шуток не понимаешь, медведь. — Роман чуть потянулся, расправляя плечи. — Ты теперь человек, закабаленный бытом, не то что я. Куда хочу, туда и лечу. И никто меня с утра до ночи не пытает: когда придешь, да к кому заходил, да сколько выпил, да на какие деньги? Тоска смертная! И чего люди находят в семейной жизни, не понимаю.

— Ну, пошел раскручивать свой моток, — покачал головой Никодим. — Теперь не остановишь…

— Я ведь, знаешь, дружище, вначале на целину хотел махнуть, — не обратив внимания на замечание брата, продолжал Роман. — А потом поразмыслил, и дай, думаю, оставлю хорошую память в своей родной деревне. Чем плохо? Благородная инициатива семьи Яранцевых! Славная семья патриотов! Звучит, а?

— Звучит, — согласился Мажаров.

— Мы с братом куда хошь! — хвастливо заявил Роман. — И в слесаря, и в трактористы, и в самодеятельные артисты! Замечай — в рифму сказал, это у меня бывает. Я бы и стихи писал, если бы только захотел и начал тренироваться. А ты давно шоферишь?

— Да так, от случая к случаю…

— А на тракторе приходилось работать? — словно обрадовавшись чему-то, стал допытываться Роман.

— Когда-то практиковался…

Роман многозначительно хмыкнул и вдруг с душевной щедростью предложил:

— Слушай, парень! Ты мне по душе, и я не люблю разводить всякие чувства на десятой воде. Айда ко мне в тракторную бригаду! Соглашайся, и с тебя пол-литра.

— Ловко ты! — удивленно протянул Мажаров. — Еще ни одного дня в колхозе не работал, а уже бригаду набираешь.

— Имею, выходит, такие права. Такой уговор был в области, когда я заявил о своем желании. Так что не бойся, иди ко мне и не пожалеешь.

— Но в колхозе уже есть от МТС одна тракторная бригада, и как будто неплохая. И бригадир Молодцов вроде бы па месте.

— Что-то я о нем не слышал. Был бы орел, его далеко было бы видно. А на своем месте можно и штаны просидеть. А я так понимаю — уж если браться за дело, то чтобы по всей области гул шел. И, само собой, переходящее знамя держать в своих надежных руках. Правильная постановка вопроса?

Ксения по-прежнему была в замешательстве, не зная, как прекратить глупое скоморошество Романа. Она уж хотела было войти в дом и сказать отцу, но Корней сам показался на крылечке вместе с печником, столяром и дедом Иваном.

— Товарищ уполномоченный! — позвал негромко печник. — Дело за материалом. Полтыщи кирпича, и завтра дым из трубы.

Мажаров обернулся, и Роман с Никодимом ошалело уставились на него.

«Так вам и надо, хвастунам!» — подумала Ксения.

— А как с рамами? — спросил Мажаров.

— Если бы одни рамы, тогда пустое, — ответил столяр. — Через три дня застекляй и живи. Тут подоконники сгнили, половицы надо кое-где менять. Поглядите сами, чтоб уж потом прижать нашего Аникея всем миром. А то даст несколько досок да скажет еще, что я украл половину.

Едва Мажаров скрылся в доме, увлекая за собой отца и деда, как Роман сорвался с места и подскочил к Ксении.

— Ты что же это, а?.. Мы что, мальчики тебе? Мальчики? Нарочно потеху себе устроила? Нарочно?

— А я тебе не моргала? Не моргала? — крикнула Ксения. — Да разве тебя остановишь, когда ты пыль в глаза пускаешь! Говори спасибо печнику, а то ты бы весь наизнанку вывернулся!

Никодим молча переводил взгляд с брата на сестру, потом неловко подогнулся в коленях, плюхнулся на ступеньку крыльца и затрясся от смеха.

— Ромка!.. В бригаду его!.. Пол-литра требовал!.. Ох, смертынька моя!..

По лицу его уже слезы катились, а он все продолжал колыхаться, пока брат не ткнул его кулаком в плечо.

— Закатился, младенец! Гляди, не начал бы тебя бить родимчик. Ты-то где был? Не рядом стоял?

— Я ему один только раз сказал, а ты-то ведь на всю катушку разматывался. Даже по плечу его хлопал…

— А главное — было бы перед кем душу раскрывать, — как бы мстя братьям за их непростительную развязность и доверчивость, сказала Ксения. — Нашли себе товарища, нечего сказать! Могли бы и узнать этого гуся.

Никодим перестал смеяться, Роман смотрел на нее, сжав губы.

— Это ведь Мажаров, — чувствуя вдруг, как занимаются огнем ее щеки, сказала Ксения. — Тот самый…

Но братья, казалось, и на этот раз ничего не поняли, и Ксения пожалела, что сказала им об этом человеке.

— Дошло! — повертев у виска пальцем, сказал наконец Роман. — Это тот принципиальный товарищ, который был когда-то твоей симпатией и дал потом деру от тебя?

— Перестань, Ромка! — Никодим грозно насупился и повернулся к сестре. — Значит, это он роет под тебя в райкомо?

— А что случилось? — нетерпеливо спросил Ромка.

— Погоди. — Никодим отмахнулся от него. — Что ж ты молчишь?

— Нет, дело тут не в нем. — Теперь она, сама того не желая, как бы оправдывала Мажарова перед братьями. — Впрочем, секретарь райкома ввел его в комиссию по проверке…

— Ах, вот как, — сказал Никодим.

«По надо было затопать этот разговор, — подумала она. — Я вижу, что они уже не верят ни одному моему слову. Ужасно глупо получилось. Ужасно!»

Она услышала вдруг смех Мажарова, беззаботный, открытый, увидела и его самого, выходящего из сеней под руку с дедом Иваном, и у нее потемнело в глазах. Как он смеет еще издеваться над нею в ее же доме?

— Почему вы, дедушка, все-таки решили вернуться в деревню? — спрашивал Мажаров, с нежностью глядя в морщинистое, в глубоких складках лицо старика.

— Известно, — приосаниваясь, накручивая на палец клок седой бороды, ответил дед Иван. — Раз партия нас попросила, отчего, думаем, не подсобить ей? Газеты-то ведь не для курева выписываем, а чтоб видеть, что к чему касается.

— Чудесно! — восхищенно говорил Мажаров и не отпускал от себя старика, словно надеялся услышать от него что-то необыкновенное.

— Всю бучу у нас младший поднял, всех сговорил, — словоохотливо делился дед. — Роман у нас — вихрь чистый! А старшин — другого резону человек: везде приживается, лишь бы земля была добрая. Как ветка от тополя— куда ее ни ткни, всюду примется и зацветет…

— Ладно тебе, старый! — хмурясь, остановил его Никодим. — Что-то ты нынче разговорился…

«И чем он их взял? — покусывая губы и стараясь не смотреть на Мажарова, думала Ксения. — Дедушка и тот начал к нему подлаживаться».

— Ну, а как ваше настроение? — Ксения не сразу поняла, что Мажаров обращается к ней. Видимо решив, что она не расслышала, он снова улыбнулся ей доверчивой и, как ей показалось, даже чуть покровительственной улыбкой. — Вы особенно не расстраивайтесь, Ксения Корнеев-на, — тихо сказал Константин. — В жизни еще и не такие бывают случаи.

Она сделала навстречу Мажарову робкое, просительное движение, пытаясь остановить его, но Мажаров, увлеченный, громко досказал то, что ему хотелось.

— Я уверен, что вас сняли с работы неправильно. Я могу сказать об этом где угодно… Мне кажется, что Коровина просто неверно информировали, иначе он бы…

Мажаров только теперь уловил неловкую тишину вокруг и с недоумением огляделся. Но все смотрели на Ксению, и он понял, что они впервые узнали от него об ее несчастье.

— Извините, — сказал он. — Я полагал…

Никто не обратил внимания на его запоздалое извинение.

— Ты что же молчала, дочка, а? — подходя к Ксении, недовольно спросил Корней. — От чужих людей узнаем…

— Я бы сказала, тятя, да пока говорить-то нечего! — Ксения с какой-то показной удалью тряхнула головой. — Бюро райкома мое дело еще не разбирало, а зачем раньше времени кричать? Работу я себе всегда найду. Ведь я училась на агронома, а не на инструктора.

— Ну конечно! Нашли о чем горевать! — опять горячо и ненужно вмешался Мажаров. — Да если хотите, мы сегодня же найдем вам настоящую работу. Но нужно прежде всего защитить свою честь коммуниста, отвести от себя…

— Товарищ Мажаров, — сухо проговорила Ксения. — Я попросила бы вас…

— А меня и не надо просить, я и так все сделаю! — поняв ее по-своему, быстро отозвался Мажаров. — Сейчас я найду шофера, он подбросит сюда кирпич, а я тотчас же пойду на склад — узнаю, какие там есть материалы. Все будет отлично, вот увидите. День-два, и вы почувствуете себя снова дома.

Он попрощался со всеми и пошел по свежей колее со двора, как ей казалось, гордый своим великодушием.

— Одну минуточку, товарищ Мажаров! — еще не соображая, зачем она это делает, крикнула Ксения.

Мажаров остановился и, подслеповато щурясь на солнце, подождал ее.

— Пройдемте немного, — прерывисто дыша, выговорила она. — Я должна кое-что сказать вам…

— Вы шагайте лучше справа, — предложил Мажаров. — Тут колем пошире, нам будет удобнее…

— Да? — сказала Ксения и перешла на правую сторону.

— Я слушаю вас, — сказал Мажаров, но не удержался, чтобы не обратить ее внимание на молодую березку в ближнем палисаде, всю усыпанную мерцающими на свету блестками. — Какое чудо, правда? Даже не верится, что так может быть…

— Да, это верно. — Она чувствовала, что, соглашаясь в чем-то с ним, невольно теряет то непримиримое и мстительное, что толкнуло ее начать разговор. Чтобы как-то воспротивиться своей слабости, она сказала: — Меня это не интересует. Мне сейчас не до березки!

— Я хорошо понимаю вас, — сказал Мажаров. — Я бы тоже на вашем месте…

— В том-то и дело, что вы ничего не понимаете и понять не хотите! — радуясь возвратившемуся раздражению, сказала она. — Кто вас просил защищать меня?

— Но позвольте! — останавливаясь и глядя на нее с неподдельным изумлением, воскликнул Мажаров. — Меня же назначили…

— Никто вас не назначал! — горячечно, как в бреду, продолжала Ксения. — Вы сами напросились… Ну бог с вами, работайте в своей комиссии, но не портите жизнь мне. Зачем этот маскарад с костюмом? Этот приезд в роли шофера?.. Вы думаете, я дурочка и не вижу, зачем вы все это делаете!

— Но меня же попросил помочь вам Иннокентий Павлович!.. И о каком маскараде вы говорите? У меня просто ничего теплого нет, и я так рад, что купил эти брюки и телогрейку.

Они не заметили, как остановились возле обледенелого, в белых наплывах колодца.

— Допустим, вы сделали все с благими намерениями! — все так же лихорадочно продолжала Ксения. — Но кто вас тянул за язык говорить, что меня уволили с работы? К чему вы заигрываете с нашей семьей? Чего вы, наконец, хотите от меня?

— Я? От вас? Да о чем вы говорите! — Лицо Мажаро-ва стало страдальчески тоскливым и растерянным.

— Не притворяйтесь наивным человеком! Или вы рассчитываете усыпить мою бдительность, да? Чтобы никто не помешал вам сделать свою карьеру!

— Это черт знает что такое! — не выдержав, возмутился Мажаров. — Я думал, что вы просто по какому-то недоразумению тогда в лесу наговорили всякой чепухи. А вы, оказывается, всерьез решили в чем-то разоблачать меня. Но в чем? Я приехал сюда, как многие сейчас едут в деревню, — так надо. Ваш дедушка и то это понимает. А вы вообразили что-то и нагромождаете одну нелепицу… на другую…

— Вас тут все станут ненавидеть, когда узнают, что вы из себя представляете! — с наслаждением глядя на багровое от смущения лицо Мажарова и радуясь тому, что сумела вывести его из себя,' ответила Ксения.

— Я не желаю больше с вами разговаривать! — тихо сказал Мажаров и, обойдя ее, как столб, зашагал прочь.

Вместо того чтобы вернуться к своему дому, Ксения пошла по целине узкого проулка, проваливаясь глубоко в снег, и упрямо лезла вперед, пока не очутилась за огородами, на берегу закованной в лед речки.

Здесь было тихо и пустынно, только у прибитой морозом рябинки прыгали на снегу какие-то пичуги и клевали красневшие на белизне грозди ягод.

Ксения подняла одну веточку, раскусила горьковато-терпкую ягоду и вдруг ощутила подступившую к горлу тошноту. На какое-то мгновение снег показался ей зеленым. Дурнота не проходила. Она выплюнула ягоду, подумала, что, наверно, ей тошнотно оттого, что она сегодня ничего не ела, но тут же ее пронзила острая, заставившая содрогнуться мысль: а что, если она беременна?

«Я не хочу, чтобы это было!.. Ни за что! — подумала она и вытерла проступивший на лбу холодный пот. — Надо сейчас же что-то делать! Сейчас же! Лучше умереть, чем это!»

Охваченная смятением и страхом, она быстро пошла назад, но, не дойдя до улицы, присела в проулке на торчащий из-под снега плетень. Она вдруг почувствовала себя слабой, у нее дрожали руки и ноги, от резкого блеска снега кружилась голова, тело бил озноб, а к горлу снова подкатывала тошнота.

Ксения сидела на плетне, сутуло сгорбившись, сунув озябшие руки в рукава шубки, перебирала в памяти всех родных, близких и знакомых людей и не находила никого, кому бы могла доверить свою тревогу, попросить житейского совета.

Ничего особого вроде и не было в том, что делал Корней, — доламывал основание русской печи, отбирал в одну кучу целые кирпичи, в другую половинки, но ему уже легче дышалось, и на душе не было так безотрадно и тягостно, как в те первые горькие минуты, когда он зошел в родной дом.

В работе Корней всегда забывался: руки делали то, что им было положено, а он как бы жил сам по себе, весь во власти неотвязных и смутных дум…

За что бы случайно ни цеплялся его взгляд, все отзывалось мимолетным воспоминанием, и перед глазами оживала словно вчера еще шумовшая здесь жизнь. Было удивительно, что все открывалось будто заново, хотя хранилось в памяти давным-давно, — и ввинченное в потолочную балку железное кольцо, на котором когда-то висела детская люлька, баюкавшая его ребятишек, и ржавый крюк, навечно вбитый в стену около порога еще в ту далекую пору, когда у Корнея была своя лошадь и на крюк зимой вешали сбрую, и проступивший даже сквозь пыль на потолке обгорелый кружок от керосиновой лампы, и облезлая, когда-то крашенная голубой краской полка в углу, куда в последние годы, сняв иконы, сыновья и дочери складывали свои учебники и тетради…

Казалось, какое ему дело до этих примет ушедшего времени? Но пока Корней суетился в красноватой пыли, сбивая молотком с кирпичей куски затвердевшего раствора, он не раз возвращался мыслями к той жизни, что когда-то шумела здесь, вспоминая всех своих детей — и живых, и тех, кто умер, и сложившего на войне голову старшего сына, первенца Николая…

Бросив стучать, Корней закрывая глаза, и уже иная явь обступала его — с развороченной печкой, тянущим сквозь окна ветерком. Но эта явь не отталкивала, как прежде, не пугала, а как бы даже ожесточала и придавала сил. Да что, в самом деле, безрукий он, что ли? Сам себе лиходей? Не на смех же людям вся его семья с таким громом прикатила сюда!

Нечего греха таить — решился он на такой немыслимый шаг нелегко.

…В тот памятный осенний вечер, когда Корней оставил у калитки дочь и побрел на станцию, он то распалял себя обидой и слепой злобой на сыновей, то думал о горьком своем одиночестве и близкой старости. Неужели он уже не властен остановить безрассудный порыв детей, еще вчера подчинявшихся ему во всем?

Иногда начинали маячить впереди огни встречной машины, лучи от ее фар то обшаривали низко нависшие над землей дымные облака, то метались по дальним косогорам, пронизывая резким светом ощетинившуюся бурую стерню. Когда свет касался дороги, черная грязь вспыхивала, как антрацит, блестели унизанные каплями голые придорожные кусты.

Один раз Корней обогнал бредущее стадо — медленно скользя и оступаясь, вышагивали коровы и телки, изредка посылая в темноту тоскливый рев, все шествие замыкали два пастуха в резиновых сапогах и коробившихся, как жесть, плащах. Они незлобиво покрикивали на коров, щелкали вхолостую бичами. Вслушиваясь в густые всхлипы грязи под ногами, Корней с удивлением вглядывался в не утихающую даже в этот поздний час жизнь па земле. Где-то в стороне, едва угадываемые, чернели деревушки — там спали наработавшиеся за день люди, по вот среди темени начинал мерцать один огонек, другой, третий — то ли там шла работа на току, то ли спешили что-то доковать в кузнице; проплыл над взбухшей пашней светлячок, сразу и не угадать было, что это, пока ухо не уловило в тиши ровный гул трактора — наверное, допахивали пары.

Близко, совсем рядом заурчала машина, и не успел Корней отступить к обочине и оглянуться, как она остановилась позади. Дверца «газика» со стуком распахнулась, в. в широком снопе света показался высокий крупноплечий человек.

— Корней Иванович? — негромко окликнул он.

— Он самый, — тихо ответил Корней.

— Ты даже не представляешь себе, как я рад, что вижу тебя. — Пробатов выхватил из кармана пальто сложенную газету и потряс ею. — А говорил, что ты в наших делах посторонний!

— Моей славы тут нету, Иван Фомич, — не принимая на себя то, что, видимо, приписывал ему секретарь обкома, ответил Корней.

— Не прибедняйся и не хитри, я же тебя знаю! — Пробатов добродушно рассмеялся. — Ты же видишь, что правда на стороне твоих детей, а они сердцем чуют, что. им надо сейчас делать… Да что ж мы стоим? Пойдем в машину!

Корней заупрямился было, но Пробатов подхватил его под руку, и через минуту Корней уже сидел в «газике» под брезентовой крышей, а «газик» бросало и встряхивало на ухабах.

— Что ж это ты надумал в ночь киселя хлебать? — снова заговорил Пробатов, едва машина выбралась на ровный участок дороги.

— Да так уж пришлось, — неопределенно ответил Корней.

— А я вот все думаю: что ты не досказал мне там; на мосту? — Пробатов полуобернулся, и по тому, как он, сжав губы, напряженно щурясь, ждал его ответа, Корней понял, что секретарь обкома придает какое-то особое значение этому разговору.

— Да досказ длинный, всего сразу не упомнишь — мало ли что па ум придет…

— Ну, начни хотя бы с того, почему ты опасаешься в деревню вернуться? Что тебя смущает? Только по полной правде.

— Была бы охота слушать, а правду почему не сказать. — Корней сам не знал, что заставило его не с глазу на глаз, а в присутствии еще двух человек, которых он видел впервые, открыться перед Пробатовым со всей прямотой. — Все еще не верится, Иван Фомич, что жизнь тут пойдет другая. Ведь все наперекосяк пошло, а как дальше будет, кто знает…

— Партия, Корней Иванович, больше не станет мириться с тем, чтобы ты жил плохо! — горячо отозвался Пробатов. — Но ты сам понимаешь, что хорошая жизнь не начинается вдруг, надо, чтобы и ты к этому руки приложил… Булки на деревьях не растут!

— Так-то оно так. — Корней не сдержал глубокого вздоха. — Но вот посуди, Иван Фомич… Я уже всякое видел и пережил за свои годы, и мне хочется, чтоб хоть под старость душа на место встала. Ну, вернусь я назад, начну тут ворочать, себя не жалеть, а кто мою старость здесь приветит? Кто? В городе сколь бы я ни получал, а тощая или жирная — набежит пенсия. На сыновей нынче какая надежда? Они сами мечутся как угорелые, себя не найдут… А я колхозу не сосчитать сколько сил отдал, и все… как в бочку без дна…

Пробатов слушал, не прерывая, сведя к переносью густые брови, изредка кивая — не то в знак согласия, не то отмечая что-то про себя.

— Мы об этом тоже думаем, Корней Иванович… — Пробатов помолчал. — Но не все сразу, дай срок — и это осилим. На первый случай, пока государство не возьмет это на себя, пенсией тебя должен обеспечить колхоз. А в Черемшанке такое возможно уже через год-два…

О чем только они не переговорили за долгий путь до города, и домой Корней возвратился почти умиротворенным. Семья встретила его настороженно и молчаливо — видимо, приготовилась к взрыву его возмущения. Но Корней не стал никого распекать, принял из рук жены стакан чая, поинтересовался, гдо младший сын. «Выступает где-то на собрании, — загадочно усмехаясь, пояснил Нико-дим. — Зовет всех поступить по-нашему!» Тогда Корней спросил напрямки: «А ты тоже думаешь, как Ромка, или у тебя свой резон? Только не напускай туману. Не в прятки играем, о всей жизни дело идет».

Похоже, вопрос отца взволновал Никодима, потому что он тут же закурил и, попыхивая папироской, признался: «У меня, тятя, душа никогда особо не лежала к городской жизни. Не то чтобы я город не любил, пет, тут вроде и веселее, и культуры побольше, а мне чего-то недостает… У нас в Черемшанке пошел на один край — и сразу тебе за огородами степь, пшеница шумит, переливается, в другой край прошагаешь — в горах лес дремучий, река как бешеная играет. Стоишь и надышаться не можешь — так вольготно и просторно кругом! Хочешь — ружье в руки и через час лезешь напролом через чащобу, за зверем охотишься, хочешь порыбалить — река, озеро. А тут я как стреноженный хожу, и не по мне все это, пе по характеру, видать…»

Корней почему-то ожидал услышать от старшего сына нечто другое, но то, о чем поведал Никодим, показалось ему убедительным. Корней и сам за несколько лет как-то не сумел прирасти к городу душой, вжиться в быстрый ход его жизни. «А как твоя Клавдия? — решил идти до конца Корней. — Ей, по-моему, городского воздуха хватает?» — «Куда иголка — туда и нитка!» — грубовато ответил Никодим. «Ну, а если она себя иголкой посчитает?» — не утерпел Корней. Никодим не поддержал его шутку, промолчал.

Однако Корней оказался прав — перед самым отъездом жена Никодима заупрямилась. Чего она в Черемшанке не видала? Люди все норовят в городе пристроиться, а они с ума посходили, в самую глушь забиваются. Дудки, не на такую напали!

Корнея аж всего передернуло от слов невестки. Скажите пожалуйста, какая образованность, какая культура! Сроду газету в руках у нее по увидишь, только и знает, что бегать по магазинам за разными тряпками. А в комнате черт ногу сломит, печным беспорядок. Но когда Клавдию почти уломали и она согласилась ехать, он неожиданно решил хорошо, пусть они с матерью пока остаются. В конце концов неизвестно, что ждет их в деревне, и лишний осмотрительность не помешает. Сыновья без спора подчинились его решению, и Корней втайне позлорадство-вал: ага, выходит, не такие уж вы герои, какими желаете казаться. Ясно, так и завяжем узелок на память!..

…Какая-то возня под окнами оторвала Корнея от привычных мыслей, он поднялся с пола, отряхивая с коленей кирпичные крошки. По подоконнику зашарили быстрые, цепкие и красные от холода детские руки, потом показалась голова с нахлобученной на самые глаза шапкой-ушанкой, и через мгновение Дымшаков-младший уже в упор, пе мигая, смотрел на Корнея диковатыми глазами с яркими белками.

— Дядя Корней! — Широко открытым ртом парнишка жадно глотал воздух. — Мамка велела сказать, чтобы вы к нам шли скорей!

Васятка тут же бы исчез, если бы Корней не ухватил его за плечи и не втащил в дом.

— Слушай, парень, а когда мы с тобой последний раз виделись? И поздороваться бы с дядей не грех, а?

Полные щеки мальчугана облил вишнево-темный румянец, он потупился, но Корней приподнял за подбородок его голову.

— Забыл?

— Ага! — Лицо Васятки расплылось в улыбке, открывая темную щербинку в верхних зубах. — Тятька вон вас во дворе дожидается! А мамка пирогов напекла!

— Добро! — сказал Корней и, не снимая с плеча мальчика свою руку, задержал на нем внимательный взгляд: «Глаза отцовы, а смотрит, как Анисья!»

Выйдя на крыльцо, он удивился — весь двор, если можно было назвать двором заваленную снегом, неогороженную усадьбу, был полон народу: одни толпились около Ромки, громко и задорно вещавшего о чем-то; другие сгрудились возле Никодима, подпиравшего плечом воротный столб; третьи собрались вокруг деда Ивана — седобородые старики, его сверстники, стояли, опершись на суковатые палки, и, улыбаясь, согласно кивали ему. У самого крыльца митинговал Егор Дымшаков, убеждая в чем-то председателя сельсовета Черкашину; вокруг дома носились вездесущие ребятишки, которыми тут же стал верховодить Васятка.

«Скажи на милость, неужто решили собрание в моем доме сделать?» — подумал Корней, чувствуя, как горячо становится глазам и сердце начинает частить.

— С приездом тебя, Корней Иванович! — Заметив его, Екатерина Черкашипа двинулась навстречу. — Давно бы домой надо!

— Дорога ложка к каше! — посмеиваясь, подхватил Егор Дымшаков. — Л у нас каша сварилась крутая, не враз зачерпнешь. Ничего, в самый момент угодил, шурин!

Он по-медвежьи сжал Корнея в объятиях и, чего уж тот совсем не ждал, троекратно расцеловал — по всему было видать, зять искренне рад его возвращению.

— Аленка! — крикнул Дымшаков. — Тащи наш подарок!

К Егору подбежала худенькая голенастая девочка лет десяти, в валенках, с голыми коленками, и протянула отцу белый, свернутый в трубку лист бумаги. Дымшаков не спеша расправил его и показал всем красочный плакат: бородатый колхозник держал в протянутой руке рыхлые комья чернозема, земля крошилась и сыпалась у него меж пальцев-. На плакате было написано: «Земля любит работу и хорошую заботу!»

— Захожу нынче на почту, а там эти вот картинки продают по целковому за штуку, — сказал Егор под дружный и веселый говор сгрудившихся около крыльца людей. — Смотрит на меня этот мужик и вроде подмигивает. Откуда, думаю, мне эта личность знакома? А потом догадался — да это же вылитый Корней Яранцев, мой кровный шурин! Правда, похожий?..

Дымшакову ответили сразу несколько голосов:

— Дешево отделался, Егорушка!

— Добра купил на рупь, а расхвастался на сотню, а то и поболе!

— Ты бы, Дымшак, из имущества ему что отвалил на обзаведение, плакат-то под себя не постелешь!

Дымшаков довольно покашливал в кулак, непонятно чему радуясь — тому ли, что мужики взяли его в оборот, то ли просто наступившей суматохе, которая всегда была ему по душе.

— Да что вы на меня навалились? — притворно рассердился он. — На новоселье, если он меня как сродственника позовет, я ему что-нибудь потяжелее принесу, а покуда пускам па спой патретик любуется… Ведь я не только ради личности его купил, мне слова пришлись по нраву. Даже земле одной работы не хватает, а требуется еще забота, ласка, а что ж тогда человеку?

За шумом и гвалтом никто не заметил, как на улице показалась подвода. Когда она свернула к дому и в просвет между покосившимися столбами просунулась заиндевелая лошадиная голова с низкой дугой, все стали расступаться. А раздавшись в стороны, увидели грузно шагавшего за широкими розвальнями Никиту Ворожнева. Подергивая вожжами, он правил прямо к крыльцу. Подъехал к самым ступенькам, где стояли Корней, Егор и Черка-шина.

— Принимай подарочек, хозяин! — громко возвестил Ворожнев и, строго оглядев толпившихся вокруг колхозников, добавил с нарочитой торжественностью: — Аникей Ермолаевич по болезни не мог тебя навестить, вот и послал меня: поезжай, дескать, Никита, поздравь от всей широкой нашей души и пожелай, чтобы пустил корешки по-гяубже в родной земле. А какая потребуется от колхоза подмога — отказу не будет! Человек в свою семью возвер-нулся, показал себя как патриот нашего района, потому ему должен быть полный почет и уважение! Правильно я, мужики, выражаюсь?

— Чего хорошего, а выражаться ты умеешь! — ответил кто-то.

— Можешь и по-овечьему жалиться, и по-волчьему выть, — каменея в скулах, сказал Дымшаков. — Только вот разобраться иной раз бывает невозможно, в каком обличье ты выступаешь.

— Ты, Дымшак, мне нервы не рви! — остановил его Ворожнев, и мохнатые гусеницы его черных бровей поползли навстречу друг другу, чтобы сцепиться на переносице. — Я ведь не к тебе вроде пожаловал, а к Корнею Ивановичу. Одного уложил в постель, теперь за другого решил приняться? Не забывай, что и до тебя очередь дойдет, райком за такие дела по головке гладить не будет. Или считает! что и на этот раз сухим из воды вылезешь?

— И и мокрый вылезу — мне не страшно! — с бесшабашной удалью отвечал Дымшаков. — А вот если ты даже чуть подмоченный выберешься, тебя цап-царап — и кошки съели!

Последние слова Егора потонули в оглушительном хохоте. Смеялись все — и старики, опиравшиеся па свои палки, и ребятишки, облепившие гроздями крыльцо, и обычно замкнутая Черкашина. Не смеялся один Ворожнев. Если бы он не боялся, что ему придется расплачиваться за каждый проступок перед Аникеем, он бросился бы на первого попавшегося. Но он смирил свой бешеный нрав, переждал, когда стихнет смех, и, не выказав обиды и растерянности, небрежно отмахнулся.

— Некогда мне с тобой лясы точить! У тебя на любой сказ своя затычка… Но все же я бы на твоем месте не забывал, что и острый топор на сук налетает.

— Да сук-то уж давно сгнил, тронь его — он и отвалится.

Не отвечая Егору, Ворожнев подошел к саням, разворошил охапку соломы, и Корней увидел двух похрюкивающих поросят. Они зарылись пятачками в солому, белые спинки, тесно прижавшиеся друг к другу, торчали из вороха, как два отшлифованных водой камня.

— Вот, Корней Иванович, бери на расплод! — Ворожнев схватил поросят за ноги и, истошно визжащих, поднео их к крыльцу.

— Да куда же я их дену? — Корней потерянно оглянулся на зятя, но тот не смотрел на него. — У самого пока нет крыши над головой, а тут еще о животине думай. Да и кормить их нечем…

— На первый случай дадим и корм! — пообещал Ворожнев, а так как Корней пятился от него, он сунул поросят в руки подоспевшим Роману и деду Ивану.

— И чего ты засовестился, Корней, как девка на выданье? — упрекнул сына дед Иван. — Люди к нам со всей душой, а мы ломаемся! Не ворованное же нам дарят, а колхозное…

Корней не знал, что и делать. Ему не нравилась и завязавшаяся перебранка, в чем-то еще непонятная ему, и то, как Егор походя обижал в его собственном доме Во-рожнева, который, судя по всему, вовсе не желал затевать ссоры, и, наконец, не по душе было и само подношение: что он, нищий, что ли, и просит у кого-то на погорелье? Нет, он не нуждается пи в каких подачках, если надо будет, и поросят может купить за свои деньги. Однако и отказываться было как-то неудобно: а вдруг и на самом деле обидишь кого-то ни за что ни про что!

— Это что ж, правление, что ли, решило выделить поросят? — опять подал свой зычный голос Дымшаков. — Или сам Аникей по доброте своей расщедрился?

— А тебе что, жалко стало? — Ворожнев засмеялся, как бы радуясь возможности уличить Дымшакова в мелочной жадности. — Боишься, что колхоз обеднеет, если хорошим людям поможет?

— С колхозом-то ничего не случится, даже если он и новый дом Корнею срубит, — спокойно, без улыбки проговорил Егор. — За полжизни шурин тут столько заработал, что одним домом и не расплатишься. Но все ж я бы на его месте, прежде чем что-нибудь брать от вас, спросил наперед: а по закону ли все оформили или, может, на самом деле ворованное сбываете?

— Да будет вам, мужики! — вмешался Корней, становясь между Ворожневым и зятем. — Хватит тебе, Егор, окаянная ты душа! Уймись хоть ради сродственников своих. И ты, Никита, не задирайся зря — тоже, виднб, без того, чтоб занозипу в душу не засадить, не можешь.

— Он первый полез на рожон! — насмешливо протянул Ворожнев. — Больно умным да смелым себя выставляет. Без пего мы и не знаем, как и протоколы писать. На, Дымшак, возьми и разуй глаза — вчера все члены правления на квартире у Аникея подписали, чтоб, значит, дать этих поросят Яранцевым.

Он выхватил из-за пазухи лист бумаги, вызывающе повертел им перед носом Дымшакова, но тот и здесь не поверил, взял, разгладил бумагу на колене и неторопливо и молча прочитал все от буквы до буквы.

— Хорошая примета! Кончилась лафа распоряжаться колхозным, как своим собственным. — Широко улыбаясь, он вернул Ворожневу протокол. — Первый раз остереглись и решили сделать все честь по чести. А раз так, шурин, — бери поросят! Их, по крайности, можно и не откармливать до центнера, одного сейчас на закуску пустим…

Он взял под общий смех одного поросенка из рук деда Ивана, сунул его, как березовый чурбак, под мышку и весело оглядел всех гомонивших во дворе.

— По случаю такого события, что нашего полку прибыло, приглашаю всех, кто не побрезгует моим угощением, в мою избу! Градусов на всех, конечно, не хватит, но зато сельпо недалеко — каждый может сбегать. Ну, айда! Анисья моя, наверное, все глаза проглядела…

Вряд ли в тот день в Черемшапке был другой такой счастливый человек, как Анисья. Встав чуть свет и замесив тесто, она принялась за большую уборку — скребла жестким трескучим голиком пол, мыла его до чистой воды, вытерла мокрой тряпкой лавки, стулья, посудный шкафчик, выхлопала на снегу половички, повесила на окна белые занавески. Когда взошло тесто, она, засучив по локоть рукава, присыпала голый стол мукой и начала разделывать шаньги, пирожки с капустой, булочки.

Первым прибежал из школы Васятка и, бросив на лавку сумку, полез к столу. Скоро он весь уже вымазался в муке, выпросил у матери кусок теста и стал вязать какой-то замысловатый крендель. Потом явилась более степенная Аленка, учившаяся в пятом классе, живо надела старенький передник и тоже взялась помогать Анисье. Пришедшего позже всех семиклассника Мишу мать послала за дровами.

Все спорилось в этот солнечный праздничный день, и Анисья, раскатывая тесто, не переставала чему-то улыбаться.

— Мам, а ты сегодня поешь, — сказала Аленка и вопрошающе посмотрела на мать.

— Да что ты? — Анисья и сама удивилась, обнаружив, что в самом деле тихо, вполголоса напевает. — Как же нам не петь, не веселиться, вся родня наша нынче приезжает!

— А меня сегодня Мария Павловна вызывала, пятерку поставила! — похвасталась Аленка.

— Это за что же она тебе? — спросила Анисья, глядя на зардевшееся, с лучистыми глазами лицо дочери.

— Она же у нас по литературе, мам! — как бы досадуя на забывчивость матери, пояснила Аленка. — А мы проходим сейчас «Мороз, Красный нос» Некрасова… «Читай, велит, наизусть, Дымшакова, и чтоб с чувством!..»

— Ну и что же ты? — продлевая и свое и дочерино удовольствие, живо подхватила Анисья, даже оставив на время стряпню.

— Как что? Я читала, как она велела… С чувством!.. — сказала Аленка. — Вышла к доске, а Пашка ворожневский сидит на первой парте и сбивает, язык мне показывает.

— Вот озорник!

— А он, мам, знаешь что мне сказал позавчерась? — напомнил о себе Васятка.

Мать и дочь взглянули на него и безудержно рассмеялись: щеки, волосы, подбородок и даже нос Васятки были и муке.

— Твой, говорит, отец самый вредный во всей деревне, — не обращая внимания на их смех, продолжал Васятка. — У всех как бельмо на глазу! Я, мам, звезданул бы ему как следует, но не сладить мне с ним — он в пятом учится, а я всего-навсего в первом.

В избу вошел Миша, вывалил возле печки охапку дров. Он был старшим из детей и по характеру не походил ни на отца, ни на мать — тихий, сдержанный, не по годам серьезный.

— А что же ты Мише не сказал? — упрекнула брата Аленка. — Он бы ему за отца-то…

— Я ему сказал, да он не хочет с Пашкой драться. Ну, мол, руки еще об него марать!

Миша, несмотря на то что говорили о нем, стоял молча и чуть смущенно улыбался.

— И хорошо, сынок, что не дрался, — похвалила Анисья. — Кулаками правоту не докажешь!

— А я на переменке все ж ему ножку подставил, — торжествующе признался Васятка. — Задрыгал ногами!

И хотя то, что сделал младший сын, было нехорошо и надо бы выговорить ему за это, Анисья не вытерпела и рассмеялась.

— Ох, задира, достукаешься ты! Смотри потом не жалься, если уши нарвут! — Погрозив сыну, она снова обратилась к дочери: — Ну, так что ж ты читала?

— А вот что вчера учила. — Аленка опустила вдоль тела выпачканные в муке худенькие руки, лицо ее приняло задумчиво-строгое выражение, и немного нараспев, каким-то совсем недетским голосом она прочитала:

Есть женщины в русских селеньях

С спокойною важностью лиц,

С красивого силой в движеньях,

С походкой, со взглядом цариц…

Анисья снова перестала стряпать, слушала дочь сосредоточенно и серьезно, а когда Аленка кончила декламировать, благодарно улыбнулась ей и спросила:

— Что ж учительница?..

— «Молодец, говорит, Дымшакова! Ставлю тебе „пять“. Передай привет твоей матери и твоему отцу — они у тебя очень хорошие люди…»

— Так и сказала? — вспыхнув до слез, проговорила Анисья и, наклонясь к дочери, поцеловала ее в лоб. — Умница ты моя! Гляди и дальше старайся.

— Да я, мам…

В счастливой суматохе Анисья хваталась то за одно, то за другое, беспрестанно следила за печкой — не пора ли загребать угли, изредка посматривала в окно — не идет ли Егор, который отправился разузнать, скоро ли приедут родные. Анисья строго наказала, чтобы он не куражился и в случае чего позвонил в район Ксении — она-то уж все должна знать.

Но как ни заняты были руки, Анисья в мыслях давно приветила родных и уже мечтала о том, как в скором будущем, улучив свободную минуту, станет каждый день забегать к невестке, чтобы отвести с ней душу в родственном разговоре. С соседками Анисья жила неплохо, но все ж не станешь посвящать чужих людей в свои маленькие семейные горести и восторги. У любого своих забот полон рот. А близкий человек всегда будет рад твоему приходу и непритворно посочувствует, поможет советом и, если надо, поделится с тобой последним куском.

С женой Корнея, Пелагеей, у Анисьи были очень сердечные отношения, обе они потеряли в эту войну взрослых сыновей, своих, первенцев, и, сойдясь, вспоминая о них, могли тихонько поплакать…

После памятного бурного собрания Анисья стала примечать, что все в Черемшанке будто по-другому начали смотреть на. них. Нельзя сказать, чтобы люди раньше не уважали Егора, но прежде они как-то сторонились их семьи — верно, побаивались Аникея. А к тем, кто дружил с Дымшаковым, Лузгин вечно придирался, посылал на самые тяжелые работм, часто отказывал в простых просьбах. И вот с того собрания многих словно подменили: женщины у колодца часто задерживали Анисью, хвалили Егора: «Спасибо твоему мужику, что не побоялся и выдал Аникею сполна!» Соседки паведывались теперь чуть ли не каждый день — то чего-нибудь одолжить, то, наоборот, сами чем-то делились.

Никто в Черемшанке не верил, что Аникей Лузгин тяжело болен, говорили, что он представляется больным, чтобы вызвать жалость к себе, а одна доярка на ферме так и брякнула: «Болтают, что какой-то мозжечок у него с места сошел! Нельзя ли так сделать, чтобы он на свое место не вертался?»

Прибежавший с улицы Миша сказал, что к дому Яранцевых прошла грузовая машина, и Анисья уже не удерживала детей — они быстро оделись и умчались.

Она набрала полную тушилку крупных красных углей, остальные, помельче, загребла в загнетку, присыпала их золой, и из глубины печи в лицо ей повеяло душным суховеем, как в знойный августовский день. Подождав немного, она бросила горсть муки на серый от золы под и оттого, что мука не вспыхнула сразу огнем, а медленно почернела и задымилась, решила, что пора сажать тесто в печь. Булочки на черных железных противнях хорошо растрону-лись, и, задвинув их в печь, Анисья стала приводить в порядок стол.

Работая, она опять что-то напевала про себя и отвлекалась, только чтобы лишний разок взглянуть в окно. Она уже теряла терпение и сама была готова бежать звать милых гостей в дом, когда заметила тихо бредущую серединой улицы племянницу.

«Ну вот наконец-то!» — Анисья обрадовалась, сбросила грязный передник и хотела принарядиться, но задержалась у подоконника, удивленная какой-то странной походкой Ксении: она шла, точно ничего не видела перед собой.

«Так она и мимо дома может пройти», — подумала Анисья.

Простоволосая, босая Анисья выскочила на крыльцо, крикнула:

— Ксюш, ты куда?

Племянница остановилась уже напротив чужого плетня, потом словно нехотя повернулась и пошла к калитке.

— Ну что паши, скоро они там? — нетерпеливо спросила Анисья.

Не отвечая, Ксения следом за нею вошла в избу и, не раздеваясь, присела на лавку.

— Да что ты чудная какая, Ксюш! Я тебя спрашиваю, а ты молчишь! — Анисья уже с тревогой всматривалась в бледное и какое-то одеревенелое лицо племянницы. — Егор-то мой там?

— Что? — Ксения глядела на нее, словно не узнавая. — Простите, тетя, я просто задумалась… Я оттуда уже давно…

— Да что с тобой? — Анисья села с нею рядом, положила руку ей на плечо. — Ты не заболела случаем?

— Нет, нет! — Ксения замотала головой. — Вы только никому не говорите, тетя… Я сама не знаю, что со мной… Но мне… даже жить не хочется.

— Да ты с ума сошла, девка! — с жалостной укоризной воскликнула Анисья и обняла племянницу за плечи.

А Ксения вдруг ткнулась ей лицом в колени и заплакала, давясь слезами…

— Будет тебе, будет! — потерянно бормотала Анисья, лаская горячими ладонями ее щеки, гладя по голове. — Вот глупая, вот глупая…

Она ни о чем больше не расспрашивала племянницу, а говорила лишь обычные слова участия, которые вроде и бессильны убедить человека и, однако, по-своему все же успокаивают, снимают первую тяжесть отчаяния.

«Все мы, бабы, видно, такие, — думала Анисья. — Храбримся, строжимся, пока нас за живое не возьмет. Я-то считала, что она и горюшка не знает, и плакать не умеет. Ведь в начальниках ходит, вон как с мужиками спорит, правей правого себя выставляет. И вот на тебе — ревет бабой, как и все мы, грешные. И слезы, поди, такие же соленые, как у всех… Верно, как ни тянись, а от себя не убежишь, не спрячешься!»

Услышав за окном возбужденные голоса и узнав среди общего гвалта зычный голос мужа, Анисья быстро отстранила от себя племянницу.

— Умойся живо, девонька, наши идут!.. Виду не показывай, веселись со всеми, и твою болячку как рукой снимет!

Ксения послушно кинулась к умывальнику, сполоснула холодной водой лицо, раскрыла свою сумочку, припудрилась перед зеркалом.

Сени загудели, от топота затряслись половицы, потом дверь рывком отворилась, и, став па пороге, Дымшаков торжественно возвестил:

— Принимай гостей, хозяйка!

— Ой, Егор!.. Куда же мы всех посадим-то? — Анисья заохала, увидев, что в сенях черным-черно от людей.

— А мы поднатужимся и ее, избу-то, плечами легонько раздвинем! — посмеиваясь, отвечал Дымшаков. — Не бойся, Анисья. Сколь влезут — все наши будут. В крайности, по очереди гостей пропустим!

«Во шальной!» — Анисья не умела сердиться на мужа, а сейчас просто было некогда: за минуту изба была полна людьми. Она-то думала, что все будет по-другому — придут отец, брат, племянники, она всех оглядит, порасспросит обо всем, а тут толком не смогла даже поздороваться с родными: отец, оттесненный нетерпеливыми, разбитными соседями, и то еле добрался до нее, хотя, похоже, это нисколько его не огорчало, а скорее радовало.

— Здравствуй, доченька!.. Не обессудь, что мы к тебе всем табором, пак цыгане, ввалились…

Они обнялись, по-родственыому расцеловались. В иной обстановке Анисья непременно бы сладостно всплакнула, расчувствовалась, дм и отец бы после долгой разлуки ответно прослезился, но теперь на народе они оба вынуждены были держаться сдержанно и скромно. Анисья не успела ни о чем спросить отца, как Егор уже начал коман-довать.

Разлюбезная женушка! — закричал он, стараясь сипим голосом перекрыть общий шум. — Тащи на стол, что у нас ость! А чего не хватит, соседи принесут!

Анисье казалось, что не только сидеть, но и стоять всем будет негде, по гости скоро так разместились, что даже для нее осталось свободное местечко около Корнея.

— Что ж Пелагеюшку-то сразу не захватил? — прислонясь головой к плечу брата, тихо спросила она.

— Так уж получилось, — ответил Корней. — Враз все не сделаешь… Да и куды мы всей оравой — дом-то разорен!

— У нас бы пожили…

— Мы и так вас потесним вчетвером-то… Когда приведем все в порядок, тогда уж…

Анисья поняла, что Корнея что-то томит, беспокоит, но расспрашивать не стала. Может быть, ему тоже было не по душе, что Егор затеял эту гульбу, но приличие требовало, чтобы он терпеливо сносил все и даже радовался, потому что люди собрались, чтобы приветить его и отметить приезд его семьи.

Сама-то Анисья не скрывала, что безмерно счастлива и довольна, и, когда Егор разлил вино по стаканам, она настолько осмелела, что подхватила свой наполненный до краев стакан и поднялась прежде, чем это успел сделать ее муж.

— Не все тебе, Егор, оглушать всех своим голосом! — посмеиваясь, проговорила она. — Про равноправие шумишь, а в своей семье мне не больно ходу даешь. Неправда, скажешь? Не улыбайся, пожалуйста, ровно ты тут ни при чем. И позволь мне первой слово сказать — моя ведь родня вернулась в свое гнездышко, и сегодня больше мой праздник, чем твой. Дождалась я своих близких и всем рада радешенька — и тятеньке родному, и братцу, и племянникам, и Ксюше. Живите с добром и не уезжайте сроду никогда, чтоб мне слез не лить!.. Ну и чтоб у всех у вас жизнь была хорошая, какой нам всем хочется!..

Но тут голос ее задрожал, и она, уже не стыдясь никого, опустилась на лавку, привалилась к груди брата и заплакала…

Проводив гостей, Корней и Егор долго стояли на крыльце. После выпитого вина и застольных разговоров Дымша-ков был возбужден, без конца дымил махрой, дышал шумно, отрывисто. Старая кожаная тужурка, надетая внакидку, все время сползала с его плеч, и он то и дело вздергивал ее рукой. Корней, как и положено в его возрасте, плотно запахнул пальто, застегнул на все пуговицы, надел шапку. К чему показывать свою удаль и делать вид, что тебе все нипочем?

За рощей садилось солнце, оно сочилось, как алая половинка рассечеппого арбуза, крапило розовыми брызгами сугробы, отсвечивало в слюдяной корочке обледенелого наста. Крутые дымки над заснеженными крышами багряно окрасились и стали похожи на диковинные цветы.

— Ядреную погодку привез ты нам, шурин! — попыхивая цигаркой, заметил Егор. — Полыхает прямо как на картине! Красотища!..

— Моя погода вашу непогодь не разгонит, — вяло отозвался Корней. — Надо же, такую бучу подняли! Правду ты даве сказал, что густую кашу сварили, мне сразу будто и невдомек, о чем это ты… А теперь вижу — на самом деле невпроворот, в рот не полезет.

— Ничего, проголодаешься — любой пище рад будешь, — упрямо и жестко стоял на своем Дымшаков. — Или ты по-прежнему считаешь, что лучше пусть подсасывает от голода, лишь бы тебя самого не трогали?

Тут бы Корнею сдержаться и промолчать — ведь заранее было известно, что зятя ни в чем не переспоришь, но язык оказался сильнее разума.

— Я еще не забыл, Егор, как в прошлый раз ты похвалялся… «Разведу, дескать, под ними огонь, попляшут они у меня!» Вот и развел, только плясать-то тебе самому придется да моей дочери, которую ты в эту музыку втравил. Ну скажи, чего ты добился тем, что Аникея в постель уложил?

— Это мы еще посмотрим, заболел он или дуриком прикидывается. Люди зря болтать не станут. А Аникей — тот кого хоть разыграет. Ему бы в самый раз в театре выступить, а по и председателях ходить. Большой талант, можно сказать, нипочем пропадает!..

— Я за Аникея болеть не собираюсь, он и без моей помощи ни ноги встанет, а нот тебя с Ксенией притянут к ответу — это уж точно. С работы ее уже прогнали, да, мигнет, н еще чего припаяют…

Дымшаков бросил в снег окурок. Тужурка повисла на одном нлече, в полурасстегнутом вороте рубахи открылась его заросшая дремучим волосом грудь. Услышав последние слова шурина, он хотел было рывком скинуть тужурку и остаться в одной рубахе, но Корней строго крикнул:

— Да запахнись ты, Аника-воин! Ишь разгорелась барыня в холодной горнице!..

— Да уж не стану, как ты, дрожжи от страху продавать. — В хрипловатом голосе Егора появилась раздражительная, злая нота. — Ежели будем все вот так рассуждать, тогда Аникей нас одной соплей перешибет. Ну, мы раздуем еще огонек, и тогда уж Лузгину несдобровать!

— Ну и раздувай, если охота, — помолчав немного, тихо проговорил Корней. — Только меня, прошу, в эту свалку не тяни. Я сюда приехал не кулаками размахивать, а пожить в мире да спокое…

— Ловко Аникей тебе рот замазал! — Дымшаков издевательски рассмеялся. — Сунул двух поросят и сделал тебя смирней овечки.

Корней помрачнел и долго молчал, А когда начал говорить, в голосе его зазвучала не столько обида и упрек, сколько тягостное недоумение.

— Ну и натура у тебя, Егор… Не можешь ты, чтобы не укусить, да не просто, а норовишь побольней схватить, а то и с мясом вырвать. Ни стыда у человека, ни совести — один голый резон. И какая ржа тебя ест, не пойму. У меня ничего на ум не идет, еще землю под ногами нетвердо чую, а ты уж мне и цену определил, за которую меня с потрохами можно купить. Надо бы осерчать на тебя, а может, и в морду твою бесстыжую плюнуть, но мне пошто-то жалко тебя…

Дымшаков слушал, понуро опустив голову, не прерывая, словно и впрямь усовестился.

— Не принимай за обиду, шурин, — наконец с трудом разжав губы, попросил он. — Черт его знает, как с языка сорвалось… Помучился бы ты с мое, может, и не то бы еще сотворил!

Видно, нелегко далось ему это признание, но Корней, хотя и был отходчив, сейчас не принял слова Егора на полную веру.

— Ведь у другого сорвется — как комар ужалит, а у тебя — все равно что кирпичом по башке!

Махнув рукой, Корней тихо побрел со двора.

— Куда иге ты? — обеспокоенно крикнул вдогонку Егор.

Корнето пе хотелось отвечать этому задиристому и тяжелому человеку, по у калитки он все же задержался и, словно сжалившись, бросил:

— Пойду дом проведаю…

После прокуренной избы, гвалта, неутихающих споров у Корнея гудела голова, и опять в который раз одолевали, бередили его сомнения…

Давно ли он вот в такой же закатный час, неизвестно чего страшась и волнуясь, бежал к своему заброшенному дому, и тогда даже в мыслях у него не было, что через каких-то два месяца он оставит город и начнет прирастать душой к тому, от чего, казалось, оторвался навсегда… Когда он понял, что не сможет устоять против желания всей семьи, он больше всего беспокоился о том, как трудно будет обновить дом, подыскать всем работу по душе, обеспечить себя Хотя бы средним достатком. Ему и в голову не приходило, что эти заботы и тревоги покажутся зряшными рядом с тем, что происходило в Черемшанке. За один день навалилось такое, что не враз и разберешься!

Допустим, он по своей воле не влезет в драку, хватит с него, повоевал в своей жизни, но разве ему удастся удержать от этого сыновей и дочек, если они в общую смуту ввяжутся? А рано или поздно придется и самому стать на чью-то сторону.

Но что бы пи произошло, Корней никому не позволит командовать собой, никто не заставит его делать то, с чем он не будет согласен. А по крайности, станут уж очень приставать, — он никому зарок не давал! — смотается обратно в город, и вся недолга. Он не бычок, чтобы пасти его на привязи. А на заводе в работе никогда не откажут — не в проходной, так в другом месте прилепится, не пропадет. Из ближнего проулка навстречу Корнею вышла целая ватага парней и девушек с гармонистом во главе. Он шагал в черном полушубке нараспашку, в сдвинутой на самую бровь кубанке и, склонив набок голову, безжалостно раздирал цветистые мохи гармони. Прямо перед ним, не сводя с пего влюбленных глаз, выплясывала девушка в фиолетовой плисовой жакетке, била каблучками в снег и пела с отчаянной пронзительностью:

Мой миленок тракторист,

Я ему велела: «Запаши мою любовь,

Чтоб сердце не болело…»

«Кому что!» — Корней вздохнул, пропуская мимо себя шумную ватагу. Парни, как и гармонист, шли тоже нараспашку, словно щеголяли своей удалью, и не столько подпевали, сколько невпопад выкрикивали; девушки на таком морозе форсили в туфельках, тонких чулках и, словно боясь озябнуть, неустанно выбивали каблучками дробную чечетку.

«И никакая холера их не берет», — подумал Корней. Он поймал себя на том, что по какой-то причине сердится на парней и девчат, как будто сам никогда не бродил по улицам, такой же разухабистый и неуемно-веселый. Конечно, он тогда не носил дорогих хромовых сапожек, а топал в лаптях, а когда отец купил ему на базаре грубо сшитые сапоги из яловой кожи, то надевал их только по праздникам, все остальное время сапоги висели на стене, густо смазанные дегтем. Пелагея тоже, хоть и ходила в невестах, не красовалась, как нынешние девушки, в крепдешиновых платьях, а была рада-радешенька простому ситцевому. Старались обходиться непокупным, все делали сами — ткали холст на одежду, выделывали мерлушки, плели лапти. Чтобы купить что-то, копили по денежке. Хлеба и того не всегда хватало до нового урожая; а уж о сахаре и всяких сладостях и говорить нечего — было в диковинку, как гостинец детям. А главное — все были темные, один-дна грамотея на всю Черемшанку.

«А чего ж мы, старые люди, иной раз начинаем хвалиться тем, что раньше было? — ловя себя на каком-то противоречии, думал Корней. — Что хорошего мы в той жизни видели? Да 'ничего! Потому, верно, и видится прежняя жизнь получше, что то была наша молодость, а она всегда кажется краше, чем вся остальная жизнь!»

Для Корнея грамотная пора наступила не тогда, когда он ходил холостым по деревне и горланил под гармонь припевки, а много позже.

Будто озаренный мгновенной и яркой вспышкой огня, увидел Корней тот незабвенный день, когда он привел в Черемшанку со станции первый трактор. Всю машину, как только она вошла в улицу, забросали цветами, зелеными ветками, нарядили, как невесту к свадьбе. Кто-то прицепил на грудь Корнея красный кумачовый бант, воткнул в густой чуб белую ромашку, и, хотя Корней весь пропах керосином и копотью и был чумазый как черт, он сам себе в тот день казался красивым.

Будет умирать — не забудет, как кричали и плакали от радости люди, обнимали друг друга, как седобородые старики сдергивали перед ним шапки и трясли его руки. Толпа валом валила за машиной до самого полевого выгона. Изредка оглядываясь, Корней видел сквозь застилавшие глаза слезы цветистый кашемировый платок жены, своих ребятишек, что ни на шаг не отставали от трактора. Словно не он вел машину через эту ликующую толпу, а сами люди вынесли его на своих плечах к бурьянистому выгону, и Корней задохнулся от расхлестнувшегося перед ним простора.

О, как любил он гул и дрожь этой чудодейственной машины, как радовался своей власти над ней! Когда, опустив лемехи, он тронул ее с места, толпа притихла на мгновение, потом дрогнула, развалилась и вдруг ахнула одной мощной грудью: «Давай! Давай! Жми, Корнеюшка!» Он рывком двинул трактор, распарывая слепящими плугами вековую каменистую залежь, оставляя позади черную сырую волну чернозема…

И вот будто не было вовсе этого счастливого, праздничного дня в его жизни, и он снова брел куда-то наугад, полный неуверенности и томительного ожидания…

Солнце уже село, темные избы по-старушечьи кутались в сумеречные синие платки, мороз крепчал к ночи, пощипывая щеки, снег под валенками поскрипывал звучно, упружисто, как крахмал.

Корней не заметил, как оказался на краю знакомого оврага, и вкопанно остановился, пораженный тем, что в доме его, на другой стороне оврага, горит огонь.

«Что за дьявольщина! — Он протер кулаками глаза, но огонь не пропал. — Что бы это могло значить?»

Обогнув овраг, он заспешил к дому, но у крыльца остановился, услышав голос знакомого печника, видимо подгонявшего своего напарника.

— Ты все же пошевеливался бы, Петяша! Что ты как сонный?

— А кто нас неволит иочыо работать, — сердито забубнил в ответ молодой басок напарника. — Ребята вон песни играют, а мы тут колготись!

— Один вечер горло по подерешь — голосу не лишишься, — насмешливо урезонил печник. — Совесть надо знать… Люди ни на что не посмотрели и с места снялись, хотя в городе им но хуже жилось, а ты себя на несколько часов жалеешь, боишься, что руки отвалятся, если ночь поработаешь…

Корней стоял, потрясенный и тем, что услышал, и тем, что старый печник ради него решился работать ночью. Чем же он замешивает раствор? Кипятком? А не то раствор сразу остынет.

Вспомнив, что по дороге сюда он травил себя ненужными сомнениями и снова был готов смалодушничать, Корней испытал укор совести. Да, было, по-видимому, в приезде его семьи что-то такое, что превышало и шум, поднятый в газете, и стремление Романа показать себя о выгодной стороны перед всеми, что пришлось по душе всем черемшанцам и радовало их. Дело было не в том, что вернулся именно он, Корней Яранцев, ведь у него не имелось никаких особых заслуг перед земляками, они так же открыто и душевно радовались бы и другому, кто распростился бы с городом и возвратился домой. Он был невольным первым вестником доброй погоды, которую все давно ждали!..

Жадно дыша морозной свежестью, Корней пристально вглядывался в раскинувшуюся по обе стороны глубокого оврага улицу Черемшанки, прислушивался к каждому звуку: заржала где-то за деревней лошадь — видно, торопилась к скорому отдыху в теплой конюшне и корму; визжали и разноголосо гомонили ребятишки в овраге — по неутихающим взрывам смеха можно было догадаться, что, летая с крутой горки, они то и дело опрокидываются в снег; а на краю оврага темнела фигура какой-то женщины; строжась и повышая голос, она звала домой сына: «Коль-ка-а-а! Я кому сказала, чтоб сей минут был в избе, а? Вот придет отец, он те шкуру-то спустит, пострел ты этакий!»

«И чего стращает? — улыбаясь, думал Корней, — Если застынет мальчонка, сама же будет и руки ему оттирать, и на печку сунет, чтоб отогрелся!»

Все было отрадно и близко в этом знакомом с детства мире родной Черемшанки — и рассыпанные в сумраке огни, и смех детей в овраге, и полный ласковой тревожности голос матери, и хвойный запах дыма из труб, и даже показавшаяся над заиндевелыми макушками тополей светлая краюха месяца, такого неприметного и вроде ненужного в городе, среди ярких фонарей, и такого желанного и доброго здесь, среди заснеженных крыш и протянувшихся через улицу косых теней…

На душе у Корнея стало так ладно, так хорошо, как не бывало с давних пор.

Целыми днями Лузгин валялся в постелщ изнывая от тоски, безделья и неизвестности. Шла уже третья неделя, как его привезли с собрания, и, несмотря на то что его защищал сам секретарь райкома, Аникей никак не мог обрести былой уверенности. С каждым днем он становился все раздражительнее и злее, выходил из себя из-за любой мелочи и, снедаемый мнительностью, уже не верил никому и ничему, всех подозревая в измене и предательстве. Ему все время казалось, что от него что-то скрывают, и в голову лезла навязчивая мысль, что те, на кого он опирался, давно сговорились за его спиной и подло пожертвовали им ради своего спасения. Тогда наваливалась тяжелая, как удушье, злоба, и он орал на Серафиму, ругал ее последними словами за каждую мелкую оплошность — не так подала ложку, не туда села, не то сказала… и не успокаивался, пока не доводил жену до слез. После ее громкого плача в доме наступала гнетущая тишина. Отойдя, Аникей начинал жалеть Серафиму, упрекал себя за излишнюю жестокость и придирчивость, но сказать об этом жене не решался. Ничего с ней не сделается, с этой ломовой лошадью, она его самого еще переживет на много лет! А бабе без того, чтобы не пореветь, тоже нельзя, на то она и баба!

Под вечер аккуратно, как на службу, являлись Никита и бухгалтер и не спеша докладывали, что произошло в хозяйстве за день — повысились или упали удои, сколько вывезли на поля навоза, спорили, какой определить за год трудодень, но Аникея, по совести, ничто не трогало и не интересовало. Он лишь жаждал слышать о том, что говорят между собой люди, как относятся к нему. Сочувствуют ли в связи с тяжелой болезнью? Отказались ли от него, отвернулись начисто или надеются, что он еще будет председателем? По Ворожнев и Шалымов ничего не знали об этом, потому что колхозники открыто сторонились их: стоило кому-нибудь из них полниться, и люди обрывали разговор.

Лузгин немного успокоился и даже обрадовался, когда узнал, что райком для проверки его работы назначил комиссию, и расценил это событие по-своему — Коробин хотел окончательно обелить председателя в глазах всех и заодно утвердить и отстоять правильность своей рекомендации. Не для того же райком назначает проверку, чтобы выносить сор из избы! Комиссия пороется в бухгалтерских книгах, снимет остатки в кладовых, осмотрит кое-что в хозяйстве, и тогда можно будет с чистой совестью назначать новое перевыборное собрание. Его, Лузгина, голыми руками не возьмешь, а от охулки он не похудеет!

Однако на этот раз проверка почему-то затягивалась, возглавлявший всю эту работу Иннокентий Анохин скоро уехал, оставив какого-то Мажарова, нового работника райкома, и никто толком не знал, что же будет дальше.

В эти дни Аникей стал примечать, что те, кто раньше, не выходя, торчал у него в избе или прибегал по первому его зову, стали навещать его как бы с неохотой… Правда, бригадиры и заведующие фермами отговаривались страшной занятостью, делами, но Лузгин не верил им — заняты они были и прежде, а пренебрегать его волей не смели. Что-то в этих отговорках и недомолвках было не до конца понятно Аникею, и сомнения и недоверие подтачивали и подмывали его, как дерево на берегу: сегодня оно, еще живое и зеленое, красуется, не зная, что его ждет, смотрится в бегущую мимо реку, ловит ветками ветер, а завтра треснет где-то в глубине последняя судорожная жила корня, что держала его на земле, дерево закачается и рухнет в поток… И скоро люди забудут даже, что оно здесь стояло…

А что, если только, он один не видит и не понимает, что опасность уже настигла его, а всем вокруг ясно, что он обречен?

Взять хотя бы ту же Нюшку! Уж на что преданная как собака, а и та что-то стала ловчить и сторониться! Раньше навещала чуть не три раза в день, а теперь целую неделю не дозовешься, словно не может оторваться от веника, которым подметает пол в правлении колхоза!

Аникей истомил себя подозрениями и однажды поздно вечером не выдержал — отбросил одеяло и стал быстро натягивать нижнюю рубаху.

— Куда это ты? — забеспокоилась Серафима.

— Да тут… — Аникей и сам еще толком не знал, куда он пойдет. — Не могу я больше… Сил моих нет лежать в этой теплой могилке!

— А доктор что велел? — захлопотала Серафима. — На улице забуранило, света белого не видать…

— Это мне в самый раз, — надевая валенки, спокойно отвечал Лузгин, — Лучше даже: никто ие сглазит…

Но жену но так-то легко было урезонить.

— Отлегло чуть — и сразу к полюбовнице потянуло? — становясь у порога горенки и кладя руки на бедра, не отступала Серафима. — Ах ты, потаскун несчастный! Не пущу никуда! Не пущу!..

— Серафима! — возвысил голос Аникей. — Не выводи меня. Камень и тот от жары трескается… Слышь?

— А меня ты уж давно истолок в пыль, живого места нет! — беспорядочно размахивая руками, выкрикивала жена.

— У тебя, Серафима, всегда Девять гривен до рубля недоставало! — презрительно скривив губы, сказал Аникей. — Заладила как сорока: полюбовница да полюбовница! А что над нами такая туча собралась, ей и горя мало… На это у нее ума не наскребешь! Думал, под старость хоть умом разживешься, а теперь вижу — вся дурь, что смолоду скопилась в тебе, наружу еще ие вышла. Умрешь — и на том свете на всех хватит!..

Он оттолкнул ее от порога и, плотно запахнув полы полушубка, не слушая больше жалостных всхлипов жены, вышел из горенки.

Погода на улице и впрямь была как на заказ — мело так, что в трех шагах ничего не было видно. Не прошел Аникей и до ближнего проулка, как стал весь белый. Снег летел косо, большими мокрыми хлопьями, и Лузгин жадно дышал морозной свежестью. Заслышав чьи-то голоса, он спрятался за угол избы, переждал, пока люди пройдут. Напрягся до звона в ушах, желая узнать, о чем они говорят, — не о нем ли? — но не разобрал, донеслись какие-то обрывки слов.

Дверь в правлении оказалась открытой, в боковушке горел свет. Аникей, стараясь не шуметь, поднялся по ступенькам, прислушался: у Нюшки кто-то сидел, по голосу похоже — мужчина.

«Пока бабу гладишь, она твоя, — с горечью подумал Лузгин. — А отнял руку, она уже к другому ластится! Вот войду сейчас и смажу по роже, чтоб знала край да не падала!»

Что-то мутное захлестывало душу, и не было сил уже противиться страстному желанию — ворваться вихрем в боковушку и застать Нюшку врасплох, чтобы она сгорела от стыда, страха и раскаяния. Аникей поднял кулак и ожесточенно застучал по крестовине окна.

За занавеской метнулась чья-то тень, дверь раскрылась, и Лузгин услышал голос Нюшки:

— Эй, кто там? Заходи!.. У нас не заперто!..

Аникей заколебался — может быть, повременить, не испытывать судьбу, мало ли кто у нее гостит, но перебороть себя не смог. Быстро прошагав полутемным коридором, сильно рванул па себя дверь.

То, что он увидел, заставило его чуть попятиться — за маленьким, заставленным едой столиком сидел совсем незнакомый молодой мужчина в очках и, теребя рыжевато-золотистую бородку, слушал Нюшку.

«Не иначе какой-нибудь уполномоченный, — испуганно отметил про себя Аникей. — И пришлют же, откопают где-то…»

— Вот не ждали вас, Аникей Ермолаевич! — подходя и улыбаясь, сказала Нюшка. — Раздевайтесь, гостем будете.

Приблизившись к нему вплотную, она вдруг перестала улыбаться, подняла на Лузгина строгие темные глаза и, нахмурившись, прижмурила левый глаз. Но Аникей счел это обычным бабьим притворством. Ишь почуяла, кошка, что придется кое в чем повиниться, вот и старается задобрить!

— Чего это у тебя пахнет, как в парикмахерской? — сбрасывая на руки Нюшки полушубок и поводя носом, спросил Лузгин. — Одеколон пролила?

— Зачем пролила? — Нюшка удивленно изогнула подведенные брови. — Сама побрызгала на себя, подушилась…

— С какой радости?

— А какая у одинокой вдовы может быть радость? Просто так надушилась, чтоб воздух кругом меня был хороший!

Мужчина, молча сидевший за столиком, усмехнулся, но не подумал встать и первым назвать себя.

«Гордый товарищ, видать, — начиная раздражаться, снова отметил Аникей. — Наверное, цену себе набивает, а цена ему, может, всего-навсего рупь с полтиной!»

— А ты, Аникей Ермолаевич, вроде после болезни круглее стал, — не унимаясь, несла свое Нюшка. — Есть мужики худющие — чего только не жрут, а пища в них не приживается, а ты себя хоть голодом моришь, а все такой же гладкий. С чего бы это?

— Ладно тебе, — остановил ее Лузгин. — Ты бы спервоначалу с гостем своим познакомила, а то вроде неловко получается. Мы с тобой языки точим, а товарищ скучает…

Но незнакомец не стал дожидаться, когда Нюшка представит его.

— Моя фамилия Мажаров, — не поднимаясь, проговорил он. — Вам, вероятно, известно, что в колхозе работает сейчас комиссия райкома. Так вот я из этой комиссии…

— Да… Я в курсе, — сказал Аникей, а про себя подумал: «Надо бы хуже, да нельзя! И какой леший погнал меня сюда? Не зря Нюшка делала мне строгие глаза».

Но отступать было уже поздно, и, присев к столику, Лузгин принял от Нюшки стакан чаю, машинально стал помешивать ложечкой.

— Ну и как проходят ваши мероприятия? — спросил он, еще не зная, как себя держать с этим незнакомым ревизором. — Может, у вас будут для меня какие указания?

Он хотел сразу польстить Мажарову, испрашивая у него совета, и одновременно узнать, насколько он может надеяться, что райком по-прежнему считает его здесь главным человеком.

— А что с вами было, товарищ Лузгин? Ведь вы тяжело заболели после собрания, — словно пренебрегая его вопросом, поинтересовался Мажаров.

— Удар. — Кисло сморщившись, Аникей приложил руку к сердцу. — Думал, и не встану совсем, так шарахнуло!..

— Зачем же вы поднялись с постели? Вам же, наверное, запретили это делать?

— Забота загрызла. — Аникей тяжко завздыхал. — Лежу в кровати, как дите спеленатое, и что делается в хозяйстве — не вижу. Хоть и докладывают бригадиры, а все ж, как говорится, доверяй, но проверяй… Верно я говорю?

Мажаров снова не ответил, даже не кивнул в знак согласия и дружеского участия. Он чем-то напоминал ему секретаря обкома Пробатова — такой же невозмутимо-вежливый, спокойный и загадочный. Попробуй вот подбери к такому человеку ключи!

— И долю вам еще копаться в наших кляузах? — сочувственно осведомился Лузгин, как бы сожалея, что Ма-жарову приходится заниматься столь неблаговидными делами. Пли вы уже сделали выводы?

— Да как будто сейчас все уже стало ясно, — ответил Мажаров и, отставив стакан, обернулся к хозяйке: — Большое спасибо вам, Анна Тимофеевна!

— Пейте, сколь войдет, воды нам не жалко! Не хватит — еще самоварчик поставлю! — сказала Нюшка и взглянула на гостя с игривой улыбкой.

«Вот холера! — подумал Аникей. — И тут не может, чтобы хвостом пе повилять! Да и он, видать, парень не промах — нашел подход к бабе, по имепи-отчеству называет. Она, поди, и забыла, когда ее последний раз так величали».

Все годы, пока Аникей находился у власти, он считал главным своим противником Егора Дымшакова, на собраниях боялся только его выступлений, всегда беспощадно насмешливых и злых. А жалобы, которые посылались на его действия в район и в область, частенько после проверки оказывались в ящике его письменного стола. Когда кто-нибудь из жалобщиков являлся к нему с просьбой, Аникей молча доставал из кармана ключ, открывал ящик. «Узнаешь, чей почерк? — спрашивал он, не скрывая своего торжества и довольства. — Зря, голова, чернила тратил! Но ежели еще будет охота — валяй пиши, не задумывайся, мы с радостью потом почитаем. Сюда ведь придет, нас не минует! А теперь очухайся и спроси себя, можешь ли ты после такой клеветы мне на глаза показываться да со своими просьбами лезть?»

Но человек, с которым Лузгин встретился сейчас и который представлял здесь райком, вел себя непонятно, и это заставило Аникея насторожиться. А что, если Коробин тоже решил освободиться от него? Скинут, как худой сапог с ноги, и поминай как звали! Прохудился, скажут, стоптался на один бок, заведем новую обувку, попрочнее, чтоб сырость разную не пропускала!

— Если, конечно, не секрет, то я бы хотел знать, как я должен дальше выполнять поставленные задачи? — пытаясь идти напролом и добиться ясности во что бы то ни стало, спросил Лузгин и решительно откинулся на спинку стула.

Мажаров посмотрел на него с веселым недоумением, словно Лузгин был стеклянный и он видел его насквозь, и от этого откровенно насмешливого взгляда Аникею стало не по себе.

— Мне кажется, все будет решать собрание, которое, я надеюсь, скоро можно будет продолжить, раз вы теперь в полном здравии…

Все было ясней ясного — его снова отдавали на волю Егора Дымшакова и тех, кто стоял за ним, и от одной этой вести Аникею стало тошно.

— Так, — тихо выдавил он и рывком поднялся, чуть ие опрокинув стакан с чаем. — Значит, всем вера, а мне нет? А что я всего себя колхозу отдал, вам этого мало? Не пройдет у вас этот номер, товарищ Мажаров!.. Я и не таких еще проверщиков встречал — тоже норовили наперед лошади забежать, а потом оказывались в хвосте!.. Навряд ли Коробин подпишется под вашей проверкой!.. За моей спиной, втихаря действовали?

— Действовали так, как подсказывала нам партийная совесть, — неожиданно твердо и сухо проговорил Мажаров и тоже встал. — Я обошел почти все избы и не встретил ни одного человека, который сказал бы о вас хоть одно доброе слово…

— И она в меня камень бросила? — Аникей смерил презрительным взглядом Нюшку и рассмеялся. — Она могла кое-что порассказать, она поближе всех меня знает!.. Обо мне, значит, сплетни собираете, а сами по бабам ходите?

— А ты бы потише разорялся-то, Аникей, — неожиданно, подходя к Лузгииу, сказала Нюшка. — Я к тебе не привязанная, чтоб с тобой вместе визятать…

— Так всегда ведут себя люди, которые не чувствуют своей правоты… Ну, я пойду, Анна Тимофеевна. — Мажаров поправил согнутым пальцем дужку очков и улыбнулся хозяйке доверчиво и добродушно. — Спасибо вам за беседу и за чай!..

— Партия все равно не будет разбрасываться ценными кадрами! — уже не сдерживаясь, кричал Аникей. — Рано собрался хоронить, товарищ Мажаров…

— Думаю, что я вам уже не товарищ… А партия — такое большое слово, что я на вашем месте приберег бы его для более важных минут своей жизни!..

— Значит, брезгуете мной? Наотрез отказываетесь говорить? Мы это тоже запомним и запишем!

Мажаров уходил, даже не подав руки на прощанье, словно не слыша его вопроса, но у порога вдруг обернулся, и Аникей поразился жесткому и гневному выражению его лица.

— Я полагаю, что комиссия может поручить побеседовать с вами районному прокурору…

Аникей по успел сообразить, что бы такое ответить, как дверь мягко захлопнулась.

— Продала меня, шкура? — заорал он, едва до него дошел смысл сказанных Мажаровым слов, и, подбежав к Нюшке, затряс ее за плечи. — Говори, стерва, что он у тебя выпытал? Говори!..

— Отпусти, Аникей! — Нюшка рванулась из его рук. — Опостылел ты мне!.. И не лезь ко мне с кулаками, не боюсь я тебя. Жену, вон свою стращай!

— Нет, ты мне скажи, о чем он тебя спрашивал? — не отступая от Нюшки, яростно твердил Аникей.

— Ничего он не выпытывал! Просто говорил, интересовался, что я думаю о всех делах в колхозе…

— Не ври! Разве ты можешь думать? Ты сроду-то ни о чем не думаешь, кроме тряпок да чтоб потискали тебя!..

Ни слова больше не говоря, Нюшка подошла к двери, распахнула ее.

— Уходи, Апикей…

— Ладно тебе дурить-то! — Лузгин замахал руками. — Не устраивай спектакль…

— Не уйдешь по-доброму — людей позову, — вся бледная, задыхаясь, выговорила Нюшка и, вскинув голову, смотрела на него, как на чужого, с непонятной ненавистью.

Константин шел по ночной метельной улице, глубоко, до бровей, надвинув шапку, и все шептал сквозь стиснутые зубы:

— Ах, негодяй!.. Нет, какой паразит!.. Если бы он не был связан с комиссией райкома и жил здесь сам по себе, он, не задумываясь, избил бы этого подлого человека, чем бы ему это ни грозило!.. Он даже представил, как яростно, с мстительным наслаждением он ударил бы по этим заплывшим свинячьим глазкам.

Стремительно шагая навстречу летящим мокрым хлопьям, Мажаров то сбивался с санного пути, то выбредал на твердую колею, перепоясанную белыми жгутами заносов, и никак не мог успокоиться, унять нервную дрожь. Снег залеплял стекла очков, редкие огоньки в избах проступали туманными пятнами, будто через промасленную бумагу, рукава и плечи покрывались снежными наростами, и стоило тряхнуть рукой, как они отваливались целыми пластами.

Подумать только, что такой ничтожный, неумный, но жадный, как амбарная крыса, человечишка сумел подняться над всеми в Черемшаикс и захватить безраздельную власть! Ведь до сих пор он чувствовал одну ответственность — ответственность перед начальством, перед теми, от кого зависела его карьера, по зато не испытывал ни малейшей ответственности перед людьми, которые выбрали его руководителем, и, несомненно, был убежден в том, что не он зависит от них, а они от него. Как это нелепо, чудовищно и дико, что ему верили больше, чем всем колхозникам в Черемшанке, что ему позволили разрастись, как страшному сорняку, и глушить здесь все лучшее, что партия годами могла воспитать в нашем человеке!

Разгорячась, Константин остановился наискосок от избы с ярко освещеными окнами и невольно загляделся па роившиеся в свете косматые пушинки. Ему вдруг расхотелось брести дальше в сырую мглу, и душу его затомило привычное желание — постучаться в это скованное стужей окошко, зайти в тепло, к незнакомым людям, и попроситься заночевать…

В последние дни с ним так бывало часто. Войдя в чужую избу, он покидал ее наутро, не только узнав многое от людей о колхозе и о них самих, но и словно став чем-то богаче и мудрее. Каждая изба была своим большим миром, и так как Мажаров всюду и во всем оставался самим собой, то люди с душевным откровением делились всеми своими горестями и радостями. В одной семье праздничным событием было письмо сына, который строил на великой рус- ской реке гигантскую гидростанцию, и через это письмо словно и вся семья становилась причастной к тому грандиозному, что свершалось за тысячи километров от родной деревни. Но и здесь, как ни странно, оказывались свои недовольные: среднему сыну, пожелавшему ехать на целину, Лузгин отказался выдать необходимые справки, и теперь парень клял его на чем свет стоит и работал в колхозе спустя рукава. В другой семье муж и жена жили в непонятной для всех ссоре, и Мажарову стоило немалых усилий выяснить истинную причину, вызвавшую глубокий раздор. Глава семьи поддерживал дружеские отношения с Дымшаковым, а Лузгин поэтому часто отказывался вовремя дать лошадь, чтобы привезти дров или соломы покрыть крышу. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы муж и жена, жившие долгие годы в мире и согласии, стали в чем-то упрекать друг друга, раздражаться по всякому пустяку и по-крупному ссориться. В третьей избе было четверо малышей, и мать этого шумного семейства вынуждена была сидеть с ними целыми днями, потому что Аникей почему-то упорствовал и, несмотря на неоднократные просьбы, не открывал детского сада. Жена не могла заработать ни одного трудодня, а глава многодетной семьи выбивался из сил, чтобы прокормить всех. В четвертой избе глава пьянствовал и дебоширил, избивал жену, и никто не мог остановить его и защитить бедную женщину. А че-ремшанский парторг Мрыхин сидел в своей комнатушке в правлении, перебирал бумаги, пришедшие из райкома, подшивал их в общую папку, принимал членские взносы и был глубоко убежден, что он добросовестно выполняет возложенные на него коммунистами обязанности.

Жизнь, в которую с головой окунулся в эти дни Константин, заставила его забыть о Ксении; рядом с тем, что он перевидал и перечувствовал, ее упреки и обиды выглядели по меньшей мера наивными и мелочными. Даже больше — все личное, что он еще недавно считал, самым важным и что неумолчно тревожило его совесть, куда-то отступало, стиралось, приобретало иной смысл, а то, что казалось не стоящим внимания, неожиданно становилось сущим, крупным и значительным, обретало остроту и настойчиво требовало немедленного разрешения.

— Эй, посторонись!

Мажаров машинально шагнул с дороги в сторону, сразу по колено проваливаясь в рыхлый сугроб, и мимо него, еле волоча тяжелые, груженные толстыми сучьями и хворостом салазки, прошла сгорбленная, заваленная снегом женщина.

— Постойте, я вам помогу! — крикнул он вслед.

Женщина не отозвалась, не остановилась, и тогда Константин, подбежав, ухватился за скользкую веревку и потянул, принимая на себя всю тяжесть. Женщина словно и не почувствовала облегчения, по-прежнему брела с покорной усталостью рядом.

— Передохните, я довезу сам. — Мажаров взял ее за плечо и отстранил. — Далеко живете?

Женщина с трудом распрямилась, вздохнула.

— Вон за тем прожогом… Да не стоит вам пачкаться…

— Ничего со мной не сделается! — сердито сказал Константин и решительно впрягся в салазки, накинув лямку на шею и пропустив оба конца под мышками.

Салазки словно примерзли к колеям дороги, и он сильно поднатужился, прежде чем удалось стронуть их с места.

Мажаров шагал, почти повисая на веревках, наклонясь вперед, рывком перетаскивал возок через метельные заносы. Женщина шла сзади и изредка подталкивала, когда салазки двигались в горку.

«Как же она одна тащила такую тяжесть? — недоумевал Константин. — Ведь ей за шестьдесят, не меньше».

Впереди кто-то щупал лучом карманного фонарика дорогу — неторопливо, словно искал что-то недавно здесь оброненное. Потом человек с фонариком остановился, видимо услышав скрип салазок, подождал, когда они поравняются с ним. Он был в добротном пальто, белых бурках, пушистой пыжиковой шапке и кожаных перчатках.

«Наверное, кто-нибудь из города, — подумал Мажаров, оглядывая незнакомца. — Приехал погостить и подышать свежим воздухом».

— Неужели вы везете дрова из самого леса? — удивился прохожий.

— Спросите вон ее, — не задерживаясь и проходя мимо, ответил Константин. — Я встретил ее недалеко….

— И она это везла одна? Нагрузила, как для лошади!.. На самом деле, ведь нелегко, а?

Мажаров вдруг разозлился:

— Послушайте, не задавайте дурацких вопросов! Вы что, с луны свалились? Если вам интересно, какой воз, беритесь за веревку и узнаете!..

— Вы сами-то здешний? — спросил прохожий, продолжая идти рядом.

— Как вам сказать… В общем, родился я тут, в Черем-шанке, потом был нездешним много лет, а сейчас можно. считать, что опять хочу стать здешним…

— Весьма туманно… А что вы здесь делаете?

— Вы же видите — вожу дрова!

Незнакомец больше пи о чем не спрашивал, и Мажаров был доволен — он но выносил праздного любопытства.

Они свернули к низко придавленной снегом темной избе, вошли через настежь открытые ворота во двор, и Мажаров подтащил салазки почти к ступенькам крыльца.

— Уж не знаю, как и благодарить вас, — сказала женщина. — Может, в избу войдете, обогреетесь?

— Охотно, если, конечно, не будем вам в тягость, — ответил случайный спутник Константина и поднялся за хозяйкой на крыльцо.

Мажарову волей-неволей из чувства вежливости пришлось согласиться и пойти следом за ним.

— Не стукнитесь только впотьмах, — распахивая дверь в сени, предупредила женщина. — Не везет у нас высоким — расшибаются о притолоку…

Осторожно ступая, они вошли за хозяйкой в избу и остановились у порога в теплой, пахнущей ржаным хлебом темноте. Через минуту глаза немного привыкли, да и сама темнота не казалась такой густой, разбавленная призрачным отсветом летящего за окнами снега.

— Это я, старый… Живой ты еще тут? — спросила женщина, легко и свободно двигаясь в привычной обстановке избы.

— А куда я денусь? — весело отозвался откуда-то сверху, должно быть с печки, грубоватый мужской голос. — Черт от меня давно отказался, а богу я тоже, видать, не нужон. Покуда ты, дескать, не созрел, мне тебя звать нет резону…

— Не богохульничай! — резко оборвала женщина. — Если бы сам чему-нибудь верил да детям веру передал, то нынче не валялся бы один-одинешенек на печке… Это раньше и бога боялись, и родителей почитали, а теперь не успеют опериться, и уж все им нипочем — никто им не указ, и сами не знают, чего хотят, на чем душа у них держится — не поймешь…

— Ладно, мать, не серчай, — вздохнув, сказал старик. — Поздно нам свою жизнь переиначивать — тот берег видать… Кого это ты привела?

— Засвечу огонь — сам разглядишь. — Женщина наконец нашарила на полке коробок, поднесла к фитилю горящую спичку. Сняв пальцами нагар, она подожгла фитиль и, подышав на стекло и протерев его клочком бумаги, вставила в жестяное гнездо.

— Мужик это мой, — кивая на печку, пояснила она. — Не может второй год на ноги ступить… Разве погнал бы меня бес в такую непогодь за дровами, если б он был здоровый? Я раньше и заботушки об этом не знала…

— А почему вам лошадь не дали съездить за дровами? — спросил незнакомец в бурках и нахмурился, словно от него зависело наказать или простить тех, кто не помог этим людям.

— А потому что мы излетние…

— Что это значит? — спросил Мажаров.

— А старые мы, из лет, выходит, своих давно вышли, — сказал старик и свесил ноги с печки в вязаных черных шерстяных носках. — В колхозе робить больше уже не можем… Жена, правда, иной раз ходит — картошку перебирать или еще что там, а я сижу, отмотал свое… А раз от нас нету пользы теперь, то какая же выгода Аникею нам лошадь давать? Он прямо из правления гонит старых-то, как побирушек каких, лучше уж не ходить, не просить, не кланяться, со стыда не гореть…

— А что у вас с ногами? — спросил Константин. — Что врачи говорят?

— Флебит называется! — с непонятной гордостью возвестил старик и качнул ногой. — Грязью, мол, надо лечить, на курорт ехать… Грязи у нас вроде и своей хватает, но та будто почище нашей считается, попользи-тельней!

— Что ж, разве колхозу не под силу было купить вам путевку? — присаживаясь к столу и записывая что-то в блокнот, поинтересовался незнакомец в бурках.

— Это Аникею-то? — Старик хрипло рассмеялся. — Да он скорее удавится, чем кого-нибудь из колхозников на курорт пошлет! Из всей деревни он один и ездит куда-то лечиться, хоть и здоров, как бугай артельный!..

— Не рви сердце, старый, — попросила жена и стала накрывать на стол. — Больно интересно городским людям про нашего Аникея слушать!

— Нет, почему же? — запротестовал незнакомец. — Продолжайте, пожалуйста…

— Годов пять тому будет, объявился у нас один гражданин, из газеты приезжал, — сказала женщина, расставляя на скатерти чашки. — Вот па том месте, где вы сидите, тоже сидел… Мы ему душу раскрываем, жалимся, а он знай строчит себе… Мы ту газету по видали, по люди сказывали— здорово он нашего Аникея пропечатал, с песком продрал! Ну, Аникей, не будь дурак, признал на себя всю вину, прошел сквозь самокритику и снова нас понужает в хвост и в гриву! Всем припомнил потом, кто с этим гражданином хоть одно слово говорил… Так что вы нас уж лучше в это дело не путайте, Христа ради!..

— В какое дело? — Незнакомец покраснел и спрятал блокнот в карман. — Не беспокойтесь, это я просто так, для себя…

Он встал, прошелся по избе, задумчиво потирая подбородок, поскрипывая бурками. Он был тяжеловесен в походке, широк в плечах, лицо ого с крупными чертами выглядело бы грубым, если бы но вызывающий контраст между гладкими, по-юношески розовыми щеками и седыми, словно сквозившими голубизной волосами, что придавало ему выражение удивительной живости и задора.

«Я где-то видел его. Но где?» — подумал Мажаров, мучительно напрягая память.

— Раз уж мы к вам в гости напросились, то давайте, хозяюшка, знакомиться по-пастоящему, — сказал человек в бурках и протянул руку женщине: — Моя фамилия Про-батов, зовут Иваном Фомичом…

«Так ведь это же секретарь обкома», — вспыхивая до корней волос, подумал Константин и, не выдержав, громко рассмеялся.

— Вы уж извините, Иван Фомич, что я так с вами разговаривал!

— Ничего не поделаешь — попал, что называется, под горячую руку.

— Я тут работаю в комиссий от райкома, занимаюсь как раз делами этого деятеля, о котором идет речь… Моя фамилия Мажаров…

— В соседней деревне у нас три семьи Пробатовых жили, — словно размышляя вслух, проговорила женщина. — Может, вы кому-нибудь из них сродни приходи-, тесь?

— Да ты что это, мать, растешь такая беспонятная! — вскинулся на печке старик и затряс седой головой. — Это ж секретарь нашей области, сын Евдокии Павловны!

— Ой верно! — обрадованно подхватила хозяйка. — А мне и невдомек!.. Вижу, обличье-то вроде знакомое, а в ум никак не возьму. На мать уж больно похожие!.. Садитесь, чайком вас согрею.

— Не откажусь, — сказал Пробатов и оглянулся на Мажарова. — Не знаю только вот, как наш сердитый товарищ…

— На сердитых, Иван Фомич, воду возят, — опускаясь рядом с секретарем на лавку, сказал Константин.

— Не только воду, — в топ ему шутливо проговорил Пробатов, — но, как показала жизнь, и дрова…

— Слезай и ты, старый, — сказала хозяйка. — Вместе будем краснеть перед гостями…

— Это за что же? — удивился Пробатов.

— Да угощение-то у нас какое, сами видите — хлеб, картошка да вода, — с горечью пояснила женщина, и в скорбно сжатых губах ее проступила нежданная суровость. — Чай пьем с сахаром вприглядку… Бывает он у нас редко, по большим праздникам, да и то сроду по совести его не купишь, как, скажем, в городском магазину, — все норовят с хитростью продать… Сначала десяток яиц снеси, денег доложи, тогда помажут губы сладеньким!

— Это безобразие и беззаконие! — жестко сказал Пробатов и, снова вынув блокнот, стал записывать. — Выходит, хозяюшка, не вам надо перед нами краснеть…

Уцепившись за деревянный бортик печки, старик опустился на руках на пол, сунул под мышки костыли и проковылял к столу. Был он сухощав, жилист, смуглая кожа на шее иссечена частыми квадратиками морщин.

— Я про что хочу спросить, товарищ секретарь, — сказал он, присаживаясь напротив Пробатова. — Отчего так получается, что деревня живет беднее города, а за все платит дороже?.. Ну что ни возьми, любой товар или стру-мент какой — сперва натурой просят, а потом докладывай деньгами. Я так считаю, не по справедливости это будет, а?

— Я тоже так думаю, — сказал, помолчав немного, Пробатов. — Да и не один я, вся партия сейчас этим занимается… С налогами все исправили, теперь нужно в первую очередь повысить цену на хлеб, который государство покупает у колхозников. Дойдем до всего, отец, можешь надеяться — и товарами завалим все магазины, и сахару будет вволю…

Он говорил неторопливо, с мягкой раздумчивостью, то поглаживая колено, то вдруг вскидывая руку к голове и легким движением проводя по седым, тусклого алюминиевого блеска полосам.

— Не худо бы нам со старухой хорошей жизнью пожить напоследок, — сказал старик и, словно не желая упускать счастливый случай, сведший его с секретарем обкома, настойчиво попросил: — Вот помогли бы еще доброго хозяина подыскать для колхоза, все бы вам в ножки поклонились… Да и эту шайку вокруг Аникея надо порастол-кать, она ведь вся из тех самых поганых людей, что и на пожаре будут воровать!

— Вспомнил! — радостно крикнул Константин и изо всей силы затряс руку Пробатова. — Ну надо же так, а? Все время смотрю на вас, Иван Фомич, и гадаю, где же я вас видел? И вот как услышал про пожар, так и ударило меня в самое сердце!.. Я же знал вас, еще когда был мальчишкой… если бы не вы, меня, может быть, и на свете не было!

— Вы скажете! — озадаченный, казалось, не столько самим признанием Мажарова, сколько внезапностью такого перехода в разговоре, пробормотал Пробатов.

— Честное слово! Сами сейчас увидите! — не отпуская пробатовской руки, горячо и сбивчиво говорил Константин. — Вы должны помнить моего отца — его убили, когда он повез из Черемшанки в район список членов первой артели… А позже вы вырвали меня совсем из другой семьи и отвезли в детский дом, к Алексею Макаровичу… Теперь вспомнили?

Секретарь обкома ответил не сразу. Он отстранился на мгновение от Мажарова, напряженно вглядываясь в его лицо, потом что-то дрогнуло в уголках его сжатых губ, в прищуренных глазах, в которые словно пробился сквозь светлые густые ресницы затаенный глубинный свет. Он улыбнулся с мечтательной ласковостью и все не отрывал глаз от Константина: будто шагнув из тех незабываемых лет, тот вернул его к далеким тревожным ночам, грозовым сполохам, к стонам набата.

— Да, да, — вздохнув, тихо проговорил Пробатов. — Разве кто забывает о своей юности?

В нем как будто ничего не сохранилось от того угрюмого и властного мужика, каким он запомнился Константину с детства, — жизнь немало поработала, филиграня его, и все же ничто не исчезало бесследно — так много оставалось в Пробатове от прежнего: в походке, в жестах, в голосе.

— А что стало с вашей матерью? Она с вами?

— К несчастью, нет. — Мажаров вздрогнул и опустил голову. — С тех пор как ее сослали, я никогда не видел ее.

— И не могли ее разыскать?

— Раньше не хотел, просто старался забыть о ней, а позже наводил кое-какие справки, но никаких следов ее не нашел… Наверное, она давно умерла…

— Мы тоже тогда дали маху и не вырвали ее из той страшной семьи, — вздохнув, признался Пробатов. — Мы были слишком непримиримы к тому, что мешало нам в прежней жизни, часто поэтому становились до жестокости принципиальными и все валили в одну кучу, не разбирая, мерили всех одной суровой меркой…

Они пили чай и говорили уже о другом, но Константин долго не мог поднять голову: что-то мешало ему это сделать с тем чувством свободы, которое он испытывал обычно.

Условившись с хозяйкой о том, что оп останется у них ночевать, Мажаров пошел проводить секретаря обкома. Метель стихла, в воздухе плавали редкие снежинки, небо бледнело, становилось выше, где-то за пухлыми облаками смутно угадывалась луна. Над деревней стояла глубокая тишина.

— И так вот везде, в какую избу ни зайдешь, — говорил Константин. — Я первое время даже немного растерялся, столько на меня свалилось всяких просьб, жалоб и просто недоуменных вопросов… Иногда мелочь, вроде пустяк, а из него вырастает целая проблема! И кто-то ведь должен все это решать, нельзя же оставлять людей без ответа, позволять накапливаться недовольству, раздражению… Это, конечно, трудно, но как мы можем не выслушать каждого, не понять, о чем он думает, чего хочет добиться в жизни, что ему мешает…

— Кто же должен, как не мы с вами, — сказал Пробатов. — Некоторым руководителям кажется, что если они провели собрапие, то уже завоевали все души… А на самом деле все гораздо сложнее! Люди ведь меняются медленнее, чем любые обстоятельства, сознание не поспевает за всеми переменами бытия… День ото дня жизнь здесь будет становиться лучше, но, чтобы люди стали нравственно выше, им необходимо нечто большее, чем одна сытость. Им, если хотите, даже мало уверенности, что они завтра будут жить богаче. Человек должен ощущать себя во всем человеком, чтобы никто не помыкал им, чтобы он чувствовал себя равным со всеми в труде, во всех своих правах. Это, и только это, даст нам возможность раскрыть в каждом те силы, которым пока, по-моему, нет даже названия, настолько они представляются мне необычными и прямо фантастическими!..

— Да, да, — словно отзываясь на собственные раздумья, подтвердил Мажаров.

— Это очень хорошо, что вы решили вернуться в деревню, — все более воодушевляясь, продолжал Пробатов. — Нам так сейчас не хватает людей, способных взяться за любую черновую работу! А то что получается — чуть заметим, что какой-то товарищ выделяется среди других, так мы его забираем в город, в аппарат и губим частенько человека, засушиваем, не дав ему как следует развернуться!.. Вот посудите сами…

И Пробатов стал рассказывать, как перед этой поездкой по районам он собирал работников обкома и был немало изумлен, когда на его призыв поехать в деревню и взять на свои плечи отстающие колхозы отозвались всего четыре человека.

— Мне было так горько, и стыдно, и даже противно слушать и видеть, как молодые, здоровые люди выдумывают одну причину за другой, лишь бы отвертеться всякими путями и остаться в городе… А ведь это коммунисты, которые считают себя вправе учить других партийным принципам, но не хотят отдавать себя делу партии целиком, безраздельно, отказываются, по существу, бороться за ее цели и идеалы!.. Я думаю, что из всех трудностей, что теперь стоят перед нами, это одна из самых больших — такое количество явных иждивенцев партии!..

— А знаете, Иван Фомич, — горячо подхватил Константин, — у вас много интересных мыслей, которыми вы можете щедро поделиться со всеми… А то я вот сейчас вспомнил, как однажды читал одну вашу речь в газете и по той речи представил вас совсем другим!

— Что же, лучше или хуже? — с легкой усмешкой спросил Пробатов. — Договоривайте…

— А вы не обидитесь? — мучаясь тем, что он вынужден говорить такому настоящему и большому человеку какие-то обидные — слова, сказал Константин. — Дело не в том даже, лучше или хуже. Но когда я прочитал вашу речь, я подумал, — какой, должно быть, это неинтересный, лишенный всякой самобытности человек. Честное слово! Ведь ваша речь была голой информацией об области, она походила на десятки и сотни таких же безликих речей. Что вам, сказать, что ли, было не о чем? Вы же вон какой богатой души человек!..

— Однако вы разделали меня под орех! — Пробатов попытался рассмеяться, но смех его прозвучал натянуто.

— Вы только простите меня, Иван Фомич… Я совсем не хотел…

— Да что уж там. — Пробатов махнул рукой. — Сущую правду сказали!.. Мы так зацентрализовались, что часто не верим, что способны произнести свою пусть в чем-то неровную, но полную живых мыслей речь и… поручаем ее состряпать работникам аппарата, которые подчас и не болеют всеми этими вопросами! Вот так оно и выходит. Спасибо вам!

У мостика через закованную льдом Черемшанку они остановились.

— Я еще с недельку поживу в вашем районе, так что мы еще увидимся, — сказал Пробатов. — А вы доводите дело в этом колхозе до конца!

Они простились, и Константин, подняв воротник пальто, зашагал обратно. Как всегда после откровенного разговора, он пребывал в состоянии некоторого разочарования. Это случалось с ним и раньше, когда, высказав свои мысли, он не встречал взаимного душевного отклика, но с Пробатовым ведь все было иначе — они так быстро поняли друг друга! И вее же что-то — скребло его по сердцу…

«И откуда у меня эта зловредная привычка высказывать каждому все, что я о нем думаю? — досадовал Мажаров. — Как будто все люди страшно жаждут, чтобы им кто-то сказал об их недостатках и промахах! Но как могло случиться, что я, еще совсем зеленый в партийных делах человек, позволил себе учить партийным принципам и поведению секретаря обкома, да еще такого, как Пробатов?»

Но, несмотря на какую-то душевную неустроенность, продолжавшую тревожить его, он был счастлив, что жизнь снова сталкивала ого с чоловоком, который был для него больше, чом просто знакомый, чом секретарь обкома той области, где Константину предстояло работать. Словно одним своим появлением Пробатов разрубил узел всех его сомнений и выводил, как уже сделал однажды, в памятные годы детства, к той земле обетованной, которую Мажарой страстно искал всю жизнь.

КНИГА ВТОРАЯ

Она проснулась от собственного крика. Во сне кто-то гнался за нею, и Ксения, задыхаясь и обмирая, металась по выбеленной лунным светом улице с косыми и неподвижными тенями, проваливаясь в сугробы, лезла через прясла огородов, мчалась по дну черного оврага и уже не надеялась спастись…

Еще какое-то время Ксения, медленно освобождаясь от пережитого страха, не понимала, где она, и, только разглядев обледенелые, в снежных узорах окна, облегченно вздох-пула — у себя, в родной избе, в Черемшанке.

Вчера она сбежала сюда из районного городка. В сумерки, завидев подходившего к дому Анохина, Ксения набросила на плечи шубейку, схватила теплый платок, выскочила во двор и, отодрав доску в заборе, выбралась на соседнюю улицу.

Нет, она не хотела видеть теперь Иннокентия. Ей стало противно в нем все — и постоянное выражение покорности на лице, и младенчески-розовые, выбритые до глянца щеки, и невозмутимо-ровный голос, и то, как он разговаривал с нею, точно с малым ребенком, заранее прощая любые капризы.

Сочилась в окна рассветная муть, в горенке как дым плавал полумрак, снаружи не доносилось ни звука — Черемшанка еще спала, укутанная в пухлые сугробы. На топчане, обхватив мягкую подушку, сонно посапывала Засена. Счастливица! Спит, словно в мире нет никаких тревог и забот. Ей и невдомек, что не сегодня завтра что-то должно решиться не только в судьбе Черемшанки, но и в том, как будет жить здесь сама Васена. Ведь то, что случилось на последнем собрании, не пройдет бесследно ни для кого!

Конечно, Ксения не недала особых похвал, однако думала, что ей будут хотя бы благодарны за находчивость, — ведь она в такой ответственный момент не растерялась, защитила доброе имя райкома. Но Коробин, вызвав ее к себе, даже не пригласив сесть, не выслушав, сухо объявил: «Сдавайте дела! После такого политического скандала мы не можем больше держать вас инструктором райкома! Вопрос о вашей партийной ответственности решим на ближайшем бюро».

Ксения не стала оправдываться и ушла, раздавленная чудовищной несправедливостью, словно обкраденная в чем-то самом дорогом, чем она жила и дышала. Больше всего ее угнетало то, что она бессильна была доказать секретарю свою правоту, и все дни ждала: вот-вот позовут в райком и скажут, что она ни в чем не виновата, просто Коробин погорячился, потому что был односторонне информирован, введен в заблуждение… Но прошла неделя, другая, месяц, а о ней как будто забыли совсем. Правда, Иннокентий каждый день твердил, что ей нужно набраться терпения, скоро все выяснится, ее восстановят на работе. Все дело теперь за комиссией, которой было поручено обследовать черемшанский колхоз, и хотя он сам ее возглавляет, по не может пока добиться согласия Мажарова поставить свою подпись под общей докладной… Мало того что не захотел подписать докладную, так еще требует, чтобы прокуратура провела полную ревизию всех дел в колхозе!.. Но Ксения уже не верила Иннокентию ни в чем, не верила, что Коробину мешает какой-то там Мажаров, живущий без году неделю в районе, и все, что томило ее целый месяц, теперь нависало предчувствием слепой, неотвратимой беды… У кого же ей искать совета и поддержки, в отчаянии думала она, как жить дальше?

Переезд родных в Черемшанку не облегчил ее участи, не рассеял тревоги — среди своих она чувствовала себя еще более потерянной и одинокой. Занятые будничной суетой, они проявляли к ней обидное безразличие. Виной всему была, конечно, обычная житейская неустроенность, но от сознания этого Ксении не было легче.

Прошло ужо больше месяца, как семья вернулась под крышу родной избы, когда-то оставленной на разор и запустение; все старались навести в пей уют и чистоту, но в избе по-прежиему было пусто, голо и зябко, как в необжитом помещении. Со стен содрали остатки старых обоев, поскребли голиком бревна, помыли, но проконопатить заново было нечем, и за ночь избу выстуживало так, что в углах проступала белая, как соль, изморозь, а на одинарных рамах, точно наплывы па березах, нарастали ледяные пласты. Когда затапливали печь, все начинало отпотевать и слезиться. К подоконникам с двух сторон подвешивали бутылки, чтобы в них стекала по тряпочкам талая вода, на полу, не просыхая, стояли целые лужи, и мать бросала в них всякое тряпье. Избу словно не любили, не обихаживали, как прежде. Может быть, отвыкли от родного крова или не желали мириться с отсутствием тех простых удобств, какие имелись в заводском общежитии. Там вроде тоже ценить было нечего — барак как все бараки: серый, длинный, с тесными комнатушками, общей кухней в конце сумрачного коридора, но зато в каждой каморке стояла теплая батарея, на кухне ровно гудели газовые плиты, из крана лилась чистая вода. Хотя люди и относились к своему жилью как к чему-то временному, потому что постепенно перебирались в новые каменные дома и жили в бараке, как на перепутье к лучшей жизни, однако заводили цветы па подоконниках, вешали тюлевые занавеси, красили полы и даже покупали добротную мебель. Через год-полтора Яранцевы тоже перебрались бы в настоящую городскую квартиру из трех комнат, если бы всех не взбаламутил Роман и не уговорил вернуться в Черемшанку… А тут с утра нужно было топить печь, колоть дрова, таскать воду из колодца, а вечером сидеть при вонючей керосиновой лампе — ни почитать как следует, ни послушать радио, точно жили на вокзале захолустной станции в ожидании пересадки и все истомились в ожидании поезда, который почему-то не приходил…

Братья чуть свет уходили в мастерскую, вкатывали под ветхий навее очередной трактор и мучились с ним: не хватало запасных частей, работали на износившихся станках, нередко останавливался движок. Вечером, возвратяеь из мастерской, Никодим и Роман до глубокой ночи стучали в доме — то делали прируб для Никодима с Клавдией, то сбивали на скорую руку сени, то перекладывали дымившую печь. Васена допоздна пропадала в клубе, Клавдия, приехавшая наконец из города, когда Никодим пригрозил ей, что сможет тут прожить и один, бродила как неприкаянная по избе, вызывая у всех раздражение тем, что бездельничала, точно еще надеялась, что муж одумается и они уедут отсюда. А мать за день даже не успевала присесть, стараясь навести хоть какой-нибудь порядок, суетилась у печки, чтобы сготовить что-то на такую ораву.

Ксения, помыв посуду и подметя избу, уединялась в горенку, пугливо и мнительно прислушиваясь к самой себе, испытывая чувство человека, который заночевал один в пустом доме и подозрительно ловит любой шорох и скрип, страшась неизвестно чего… Она боялась и уже хотела, чтобы мать заметила то, что начинало бросаться в глаза посторонним людям, на улице. Изредка она ловила на себе испытующе-любопытные взгляды и брезгливо отворачивалась, стыдясь чужой назойливости и внимания. Перед тем как лечь, в постель, она задерживала окна и, стоя в одной рубашке у зеркала, придирчиво рассматривала заметно раздавшиеся бедра, трогала набухшие груди. С каждым днем она становилась, все более вспыльчивой и злой, нестерпимо отравляла жизнь часто подступавшая тошнота, какая-то отупляющая сонливость. — Она осунулась, под глазами как пыль, легли коричневые тени…

Завозилась: на. топчане Васена, натянулась, сладко зевнула и, рывком откинув одеяло, застучала голыми пятками по полу.

— Застудишься, дуреха! — крикнула Ксения. — В избе хоть тараканов вымораживай!

— Ничего мне не- сделается, я закаленная! — Васена подбежала к окну, рачздериула шторки. — Гляди, на улице что творится! Красотища!..

На взгорье, за далеким леском, словно занимался пожар— всходило солнце. Багровое пламя его продиралось сквозь частокол осинок и берез, как бы оставляя на сучьях огненные космы, бросая алые отсветы на снежную целину. Казалось, песок вот-вот рухнет, охваченный буйным огнем. Под окном па, белому, точно крытому глазурью, сугробу текла и струйчато дрожала тень от валившего из трубы дыма.

— Наши уже встали, видишь?

Васена кивнула на. сугроб и забегала по горенке, выбрасывая вперед, руки. Ночная рубашка колыхалась на ней как колокол. Васена била сжатыми кулаками воздух, светлые спутанные волосы падали ей на глаза, а. крутая, выгоревшая на солнце прядь, свешивалась над самым кончиком носа и смешно вздрагивала. Выражение скуластого, с твердо стиснутыми губами лица ее было сосредоточенно и серьезно, словно, она занималась невесть каким важным делом.

Попрыгав на одном месте, она, бурно дыша., снова подошла к окну и, закинув руки за, голову, купаясь в потоке солнечного света, тихо засмеялась.

— Ты чего? — спросила Ксения. Сестра, жмурясь, смотрела на нее.

— Да так… Угадай, кто вчера провожая меня из клуба?

— Больно интересно! — И напрасно…

Васена лихо, по-мальчишески, свистнула, засунув четыре пальца в рот, потом с разбегу прыгнула на кровать к сестре, и Ксения инстинктивно прикрыла руками живот.

— Вот сумасшедшая!

— Ни за что не узнаешь! — Поджав под себя ноги и чуть покачиваясь, Васена загадочно улыбнулась. — Ну так и быть, скажу, но, чур, по секрету… — Она наклонилась к сестре. — Твоя бывшая симпатия — Константин Мажаров!.. Представляешь? Репетирую с ребятами пьесу, а он входит, весь в снегу, сдирает со своей бороденки ледышки…

— Перестань кривляться, Васка! — Ксения отстранилась от сестры, чувствуя, как одно упоминание имени Мажарова вызывает в пей досаду, почти раздражение. — На тебя это похоясе — не успела познакомиться с человеком и уже вешаешься ему на шею!

— И совсем не вешаюсь!.. И Мажаров, по-моему, симпатичный дядька. Чего ты взъелась?

Васена стремительно соскользнула с кровати, схватила с этажерки гребень и, расхаживая по горенке, стала расчесывать светлые волнистые волосы, оя?есточенно рассекая спутанные пряди.

— Удивляюсь я тебе, Ксюш! Ты у нас самая правильная в семье, все считают тебя справедливой, но почему ты так относишься к Мажарову? Ну что он тебе сделал плохого? Что десять лет назад провожал тебя из клуба, а потом, не сказав, уехал отсюда? Да? И ты не в силах это ему простить, да?

— Ловко он тебя обработал! Выходит, ты больше веришь ему, чем родной сестре?

— Тогда скажи, что ты против него имеешь, и я тебе поверю! — снова подступая к кровати, с жаром говорила Васена. — Он вот живет тут больше двух недель, роется в разных бумагах, чуть не в каждой избе побывал, вся деревня его знает уже… И как я поняла, он на твоей стороне, хочет помочь тебе и другим добиться справедливости, а ты…

— А я в его защите не нуждаюсь! — сурово остановила ее Ксения и начала одеваться. — Можешь хоть влюбляться в него, мне не жалко! Только смотри, потом пожалеешь, да будет поздно!

— Да что поздно-то? Что? — в сердцах крикнула Васена.

Но сестра не отвечала. Она то брала не ту вещь, то надевала наизнанку кофточку. Наконец справилась со своим волнением, погладила смуглую от летнего загара ногу и бережно натянула чулок, следя за тем, чтобы шов ложился посредине.

— Честное слово, я вот нисколечко не понимаю тебя! — продолжала Васена. — Презираешь и чуть ли не ненавидишь такого человека, как Мажаров, а замуж собираешься за… Анохина! Я даже слова не могу подобрать, что это за тип!

В лице ее появилось что-то похожее на вызов, так решительно и твердо сжала она губы, резко откинув назад еще не стянутые ленточкой волосы.

Давав по будем обсуждать то, что касается меня, и никого больше! — Ксения помолчала, встретив насмешливый взгляд сестры. — Мы просто по-разному смотрим на пещи, у каждой из нас свои требования к жизни и людям…

Из кухни потянуло запахом жареного сала, и Ксению замутило. Оставив Васену в горенке, она быстро вышла, но па пороге кухни задержалась, преодолевая приступ тошноты, бегло оглядела сидевшую вокруг большого чугуна семью.

— Вечно собираются по одному, не дозовешься никого! — сердито сказала мать. — Садись, не будем всем кланяться…

Она сняла с черного чугуна крышку, и к потолку метнулся густой клубок белого пара. Роман потеснился, Ксения села рядом с ним и, взяв обжигающую картофелину, перекатывая ее с ладони на ладонь, начала сдирать с нее тонкую кожицу. Брат искоса с нагловатой ухмылочкой поглядывал на нее, словно дожидался удобного момента, чтобы затеять какой-нибудь муторный спор. Смоченные водой жесткие волосы его, ровно зачесанные назад, блестели, смуглое лицо было полно привычного нетерпения — он вечно куда-то спешил, подгонял всех, хотя в этом не было особой нужды, однако все часто заражались его нервозностью и тоже принимались суетиться.

— Послушай, сеструха, когда эта бодяга кончится в нашем колхозе, а? — Роман звякнул ложечкой в стакане. — Никакой власти — паршивой бумажонки подписать некому!.. По мне, хоть посади Ваню-дурачка, и пусть себе подмахивает!

— Ну что ты к ней пристал? — Мать потянула его за рукав, — Она-то тут при чем? Сроду поесть всем спокойно не даст!

— А Ромке кусок в горло не полезет, если он наперед не продерет его хорошенько! — хмуро заметил Корней и наклонился к блюдцу с чаем, словно рассматривая колышущееся отражение своего лица. — Ему все едино, кто будет им командовать, его дело маленькое — исполняй, что прикажут, а там хоть трава не расти!

— Я и сам могу командовать не хуже других! — распаляясь, крикнул Роман. — Нечего из меня мартышку строить! Я сюда работать приехал, а не девок в клубе щупать!

— Ромка-а! Бесстыжие твои глаза! — Корней так грохнул кулаком по столу, что подпрыгнул чугун. — При матери такие слова! Совсем распоясался!

Постукивая суковатой палкой, на кухню вошел дед Иван. Он был в нижнем белье — полосатой рубахе и таких же кальсонах, в наброшенном на сутулые плечи потертом кожушке. Босые ноги его хлябали в больших головках срезанных валенок.

— Опять Ромка бучу поднимает? — просипел он. — Хлебом не корми, а позволь покобениться!.. А как до дела, так он постромки рвать не будет…

— Еще один праведник явился! — Отхлебнув из блюдца, Роман насмешливо оглянулся на деда. — Тут и без тебя есть кому поучить уму-разуму, только уши развешивай и слушай! Делал бы лучше, что тебе положено, и не лез, куда не просят…

— А кто это положил мне и до конца отмерил? — не уступал дед. — Я вон свой век доживаю, по самой, можно сказать, кромке иду и могу в момент сквозь землю провалиться, а все чего-то жду, вроде чудо какое должно произойти… А ты, выходит, всю свою жизнь наперед до самой могилы видишь?

— Тебе бы, дед, в пустыне пожить, где еще дикие племена бродят, — морщась, протянул Роман. — Они, может, тебя и за Христа бы приняли, заслушались…

— Ты над кем изгаляешься, поганец? — Дед стукнул палкой об пол, затряс гривастой седой головой. — Молоко на губах…

— Оставь его, тятя. — Корней подвинулся на лавке, освобождая место отцу и вошедшей следом за ним Васене. — Мечется как угорелый и норовит любого цапнуть, лишь бы самому полегчало!.. Мать, налей старику чайку погуще…

— Ну его к псу, это хлебово! — Натужно дыша, дед присел к столу. — Ты бы, Полюшка, поискала чего покрепче, а то что-то грудь теснит, дыхнуть не дает…

— Сопьешься, тятя, — недовольно сказал Корней.

— Иной всю жизнь тверезый, и никто ему не рад… Гремя ключами, Пелагея достала из шкафчика настоянную на рябине бутылку водки. Дед отломил от буханки хлеба поджаристую корочку, понюхал ее, озорно сверкнул глазами из-под клочкастых седых бровей.

— Не вешай голову, внучек, ты еще получишь портфелю в руки, натешишь душеньку!.. Голос у тебя, как в радиве, громкий, а чтоб орать на других, много ли ума надо? Вон как Липкой разоряется на всю деревню, и горя ему мало!.. Му, пей, Иван, досуха, чтоб не болело брюхо!

Граненый стаканчик доргался в его руке, как живой. Недоверчиво покосившись, дед еще крепче сжал его узло-ватыми пальцами, поднес ко рту, лязгнул зубами о край. — Вре-ошь, — просипел он, — не вырвешь-си-и!..

Разом опрокинув стаканчик в рот, поцеловал донышко, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы, потянулся за картошкой.

Пригибаясь з дверях, на кухню протиснулся Никодим, смущенно улыбнулся. Он тяжело опустился на заскрипевший табурет, неуклюже пригладил пятерней взлохмаченные волосы, с бережной робостью, будто боясь раздавить, принял стакан чаю из рук матери.

— А где же Клава, Дым? — с нежностью глядя на брата, спросила Васена.

Никодим посмотрел на нее, будто не в силах был сразу отрешиться от занимавших его мыслей, потом махнул рукой в сторону прируба. Он относился к Васене как-то по-особенному, баловал как маленькую, после каждой получки приносил ей какую-нибудь безделицу — косынку, ленточку, брошь.

Васена вынула из пышных волос зеленую гребенку и протянула ее брату.

— На, причешись, Дым!

Никодим послушно провел гребенкой по волосам, потом, придвинув сковородку с поджаренными шкварками, стал макать картошку.

На Ксению присутствие старшего брата действовало всегда успокаивающе — при Никодиме как-то все в семье становились спокойнее, даже Роман, не желавший ни с кем считаться. Вот и теперь, поднимаясь из-за стола, Роман вопросительно оглянулся на брата.

— Ну что, займемся сегодня сеялками?

Никодим медленно жевал, как бы раздумывая, и Роман, дожидаясь ответа, неторопливо надел полушубок, стол затягивать ремень.

— Мы же с последним трактором еще не все кончили, — проговорил наконец Никодим и поднял на младшего брата внимательные глаза. — Кабину надо как следует закрепить.

— Ну, это на полчаса дела, не больше.

— Пока все гайки не привинтим и не пригоним к месту, ни за что другое браться не буду! — предупредил Никодим.

— Лады! — Роман придавил на макушке кубанку, хлопнул рукавицами. — Я двинусь, кузнецов потороплю, а ты не засиживайся!

Он взялся за железную скобку двери, но тут же отступил, пропуская вместе с волнами морозного воздуха заиндевелого Егора Дымшакова. Тот продрался через дверь, как воз сена, задевая косяки, шумно отдуваясь, в косматой, собачьего меха, шапке, залатанном шубняке, держа под мышкой ременный кнут. Он был краснолиц, от него веяло стужей, побелевшие от инея брови мгновенно оттаяли в тепле, и на жестких рыжих колючках их повисли капельки.

— Здорово, патриоты родины! — загудел он, сдирая с курчавого воротника льдинки. — Думал, никого уж не застану, а вы, оказывается, еще чаи разводите…

— Это что, тонкий намек? — Роман насторожился. — Поздно, дескать, на работу выходим?

— Смотря по тому, как глотаешь! — Егор рассмеялся. — Если гладко идет, то тонкий, если заденет и царапает, то в самый раз!

— А когда вы просыпаетесь, Егор Матвеевич? — не скрывая своего открытого восхищения задиристым родственником, спросила Васена.

Дымшаков сел на подставленный ею табурет, достал из кармана матерчатый кисет, высыпал щепотку табака на обрывок газеты.

— Я, девка, по петуху равняюсь — он горло прочищает чуть свет, а я глаза продираю. С утра вот за сеном в луга смотался, конюшню почистил, в правление забежал, а оттуда к вам — и то не по доброй воле, а по нужде! — Он стянул с головы шапку, достал с ее дна бумажку, а шапку нахлобучил на колено. — Вот, Ксения Корнеевна, телефонограмма тебе: должна быть вечером на бюро райкома! А чтоб тебе одной не было скучно, зовут и меня, и Черкашину, и нашего преподобного Аникея, и его карманного парторга Мрыхина.

Ксения рванулась, почти выхватила из рук Дымшакова бумажку. Наконец-то! Она словно глотнула свежего воздуха и в изнеможении закрыла глаза, но тут же вспомнила, что не одна в комнате, и спросила:

— А вас-то зачем, Егор Матвеевич?

— Меня? — Егор поскреб затылок, криво усмехнулся. — Да уж, наверно, но чай пить кличет Коробин… Узел, видать, завязался тугой, и зубами но взять и одному не осилить, вот он и собирает людей на подмогу. Да о себе ты не болей — пропишут тебе успокоительных капель, в крайности, поставят горчишник на мягкое место, чтоб в другой раз но забывала, что начальство надо слушаться, и отпустят с богом…

— Хватит тебе об нее свой язык точить! — вступилась за дочь Пелагея. — Он у тебя и так не затупился…

— Тогда мне, может, мимо вашей избы проходить, если вы все такие обидчивые?

— Зря лезешь в бутылку, Егор! — останавливая сердитым кивком жену, сказал Корней.

— Ну, в бутылку меня не загонишь — горлышко узкое! — Дымшаков хрипло рассмеялся, обвел родственников сииневато-острыми в прищуре глазами. — А вы что ж думаете, это только ее касается, а мимо вас ветром пронесет?

— Надо же осмотреться, в себя прийти. — Начиная волноваться, Корней зашарил руками по груди. — Работу, как жену, не на один день сватают…

— Ты, Егорша, вроде тверезый с утра, а разбушевался, как пьяный, — не удержался и стукнул палкой об пол дед Иван. — Избу вон надо обиходить, теплом запастись!.. Да и какой резон без оглядки садиться куда ни попало?

— Потому, шурин, ты целый месяц и держишься за бабий подол? — Дымшаков, так и не свернув цигарку, смахнул ладонью крошки махорки с обрывка бумаги и встал, грозно насупясь. — Ну глядите! Может, пока вы повыгоднее место ищете, Аникей столько гвоздей в лавку понабьет, что и сесть нельзя будет — со всех сторон станет жалить!.. Тогда не на кого будет обижаться!

Он в полной тишине, провожаемый тревояшыми взглядами, прошагал по избе и с яростью хлопнул дверью.

— Больно вы большую волю ему дали, вот он и честит всех почем зря! — не выдержав тягостного молчания, заговорила Пелагея, гремя посудой. — Над родной дочерью смешки строит, а вам хоть бы что. Молчите, как мокрые курицы!..

— Да разве ты не видишь, что он и сам весь горит внутри, что на нем места живого нет? — тихо возразил Корней. — Ты хочешь, чтобы я керосин в огонь плескал?

«Зачем они так сердятся? — думала Ксения, улавливая лишь обрывки слов. — Егор прав — нельзя сидеть сложа руки и ждать попутного ветра. Он и не хотел меня обидеть, ему просто невтерпеж, вот он ж шумит».

Молча собрались и ушли в мастерскую братья, убежала в клуб Васена, отец с дедом Иваном начали разметать двор, мать прибирала со стола, хлопотала у печки, а Ксения, стискивая виски, расхаживала по горенке и думала, думала все о том же и не находила выхода из тупика, в котором очутилась. Ну с кем ей посоветоваться? Что ее ожидает на нынешнем бюро? Неужели Коробин не поймет, что дело совсем не в ней, и покажет свой характер, лишь бы самому оказаться правым?

Еще какой-то месяц назад она была окружена надежными товарищами и друзьями, думала, что все к ней хорошо относятся, и вот достаточно было отстранить ее от работы, как оказалось, что она одинешенька и никому не нужна, кроме Анохина, да и тот празднует труса, вместо того чтобы прийти к Коровину и потребовать прекратить издеваться над человеком.

Побродив с час по горенке, она поняла, что не вынесет больше одиночества и неизвестности. Нет, она должна сию же минуту собираться и бежать в райком. Не может быть, чтобы она не встретила там хоть одну живую душу и не могла узнать, что там говорят о ней…

Накинув на плечи стеганку, мать проводила ее до развилки дороги, за деревню, и долго стояла, глядя ей вслед, «Какая я все-таки бессердечная! — подумала Ксения, и у нее вдруг защемило сердце. — Она мучается, переживает за меня, а я даже не обняла ее на прощанье, не поцеловала…»

Она помахала матери рукой и больше уже не оборачивалась, шагала размашисто, по-мужекя, постепенно обретая утерянное чувство уверенности. А почему она должна чего-то бояться, паниковать, когда во всем права? В конце концов, что может сделать с ней один Коробин? Неужели Синев, Вершинин и даже тот же Анохин будут покорно соглашаться с ним во воем? Не такие они люди, чтобы только смотреть секретарю в рот!

Дорога была пустынна, по обе стороны ее расстилался ровный и чистый снег, стояли в пуху метелки трав, вспыхивали на придорожных кустах хрустальные льдинки.

Конечно, будь здоров Бахолдин, все было бы по-другому, при нем и Коробин вел бы себя иначе. Алексей Макарович прежде всего пригласил бы ее к себе, подробно, до мелочей, расспросил бы обо всем, может быть, строго выговорил ей за все упущения и ошибки, но тут же бы начал думать о том, как исправить побыстрее ее промахи. Он бы не заботился в первую очередь о том, как наказать ее или отвести вину за то, что стряслось в Черемшанке, от самого себя. А Коробин, кажется, больше всего печется о том, чтобы не вызвать недовольства обкома и, предупредив события, доложить, что виновники срыва собрания уже наказаны и что райком, сделав из всего соответствующие выводы, наводит надлежащий порядок в колхозе. Вдруг, мол, в обкоме посчитают, что он не справляется с обязанностями секретаря и не способен сам, без подсказки, решить такое простое дело?.. Неужели так быстро портится человек, когда ему дается любая власть? Но ведь Бахол-дина власть не портила, он всегда и во всем оставался самим собой! Выходит, не каждому эта ноша по плечу? Наверное, Коробин думает, что сама должность, которую он занимает, уже дает ему право бесконтрольно распоряжаться судьбами людей.

Показался знакомый перелесок. Утреннее солнце пронизывало его насквозь, и Ксения остановилась, любуясь ржавыми и редкими листьями дубняка, сморщенными, кое-где уцелевшими гроздьями рябины. Вспархивали с гибких веток красногрудые снегири, сухо текли вниз молочно-белые струи, в безветренном воздухе долго висела перламутровыми блестками снежная пыль. Где-то здесь она повстречала десять лет назад Константина Мажарова…

Перелесок давно остался позади, и она почти бежала, подгоняемая тугими толчками сердца. «Ну кто надоумил его теперь вернуться в родные места? Не удалась жизнь в столице, так он решил сделать карьеру, спекулируя на добром отношении к тем, кто вызвался помочь деревне!.. И ведь успел понравиться многим, влез в доверие, а некоторые вообще смотрят на него как на героя, будто он совершил невесть что, променяв министерство на деревню! Неужели никто не разгадает его и он сумеет обмануть всех, как когда-то обманул ее?.. Или он надеется, вызвавшись участвовать в этой комиссии, загладить таким способом свою вину передо мной?.. Нашел дурочку! Так я ему и поверю!.. А может быть, он хочет еще раз унизить меня, чтобы я не смогла разоблачить его перед всеми? Пусть не надеется — все равно рано или поздно я выведу его на чистую воду, будь он проклят!..»

Ненависть к человеку, опять вставшему на ее пути, была так велика, что Ксения на какое-то мгновение устыдилась своей жестокости. Не слишком ли много чести для Мажарова, чтобы она столько думала о нем? «Еще, чего доброго, он может возомнить, что я по-прежнему неравнодушна к нему? А если по правде, то какое мне дело до него? Пусть живет как хочет, не все ли мне равно, что он находится где-то рядом? В конце концов, у нас с ним разные пути, и, если я его встречу хотя бы на том же бюро, мне не к чему обнаруживать перед ним свои чувства, постараюсь быть просто спокойной и вежливой. „Как живете?“ — „Спасибо, хорошо!“ — и пойду своей стороной, как будто его и не существует… Но если он сделает хотя бы малейший нечестный поступок, пусть знает, что даром ему это не пройдет!..»

Проходя мимо почты, она не сумела побороть мгновенно вспыхнувшего порыва — сейчас же позвонить Анохину и узнать от него, что ожидает ее сегодня вечером. Не может быть, чтобы он не был информирован. Она попросила соединить ее с райкомом и, прикрыв рукою трубку, держа ее у самого рта, шепотом сказала:

— Это я, Иннокентий… Мне нужно срочно повидать тебя и…

— Хорошо, — по-деловому сухо отозвался Анохин. — Я смогу зайти к вам попозже…

«Что за дурацкая конспирация! — закипая от раздражения, подумала она. — Перед кем это он так трясется?»

Бросив трубку на рычажок, Ксения выскочила на улицу. Только придя домой, она немного успокоилась: поставила чайник на керосинку, прибрала в комнате, долго сидела перед запыленным зеркалом, машинально водя пальцем по стеклу и недоумевая, откуда берется пыль.

Сквозь серый налет лицо ее проступало в зеркале, как незнакомое, почти чужое. Чтобы освободиться от неприятного ощущения, она стерла ладонью пыль, придирчиво разглядывала косо легшие от уголков рта брезгливые морщинки, заметила сверкнувший в волосах седой волос, выдернула его, но почему-то не удивилась тому, что он появился, как будто так оно должно и быть после всего, что с нею приключилось. Да и какое это имеет значение, если так бестолково и муторно идет ее сбившаяся с колеи жизнь?..

Анохин явился в обеденный перерыв, остановился, придыхая, за дверью, вежливо постучал.

— Входи, входи, конспиратор!

Иннокентий преувеличенно бодро поздоровался, сбросил не гнущееся с мороза кожаное пальто.

— Почему конспиратор?.. Или ты обиделась, что я так официально разговаривал с тобой по телефону? Но у меня в кабинете был Сергей Яковлевич!..

— Разве наши отношения для Коробина секрет?

— Я разговаривал с тобой из служебного кабинета, и, как ты понимаешь, нежности при этом как-то неуместны…

— Из того самого кабинета, где ты как сумасшедший всегда лез ко мне целоваться!

— Я по хотел, чтобы Коробин подумал, что я специально информирую тебя, готовлю, так сказать, к нынешнему бюро…

— Ах, скажите, какой тонкий дипломат! А ты забыл, как однажды передавал мне советы Коробина, как мне вести себя на предстоящем бюро, чтобы я была паинькой и признавала все, что мне припишут? Забыл? Брось крутить, Иннокентий, ты просто боялся за себя, так и скажи, зачем хитрить? Боялся, как бы Коробин не подумал о тебе плохо и не лишил тебя своего доверия. Ведь так, да?

Она говорила, уже не скрывая своей откровенной издевки и злости, но Иннокентий слушал ее с невозмутимо-спокойным видом, хотя, судя по всему, это давалось ему нелегко. Они стояли по обе стороны покрытого пестрой клеенкой стола с керамической пепельницей посредине, и что-то мешало им сесть и продолжать разговор более мирно, без этого вызывающего тона.

— Не задирайся! — Иннокентий подошел ближе, хотел взять ее за руку, но Ксения резко отстранилась. — Я не собираюсь скрывать от тебя истинное положение… Все, как говорится, течет, все изменяется… Коробин действительно входит в силу, и я не могу не считаться с ним, если хочу тебе помочь…

— И поэтому ты так подделываешься к нему, что тебе уже трудно быть человеком и вести себя так, как подсказывает тебе твоя совесть?

— Не говори со мной, как с трибуны! — Похоже, Анохин не был даже смущен ее упреком. — Не будь наивной! Твоя ошибка как раз в том, что ты стремишься к какому-то идеалу, а в жизни все проще и грубее… И на том собрании ты должна была вести себя не так, как велела тебе совесть, а как нужно для пользы дела. Стать выше личных мотивов и интересов!

— То есть как? О чем ты говоришь? С ума можно сойти! — Ксения отшатнулась от стола, смотрела на Иннокентия, словно не узнавая его. — Значит, ты раздваиваешься?.. Один на работе, другой дома, а где же ты настоящий? Где не изменяешь себе? Или это не обязательно, чтобы обе эти половинки сходились?

— Да при чем тут я? — Чтобы занять чем-то руки, Анохин гладил, как кошку, пушистую, лежавшую на столе шапку, но было заметно, что терпение его истощается. — Пойми ты… Я, может, в душе согласен с тобой, но разве я имею право потакать своим симпатиям и настроениям, когда дело касается общих принципов? Не забывай, что по сравнению с рядовыми коммунистами мы с тобой несем куда большую ответственность!

— А если эти настроения являются твоими убеждениями, тогда как? — горячо и возбужденно допытывалась Ксения, расхаживая по тесной комнатке, то всплескивая руками, то сжимая их. — Поступиться убеждением? Предать его? Во имя чего вести себя не так, как ты считаешь и думаешь сам, не так, как нужно людям? Так ведь можно докатиться до любой подлости и оправдать любой произвол!

Не выдержав, Анохин опустился на стул и откинулся на его спинку, напряженный и бледный.

— Почему ты из всего делаешь какую-то трагедию? Ума не приложу! — с тихой укоризной спросил он и даже пожал в недоумении плечами. — Разве мы всегда поступаем, как хотим? Разве никогда не было разрыва между желанием человека и его долгом?

— Но в чем же тогда, по-твоему, заключается мой долг в Черемшанке — прислушаться к мнению большинства или, наоборот, пойти против воли всех и навязать неугодного им председателя, потому что так хочет Коровин?

— Зачем ты пошла работать в райком? — Анохин с тоскливым и настороженным вниманием следил за каждым движением Ксении. — Я не хочу тебя учить, но думать, что ты вольна делать все, не считаясь с указаниями человека, от которого не только зависишь ты сама, но и вся жизнь в районе, но меньшей мере глупо!.. Ну ладно, вышло не так, как было нужно, но неужели ты на самом деле думаешь и веришь, что добьешься своей сомнительной правоты, а Коробин унизится до того, что признает себя неправым? Зачем ты ставишь в такое немыслимое положение и себя и меня?

— Оставим этот разговор, Иннокентий! — Ксения отвернулась к окну, смотрела на залитый солнцем двор. — Перерыв твой кончился — тебя, наверное, уже ждут люди в райкоме… А то мы гоняем зайца по кругу…

Анохин молча поднялся, медленно натянул скрипучее пальто, обмотал шею теплым шарфом. Ему казалось, что Ксения скажет что-то еще, но она стояла спиной к нему и безучастно молчала.

— Вечером я не сумею зайти за тобой, так что смотри не запаздывай! — запахивая полы пальто и глядя в пол, сказал Анохин.

Ксения круто обернулась, и он удивился ее язвительной улыбке.

— Боишься, как бы не подумали, что мы заодно? А это, скажут, уже целая оппозиция, а? Ах, как я могла подвести тебя, кто бы мог подумать!.. Вовремя ты догадался! Это просто счастье, что ты такой дальновидный!..

— Перестань! Не прикидывайся, что тебе смешно! — Анохин снова было двинулся к ней, но Ксения отступила, не спуская с него презрительного взгляда, и он замер, облизал пересохшие губы. — Ну зачем нам дразнить гусей? Зачем?.. К чему нам эта демонстрация?.. Пойми, нам лишь бы выбраться только из этой проклятой истории!..

— Хоть по уши в грязи, но лишь бы вылезти, да? — Ксения рассмеялась ему прямо в лицо. — Ладно, не волнуйся! И сама дорогу в райком найду, без провожатого!

«Боже мой! — пронеслось у нее в голове. — И от этого человека я жду ребенка! Ужас какой-то…»

— Что с тобой? — Голос Анохина был полон неподдельной тревоги. — Дать тебе воды? Тебе дурно?

— Мне ни-че-го не надо. — Она выпрямилась и словно застыла, лицо Иннокентия как бы заволакивало туманом. — Мне хорошо… Уходи!

— Я не могу оставить тебя в таком состоянии!

— А я прошу тебя — у-хо-ди!.. Слышишь? Оставь меня!

Ее мутило, к горлу подкатывала тошнота, на лбу проступал холодный пот. Казалось, еще минута, и она упадет. Анохин попятился и тихо прикрыл за собой дверь. Она накинула крючок и, почти теряя еознание, обессиленно прислонилась к косяку и медленно опустилась на пол. Комнату покачивало.

Площадь затягивали сумерки, когда она подошла к райкому. Мимо серых деревянных трибун, не убранных после Октябрьских праздников, ветер гнал легкую поземку, крутил клочки сена у коновязи.

Взглянув на ярко освещенные окна второго этажа, где находился кабинет первого секретаря, Ксения заволновалась. Только бы не встретить никого из знакомых или товарищей по работе — тогда не избежать нудного разговора, лицемерного участия, и она не выдержит, наговорит любому дерзостей. А она не собирается никого воспитывать — пусть живут как хотят, растягивают совесть, если она у них резиновая!

На ее счастье, райкомовский коридор был пуст, в приемной сидела одна Варенька, почти скрытая высокой пишущей машинкой в черном дерматиновом чехле.

— Бюро уже началось? — Ксения вымученно улыбнулась.

Не поднимая глаз от раскрытой на коленях книги, Варенька кивнула, и от этой равнодушной сдержанности на Ксению повеяло холодком. Неужели и эта милая девушка, хохотушка, всегда делившаяся с нею своими сердечными тайнами, отвернулась от нее? «Что бы сказать ей такое язвительно-вежливое?» — лихорадочно соображала Ксения, но так и не нашлась и, подойдя к окну, начала соскабливать ногтем иней со стекла, оттаивать дыханием прозрачный глазок. Площадь будто плыла в синем дыму, свет от окон расплывался жирными пятнами на снегу. «Интересно, — подумала она, — а как относятся ко мне те, что сидят там, за закрытой дверью?» В памяти всплывали обрывки каких-то случайных разговоров, пустяковых, не имевших сейчас никакого значения, и на поверку выходило, что за два года в райкоме она ни разу ни с кем не поговорила по душам, не поспорила всерьез — все на бегу и на лету. Столкнется с кем-нибудь в коридоре, услышит, какая она хорошенькая или еще что-нибудь в этом роде, улыбнется от удовольствия, оттого, что все ее здесь любят и уважают, и побежала дальше. Как же они будут судить о ней, если совсем не знают ее, не знают даже, что она пережила за эти последние, самые тревожные месяцы жизни?

Она вздрогнула, когда дверь распахнулась и в приемную шумно ввалились Егор Дымшаков, Мрыхин, Лузгин и Черкашина.

— Легка на помине! — Дымшаков первым подошел к ней, стиснул руку. — Ну, где душа ночует? На своем месте держится или в пятках прячется?

— Тише, Егор! — Черкашина резко, по-мужски оттерла плечом Егора, цепко ухватила растерянный взгляд Ксении. — Ты, Ксюша, слушай всех, а поступай по-своему, живи своим умом… Л то охотников испоганить душу немало найдется! Во что веришь, на том и стой, и никто тебя не осилит!..

— Да что вы меня утешаете как маленькую! — Ксения попробовала даже рассмеяться, но тут же смолкла, и ей стало как-то не по себе — к ней подходил Лузгин.

Лузгин был в своем неизменном темно-зеленом френче, в котором выезжал обычно на всякие важные совещания, рыхлое лицо его в бурых пятнах блестело от пота, он тяжело, как после долгого бега, дышал, страдальчески морщился.

— Что с вами? — спросила Ксения, словно была виновата в чем-то перед этим человеком, которого довели на собрании до обморока.

— Сердце замучило, сил нет! — просипел Лузгин и вяло пожал ей руку. — Грызня, она даром не проходит…

— Слушай ты его! — Дымшаков хохотнул в кулак. — Здоров как бык! Притворяется, на жалость давит!.. Об его лоб можно поросят убивать насмерть — одним ударом! Ему бы не в председателях ходить, а на сцене играть, у любого слезу вышибет!

— Хоть тут-то совесть поимей, Егор! — Лузгин обиженно засопел. — Сам ведь над пропастью пляшешь, один раз оступишься — и забудут, как звали!

— Брось ты с ним. — Мрыхин дернул председателя за рукав, уныло покосился на секретаршу. — Еще тот не родился, который может Егора перебрехать!.. Но на брехне можно весь свет обскакать, да вернешься за день…

— В самый раз поговорочка! — довольно подхватил Дымшаков. — Про вас с Аникеем и сложена — не один уж год с брехни не слезаете, погоняете ее в хвост и в гриву!..

— То-ва-арищи! — сдвинув строгие бровки, сказала Варенька и оторвалась от книги. — Вы же в райкоме партии, а не где-нибудь!..

— А что, разве и через этот предбанник доходит? — Егор мотнул головой в сторону глухого, выпирающего в приемную, как несгораемый шкаф, тамбура.

— То-ва-арищ Дымшаков! — укоряюще, нараспев проговорила Варенька. — Надо же выбирать выражения!

Резкая трель звонка установила тишину, как будто Ко-робин из кабинета призывал их к порядку. Варенька мигом вскочила, метнула проворный взгляд в круглое зеркальце, поправила волосы и, чуть вскинув носик, нырнула в глубину тамбура. Она тут же вернулась и, стоя в проеме двери, вежливо пригласила:

— Прошу вас, товарищи…

Все было знакомо Ксении в этом кабинете — и длинный стол, покрытый зеленым сукном, за которым сейчас плотно сидели члены бюро райкома, и мягкий, холодящий тело кожаный диван с высокой спинкой, и массивный, серовато-стальной сейф с торчащей в замке связкой ключей, и пестрая карта Приреченского района. В углу в футляре красного дерева успокаивающе покачивался маятник часов. Вещи были привычны и близки, но люди, которых Ксения знала по именам, показались ей неприступно-суровыми и чужими. Она поймала улыбчиво-заискивающий взгляд Иннокентия, натолкнулась на внимательные глаза Коробина, заметила подбадривающий кивок Синева и не то чтобы успокоилась, но почувствовала себя узереннее.

— Начнем с выводов комиссии. — Коробин резко застучал карандашом по графину. — Давайте, Иннокентий Павлович…

Потеснившись на диване, Любушкина усадила Ксению рядом с собой и, усаживая, полуобняла за плечи. Это дружеское прикосновение будто прибавило Ксении сил, и она, подавив глубокий вздох, уже спокойно стала слушать Иннокентия.

Анохин рассказывал обо всем, что случилось в Черем-шанке, внешне скупо и бесстрастно, казалось, озабоченный только тем, чтобы доложить о событиях точно и обстоятельно. Но чем больше Ксения слушала его, тем сильнее начинало раздражать ее это назойливое, показное бесстрастие и желание все свести к одному скандальному собранию, где не было ни правых, ни виноватых.

«Значит, всем сестрам по серьгам? Или он нарочно все представляет в таком свете, чтобы выгородить меня? — подумала Ксения, обретая вдруг ту напряженную ясность мысли, какая всегда возникала у нее в критические и острые моменты жизни. — Но почему он ничего не говорит о том, что колхозники не хотят больше терпеть Лузгина? Или они заранее договорились с Коровиным не докапываться до сути?»

— Я думаю, что нам нужно осудить подобные собрания, где коммунисты, вместо того чтобы отстаивать принятые до этого решения, идут на поводу у отсталых элементов и даже помогают им срывать важные поджтические мероприятия, — ровно и тихо заключил Анохин. — Мне кажется, товарищи должны осознать, что они вели себя беспринципно, сделать соответствующие выводы и исправить свои промахи па следующем собрании. У меня пока все…

— Не слишком ли вы либеральны, Иннокентий Павлович? — Коробин привстал за столом, уголки губ тронула едва заметная улыбка. — Вы, кажется, готовы чуть ли не премии выдать товарищам, что они провалили такое важное мероприятие?

Раньше, когда разбирались «персональные дела» коммунистов, Бахолдин никогда не позволял себе ни такого тона, ни такой явной издевки над людьми — с любым провинившимся человеком он говорил, не унижая его достоинства, тихо, спокойно, но без малейших скидок, если дело касалось принципов. Он никогда не старался показать, как это делал сейчас Коробин, что все здесь зависит от его личной воли, от его решения. Поэтому Ксения не придала особого значения ироническому выпаду Коробина, словно это не имело к ней никакого отношения. Она знала цену этому мелкому начальственному куражу и не очень верила, что Коробин на самом деле собирается всерьез наказывать и ее и тех, кого пригласил из Черемшанки. Постращает для вида, и только.

Коробин раздраженно повертел головой, словно воротник тесно сдавливал ему шею, и наклонился к столу, разбирая лежавшие перед ним бумажки.

— Я хотел бы еще добавить, Сергей Яковлевич, что не все члены комиссии согласны со мной. Товарищ Мажаров отказался поставить свою подпись под нашей общей докладной…

— Вот как? Весьма любопытно! — деланно удивился Коробин, как будто он этой докладной и в глаза не видел. — Тогда, может быть, товарищ Мажаров объяснит нам свои мотивы?

— Пожалуйста!

Ксения вся сжалась, услышав знакомый голос. В душевной сумятице, охватившей ее, она совсем забыла, что Мажаров тоже должен присутствовать здесь, раз он был в этой злополучной комиссии, и теперь с замиранием сердца следила, как он выбирался из угла на середину кабинета. Внешне он сейчас чем-то напоминал разночинца-народника, какими их представляла Ксения по кинокартинам последних лет: беспорядочная каштановая шевелюра над большим светлым лбом, мягкий, как бы смытый стеклами очков взгляд темно-карих глаз, нелепая рыжая бородка клинышком, чуть вьющаяся на скулах, темно-синий незастегнутый пиджак, холщовая косоворотка, вышитая по подолу и воротнику крестиком, заправленные в сапоги брюки.

«Вот скажет сейчас какую-нибудь ерунду и навредит всем! — не на шутку встревожилась Ксения. — Ну что за наказание! И надо было свалиться ему на мою голову!»

Мажаров остановился у края длинного стола, согнутым пальцем поправил сползшую дужку очков и проговорил глуховатым баском:

— Я думаю, что мы подходим к тому, что произошло в Черемшанке, не с той стороны… Вместо того чтобы понять, что там творится, что мешает колхозникам жить и работать, мы зачем-то ищем виновников срыва общего собрания. А собрание это, хотя я на нем и не был, судя по всему, было удачным!..

— Что же вас так восхитило, товарищ Мажаров? — Коробин зачем-то переставил с места на место мраморное пресс-папье, сощурился, — Уж не полная ли анархия и демагогия, которые взяли там верх над партийностью и подлинной демократией?

— А я считаю, что колхозники правильно воспольао-вались нашей демократией, чтобы выразить свою волю, — не оценив остроумия секретаря, с мягкой настойчивостью ответил Мажаров. — На собрании выявились все пороки неугодного руководства колхозом, и люди отвергли рекомендованного райкомом председателя. Стоит ли нам защищать честь мундира, вместо того чтобы трезво оцепить нашу ошибку и исправить ее! В этом вся суть.

Ксения напряглась, не зная, как ей отнестись к тому, что она слышала. Да, да, Мажаров прав, но чего он добивается? Не может же быть, чтобы он боролся просто за то, чтобы восторжествовала справедливость! Нет, нет, у него есть какая-то своя тайная цель, иначе бы он так открыто не выступал против Коробина.

— Не рано ли вы замахнулись на райком, товарищ Мажаров? — Коробин качнулся над столом, смутной тенью отражаясь в толстом стекле, голос его стал суше и строже. — Мы включили вас в комиссию только для того, чтобы вы оказали посильную помощь Иннокентию Павловичу. Мы вовсе не просили вас заботиться об авторитете райкома партии. Свою честь мы защитим и без вашей помощи. Верно, товарищи члены бюро?

Кажется, никто не отозвался на его вопрос или Ксения не расслышала, но увидела, как лицо Коробина начало медленно наливаться кровью. Он уперся кулаками в стол* нагнулся вперед, по-бычьи выставив стриженую, с редкими иглами седины голову, но, когда снова выпрямился и разжал кулаки, лицо его было невозмутимо спокойно и бесстрастно, кик гипсовая маска.

«Ну, такого своеволия оп не простит никому! — все более напрягаясь, думала Ксения. — Мажаров человек новый, и Коровину легко с ним не считаться, но остальные-то что думают п почему так себя ведут?»

— Если мы проявим доверие к мнению большого коллектива, то не уроним свой авторитет, а скорее укрепим его! — с тем же спокойным достоинством отвечал Мажаров, явно игнорируя недовольство секретаря и его начальственную заносчивость. — Неужели вы всерьез считаете, что нас станут больше уважать в Черемшанке, если мы силой навяжем им председателя, которого они не хотят? Это равносильно тому, что мы будем запрягать лошадь головой к телеге!

— Верно! — крикнул сидевший на подоконнике Егор Дымшаков.

— Не торопитесь, товарищ Дымшаков. — Коробин как бы нехотя обернулся, поискал глазами конюха, выждал томительную паузу, собирая внимание всех. — Ведите себя спокойнее — здесь не колхозное собрание, где вы свободно могли разводить демагогию, защищая, так сказать, правду-матку… Мы не позволим вам вести себя здесь с такой же разнузданностью и вынуждены напомнить, что для вас, как и для любого коммуниста, существует партийная дисциплина! Или вы забыли о ней?

— Забудешь про нее, как же! — Егор шумно задышал, словно взбирался на гору. — С тех пор как заболел Алексей Макарович, мне с утра до ночи о ней твердят — то парторг, то сам Лузгин, то инструктор Яранцева, а о чем я думаю, чего я хочу, что на душе у меня наболело — до итого им и дела нет… Грозят да приказывают, хотят, чтоб я за все отвечал, а отвечать взаправду ни за что не дают!

— Та-ак. — Коробин опять выжал вялую улыбку. — Значит, но даем развернуться? Сдерживаем благородный порыв? А может быть, правильно, что не даем? Демократия — оружие обоюдоострое, и не всякий может умело им пользоваться!

— Не всякий? — Дымшакову, по-видимому, было трудно разговаривать сидя, он встал, выпрямился во весь рост, повел широкими плечами. — Конечно, ежели оружие такое острое, то его давать каждому не следует — могут невзначай и порезаться… Лучше всего давать проверенным товарищам, может, даже справку какую выдавать — так, мол, и так, товарищ идейно закаленный, ему все дозволено, но одной половице пройдет, не шатнется! А другим коммунистам запретить даже рот раскрывать, разве только чтоб пожевать чего…

Ксении было непонятно, почему Коробин терпит этот глумливый тон, не обрывает Егора, но скоро она догадалась, почему так ведет себя секретарь. Коробин мог быть жестким и даже беспощадным, когда речь шла о работниках аппарата, почти во всем зависимых, — в его силах было и отстранить любого инструктора от работы, как он это проделал с Ксенией, и испортить ему «биографию» отрицательной характеристикой, с которой не везде сунешься, и наложить суровое партийное взыскание. С Дымшаковым все было сложнее — его бессмысленно было лишать работы на конюшне, он не боялся, что его проработают вот на таком бюро, потому что, получив взыскание, он ничего не терял в глазах односельчан, а скорее выглядел героем и страдальцем за народные интересы. Но, пожалуй, больше всего Коробин опасался злого и прилипчивого дымигаков-ского слова: выступит па любом собрании, высмеет — и пойдет гулять по району, передаваться из уст в уста. И ничего ты с таким дерзким и бесшабашным человеком несделаешь, не избавишься от него — не те времена! Оставалось, видимо, одно — ждать, когда Дымшаков споткнется, скажет что-то лишнее в душевном запале во вред себе, и вот тогда его можно будет поставить на место, взять над ним верх. Поэтому Коробин не мешал сегодня Егору свободно высказываться, грубить, хотя, судя по всему, терпению секретаря тоже приходил конец. Вот он рывком выхватил из пластмассового черного стакана пачку цветных карандашей и до хруста сжал их в кулаке.

— Не заноситесь, Дымшаков! Посмотрим, как вы. будете держаться в конце бюро, когда придет и ваш черед отвечать за антипартийные поступки!

— А вы меня загодя не пугайте, товарищ Коробин! — так же дерзко отвечал Дымшаков, — До конца бюро недолго ждать — доживу как-нибудь… Видать, вы заранее, не разобравшись ни в чем, каждому отмерили что положено…

— Очень рад, что вы высказались начистоту! — Коробин как будто обрел уверенность, говорил напористо и властно. — Теперь, надеюсь, всем членам бюро ясно, что стало бы с колхозом в Черемшанке, если дать иояную волю таким вот, с позволения сказать, коммунистам, как вы!.. О! Вы бы живо навели там порядок: что вам председатель— под суд его, об этом вы открыто заявили на собрании; что вам секретарь райкома — вы бы и без партийного руководства управились! Но здесь вы не обманете членов бюро своими сомнительными и политически вредными высказываниями!.. Мы видим, куда вы гнете, нас не проведешь на демагогии!.. Но не для того партия стала восстанавливать ленинские нормы в нашей жизни, чтобы вы, используя демократию, расшатывали единство партии, проповедовали анархию и самостийность!.. Хороши бы мы были, если бы поверили таким вот коммунистам, отказались от дисциплины и лишили партию ее организующего начала… Нет, этот номер у вас не пройдет, и вам придется ответить за все! — Он перекатывал карандаши в ладонях, словно перетирая их, они похрустывали, сухо и раздражающе щелкали в лад его металлически звенящему голосу. — Но прежде нам необходимо выслушать мнение районного прокурора. Товарищ Мажаров, не согласившийся с выводами комиссии, настоял, чтобы мы провели тщательную проверку всей хозяйственной деятельности черемшан-ского колхоза. Мы выполнили его просьбу… Прошу вас, товарищ прокурор…

Громыхнув стулом, из-за стола поднялся высокий сутуловатый человек в темно-коричневом мундире с погонами. Форма была ему не по росту, руки вылезали из рукавов мундира, он словно не знал, куда их деть, и то вертел брон-зово отсвечивающую пуговицу на груди, то укладывал белую пятерню на зеленом сукне стола, придавливая бумажки, то проводил беспокойным движением по маленькой со светлыми залысинами голове.

— Мы досконально ознакомились со всей документацией в бухгалтерии, — словно читая по бумаге, монотонно бубнил он. — Сверили наличие всех ценностей и материалов на складах, произвели пересчет поголовья крупного рогатого скота, проанализировали финансовую отчетность за два года и не нашли ничего, что могло бы служить криминалом для привлечения товарища Лузгина к уголовной ответственности, как этого требовали отдельные ораторы на собрании. Акт проверки я приложил к докладной на ваше имя, Сергей Яковлевич…

— А как быть с теми приписками, о которых говорила доярка Гневышева на собрании? — спросил Мажаров, который, вероятно, не собирался так легко сдаваться и лез напролом, хотя всем было очевидно, что все на бюро складывается не в его пользу. — Или, может быть, она сама наговорила на себя?

— Мы поинтересовались и этой стороной вопроса. — Прокурор сделал легкий кивок, по-прежнему не теряя спокойного, сдержанного тона. — Проверкой установлено, что Лузгин не делал никаких приписок к плану, не скрыл от государства ни одного литра молока, ни одного килограмма зерна… Конечно, его не украшает то обстоятельство, что он завышал для рекламы отдельные показатели, но фактически это хвастовство не наносило никакого материального ущерба хозяйству колхоза… Я думаю, что следует указать товарищу Лузгину на недопустимость подобных методов, чтобы он впредь не ставил себя как руководителя в подобное положение… Есть у него такая слабость, но за нее не судят…

— А о моральном ущербе вы не подумали? — почти угрожающе спросил Мажаров. — Это же развращает людей, это наносит нам невосполнимый урон!..

— Это не входило в задачу, которая была мне поручена, — тихо ответил прокурор, и впервые за все время, пока он говорил, губы его скривились в легкой ухмылке. — Моральный ущерб пока ни в какой документации не отражается, мы такой учет не ведем…

Прокурор снова загремел стулом, устраивая свои длинные ноги под столом, и все терпеливо ждали, когда он усядется.

«Ну что, товарищ Мажаров, получил наглядный урок? — злорадно подумала Ксения, почти не сознавая, что ей скорее надо огорчаться, чем желать поражения этому человеку, вступившемуся за черемшанцев. — Ты рассчитывал, что все тут рухнет перед твоей логикой? Что достаточно быть правым, чтобы победить Коробина? Наивный идеалист и донкихотишка!»

— Нашли кого проверять по бумагам! — опять подал зычный голос Дымшаков. — Да Аникей со своим бухгалтером так все подчистят, что сто ищеек не разнюхают!.. Сколько у нас этих проверок было — не сосчитать, а он из любой свалки вылезал непомятый, потому что ничем не брезговал — давал сухим и мокрым.

— Да как вы смеете! — нелепо взмахивая над столом огромными ручищами, крикнул прокурор. — Что за гнусные намеки?

— Я о вас ничего худого не говорю, я про то, как раньше было! Вы лучше вот что скажите: почему одному Аникею вы больше верите, чем всем колхозникам? Для какой надобности вы этот гнилой столб подпираете?.. Он же все едино завалится, как бы вы его ни спасали. Или он вам люб потому, что сделает все, что ни попросите? Тогда еще есть резон его держать — он, если потребуется, ни на что не посмотрит, родную бабу па мясопоставки сдаст!..

Кто-то, но выдержав, хохотнул, но Коробин повел вокруг холодным взглядом, и смех мгновенно угас. И тут неожиданно выскочил к столу гневный и красный Лузгин, хрипло и тяжело дыша, хватая воздух широко открытым ртом.

— Вы как хотите, а я больше терпеть не желаю! — гаркнул он, но, словно испугавшись своей дерзости, потоптался у края стола и сразу понизил голос до шепелявого злого присвиста. — Сказал — не желаю, и баста!.. Мочи моей нету слушать эти поклепы!.. Если мер не примете, я на него в суд подам! Хватит, нахлебался досыта!..

— Кто давал тебе слово, товарищ Лузгин? — с угрожающей вежливостью поинтересовался Коробин, хотя в душе, видимо, был доволен, что, вмешиваясь в спор, черем-шанский председатель на время как бы разряжал обстановку, снимал остроту тяготившего всех напряжения. — Ты что, рассчитываешь, что мы накажем только тех, кто сорвал собрание, а тебя погладим по головке за все твои художества?

— Да какие такие художества, Сергей Яковлевич? — жалостно застонал Лузгин, почти ложась грудью на стол. — Конечно, я тоже не без ошибок работаю… Но я же учитываю вашу критику… Я стараюсь, чтоб как лучше, чтоб все по-хорошему… И для народа была польза, и для государства нашего!

— Народ! Много ты о нем думаешь! — задыхаясь от нежданно охватившей его ярости, закричал Коробин и рывком швырнул на стекло пачку карандашей. — Окружил себя подхалимами! Родней! Разными там подпевалами! Расплодил обиженных и недовольных, а мы должны всякий раз тащить тебя за уши из очередной ямы, куда ты провалился!.. Ты что думаешь, мы будем век с тобой нянчиться? Что ты такой уж незаменимый деятель, да?..

— Я вообще считаю, Сергей Яковлевич, что мы слишком многое прощаем товарищу Лузгину, — неожиданно подал голос третий секретарь райкома Вершинин и зарумянился, как девушка, словно стесняясь своего неуместного выступления. — Он там, видимо, всех подмял под себя, парторг Мрыхин и слова при нем не имеет… Ну вот ска-жите по совести, товарищ Мрыхин, — Вершинин полуобернулся к черемшанскому парторгу, — считается он с вашим мнением или мнением других коммунистов? Или вы забыли, кем вы там являетесь?..

— Конечна, трудности у нас имеются. — Мрыхин привстал, тиская в руках облезлую шапку. — Не без этого… — Он то оглядывался на грозно насупленного Коровина, то пугливо озирался на Лузгина. — Мужжк он, известное дело, горячий… Но мы, так сказать, работаем пока в контакте…

— Из одного горлышка бутылки пьют, потому и в контакте! — не выдержав, громогласно отозвалась Любушки-на. — Он же не просыхает, а мы его в вожаках партийных держим!.. Э, да что там! — Она досадливо махнула рукой. — Истинно говорят: пьяный — он хоть проспится, а дурак — никогда!

— Заверяю вас и в вашем лице, Сергей Яковлевич, районный комитет партии, что мы не пожалеем сил!.. Разве мы недоумки какие, чтоб не понимать стоящие перед нами задачи?.. Заверяю вас, — потерянно бормотал Лузгин, не спуская с секретаря преданных, кротких глаз. — Усмирите только Егора, чтоб он народ с толку не сбивал, и мы даже дадим продукцию сверх плана!..

— Ниче-е-го, мы с тебя тоже снимем стружечку! — с какой-то непонятной веселостью пообещал Коробин. — Подраспустились вы там все, выпустили вожжи из рук!.. Если вас не удержать вовремя, то вы весь колхоз под гору спустите!.. Зарвались, голубчики!

«Зачем же он унижает и оскорбляет человека, на которого опирается? — опуская голову, точно стыдясь за секретаря, думала Ксения. — Чего он этим добьется? Еще большей покорности?. Но Лузгин в так жалок, и труслив, и угодлив до отвращения. Даже не верится, что вокруг такого ничтожества разгорелись все эти страсти. Его ведь нельзя даже принимать всерьез после всего, что случилось. Зачем мы тратим на все это свои духовные силы, свое время?»

— Наденете Аникея, как старый хомут, на нашу шею, мы и вовсе перестанем тянуть, — опять, не прося слова, влез в спор Дымшаков. — Надоело нам, как овечкам, от разной команды то в одну, то в другую сторону шарахаться. Ведь Аникей-то от имени партии там командует, а партия и сном и духом не ведает, что он вытворяет!

— Прекратите свою вредную болтовню! — Было видно, что Коробин терял остатки самообладания и уже не знал, как взять верх над этим злоязычным мужиком. — Думаю, что вам с такими мыслями пе место в партии!

— Ишь чего захотел! — Дымшаков оторвался от подоконника, грузно шагнул на середину комнаты. — Не вы мне давали партийный билет, но вам его и отбирать — руки коротки!.. Будь моя воля, я бы самого вас близко к райкому не подпустил!

— Безобразие! — Анохин, как подброшенный пружиной, вскочил из-за стола. — Где вы находитесь, Дымшаков?

— А ты бы уж молчал! — наотмашь хлестал словами Егор. — Глаза всем хотел замазать? Чтоб и овцы целы и волки сыты? Хитрый ты мужик, да с дыркой в голове, в дырку ту всем видать!..

— Не много ли берете на себя, Дымшаков?

— Беру, сколь партия нынче велит!.. Вы будете резать по живому, а я за эту операцию вам спасибо говорить, что ли, должен?

— Ну хватит! Прекратите! — Не вытерпев, Коробин так тяжело опустил кулак на стол, что заплескалась вода в графине. — Довольно! Вы достаточно показали себя, Дымшаков!

«Я не позволю на себя кричать! Не позволю! — в каком-то исступлении твердила про себя Ксения, сопротивляясь охватившей ее дрожи. — Он не имеет никакого права! Не имеет!»

— Это последнее дело, когда руководитель хочет свою правоту криком доказать, — спокойно заключил Дымшаков.

— Я лишаю вас слова! — Коробин уперся кулаками в стол и помолчал. — Я полагаю, все ясно, товарищи…

— Не спешите, Сергей Яковлевич! — устало горбясь, качнулся над столом председатель райисполкома Синев. — Отрубить дело простое, тут думать не надо… А Владимир Ильич учил нас в самой неприятной для нас правде искать рациональные зерна…

Он полистал лежавший на столе вишнево-темный томик, но не стал искать нужную страницу, как это делал всегда, и торопливо досказал:

— Я призываю в таких делах к спокойствию и благоразумию.

— Мы знаем, товарищ Синев, что вы человек чрезвый-но добрый, но ваша доброта нас завела бы слишком далеко! — Коробин уже снова заковал себя в спокойствие и возвышался над всеми, бесстрастный и холодный, как изваяние. — Итак, тот, кто не желает здесь отстаивать пар-тийные принципы, пусть встанет и заявит об этом открыто!.. Зачем нам играть в прятки? Если мы не осудим проявление подобной анархии и разнузданности в наших рядах, то давайте честно признаемся областному комитету, что мы не оправдали оказанного нам доверия и просто бессильны руководить районом… Что нам, по существу, тут делать нечего!.. Что мы не сумеем проводить в жизнь линию партии!..

Ксения слушала Коробина со смешанным чувством недоумения, растерянности и неосознанного страха. Он говорил те же самые слова, которые Ксения не раз произносила сама или слышала от других, но тогда они казались ей правдивыми, истинными, а сейчас приобретали какой-то особый, скрытый смысл и словно подавляли ее волю, желание сопротивляться. В эти минуты она боялась не того, что ее исключат из партии, хотя это было в ее представлении крушением всего, чем она жила эти годы, во что верила и без чего не знала и не понимала, как сможет жить дальше. Нет, скорее всего это было чувство беззащитности перед грубой волей и силой, способной отмести в сторону все, что было смыслом ее жизни, чувство неравенства, которое вдруг возникло между нею и Коробиным, как людьми одних убеждений. В силу ли своей должности или характера, но Коробин неожиданно как бы присвоил себе исключительное право быть здесь вершителем всех судеб, право быть единственным носителем безошибочного взгляда на все и говорил сейчас так, как будто ему одному было поручено выражать тут партийную истину.

«Но ведь это чудовищно и дико! — в панике думала Ксения. — Как он смеет считать меня противником партии, ради которой я живу? И почему никто не останавливает его?»

Она чувствовала, что смятение и подавленность, связавшие ее, коснулись почти всех, кто сидел вокруг зеленого стола. Чтобы как-то скрыть и замаскировать свою растерянность, люди старались не глядеть друг на друга, искали какое-нибудь занятие, чтобы отвлечься: Синев листал том Ленина, будто углубился в поиски нужной ему цитаты; Анохин нервно и деловито рвал на тонкие ленточки лист бумаги, складывал вчетверо и снова рвал на еще более мелкие клочки; прокурор исчеркивал каракулями бумагу и, комкая, совал ее в карман; третий секретарь райкома Вершинин, по-военному выпрямив плечи; хмурил брови, казалось, озабоченный чем-то более важным, чем идущее бюро, и, наверное, больше всего опасался, что Коробин нечаянно поймает его взгляд и заставит дать оценку этому скандальному делу; перебирая кисти кашемировой шали, понуро сидела Любушкина. И только два человека — Дымшаков и Мажаров — держались с завидной независимостью и готовы были в любой момент встать и оспаривать доводы секретаря.

— Надеюсь, вам теперь ясно, что вы наделали своей политической близорукостью?

Ксения не сразу догадалась, что Коробин обращается к ней, и только когда Любушкина легонько подтолкнула ее, она встала, сжимая в руках носовой платок.

— Я вела себя в Черемшанке так, как подсказывала мне партийная совесть, как я чувствовала…

— Мы послали вас туда, товарищ Яранцева, не чувствовать, а проводить в жизнь указание райкома!

— Но разве прислушаться к тому, чего хотят люди, противоречит указанию райкома? — выдерживая тяжелый взгляд секретаря, спросила Ксения. — Зачем хитрить с колхозниками и поступать против их воли? Разве народ будет за это уважать нас, верить нам и идти за нами?

— Бросьте вы прикрываться высокими словами! Люди! Народ! — точно передразнивая ее, раздраженно оборвал Коробин. — Скромности вам не хватает, товарищ Яранцева! Скромности! Иначе вы не возомнили бы, что вам все позволено, что вы можете действовать анархически, ни с кем не советуясь!..

— Но я же звонила вам перед собранием, просила, чтобы вы сами приехали!

— Я не нянька, чтобы всюду вас сопровождать! Надо было делать то, что вам велели… Еще не хватало, чтобы вы секретарем затыкали любую щель!..

Анохин глядел на нее умоляющими глазами, в них были и испуг, что она не поймет его, и мольба, чтобы она не говорила ничего лишнего, не вела себя строптиво и вызывающе, но это рождало в ней еще большее раздражение и упрямство.

— Но вы хоть сейчас-то признаете, что именно по вашей вине провалилось это собрание? — словно протягивая ей спасительную соломинку, спрашивал Коробин. — Вы же не первый год на партийной работе, и не может быть, чтобы не понимали, к чему приводит такая безыдейная позиция. Это же чистейший хвостизм, и ничего больше!

«Он хочет, чтобы я покаялась, и тогда он легко расправится со всеми остальными! — Ксения будто ступила на кромку тонкого льда, готового рухнуть под нею в любое мгновение, но сейчас она скорее согласилась бы умереть, чем отступить от своего и предать интересы черемшан-цев. — Ему все равно, права или не права, искренна я или нет, он не собирается ни в чем убеждать меня, привлечь меня, как своего единомышленника, — нет, ему важнее всего утвердить свою личную правоту, сломить мою волю. Тогда, как ему кажется, он спасет авторитет секретаря райкома и станет здесь для всех признанным руководителем».

— Короче, как вы оцениваете свой поступок в Чере-мшанке? — точно исчерпав все возможности помочь ей и устав от ее непонятливости, спросил Коробин.

— Мне не в чем признаваться, Сергей Яковлевич, не о чем сожалеть. — Она удивлялась, как сильно и ясно звучит ее голос. — Никто мне здесь не доказал, что я вела себя в Черемшанке неправильно, что я чем-то запятнала звание коммуниста…

— Ну что ж, тем хуже для вас. — В углах его рта проступило выражение, похожее на брезгливость. — Этим своим заявлением вы сами решили свою судьбу и поставили себя вне рядов партии.

Ей показалось, что она ослышалась. Она поймала мятущийся, полный бессильного отчаяния взгляд Анохина, увидела, как склонились над зеленым сукном стола головы других, и все вокруг и в ней самой будто оцепенело, и в этой задохнувшейся тишине странно беззвучно качался маятник часов в красном футляре.

— Я думаю, Сергей Яковлевич, что вы совершаете ошибку, последствия которой не можете предугадать, — нервно теребя бородку, заговорил Мажаров — быстро, скороговоркой, будто боялся, что его прервут. — Ведь в Черемшанке люди сегодня ждут вашего решения… Поймите! Они надеются, что райком поступит справедливо!.. Нельзя же во имя ложно понятого престижа настаивать на своем во что бы то ни стало!.. Ведь речь идет о людях! О людях!..

— Не стращайте нас, товарищ Мажаров! — Голос Коровина был суров и непреклонен. — Мы тоже здесь отстаиваем не интересы капиталистов, но вся разница между нами заключается в том, что вы заражены вредными для коммуниста народническими настроениями и готовы, как показала жизнь, отстаивать интересы наиболее отсталых слоев народа… Вряд ли вам теперь можно доверить партийную работу!..

— Сейчас не обо мне идет речь!..

— Нет, почему же? И о вас тоже. Для вас работа в комиссии была, если хотите, своеобразным экзаменом. Не знаю, что думают другио члены бюро, но мне кажется, что вы начали свою деятельность не с того… Вы стали наживать политический капиталец, спекулируя на де-шевой популярности у колхозников, а это всегда нетрудно — идти па поводу настроения масс. Однако настоящие коммунисты должны вести ее, а не плестись у нее в хвосте!..

— Ловко!. — Мажаров так откровенно и добродушно рассмеялся, что все в кабинете подняли головы и посмотрели на него, как бы не веря, что кто-то в этой обстановке может смеяться, — Вначале вы приписываете человеку, с которым спорите, воображаемые пороки, черните его в глазах всех, а затем без особого труда опровергаете его доводы и возвышаетесь над ним, как сама правда. Метод не новый, но бесчестный!..

— Думайте, о чем вы говорите!.. Или вы решили, что мы с вас не сможем спросить со всей мерой партийной строгости?

— О нет! — Мажаров смотрел на секретаря, не расставаясь с насмешливой улыбкой. — Если и были прежде сомнения, то теперь они отпали. Вы можете все, товарищ Коробин, кроме одного — убедить меня в своей правоте.

— Да уж нагородили — семь верст до небес, и все лесом! — подала свой голос Черкашина, выглянув из-за спины Дымшакова. — Надо бы круче, да нельзя… Уж тогда вяжите в этот узел и меня, я ведь тоже против Аникея выступала…

— А вы полагали, что мы забыли о вас? — подхватил Коробин. — Исключать мы вас повременим, а строгача запишем! А по советской линии пусть с вас спрашивает председатель райисполкома. Но он человек покладистый, наверно, ограничится моралью, а я бы на его мосте подумал, что у нас за председатель Совета в Черемшанке!..

— Гони поболе из партии, гляди, ненароком и виноватый попадется!.. — зло крикнул Дымшаков и стал демонстративно пробираться к двери.

— Кому-кому, а уж вам-то, товарищ Дымшаков, придется расстаться с партийным билетом!

— Сергей Яковлевич! — Синев снова вскочил, прижимая к груди томик Ленина. — Я решительно возражаю против такой меры!.. Я прошу записать мое особое мнение в протокол!..

— Каждый волен оставаться при своем мнении, товарищ Синев, но те, кому здесь дороги интересы партии, кто не заражен интеллигентским скептицизмом, те знают, что им делать!..

Ксения поворачивалась то в одну, то в другую сторону, еще на что-то надеясь, но все шло как во сне, беспорядочно и жутко: что-то кричала с места Любушкина, порываясь запоздало выступить; остервенело сорвал с переносицы очки Мажаров и, протирая их платком, щурился с близорукой беспомощностью; хлопнув оглушительно дверью, вышел из кабинета Дымшаков; и лишь Коробин, сложив на груди руки, с мрачной отрешенностью наблюдал за всеми. Но вот он разомкнул руки, поднял, как дирижерскую палочку, карандаш, требовательно оглядел каждого из сидевших за столом, и вслед за ним стали тянуться кверху и другие руки. Против голосовали только Любушкина и Синев…

— Вы можете быть свободны, товарищ Яранцева! — Голос Коробина стал неприступно вежливым. — У нас на бюро есть еще и другие вопросы…

«Свободна? — подумала она, еше не до конца сознавая, что обрушилось на нее. — Но разве я не имею права уже больше находиться здесь? Разве…»

— Я хотела сказать… — начала она и вдруг поняла, что все уже кончено, что любые слова ее бессильны и бесполезны. — Я все равно буду в партии, что бы вы тут ни решили!.. Найдутся люди, которые…

Едва сдерживая рвущийся из горла крик, она как слепая пошла к выходу, ничего не видя, будто ощупью, оглушенная мертвой тишиной кабинета. Она не помнила, как миновала длинный сумрачный коридор, как спустилась по лестнице, и только на крыльце, когда ветер опахнул ее разгоряченное лицо и бросил в глаза горсть снежной пыли, пришла в себя. По площади, как предвестники бурана, метались белые вихри поземки…

Ксения медленно сошла со ступенек и, уже не скрывая слез, побрела через площадь, увязая в рыхлых наметах снега.

Дымшаков выскочил из райкома в полу- шубке нараспашку, безоглядно, в злом ожесточении пробежал по глухим улоч- кам районного городка и опомнился, лишь очутившись на пустынном большаке и ночном ноле.

Тут он почуял, что ветер холодит его открытую грудь, что идет он простополосый, сжимая в руке косматую шапку. Из томного перелеска, нудно поскуливая, дул обжигающий потер, трепал высохшие кусты бурьяна на обочинах. По мерзлой дороге с тускло отсвечивающими санными колеями текла шипучая поземка, обмывая Егоровы валенки.

Егору вдруг страшно захотелось курить, и, нашарив в кармане кисет, загородясь полой полушубка от ветра, он свернул трясущимися пальцами цигарку, жадно, до тошноты, затянулся дымом. Но легче не стало — будто кто наступил коленом на грудь и не отпускал, а давил и давил…

— И скажи, что творит! Что творит! — крикнул он на ветер, точно был не один на большаке, а кто-то живой стоял рядом и мог посочувствовать ему.

Он погрозил в провальную темь кулаком и тут же ощутил безмерную усталость во всем теле. Вот так бы лечь на снег, уйти в дрему, и будь что будет! В конце концов, не все ли равно, когда подохнешь — сегодня или чуть позже? Зачем надрывать душу, терпеть всякие надругательства, когда никто не слышит тебя, хоть бейся головой об стену? И что больней всего — Коробин верит не тому, у кого сердце обливается кровью, а тем, кто давно ни во что не верит, вроде Аникея и Мрыхина — таким лишь бы дорваться до жирного корыта, а там их уже и не оттащишь…

Да и сам Коробин вел себя сегодня так, как никогда бы не посмел при Бахолдине. Видать, крепко надеется, что Алексей Макарович не вернется в райком. Разве тот позволил бы ему так показывать свою власть и силу? Старика можно было в любое время остановить на улице и спросить, о чем тебе надо, он выслушает до конца и тут же без всякой канцелярии решит твое дело. Если ты не прав, он тебе в глаза скажет и докажет, что ты не по прав-до и закону требуешь, а если правда на твоей стороне, он подбодрит и наставит: «Вот так и действуй. Райком тебя поддержит». Человека в обиду не даст, кто бы он на был; потемнеет в лице, когда услышит, что над тем человеком мудрят, бросит гневно и коротко: «Это безобразие и дурость! Мы этому сейчас же положим конец! Советскую власть и ее законы никто не отменял и отменять не собирается!» А Коробин, видно, мыслит прожить на одном крике, но не по времени высоко берет — сорвет голос. Не может того быть, чтобы ему позволили тут чинить суд и расправу!..

Егор тяжело опустился на сугроб возле обочины, и снег мягко и пружинисто раздался под ним. Сразу стало легко и покойно ногам, сладкая истома разлилась по телу, и, откинувшись на спину, он долго смотрел в текучее хмарное небо без звезд, без просвета, облизывая с жарких, сохнущих губ снежинки. Он уж было совсем забылся в вязкой дреме, когда уловил сквозь посвисты ветра всхрап лошади, натужное повизгиванье полозьев.

Превозмогая дрожь в ногах, он поднялся, медленно выбрался на дорогу и, поставив торчмя воротник полушубка, закланялся навстречу ветру. Слышно было, как бросает на раскатах розвальни, как причмокивает Аникей, щелкает без всякой нужды кнутом. Да разве Серого нужно понукать? Дубина стоеросовая! Чуть шевельни вожжой, и он вмиг поймет, что ты от него хочешь. А то слово скажи, да без крику, и он по голосу догадается, в каком ты духе и почему торопишь его. Привык Аникей над всеми куражиться, так разве он станет о лошади думать, жалеть ее? Он из тех хозяев, что верят в один кнут…

— Сто-ро-ни-ись! — как оглашенный заорал над самым ухом Лузгин, но тут же запрокинулся назад, сдерживая Серого. — Эй ты, вояка, садись!

Серый коротко и радостно заржал, ткнулся закуржавевшей мордой в плечо Егора, и Дымшаков, потрепав его по щеке, зашагал обочь подводы, чувствуя затылком влажное и теплое дыхание лошади. Серый, всхрапывая, тянулся к косматой шапке Егора, словно к охапке сена.

— Напрасно ты раньше времени дал тягу! — примиряюще сказал Аникей. — Самое главное мимо ушей пропустил! После тебя секретарь обкома нагрянул и всенародно меня хвалил!

— Бреши, да знай меру!

— Плюнешь мне в глаза потом, ежели соврал! Руку мне жал и нашу линию одобрил! Верно я говорю, парторг?

— Как на духу!

— Не показывай свой норов, — уговаривал Аникей. — Мы и так его знаем — попортил нам кровушки довольно! Садись, не куражься!

Не отвечая, Егор упрямо месил валенками снег, стараясь не сбиваться с наезженной колеи.

— Давай пойдем на мировую, Дымшак! По-доброму предлагаю, пока душа просит! Но ежели опять за старое примешься, то мы тебя так теперь прижмем, что из тебя сок брызнет. Правильно я говорю, парторг?

— Это уж точно! — подтвердил утонувший в огромном тулупе Мрыхин. — Не ломайся, Егорка, когда тебе руку протягивают, Потом рад будешь все вернуть, а кукиш получишь!

— Хоть наша и взяла, но мы зла не помним! — как бы показывая широту натуры, торопливо подсказывал Лузгин. — Скажи, чего хочешь, — мы ни за чем не постоим!.. В заведующие фермой пожелаешь — брательника отведу, а тебя поставлю!.. Кладовщиком задумаешь — завтра же Сыроваткина в три шеи выгоню!.. Новый дом срубим, такой пятистенник отгрохаем, что все от зависти заболеют!.. Ну?.. Чего желаешь?

— Желаю, чтоб ты сдох поскорее! — ошалело и ненавистно закричал Егор, прижимая к груди кулаки. — Езжай, паскуда, пока я тебе морду не своротил!.. Езжай, говорю!

— Ну гляди, Дымшак! — угрожающе прохрипел Аникей. — Бывает, что и петух навзрыд плаче!.. Попомнишь!

Он со всего размаха обжег Серого кнутом и завопил на ветер, будто выл по мертвому. Розвальни кинуло в кромешную темень, в ночь, в белесую кипень надвигавшегося бурана.

Дымшаков снова остался на дороге один. Ровно и не было только что здесь Аникея, не торчала из тулупа опухшая морда Мрыхина, будто привиделись в кошмарном сне и сгинули… Метался в мглистых полях ветер, шуршал поземкой в колеях, рыскал как зверь в придорожном бурьяне, словно искал потерянный след…

Егор опять качался навстречу ветру, пряча лицо от больно секущей крупы, думал о том, что пережил нынче за вечер, и в который раз ему нечем было дышать. Если бы не опалявшая душу ненависть к Аникею и Мрыхину, то было бы совсем невмоготу идти — одно это желание ее сдаться на милость своим недругам, не признать себя побежденным, будто толкало и толкало его в спину, давало силы переставлять ноги и не свалиться посреди дороги…

Наконец мигнул из темноты желанный огонек деревни. Услышав звонкие удары по наковальне, Егор завернул за первую от края избу и остановился. Уж не налево ли кто зашибает?

Ему не было никакого дела до того, кто полуночничал в кузнице, но привычное любопытство все же пересилило в нем, и он пошел в сторону от своего дома. Чем ближе подходил Егор к кузнице, тем слышней становился надсадный хрип старых мехов. Сквозь щели в двери сочились красные полосы огня. Дымшаков потянул ее на себя, и его обдало и жаром, и светом, и запахом окалины.

У горна в отблесках пламени шуровал угли Никодим. На скрип двери он обернулся, но нисколько не удивился ночному гостю, а скорее обрадовался.

— Вовремя подоспел! — сказал он, проводя рукой по чумазой щеке и, словно стыдясь собственной беспомощности, смущенно добавил: — Никак один не изловчусь! Помоги, будь добр!

Он выхватил из горна раскаленный добела кусок железа, опустил на наковальню, и Егор, повинуясь его команде, вертел пышущую жаром болванку, намертво сжав ее щипцами. Никодим будто пританцовывал вокруг, играючи позванивал молотом, разбрызгивая во все стороны ошметья оранжевой окалины.

— Что так припозднился? — спросил Егор. — Срочный наряд получил?

— Да нет, захожу, понимаешь, на ферму, а доярки на меня как набросятся! — Никодим добродушно рассмеялся, точно был доволен тем, что на него накинулись с упреками доярки. — До каких, мол, пор мы будем надрываться и таскать силос на себе? Навоз вилами носим, аж глаза на лоб лезут!.. Вот я и взялся — хочу два-три блока приспособить, чтоб нагрузили ведра, прицепили на крюк — и айда!.. Все полегче станет… А там сварю им посудину побольше, вроде вагонетки на весу, совсем настоящая механизация будет, а?

— Ясное дело, — согласился Егор, радуясь, что заглянул в кузницу, будто отошло, оттаяло что-то на душе.

— Ну как там Ксюша? — становясь вдруг необычно серьезным, спросил Никодим. — Обошлось с ней? Или… вы и такое под секретом держите? Ведь вы, партийные; на особицу живете от всех, скрытничаете. Вот вы там собираетесь, читаете документ какой-нибудь, а народ уж про это все знает… — Никодим перестал стучать молотком, задумчиво посмотрел на горн, где бледнел и мерк красный цветок огня. — Такое в землю не спрячешь, если оно всех касается…

— Что ж, по-твоему, я в партии ради секретов состою, что ли, голова? — Егор выпрямился, вытер пот со лба, усмехнулся. — Партия и не собирается ни от кого ничего скрывать, но раз она партия, то у нее есть свои дела, которые она должна обдумать поначалу промеж себя, прежде чем па парод выносить… Все жо люди, которые в нее вступают, живут по особому счету… Ну как бы тебе сказать? Они вроде но своей воле решились брать на себя больше, чем остальные, я так понимаю.

— И много ль у пас таких в Черемшанке?

— Что до меня, так я некоторых не только бы к партии близко не подпустил, но и в колхозе не стал держать, паразитов! — Егор бросил в колоду с водой неостывшую болванку, и к задымленному потолку кузницы взметнулся шипучий клубок пара. — Иной раз такая погань приживается, что ее и с мясом не отдерешь!..

На лицо Никодима упали угасающие, цвета красной меди отблески горна, он зачерпнул ковшовой лопатой воды из колоды и плеснул на угли. К потолку поплыло облако пара, запахло, как в бане по-черному, угарно и дымно, до рези в глазах.

— Я лишнего взять на себя не боюсь, но когда вижу, как Аникей у райкома на груди пригрелся и через это выгоду ищет, то за всех вас, которые рядом с ним состоят, стыдно делается… И как вы терпите такого жулика возле себя, ведь от него за версту падалью несет!..

— А вот когда такие, как ты, стоят в стороне и не вступают в партию, он за ваш счет в ней и числится! Ну, пошабашим? А то у тебя тут дышать нечем…

— Да, давай кончать, — Никодим запахнул ватник, надвинул плотнее шапку. — Клавка моя, поди, злая-презлая сидит — не подходи, искрит на расстоянии… Станет меня сейчас на семейной наковальне обрабатывать — зачем, дескать, поехали сюда, за каким чертом, со скуки сдохнешь и прочее такое…

— А ты работой ее вяжи, тогда она меньше брыкаться будет! — посоветовал Егор. — Нет ничего хуже, когда у человека и руки и голова свободные, — он или в блуд ударяется, или запивает в смертную…

За дверью кузницы они окунулись в метельный посвист, в снежную пыль. Выбравшись из вязких сугробов проулка, остановились на углу, вглядываясь в завешенную буранной мглой улицу. Белые смерчи суматошливо бинтовали темные лики изб…

— Постой, а как же с сестрой-то? — опять вспомнил Никодим и потянул Дымшакова за рукав полушубка.

— Она, брат, молодчина! Я даже не ожидал! Думал, кисель девка, а она что надо! — орал на ветер Егор, но так как Никодим напряженно ждал, то он добавил со злым отчаянием: — Выставили нас, парень! Выставили!

— То есть как? — Никодим схватил его за плечо, тряс, как дерево. — Исключили, что ли? Ну что ты молчишь?

— Выходит, так…

— Чего же ты тогда мне голову морочишь? — Никодим был не на шутку рассержен. — Его из партии выперли, а он меня подбивает, чтобы я туда вступал! Чумовой ты мужик!

— Сам-то я себя не исключал! — Егор освободился из цепких рук Никодима, приблизился, обдавая дыханием его темное лицо. — Понял? И еще неизвестно, кто кого!

— Кто вас там разберет! — с досадой сказал Никодим. — Ксюша, наверное, места себе не находит?

— Ее теперь голыми руками не возьмешь!.. Может, только сегодня она впервой поняла, что быть в партии — это не значит сидеть на собраниях и руку кверху поднимать!..

Они еще немного потоптались и разошлись, не облегчив друг другу души. Егор снова поднял стоймя воротник и побрел домой, зная, что теперь дойдет до своей избы даже ощупью, закрыв глаза.

Он бесшумно открыл калитку, хотел крадучись пробраться по заметенному снегом крыльцу, тихо войти в сени, но едва ступил на промерзлую, скрипучую ступеньку, как за дверью раздался шепотный, изболевшийся голос Анисьи:

— Ну где ты пропадаешь, Егор?.. Господи!.. Уж не знала, что и думать…

Она помогла ему раздеться в темноте избы, принимая шапку, полушубок, стягивая с ног валенки, а сама продолжала говорить, не столько укоряя его, сколько желая поделиться тем, как она переволновалась, ожидая его.

— Слышу, будто Серый заржал, а тебя все нет и нет…

Чего в башку только не лезет…

— Как малый ребенок, право слово, — радуясь голосу жены, прикосновению ее рук, теплу, вступающему в тело, тихо отвечал Егор. — Да что со мной может стрястись?

— А помнишь, как в прошлом годе мужики из Новых Выселок заблудились в буран? Нашли их, когда снег уже стаял…

— Ты мне, гляди, ребятишек не застращай! А то доведешь до трясучки — будут всего на свете бояться…

— Да что я, глупая, что ли? Я им сроду и виду не подаю, хоть у самой на душе кошки скребут…

Жена ие спрашивала пока ни о чем, точно догадывалась, что ему и без того тяжело, щадила его, а Егор, чтобы отдалить неприятную минуту, придумывал одно за другим то просил засветить огонь, хотя Анисья и без него знала, что он не будет есть в темноте, то решил сменить пропотевшую рубаху, и ей пришлось открывать сундук и рыться в белье, то захотел выпить с мороза рюмку водки, и жена с готовностью полезла в подпол за грибками. Впрочем, он мог бы и не просить ее ни о чем, Анисья и так улавливала его желания, и не успевал Егор подумать, а она уже в точности ведала, что ему нужно, ровно кто ей шепнул в то же мгновение на ушко.

Мягко ступая по бахромчатым домотканым половикам, она ходила босиком по избе, под просторной исподней рубахой гнулось ее сильное, полное тело с налитой, еще не опавшей грудью, текли по спине темно-русые распущенные косы.

Сидя на лавке, разомлев от усталости и нежности, Егор следил за проворными движениями жены и думал о том, как с годами менялось и зрело его чувство к Анисье. Женившись, он пе сразу расстался с холостяцкими повадками — ходил по деревне с парнями, возвращался домой когда вздумается, нисколько ие заботясь о том, хорошо ли ей с ним, счастлива ли она. Раз не жалуется, не шумит — значит, все идет как положено, как у людей. Просто смирная ему попалась баба, с такой легче жить. Однако пошли дети, и Егор сам собой отвалился от дружков и приятелей, стал заботиться об Анисье, спрашивать, о чем она думает, и чем сильнее давили их нужда и всякие нехватки, тем бережнее относился он к жене. Строго-настрого запретил ей хвататься за непосильную неженскую работу, сам начал таскать воду из колодца, хотя в то время не только мужики, но и бабы считали эту обязанность зазорной для мужчины. Но люди свыкаются со всем, и скоро не один уже Егор качался под гнутым коромыслом, вышагивая ровным пружинистым шагом, чтобы не выплескивалась вода из ведер.

Война смешала все, и, лежа в сыром окопе или слушая, как рвутся снаряды над бревенчатыми накатами землянки, Егор томился думами об Анисье — как-то ей там приходится, хватит ли силенок вынести все? Пока он воевал, сыновья-одногодки возмужали, были призваны в армию, а через год Анисья голосила на всю деревню, рвала волосы, билась в беспамятстве на полу избы. От Егора долго скрывали черную весть, она настигла и ударила его уже под Берлином, когда неудержимо катился последний вал войны…

После его возвращения в Черемшанку жизнь не полегчала, как ожидали, родился Мишка, и не звонкие ли голоса детей помогали ему и Анисье справляться и с тяжкими думами, и с неубывающей нуждой? Анисья вставала чуть свет и, накормив Егора и ребятишек, положив за пазуху кусок хлеба и несколько картошек, уходила в поле, работала там дотемна, чтобы получить в конце года, при расчете, триста граммов зерна на трудодень. За то, что гнулась до ряби в глазах, до липкого пота, до боли в пояснице целый день, получала такой же кусок черного хлеба, что хранился у нее за пазухой. Но Анисья сроду не имела привычки жаловаться, являлась к вечеру без сил, готовила наскоро ужин и уже не помнила, как добиралась до кровати. А утром раным-рано она снова была на ногах, снова брела в поле. Когда выдавалась свободная минута, она, прибираясь в избе, даже напевала что-то вполголоса. Егор дивился ее неунывному нраву и думал, что, не будь рядом с ним Анисьи, неизвестно, как сложилась бы вся его жизнь, — мог бы спиться и угодить за решетку за свой злой язык и, конечно, не уберег бы душу от покорности и безверья…

Иногда Егора охватывала неизведапная прежде щемящая жалость к жене. Она возникла вдруг, когда, воротясь однажды из дальней поездки, он пристально взглянул на Анисью точно после долгой разлуки, и сердце его сжалось: жена старела. От уголков губ легли к подбородку резкие морщины, усталые глаза были воспалены, в волосах инели седые пряди…

Он почувствовал себя виноватым перед нею и, лаская взглядом родное лицо, с горьким раскаянием думал о том, как мало Анисья видела с ним радости. Что приносил он ей все годы, кроме невзгод, тревог и опасений?

— Ладно тебе, не мятушись, — тихо сказал Егор. — Что ты за мной ходишь, как за калекой? Садись, я сам отыщу, что пожевать…

— Не выдумывай, Егор! Я целый день дома была, а ты устал до смерти… Разве я не вижу?

Он взял из ее рук нож, нарезал хлеба, ломтики мороженого сала, достал из шкафчика недопитую бутылку и налил две рюмки.

— Давай-ка лучше выпьем.

— С горя или радости? — Взгляд ее был пытлив и насторожен.

— Да просто так! — Он поднял па свет рюмку, прищурился. — Выпьем ва нашу с тобой жизнь! И чтоб ты меня никогда но разлюбила!

— Вот шалопутный! — Анисья отмахнулась, но рюмку взяла и чокнулась. — Выпьем, чтоб все мы были здоровые и живые, а они, что поперек нашей жизни стоят, подохли!

— Аникея имеешь в виду?

— И Аникея и тех, кто сегодня из тебя душу вынул! Чтоб ни дна им, ни покрышки!..

Она опрокинула рюмку, хотела улыбнуться, но тихо охнула и, плача, закрыла лицо руками.

— Вот дурная! — Обняв Анисью за плечи, притянув к себе, Егор гладил ее мокрые, трясущиеся щеки, уговаривал: — Ну не надо… Да и откуда ты знаешь, что там было?

— Ты еще в районе был, а я уж сердцем почуяла, — чуть всхлипывая, говорила она. — Подкатило прямо, аж в глазах темно, дышать нечем… Ну, думаю, сейчас ему хуже всех на свете!..

— Ну будет тебе, будет…

— И за что они тебя, окаянные? — глядя зареванными глазами на мужа, шептала Анисья. — Если по правде, то я даже рада, что так вышло…

— Зряшные слова говоришь, мать…

— Ничего не зряшные! Ведь никакой жизни нет, одна мука. — Жена упрямо трясла головой, пыталась доказать свое. — Пострадаешь, отболеешь душой, и все у тебя на место встанет — начнешь хоть о себе, о детишках думать… А они пускай там друг на дружку молятся, если все святые да праведные собрались. Пускай, а мы и так проживем, не умрем без них…

— Утишь свое сердце, не реви! — сильнее прижимая Анисью к себе, говорил Егор. — Не могу я свою обиду с Аникея и Коробина на всю партию перекладывать — она-то тут при чем? А ребятишкам разве легче в жизни будет, если их отец на карачках перед паразитами поползет? Разве они простят мне, что я на милость Аникею сдался?

Она уже полулежала на его коленях, и он, как маленькую, покачивал ее на руках, будто убаюкивал под сонное свиристение сверчка. Потом она встрепенулась, дохнула на лампешку, погружая избу в густую темень, и, легко ступая по домотканым половичкам, будто растворилась в этой темени.

Егор ощупью добрался до кровати, не спеша разделся, лег рядом с Анисьей, прижался щекою к ее горячему плечу. Она лежала навзничь на подушках, и в отсветах валившего за окнами снега Егор смутно различал ее лицо, тусклый блеск глаз.

— Когда я вышла за тебя замуж, все во мне играло, пело, а душой я все же глупая была какая-то, что ли, — как сквозь забытье доносился до него голос Анисьи. — А нынче, не поверишь, душа на всякую чужую боль и обиду отзывается!.. Все бы отдала, лишь бы не видеть, что кому-то плохо… И все, наверное, из-за тебя!

— Ну вот еще!..

— Нет, я правду говорю. Сколь годов мы живем, а я будто и не знаю до конца, какой ты есть. — Он догадался по голосу, что Анисья улыбнулась. — О чем подумаешь, вроде знаю, и что скажешь, и когда порадуешься, и когда разозлишься — тут лучше тебе поперек не встревай!.. А бывает, такой стороной вдруг обернешься, что и невдомек — будто и мой мужик, а может, и другой какой человек… И за тем человеком я тянусь изо всех сил…

— Ишь ты! — только и нашелся что сказать Егор.

Судорожно сжало горло, и он долго лежал, словно боялся пошевелиться и что-то расплескать в себе самом. Рука его коснулась шеи Анисьи, он ощущал, как пульсирует и бьется под его пальцами неугомонная, чуть взбухшая жилка — она ускользала и рвалась из-под чутких мякишей пальцев, пока он не прижал ее. Рука его легла на полную грудь жены, и в ладонь ему ткнулся упругий, отвердевший сосок. Анисья потянулась к Егору, обхватила руками чубатую его голову, задохнулась в его губах. Не желание толкнуло ее к нему и выгнуло сильное, налитое тело, а его боль и тяжесть, которую ей не терпелось поскорее снять с него, перелить в себя, уравнять поровну то, что он нес один…

— Тише… Тише… — Горячий шепот ее вился около его уха, кружил голову. — Не разбуди ребят… Слышь?

С властной нежностью подчиняя ее себе, оглушаемый жаркими толчками крови, Егор не слышал ни шепота Анисьи, ни сверчка, точившего тишину избы…

— Принеси испить…

Анисья прошлепала босыми ногами к порогу, где стояла кадка с водой, стукнула крышкой. Булькнул, утопая, ковш.

Егор приподнялся на локте, расслабленный и легкий, припал к запотевшему, обжигающему холодом ковшу, пил, глубоко дыша, большими гулкими глотками, до ломоты в зубах. Сумрачно, свинцово поблескивала вода, в ней колыхались маленькие льдинки и тихо стукались о железные края.

Яростно хлопнув дверью, вышел из кабинета Егор Дымшаков; нерешительно, чуть пошатываясь, двинулась к выходу Ксения, а Константин, потрясенный всем, что слышал и видел, сидел как примороженный к стулу и все еще чего-то ждал. «Встань! — говорил он себе. — Закричи! Опрокинь стол наконец! Доведи всех до бешенства, но не молчи!.. Ты не имеешь никакого права молчать! Еще немного — и будет поздно!.. Пойми же ты, жалкий трус!»

Чувствуя себя бессильным как-то повлиять на Короби-на и других членов бюро, он приходил в отчаяние, у него темнело в глазах, стоило ему на мгновение представить притихшие в метельной ночи избы Черемшанки, которые он почти все обошел, пока жил три недели в деревне. И вот сейчас он малодушно предавал всех людей в Че-ремшанке…

Плыло над столом слоистое облачко табачного дыма и, извиваясь голубоватым удавом, выползало в открытую форточку. Изредка шипели и роняли мелодичный звон часы, и тогда люди, горбившиеся вокруг стола, встряхивались, распрямляли плечи, потом снова прирастали к зеленому сукну.

«Ну как они не могут понять, что делают? — в смятении спрашивал Константин, и вдруг его точно озарило. — А что, если выйти в соседнюю комнату и немедленно позвонить Бахолдину? Он-то уж прекратит это безобразие! Ведь он официально еще числится первым секретарем и может все изменить… Конечно, жестоко мучить прикованного к постели человека, но он же не простит мне, если я скрою от него всю эту историю».

Мажаров стал неловко выбираться из угла, задел кого-то плечом, кому-то наступил на ногу, но, когда, бормоча извинения, он оказался у выхода, дверь перед ним распахнулась, и на пороге вырос Пробатов.

Это было столь неожиданно, что Константин чуть не вскрикнул от радости. Казалось, Пробатов специально ждал удобного случая, чтобы появиться в самую критическую минуту. Сейчас он поставит Коробина на место и не позволит издеваться над людьми!..

От Ивана Фомича веяло вьюжной ночью, стужей, бодрящей уверенностью и силой; на гладко бритых щеках его лежал морозный румянец, тусклым алюминиевым блеском отливали зачесанные назад седые волосы. Он слегка коснулся их ладонью, глаза его, молодо посверкивая, обежали всех:

— Здравствуйте, товарищи! — Он широко и приветливо улыбнулся. — Я вам не помешал?

— Очень рады видеть вас, Иван Фомич! — Коробин растянул в одеревенелой улыбке губы. — Раздевайтесь, прошу вас!

Кто-то услужливо подставил стул, и Пробатов быстро сбросил на него пальто, сунул в рукав шапку, размотал и повесил на гнутую спинку шарф, затем обошел всех, поздоровался с каждым за руку. У стола, окаменев от напряжения, ожидал его Коробин.

— Чем занимались?

— Да все той же Черемшанкой, Иван Фомич. — Лицо Коробииа было внешне спокойным и бесстрастным, но руки, выдавая волнение, бесцельно шарили по столу, перебирая бумажки. — Трудная там сложилась ситуация — может быть, вы что-нибудь посоветуете.

Пробатов слушал рассеянно, как будто не мог отрешиться от каких-то мыслей и Коробин со своей просьбой мешал ему сосредоточиться.

— Но вы основательно разобрались во всем?

— Была назначена специальная комиссия, Иван Фомич… И кроме того, всю финансовую деятельность проверял прокурор!

— И не обнаружили никаких нарушений?

— Перевернули все дела за два года и не нашли ничего, что могло бы быть криминалом для товарища Лузгина!.. Конечно, он мужик крутой и иногда зарывается, но за его честность райком ручается головой!.. Что касается материальной ответственности, то вам может доложить обо всем сам прокурор…

Прокурор подобрал ноги, собираясь, видимо, подняться из-за стола, но Пробатов остановил его движением руки.

— Нет, зачем же?.. Я вам и так верю.

— Чтобы восстановить доверие людей к райкому, мы были вынуждены, Иван Фомич, кое-кого сурово наказать, иначе все в колхозе развалится и поползет под гору.

— Ну что ж, — в медлительной задумчивости протянул Пробатов, когда Коробин замолчал, — я не могу и не хочу быть нянькой Приреченского райкома и опекать каждый ваш шаг. Разберитесь с Черемшанкой сами, и детально… Людей нужно воспитывать и па хороших примерах, и на ошибках, если они носят принципиальный характер… Конечно, если находятся такие товарищи, которые умышленно приносят нам вред, то нечего церемониться с ними — у нас есть Устав партии, его никто не отменял! Но главное — помните: что бы вы ни делали, не навязывайте свои советы и рекомендации силой, убеждайте, доказывайте! Не все, может быть, вас поймут сразу, новое дело всегда непривычно и вызывает даже своей необычностью чувство сопротивления и протеста — не смущайтесь, будьте терпеливы и настойчивы, объясняйте людям важность нового начинания до тех пор, пока они не станут вашими сторонниками… Мы ничего не добьемся, если наши советы будут идти вразрез с жизнью, с желаниями людей… — Пробатов взъерошил пальцами волосы, окинул всех сидевших в кабинете повеселевшими глазами. — А теперь, если вы не возражаете, я хотел бы рассказать вам о весьма важной и приятной новости…

«Вот почему он отмахнулся от Черемшанки и не стал всерьез интересоваться тем, что там произошло! — подумал Мажаров, растерянно отступая в угол, за диван, испытывая и досаду, и огорчение, и чувство стыда за свою нерешительность и трусость. — А может быть, еще не поздно заявить, что я не согласен, что он должен, обязан выслушать и меня и других, чтобы знать, что стряслось в колхозе? И дело совсем не в том, что он не хочет водить работников райкома за руку, быть их постоянным поводырем! Нет, нет, он чем-то взволнован и увлечен необычным, и ему так не терпится поделиться какой-то своей идеей, что ради этого он готов забыть на время о судьбе целой деревни! Но как он не понимает, что любая его идея зачахнет, если в нее не поверит та же Черемшанка?»

— Иван Фомич! Садитесь в мое кресло! — Коробин облегченно вздохнул, стал вытирать вспотевшее лицо носовым платком.

— Нет! Нет! — широким жестом отказался Пробатов, по-прежнему излучая внимание и доброту, будто готовился поделиться со всеми чем-то особенно радостным, что до поры до времени таил в себе. — О таких событиях легче говорить стоя…

С тех пор как он стал секретарем обкома, его не оставляла мысль о том, как вытянуть из трясины отсталости все колхозы, как найти то решающее звено, которое помогло бы ухватиться за всю цепь. В поисках спасительных мер он немало исколесил дорог, разъезжая по районам, разговаривая с сотнями людей, и вот после долгих мук и размышлений он, кажется, нашел такое звено…

— Буду с вами предельно откровенен. — Иван Фомич понизил голос, доверительно приобщая всех к тайне, известной пока немногим. — Все, собственно, началось с одной встречи в Москве…

Да, так оно и было — на последнем совещании в Большом Кремлевском дворце он столкнулся в дверях с товарищем своей юности. Загородив проход, они обнялись, расцеловались и опомнились, когда услышали смех — кто-то легонько подтолкнул их вперед, и, взявшись за руки, они двинулись в задние ряды, не обращая внимания на любопытствующие взгляды и улыбки. Они не могли разговаривать, не решаясь нарушить строгий характер совещания, но товарищ нашелся — положил на пюпитр лист бумаги и написал: «Где ты теперь работаешь?» Пробатов ответил и, в свою очередь, поинтересовался: «А ты?» И удивился, узнав, что товарищ занимает в Москве довольно высокий пост. В перерыв они пошли в буфет, заняли отдельный столик и, горячась, перебивая друг друга, вспоминали о той незабываемой поре, когда вместе учились на рабфаке и их койки стояли впритык в тесной комнатушке общежития. И как разглаживали брюки, укладывая их под матрас, и как гоняли чаи в столовой, и как ночью разгружали баржи в порту, прирабатывая к скудной стипендии. Жизнь развела их в разные стороны, они скоро потеряли друг друга из виду, каждый жил, окруженный новыми заботами и новыми людьми. Товарищ так изменился, что его нелегко было и узнать, — располнел, огрузнел, но был так же горяч, как в молодые годы, когда, хватая Ивана за плечи, он делал большие глаза и жарко шептал: «Знаешь, есть одна неплохая идея! Как считаешь?» Вот и теперь, стоило Про-батову поделиться с товарищем своими трудностями и сомнениями, как тот, не дослушав до конца, прищелкнул пальцами и, заговорщицки подмигнув, торопливо и горячо заговорил: «Знаешь, есть одна идея». Пробатов рассмеялся, но товарища это не смутило, он продолжал настойчиво доказывать свое: «Нет, я совершенно всерьез, Иван, ты не думай!.. Ты ведь ищешь какое-то чудо, этакую жар-птицу, но мы-то с тобой знаем, что все это случается лишь в сказках. А главное паше чудо, если хочешь знать, это люди, которые всегда загорятся новой идеей, только- ее надо уметь найти и подать так, чтобы все поверили и пошли за тобой! И вот я думаю — что, если вашей области взять повышенные обязательства, зажечь этой затеей всех и захватить высоту штурмом? Ты мужик сильный, дело, видать, знаешь, а взяв такую высоту, решишь сразу несколько задач — и колхозы поставишь на ноги, и государству дашь солидную продукцию, и себя покажешь с выгодной стороны!» — «Да себя мне показывать нечего, но о том забота! — сказал Пробатов. — Я и сам думал о таком начинании, но тут одного желания и энтузиазма мало — нужны средства, дополнительные ассигнования, большое строительство и техника, без которой нельзя нынче сделать и шага вперед!» — «Согласен! — Товарищ крепко сжал его руку. — Вернешься домой, поразмысли на досуге, а я тут кое с кем посоветуюсь, толкну идею, может, что и выгорит, а?» Дома Пробатова ждало столько дел и забот, что он в рабочей суете забыл на какое-то время о разговоре с товарищем, но неделю тому назад тот сам напомнил о себе неожиданным ночным звонком из Москвы. «Ты везучий человек, Иван! — зарокотал его густой голос на другом конце провода. — Я хочу тебя порадовать! Сегодня мне посчастливилось встретиться с большим человеком, я был у него по своим делам и попутно поделился нашей с тобой идеей. Он не только одобрил ее, но и обещал всяческую поддержку и помощь, слышишь? Пойми, ты можешь встать во главе невиданного по размаху начинания и показать, на что способна старая гвардия! Со своей стороны я кое-что выделю вашей области по своему ведомству. Так что учти, какое доверие оказывается этому делу и тебе лично, и разворачивайся на всю мощь!»

— Конечно, вы сами понимаете, к такой важной кампании нельзя подойти с кондачка, с налету! — Пробатов вынул из бокового кармана блокнот, положил его перед собой. — Мы должны все тщательно взвесить, проанализировать все наши возможности… Не скрою, что мне по душе эта задумка, хотя в ней есть известная доля риска. Но, видимо, таков закон всякого творческого решения — добиваются победы те, кто, рассчитав свои силы, поверив в свою идею, уже не жалеют никаких сил для ее претворения в жизнь!..

Иван Фомич уже расхаживал вдоль длинного стола, забыв о привычной сдержанности, говорил, все более воодушевляясь, громко, как с трибуны, и все внимательно следили за ним, поворачивая головы, ловя каждое его слово.

— Не теряя ни одного дня, нужно начать формирование стад из молодняка и ставить их на откорм. С весны, как только появится трава, необходимо наладить богатые выпасы, добиваться высокого суточного привеса, не скупясь, не жалея, пускать на зеленую подкормку часть посевов озимой ржи, больше давать концентратов — любые расходы в конечном счете окупятся с лихвой!.. Сегодня, когда перспектива еще ясна не до конца, когда она прочерчивается лишь пунктирно, по предварительным наметкам и планам, даже сегодня выгода представляется не просто огромной, а прямо-таки фантастической!.. Главное — подойти ко всему трезво, по-хозяйски подсчитать все наши резервы с карандашом в руках я, не сбавляя темпов, действовать точно по графику… Как вы, вероятно, догадываетесь, мы пока еще не приняли окончательного решения, — мягко, но не остыв от возбуждения, заключил Пробатов. — Я попросил некоторое время для размышлений… С этой целью я и другие секретари обкомов выехали в районы, чтобы обсудить эту идею с вами, узнать ваше мнение и тогда уж давать твердое слово…

Глаза его горячечно, по-молодому поблескивали, он потянулся к графину, налил полный стакан воды, но пить почему-то не стал, а, взяв стакан в руки, поглаживал пальцами его прохладные грани.

— И сколько же мы должны взять на себя, Иван Фомич, если не секрет? — спросил Коробин. Он так и не присел, пока секретарь обкома ходил вдоль стола.

— По первым наброскам, наши товарищи считают, что мы смогли бы вытянуть около трех годовых планов по мясу и два годовых плана по молоку… Ну как, не страшновато?

— Мы коммунисты, Иван Фомич, и не привыкли бояться трудностей! — с некоторой торжественностью ответил Коробин. — Я думаю, что выражу общее мнение: на наш Приреченский район вы можете смело положиться…

— В вашей поддержке, Сергей Яковлевич, я не сомневался. — Пробатов осторожно коснулся коробинского плеча, будто снимая с него пушинку. — Мне важно знать, как относятся к нашим обязательствам люди, которым предстоит практически их выполнять. Что думает, например, уважаемая Прасковья Васильевна? Нам ведь куда легче сказать «да», чем ей, верно?

— Сказать и мне нетрудно, Иван Фомич! — весело отозвалась Любушкина и, поправив сползшую с плеч шаль, поднялась с дивана. — Язык, он в любую сторону гнется, даже когда врешь — не ломается!

Собравшихся в кабинете людей будто обрызгали живой водой, раздался смех, все зашевелились, начали оглядываться друг иа друга.

Мажаров тоже: словно очнулся, пришел в себя, хотя по-прежпсму не мог освободиться от чувства неприязни к Пробатову. Почему Иван Фомич пренебрег судьбой целого колхоза, почему не захотел никого выслушать? Неужели новая затея, вскружившая ему голову, затмила на сегодня все на свете? Но как же он тогда собирается выполнять те планы, о которых столь красноречиво рассказывает? Силами обкомовского аппарата? Или, по его мнению, люди все равно пойдут за ним, как бы их до этого ни обидели? Или случай в Черемшанке для него слишком мелок и незначителен, чтобы повлиять на такое грандиозное, захватившее всю область событие?

— Мы и раньше брали на себя всякие обещания, но, по совести, редко их выполняли, — переждав шум, сказала Любушкина. — А брали больше для того, чтобы начальство могло покрасоваться, не ударить в грязь лицом перед другими. По мне, так лучше сначала добиться, чего хочешь, а уж потом бить в колокола! А то звону будет много, охотники помолиться всегда найдутся, а толку будет чуть…

— Легко собираешься жить, Прасковья Васильевна! — не вытерпев, насмешливо перебил ее Коробин.

— А вы, Сергей Яковлевич, впрягитесь в мои оглобли хотя бы на годик и тогда узнаете, легко ли ходить в моей шкуре.

— Что ж, по-вашему, мы в райкоме ни за что не отвечаем? — Коробин хрустнул сцепленными пальцами. — Не хотелось бы слышать от вас такие слова…

— Погодите! — Пробатов резко выбросил вперед руку, останавливая вспыхивающую ссору. — Давайте вернемся к существу дела… Значит, вы считаете, Прасковья Васильевна, что нам нужно отказаться? Не под силу?

— За все районы и колхозы я судить не берусь, вам с вашей вышки виднее, — уклончиво ответила Любушкина и, потянув концы шали, быстрым движением связала их на груди. — Что же касается нашего колхоза, то тут тоже надо людей спросить…

— Уж вам-то за людей прятаться не пристало, Прасковья Васильевна. — Пробатов с ласковой укоризной покачал головой. — В колхозе вам все верят и пойдут за вами, если вы это дело поддержите. Вот позвольте. — Он раскрыл записную книжку, полистал. — По моим данным, ваше хозяйство в прошлом году выполнило полтора плана… Я не ошибаюсь?

— Так-то оно так, Иван Фомич. Сдаем иной раз и побольше, но не от хорошей жизни. Район выручаем!.. А толку все равно никакого — и те, кого мы за волосы тащим, из болота не вылезают, сами на ноги не становятся, и мы возле них на одном месте топчемся…

— Не прибедняйтесь, не прибедняйтесь! — снова не выдержал Коробин. — Не даром же вы свою продукцию сдаете, а доход от этого получаете, и доход не маленький!

— Какой это доход! Одно слово, что цифра круглая и вроде на миллион смахивает, а разложи ее по хозяйству, и людям остаются рожки да ножки… Беда не в том, даром или за деньги, а в том, что вы заставляете жить нас одним днем: что накопил, то и сбыл с рук. Разве это по-хозяйски?

— Что вас не устраивает в наших наметках? — настойчиво допытывался Пробатов. — Говорите прямо, ведь дело нешуточное. Нам нужна правда.

— Не надорваться бы, Иван Фомич… — Любушкина вздохнула и присела па краешек дивана.

Казалось, Пробатов был всерьез озадачен и разочарован. На лице его появилось выражение явной растерянности.

— Дайте мне слово сказать!

Мажаров не сразу догадался, кто тянет руку из угла, но, увидев выбиравшегося на середину кабинета Аникея Лузгина, с раздражением подумал, что сейчас произойдет что-то нелепое и кощунственное. Какой стыд и позор! Ну куда лезет этот горе-руководитель, которого только что спасали всем райкомом?

— Вы справедливо и точно заметили, Иван Фомич, что дело это нешуточное, — одышечно и хрипловато проговорил Лузгин. — У кого хошь поджилки затрясутся! И я понимаю Прасковью Васильевну — с первого взгляду как-то даже не по себе делается, дух захватывает, можно сказать… Но если трезво да с умом обмозговать, то, может, и не так страшен черт, как его малюют, а?

Он сунул пальцы в оттопыренный карман френча, вытянул сложенную вчетверо бумажку, медленно и степенно оседлал очками мясистый нос.

— Вот тут мы с нашим парторгом товарищем Мрыхи-яым, пока вы речь держали, прикинули на глазок наши возможности и пределы… Возьмем, к примеру, курей… На сегодняшний день их у нас в колхозе не больше двух тысяч. А ежели с весны довести их до десяти или пятнадцати тысяч, то какой мы получим оборот? Так же и с гусями. Пустим на озера тысяч тридцать, построим для них загородку, завезем корм, и осенью — пожалуйста! — мы одной птицы десять машин отправим рабочему классу!.. Или заведем в хозяйстве тех же кроликов, о которых вы говорили. Он же, дьявол, плодущий, зверь этот, кролик, на нем одном можно целых полплана взять!.. Опять-таки надо вести разовые опоросы и доводить свиней до беконной кондиции — снова деньга в кармане… Я так это дело понимаю: глаза страшатся, а руки делают…

Мажаров слушал черемшанского председателя со все возраставшим удивлением: Лузгин как будто не сообщал ничего нового по сравнению с тем, что Константин узнал от Пробатова, но разница была огромная — то, что в речи секретаря звучало лишь задумкой, мечтой, приобретало в словах Лузгина реальную силу, становилось вполне выполнимым, земным делом. Константину был неприятен этот человек после всего, что ему рассказали о нем в Че-ремшанке. Он не верил, что сейчас Лузгин говорит искренне, и все-таки вынужден был признать — выступал не болтун, не краснобай, а рачительный хозяин, человек с крепкой и хитрой хваткой…

Видимо, и Пробатова привлекла в Лузгине та обстоятельная рассудительность, с которой он делился своими соображениями, легко переводя задание общего плана в будничную обязанность, которую мог бы взять на себя его колхоз. Иван Фомич необычно оживился, словно заново воспрянул духом, то и дело прерывал председателя, выясняя отдельные детали, переспрашивал, и Лузгин, не моргнув глазом, называл любую цифру. Пробатов черкал на бумаге, умножая и складывая эти цифры, радостно потирал руки и уже победно оглядывал всех.

— Отлично! Превосходно! — восклицал он и словно хмелел от радости на глазах у всех. — Я слушаю вас, товарищ Лузгин!.. Все, что вы предлагаете, чрезвычайно интересно и весьма убедительно… Вот видите, товарищи! — кивая на смущенного от внимания черемшанского председателя и как бы приглашая разделить его уверенность, добавлял Иван Фомич. — Не нужно преуменьшать трудности, но и не следует превращать их в пугало…

Коробин теперь уже посматривал на Лузгина с горделивым одобрением и даже с некоторой завистью. Скажите пожалуйста, ну кто бы мог подумать, что он так быстро придет в себя после горячей головомойки на бюро и выступит с таким успехом! О нет, не зря он сегодня отстаивал и выгораживал этого башковитого мужика, он еще себя покажет! Хоть и проныра, и, возможно, на руку нечист, да и не любят его там, в Черемшанке, но зато на него можно положиться — этот не подведет, проявит любую инициативу, из-под земли добудет то, что потребуется. За него краснеть не придется.

— Ясно! Теперь мы поднимем это дело! — довольно гудел Пробатов и нетерпеливо приглаживал пальцами падавшие на лоб растрепанные пряди. — Поднимем!

Он долго не отпускал Лузгина, пригласил его приехать в обком, чтобы детально обговорить все наметки, затем тихо объявил:

— А теперь мне необходимо посекретничать с членами бюро райкома. Хотя, впрочем, пусть останутся работники аппарата.

Иван Фомич дружески пожал руку Лузгину, попрощался с Мрыхиным. Когда кабинет наполовину опустел, он удобно устроился в коробинском кресле, достал из кармана пиджака письмо и в наступившей тишине прочел его вслух. Это было письмо Алексея Макаровича Бахолдина, в котором тот просил освободить его от обязанностей первого секретаря райкома — болезнь оказалась более затяжной и тяжелой, чем он думал, но и после выздоровления он вряд ли сумеет вернуться к прежней деятельности и, вероятно, вынужден будет уйти на пенсию.

— Прежде чем обсуждать этот вопрос на районной конференции, я хочу предварительно посоветоваться с вами, — сказал Пробатов.

Он прищурился и взглянул на матовые плафоны под потолком, которые вдруг вспыхнули и налились яркой молочной белизной.

— Уже полночь, — пояснил Коробин. — Отключились предприятия местной промышленности — самый хороший свет в это время.

— Да, припозднились мы. — Иван Фомич помолчал. — Так вот, кого бы вы хотели видеть на этом ответственном посту?

«Но Коробин же единственная кандидатура на первого секретаря! — недоумевал Мажаров. — К чему для вида соблюдать все эти формальности?»

Тишина, повисшая в кабинете, показалась ему неестественной и даже фальшивой. Константину не раз случалось наблюдать подобную ситуацию, когда все заранее знали, кого им предстоит выбрать, но для чего-то делали вид, что они только сейчас будут обсуждать подходящую кандидатуру. Обычно от этого коллективного притворства все испытывали чувство неловкости и стеснения до тех пор, пока тот, с кем условились заранее, еще до заседания, не вставал и но называл уже всем известную фамилию. Все знали, что и согласие кандидата на этот пост тоже было получено заранее, задолго до этих выборов…

Но сегодня все развивалось не по намеченной схеме, это Мажаров разгадал сразу, едва за столом привстал Иннокентий Анохин и, смущенно покашливая, поинтересовался:

— А кого рекомендует на пост первого секретаря областной комитет партии? Мы привыкли уважать точку зрения вышестоящего органа, да и всегда так было…

— Не пора ли нам отказаться от подобной практики? — вопросом на вопрос ответил Иван Фомич. — Не кажется ли вам, что в этом случае принцип демократического централизма подменяется мелкой опекой или, еще хуже, субъективной волей одного человека? Что тогда остается от партийной самодеятельности? Фикция, форма. Вот почему мы решили не навязывать вам никого, а послушать, что выскажете сами…

Коробин сидел, наклонив голову, положив на сукно стола сжатые до побелевших суставов кулаки, храня в уголках губ снисходительную улыбку. Было непонятно, что в ней преобладало — то ли презрительное показное равнодушие к тому, что он услышал, то ли скрытая тревога. Еще час назад он был здесь главным лицом, диктовал всем свою волю, от его последнего слова решилась судьба нескольких человек, и никому даже в голову не приходило оспаривать у него это право. В одну минуту его лишили и этого права, и чувства прочности своего положения, и вдруг он оказался в унизительной зависимости от всех, кто сидел в его кабинете, да и кабинет уже будто не принадлежал ему…

— Разрешите тогда? — полувопросительно и робко сказал председатель райисполкома Синев и, отставив в сторону стул, поднялся, распрямляя сутулую спину. — Прежде всего хотелось бы сказать добрые слова об Алексее Макаровиче Бахолдине, который отдал нашему району чуть ли не всю жизнь. Жизнь подвижника и настоящего коммуниста!..

— Верно!

— Непременно представить к награде!

— Редчайшей души человек — таких поискать. Константину показалось, что эти дружные выкрики были неприятны не только Коробину, болезненно изменившемуся в лице, но и Пробатову, который мог бы сам догадаться сказать эти слова о старом товарище и друге, а теперь должен был присоединиться к тому, что говорили о Бахолдине другие.

— Что же касается моего мнения о кандидатуре будущего секретаря, — Синев помял двумя пальцами на переносице розоватую отметину от очков, — то я остановился бы на кандидатуре молодого товарища, недавно прибывшего к нам. Его политическая зрелость и партийная смелость сегодня откровенно порадовали меня. Мы слишком притерпелись ко всякому шаблону, и нам до зарезу нужны люди со свежим и непредвзятым взглядом… Я имею в виду товарища Мажарова!

— Да что вы! — Константин ужаснулся и судорожно метнулся навстречу Синеву. — Терентий Родионович! Вы же совсем не знаете меня!.. Ну какой же из меня секретарь, Иван Фомич? Вот странные люди!..

Не сдерживаясь, звонко и раскатисто засмеялась Лю-бушкина, прикрыла рот концом шали, но Константин не обиделся на нее, а скорое был даже рад, что она хотя бы так выразила ему свое сочувствие. Лица других членов бюро оставались замкнуто-строгими, и только еще один человек улыбался одобряюще и загадочно — сам Пробатов.

— Но товарища Мажарова мало кто знает в районе! — не скрывая раздражения, проговорил прокурор и нервно одернул рукава мундира, из которых выпирали его мосластые веснушчатые руки. — Поработает годик-другой, завоюет авторитет среди районного актива, тогда пожалуйста.

— Я абсолютно согласен с вами, — благодарно отозвался Константин.

— Авторитет — дело наживное, — тихо заметил Пробатов. — А Константин Андреевич здесь человек не случайный — он уроженец нашего района, отец его погиб тут от кулацкой пули…

Все, что происходило сейчас в кабинете, Константин воспринимал поразительно обостренно и резко, словно и на самом деле раз и навсегда решалась его судьба. — То, на что раньше он не обратил бы никакого внимания, теперь приобретало особый смысл. Каждая мелочь была полна скрытого значения. Вот Коробин бросил напряженный и злой взгляд на Анохина, и тот весь подобрался, ответил ему неуловимым кивком головы, шепнул что-то на ухо прокурору. Удивительно отстранение и как бы независимо вел себя третий секретарь райкома Вершинин. Поставив локти на стол, он не глядел по сторонам, словно надеялся отсидеться незамеченным, по вовлеченным в общее обсуждение. Но прокурор незаметно написал записку, смял ее в комочек и щелчком послал в просвет между локтями Вершинина. Молодой секретарь неуклюже развернул ее, прочитал и вдруг модлошю и густо покраснел.

«Вначале они растерялись, а сейчас сколачивают блок! — подумал Константин, уже смеясь над примитивными хитростями столь явной интриги. — Вот чудаки! Неужели они боятся, что я соглашусь стать во главе райкома и буду учить их уму-разуму?»

Над столом взметнулась рука Анохина, затем, не дожидаясь разрешения, он поднялся.

— Откровенно говоря, я отлично понимаю Константина Андреевича, — вкрадчиво начал он и сделал легкий поклон в сторону Мажарова. — После работы в министерстве, откуда он бежал, снова очутиться в аппарате и заняться бумажной волокитой!.. Согласен я и с нашим законником — прокурором. Это соломоново решение — пусть походит товарищ Мажаров под началом более опытного человека, а там — на любой пост, хоть в обком! Никто возражать не будет, наоборот, будем только приветствовать. — Он снова поискал глазами Константина и послал ему казенную улыбку. — Вот так… А что же до кандидатуры на пост первого секретаря, то, я думаю, у нас нет более подходящего человека, чем Сергей Яковлевич Коробин. По сути, он все эти месяцы, пока болеет Бахолдин, уже руководит нашим районом, и руководит неплохо. Я не вижу причины, по которой мы отказали бы в доверии такому опытному товарищу.

Садясь на свое место, Анохин как бы ненароком задел плечом Вершинина и настойчиво и пристально смотрел на него до тех пор, пока молодой секретарь не попросил слова.

Вершинин не знал, о чем будет говорить, ни в чем он не был уверен и внутренне бросался из одной крайности в другую: сначала он искренне жалел Яранцеву, думая, что, окажись на ее месте, поступил бы точно так же, потом он подчинился властности Коробина, считая, что секретарь защищает не личные интересы, а более высокие принципы. «Да, мы не вольны поступать, как нам заблагорассудится, — думал он, — И не можем идти на поводу личных пристрастий и настроений». Ему было ясно, что Мажаров для всех райкомовцев являлся «варягом», случайно оказавшимся в их кругу человеком, личностью непосредственной, но весьма наивной, лишенной всякого организационного опыта.

— Я очень уважаю смелость и принципиальность Константина Андреевича, — сказал Вершинин, потому что больше молчать было уже просто нелепо. — Я обрадовался, когда к нам в райком приехал молодой товарищ, почти мой одногодок, и надеюсь, что мы с ним хорошо еще поработаем вместе. Пусть он на меня не обижается, но ему, конечно, пока не по плечу обязанность первого секретаря. Я думаю, что он мог бы побыть вторым секретарем или третьим, и я охотно уступлю ему свое место, потому что он этого достоин!..

Не заметив восхищенного взгляда Коробина, Вершинин, потупясь, опустился на стул и долго сидел так, боясь сознаться самому себе, что покривил душой, стал на сторону не того человека, который ему был ближе по душе, а помог укрепиться тому, кого втайне побаивался и знал лишь по одним заседаниям в райкоме…

Однако все завершилось неожиданно просто, и не кто иной, как Мажаров, освободил Вершинина от душевной раздвоенности. Взъерошив пальцами волосы, он вышел к столу и сказал с обезоруживающей прямотой:

— За добрые слова обо мне — спасибо! — Он прижал руку к груди. — Безусловно, я не гожусь для такой работы, о чем спорить!.. Я хотел бы, если товарищи не будут возражать, пожить и поработать в родной Черемшанке… Если там, конечно, найдется место агронома. Я совсем забыл, как пахнет земля, и, поверьте, в мои годы уже пора приносить людям какую-то пользу — ведь стыдно так жить дальше, честное слово!..

Он словно был недоволен, что излишне разоткровенничался, потеребил рыжеватого отлива бородку, пошел было обратно на свое место, но тут же вернулся.

— Кстати, о товарище Коробине… Не хочу скрывать, что я думаю о нем. Может быть, он и обладает каким-то опытом, который устраивает некоторых членов бюро, но, по-моему, он начисто лишен того главного, что должно быть определяющим, когда мы думаем о партийном работнике, — он совершенно не разбирается в людях.

— Это демагогия! — крикнул прокурор.

— Если вам не по душе и вы с этим не согласны, то уже и демагогия! — Константин говорил с непонятной веселостью, как человек, которому нечего терять. — Мне достаточно было сегодня побыть на одном бюро, чтобы понять, что товарищ Коробин верит лишь в силу бездумного и слепого подчинения всех своей воле. Он убежден, что может руководить людьми, по уважая пи самих людей, ни их мнений. Ну какое отношение имеет к партии это позорное судилище над честными коммунистами, которое сегодня тут происходило?.. Да разве после этого станет хоть кто-нибудь уважать и любить подобного секретаря?

— Мне ваша любовь не нужна, товарищ Мажаров! — не выдержав, крикнул Коробин, и лицо его покрылось малиновыми пятнами. — Лишь бы вы сами не забывали о любви к партии и государству. В этом вся суть! А начнете забывать, я вам напомню!..

— Благодарю. — Константин говорил уже без улыбки, голос его зазвучал глуховато, напористо. — Беда ваша, Сергей Яковлевич, в том и заключается, что вам кажется, будто вы глубже других любите партию и, уж конечно, больше преданы ее идеям, чем все коммунисты района. Бросьте вы превращать высокие слова о преданности партии в молитву и расскажите лучше, почему вы сегодня расправились с ни в чем не повинными коммунистами…

— Я категорически протестую! — Анохин вскинул руку, обернулся к Пробатову. — Я прошу, Иван Фомич, оградить нас от оскорблений!.. Разве допустимо, чтобы мы выслушивали вот такие речи, в которых все переворачивается с ног на голову?

— Да, допустимо. — Пробатов откинулся на спинку кресла, провел рукой по утомленным до красноты глазам. — Просто мы отвыкли нормально спорить, уважать точку зрения другого. Некоторые вообще считают, что мы единомышленники только потому, что обязались одинаково мыслить. Вот почему частенько некоторые товарищи готовы присоединиться к мнению вышестоящего товарища, даже если оно в корне ошибочно, а то и вредно… Сила коллективного разума не в том, что мы поем в одном хоре, а в том, чтобы у каждого из нас был собственный голос… Да и можно ли познать истину, если не будет никакого спора?

Было видно, что он уже очень устал, огрузнел, движения его были вялыми.

— Ну что ж, товарищи. — Упираясь кулаками о стол, Пробатов поднялся. — Не станем заранее предрешать, кто будет вашим секретарем. Доверимся коммунистам, и я думаю, что они не покривят душой и сами выберут себе партайного вожака. Надеюсь, что и с Черемшанкой вы разберетесь основательно и мне не придется краснеть перед колхозниками — ведь я обещал им, что райком наведет хам порядок во всем… Не подведите ни меня, ни себя!

Коробин проводил Пробатова до машины и вернулся в кабинет. За опустевшим столом со стеклянными пепельницами, полными окурков, одиноко и мрачно горбился Анохин. Из пепельницы тянулась сизоватая пряжа дымка и цеплялась за его вислый темно-русый вихор.

— Да-а, подраспустил Бахолдин кадры. — Коробин, не присаживаясь, заходил из угла в угол. — Не наведем порядок — будем гореть синим огнем!

Анохин сидел, обмякнув, навалясь грудью на стол, безучастный, далекий. Коробин подошел к нему, полуобнял за плечи.

— Что такой хмурый? Переволновался? Или, может быть, обиделся на меня?

— Брось! — устало отмахнулся Иннокентий.

— Ты вел себя сегодня как настоящий борец! Не скрою, я даже восхищался тобой, — громко, на весь кабинет, как будто они были здесь не одни, говорил Коробин. — Уж я-то знаю, сегодня тебе было нелегко быть принципиальным.

Похвала секретаря была приятна Анохину, но больше всего ему сейчас хотелось остаться наедине с самим собой, собраться с мыслями, прийти в себя. Не попроси его Коробин задержаться, он, возможно, сидел бы уже у Ксении. Мысль о ней не оставляла его в покое с той минуты, как только Ксения покинула кабинет. Что с нею? Где она теперь? В таком состояний и в Черемшанку может сбежать. И вот, вместо того чтобы успокоить ее и себя, он вынужден торчать в полуночный час около Коробина и вести бесплодный, никому не нужный разговор.

— Для меня интересы партии выше личных отношений, Сергей Яковлевич. — Иннокентий лениво отвел рукою сочившийся из пепельницы дым. — Но с Ксенией, я уверен, мы перегнули палку… Могли бы ограничиться и внушением…

— Ах, да не в Яранцевой суть, пойми же ты! — Коробин досадливо поморщился. — Мы не могли такое оставить безнаказанным! Ведь если бы речь шла только о ней… А о Дымшакове ты забыл? А о тех, кто проповедовал на бюро идею всепрощения и примирения? Нет, мы не имели права руководствоваться гуманностью и жалостью…

— С одной стороны, оно, может быть, и так, — уклончиво согласился Анохин. — Однако такой крутой мерой мы можем оттолкнуть от себя весь актив. Из-за одного случая с Яранцевой тебя могут прокатить на вороных.

— Ты считаешь? — Голос Коробина дрогнул.

Он отшатнулся от стола, помрачнел и с минуту угрюмо расхаживал по кабинету, поскрипывая белыми бурками.

— Н-да-а… Разве можно на кого-нибудь положиться теперь? Ты прав. Единственный человек, которому я верю, как самому себе, это ты…

«Еще бы! — усмехнулся про себя Иннокентий. — Если бы не я, то ты сегодня бы уже погорел».

— Ты думаешь, и законник может переметнуться? — волнуясь, спрашивал Коробип, как будто Анохин мог заранее знать, как будут вести себя окружающие секретаря люди. — Конечно, смотря какая сложится комбинация…

Иннокентий впервые испытывал чувство превосходства над секретарем, видя его растерянным и даже беззащитным. Однако удовлетворение не было достаточно полным и глубоким, ведь его собственная судьба сейчас целиком зависела от этого властолюбивого человека, печатавшего размашистыми шагами пол.

— А как ты думаешь, Мажаров не притворялся тут, когда отказывался от всего и просился на работу в Черемшанку? Выступит на конференции, — язык у него хорошо привешен! — заработает дешевую популярность и будет на коне! Мало ли чего он тут молол! Долго ли переменить свое решение? Он никому подписку не давал, верно?

— Не сочиняй! — Анохин с удивлением вгляделся в застывшего посередине комнаты Коробина, напряженно ждавшего его ответа. — Ему твоя должность не нужна. Неужели ты не понял, что он за человек? Он, так сказать, одержим идеей!..

— Какой идеей?

— Жить в гуще народа, приносить каждый день какую-то пользу. Слышал о теории малых дел?.. Ну, вот что-то вроде этого… Нас он, конечно, презирает, считает бумажными душами, бюрократами и быть в подобной роли не желает. Так что Мажаров не в счет…

— Но как ты можешь так спокойно рассуждать о человеке с подобными нигилистическими взглядами? — От недавней робости и растерянности не осталось и следа, в голосе Коробина звучала злая решимость. — Это же, по существу, антипартийный тип!

— Ну это ты уж слишком! — сказал Иннокентий, — Не возражай, если ему так не терпится поехать в Черемшанку. Если бы он согласился стать парторгом, лучшего и желать не надо. Он не мозолил бы нам тут глаза, залез бы по горло в колхозные дела, сдерживал бы Лузгиыа, чтобы тот больно не зарывался. Мрыхина там держать нельзя, нужен парторг посильнее при таком горлохвате, как че-ремшанский председатель. Согласен? А там посмотрим… Не забывай, кстати, что это воспитанник Бахолдина и что Пробатов сегодня почти готов был поддержать его кандидатуру.

— Да, да, — как эхо откликнулся Коробин и, подойдя к Анохину, положил на его плечо руку. — Спасибо тебе за все… А за Ксению на переживай — пусть все поутихнет, уляжется, а там мы найдем способ все уладить…

Иннокентий натянул пыжиковую шапку, замялся, ожидая, что секретарь что-то пообещает и лично ему, но Коробин, потирая руки, снова мерил бурками дорожку вдоль длинного стола.

В пустом и гулком коридоре постреливали дрова в печках, багровые отсветы падали на побеленные известью стены, красноватыми искрами вспыхивал иней на окнах. На крыльце Иннокентий окунулся в завыванье метели, в крутую снежную завируху. Прикрывая перчатками лицо, он выбрался из вихревых смерчей, зашагал по улице, держась заборов, увязая в снегу. Только бы застать Ксению дома! Конечно, он не услышит от нее ничего, кроме оскорбительных упреков в трусости и малодушии, но готов был вынести все, лишь бы увидеть ее, услышать ее голос…

Вобрав голову в плечи, он побежал по кипящей от поземки дороге, словно, опоздав на несколько минут, мог потерять Ксению навсегда. В сумятице он чуть не наскочил на заиндевелую лошадиную морду, испуганно отпрянул назад, метнулся в сторону, проваливаясь по пояс в глубокий кювет.

По дороге, растянувшись на всю длину улицы, медленно двигался санный обоз. Надсадно повизгивали полозья, всхрапывали, мотая поседелыми головами, лошади, за подводами устало брели возчики, мели длинными тулупами дорогу, нехотя покрикивали:

— По-ше-ве-ли-ва-ай!..

В широких розвальнях, натуго спеленатые, прикрученные к разводьям, стояли припорошенные снегом ящики и бочки, громоздились рогожные тюки с товаром. От возов потянуло вначале запахом махорки и чая, потом едва уловимым ароматом одеколона, мыла и ткатш — будто ехал мимо сельский магазин, полный своих устойчивых запахов.

Казалось, обозу не будет конца и края, и Иннокентий злился и кричал на возчиков, но они проходили, посмеиваясь, а он торчал на снегу, как придорожный столб, и холод пробирал его уже до костей. По снежной целине несло ветром брошенный окурок, он сеял колючие искры, пока не потонул в пенном потоке поземки…

Не так ли и его самого в глухой безвестности несет по жизни, каждый раз обделяя радостями? Что он видел хорошего? Чего добился, пройдя половину уготованного ему пути? Как многие деревенские парни, он женился довольно рано, еще до призыва в армию, женился потому, что гулял с Паней и привык к ней. В деревне так уж искони водилось — ходил с девкой три года, выдавал ее перед всеми за невесту, кружил голову — женись. Три года, пока он служил действительную, Паня ждала его, слала ему посылки с кусками соленого сала и носовые платки, вышитые по краям незатейливыми узорами. Он почему-то стыдился перед товарищами, когда приходили эти посылки из деревни. Чувство стыда и стеснения стало расти сильнее после того, как он вернулся из армии и устроился секретарем в райисполкоме. Он начал замечать, как жена неправильно говорит, некрасиво ест, смачно прихлебывая из ложки, не умеет по-городскому одеться. Но сама Паня была довольна своей судьбой, бросалась к нему, когда он возвращался с работы, и, счастливо улыбаясь, стягивала с пего сапоги. Она ни минуты не сидела без дела: копалась. на огороде, ходила за коровой, откармливала свинью, стирала, мыла, а по вечерам что-то шила и штопала. Она была сутулая, с длинными, грубоватыми, разбитыми постоянной работой руками, но, когда распрямлялась и глядела на него голубыми и чистыми, как у ребенка, глазами, у него будто что-то переворачивалось в груди. Иннокентий пробовал учить ее, устроил на курсы, приневоливал читать, но Паня не пристрастилась ни к курсам, ни к чтению и с той же истовой любовью ухаживала за ним. Иногда ои погуливал, даже ночевал на стороне, но, когда появлялся дома, Паня улыбалась ему доверчиво и наивно, словно и не догадывалась, где он был. Она совсем расцвела и похорошела, когда родилась девочка — первый и хилый их ребенок, — и всю нежность отдала ей. Дочь не привязала Иннокентия к жене, в тот год он заводил полезные знакомства, мечтал продвинуться по службе, учился заочно в партийной школе, и Паня с ее привязанностью к избе и земле становилась для него уже обузой. Изредка в нем просыпалось похожее на жалость чувство к девочке — пугливой, бледной, с такими же, как у матери, большими голубыми глазами. Он не отходил от ее постели, когда она заболела дифтеритом и, задыхаясь, хрипло и жалобно плакала. Дочь спасти не удалось, и, похоронив ее, Иннокентий понял, что теперь его ничто не связывает с Паней. Она бродила по избе как потерянная, часами сидела на крылечке, не отзываясь на его голос, но стоило ему подойти и положить руку ей на плечо, как она вскрикивала и смотрела на него с таким отчаянием, словно ждала, что он вот-вот ее ударит. Однажды утром, не найдя ее на кухне, он пошел в сарай за дровами и увидел Паню висящей на бельевой веревке. В деревне говорили, что она помешалась от горя, но Иннокентий долго жил с ощущением вины перед этой внезапно оборвавшейся жизнью.

Несколько лет он не связывал себя ни с кем, вполне довольствуясь теми легкими отношениями с женщинами, которые пи к чему его не обязывали. Когда наступала пора расставания, он не испытывал ни малейшего угрызения совести — ведь он не клялся в любви, ничего не обещал, сама должна была думать! Встреча с Ксенией поколебала эти убеждения, и он только жалел, что жизнь поздно столкнула его с ней…

Наконец миновала последняя подвода, и Иннокентий вылез из кювета, затрусил рысцой, изнемогая от тоскливого напряжения. Только бы застать Ксению дома! Только бы она не оттолкнула его и выслушала!..

Потоптавшись в нерешительности перед темными завьюженными окнами, он нащупал над косяком дверей изогнутую проволоку, отодвинул ею щеколду, ощупью пробрался через сени.

Ксения неподвижно лежала в темной комнате на кровати, прямо в пальто, и спину его окатил холодок страха.

— Ты спишь?

Она шевельнулась, и, облегченно вздохнув, Иннокентий шагнул к кровати, еще не в силах побороть дрожь в голосе.

— Что с тобой? Ты заболела?

Он взял ее за руку, но она с силой вырвала ее.

— Я здорова.

— Конечно, я тебя понимаю, тебе нелегко сейчас, — заговорил он, старательно подбирая слова, но они словно падали в пустоту. — Поверь, я не мог вести себя иначе, ведь мое заступничество могли расцепить как беспринцип-ность, и только…

— Скажите пожалуйста! — Ксения не то рассмеялась, не то всхлипнула. Оказывается, ты был еще и принципиальным! Л я, нанимая, думала, что это называется подлостью!.. До чего же было противно глядеть, как ты там выкручивался и трясся от страха, что Коробин лишит тебя своего доверия!..

— Так я же предупреждал тебя, предупреждал! — Иннокентий забыл о всякой сдержанности, свистяще выкрикивал: — Но ты решила, что умнее всех! Да! Да!.. Кто же бы мне простил, если бы я ни с того ни с сего стал защищать тебя?.. Разве тебе было бы легче, если бы и меня выставили из райкома вместе с тобой?

— Легче. — Ксения помолчала, а Иннокентий стоял в темной комнате и ждал, весь напрягшись, вспотев от волнения. — Тогда бы я знала, что рядом со мной человек, а не жалкий лицемер и ловкач. В общем, хватит, Анохин…

Иннокентий оторопел — еще ни разу с тех пор, как они сблизились, Ксения не называла его по фамилии, и это обращение испугало его сильнее, чем все обидные слова, сказанные ею.

— Уходи! Нам по о чем больше говорить…

На него опять навалился страх, но не тот безотчетный, слепой страх, сковавший его, когда он входил в комнату, нет, теперь он верил, что стоит ему сказать не то слово, сделать неверное движение, и может произойти что-то непоправимое.

— Ведь я же выручал, спасал тебя!.. Ты это хоть понимаешь или нет? — опустив голову, глухо, точно его душили, сказал он. — Неужели ты думаешь, что я па стороне Коровина?

— Значит, ты можешь отказаться от того, что говорил на бюро?

— А что я там особенного сказал? Просто проголосовал за твое исключение, чтобы потом иметь возможность помочь тебе! — В молчании Ксении было что-то обнаде-живающее, и Иннокентий торопливо договорил: — Вот увидишь! Я правду говорю!.. Пусть только пройдет конференция, и тебе вернут партийный билет, и ты снова вернешься в райком!..

— Зачем ждать? Ты можешь все исправить сегодня, даже сейчас!..

Ксения качнулась, села на кровати, протянула руку к выключателю, и резкий свет ударил ему в глаза. Не успел он сообразить, что она хочет от него, как Ксения прошла к этажерке, взяла стопку чистой бумаги, положила на стол, поставила рядом чернильницу-невыливайку.

— Вот. Садись и пиши. — Она подала ему ручку.

— Что писать? — Он машинально принял от нее ручку.

— Письмо в обком… Так, мол, и так — бюро райкома, на котором разбиралась вся черемшаиская история, было ошибочным, я вол себя не по-партийному… Коровин, спасая честь мундира, превратил бюро в суд и расправу. Ну, и так далее…

— Не будь ребенком, Ксюша! — Он отшатнулся от нее, ощущая сосущую пустоту в груди, лоб его сразу покрылся испариной. — Такие заявления наспех не стряпают!

— Я тебя не тороплю — можешь сидеть час, два…

— Да я не об этом! — Он отвел глаза от ее цепкого, стерегущего взгляда. — Есть ли резон скандалить? Я улажу все по-мирному.

— Значит, отказываешься писать?

Ее голос еще более посуровел, на смуглые щеки сквозь болезненную бледность проступили пятна румянца, мятежно разгорелись глаза.

— Ну ладно, я напишу… Но дай мне хоть собраться с мыслями, нельзя же так с бухты-барахты!.. Давай отложим до утра — один день погоды не делает…

Он чувствовал, что Ксения не верит ему, да он и сам не верил, что сдержит свое слово, но чем дольше она молчала, тем упорнее и горячее Иннокентий убеждал ее и под конец вроде и сам перестал сомневаться, что напишет такое письмо.

— Хорошо. — Ксения не глядела на него. — Если изменишь своему слову, считай, что мы не знали друг друга… А сейчас шагай, я до смерти хочу спать…

Едва Иннокентий выбрался через глухие сени и очутился за калиткой, как сразу протрезвел. «И какой черт дернул тебя за язык? — закричал он на себя. — Ну как ты будешь теперь из этого выкручиваться? Иди-от!»

Он посмотрел на светлое зашторенное окно. Может быть, вернуться, пока не поздно, и отказаться от своего обещания?

Окно погасло, и, потоптавшись еще немного возле калитки, Иннокентий побрел сквозь густо летевшие хлопья снега, ело различая в темноте дорогу, и его мутило от безысходности, в которой он ока. чался. Ну, допустим, завтра он сможет свалиться в постель и пролежать несколько дней с бюллетенем, а йогом что? Нет, ему по уйти от ответа ми перед Ксенией, ни перед самим собой, пи перед Коровиным… Не пойдет же он против секретаря, да еще в такой момент, когда о районе заговорят во всей области, а то и, гляди, покатится шум дальше! И главное, где гарантии, что, подставив ногу Коровину, ты сам останешься цел и невредим? Так что нечего искушать судьбу, а то гак загремишь, что и костей не соберешь!.. Лишь бы только удержать около себя Ксению, удержать любой ценой, развязать этот стянувшийся у самого горла узел. Но как?..

А Коровин в эти минуты ходил из угла в угол в своем кабинете и думал, что более одинокого человека, чем он, нет на всем свете. Ведь просто не на кого по-настоящему положиться, некому довериться до конца. Стоит на той же конференции кому-нибудь выступить против или дажв заронить сомнение, что он не способен возглавить райком, как все полетит к дьяволу, и те, кто еще сегодня поддерживает его, отвернутся в два счета…

Он то останавливался у форточки и курил, вдыхая студеный воздух, то, настораживаясь, прислушивался, как подвывает па улице метель, хлопает где-то оторванный ветром лист железа. Размеренно покачивался маятник стенных часов, иногда за стеной грохотал дровами истопник, но не эти звуки мешали Коробину успокоиться. Обуреваемый сомнениями, он досадовал на себя, что слишком грубо и напористо вел нынешнее бюро, можно было обойтись и без крайностей, без особого нажима — большинство пошло бы за ним и так. Но, с другой стороны, тот же старик Синев открыто воспротивился ему и мог увлечь за собой других. Может быть, строгость, и настойчивость, и даже внешняя грубоватость спасли его сегодня, внушили всем, что он волевой и принципиальный человек, каким и должен быть секретарь райкома…

По раз он возвращался мыслями к Мажарову и боялся сознаться самому себе, что, кроме явной антипатии, даже ненависти, этот безрассудно смелый человек рождал в нем какое-то неосознанное чувство, очень похожее на зависть. В Мажарове как будто не было ничего особенного, но, когда он начинал говорить, все слушали его с таким напряженным вниманием, какое ему, Коровину, никогда не удавалось вызвать, хотя он давно потерял счет своим речам.

«Может быть, у него есть что-то в самом голосе, этакий магнетизм, как у теноров? — ощущая горьковатый табачный привкус во рту, подумал он и яростно хлопнул дверцей сейфа, сделал два резких поворота ключом. — Что за чушь лезет мне в голову? Тьфу! При чем тут голос? Просто свежий человек, держится со столичной развязностью, а все уши развесили, будто он сообщает невесть какие новости. А ко мне привыкли, заранее знают, что я скажу, как отреагирую… Истинно говорят: трудно быть пророком в своем отечестве!»

Он не торопясь оделся, закрыл кабинет, погасил свет в приемной и вышел в коридор. Пламя топившейся раскрытой печки алым заревом обливало беленые стены, расцвечивало морозные узоры на окнах. Около печки возился истопник Сысоич, шуруя короткой клюкой трескучие поленья. Тень его тянулась до потолка, в сползших на нос очках метались блики огня.

— Смотри, Сысоич, не запались! — усмехаясь, проговорил Коробин. — А то скажут, сторел на работе, и не докажешь, что это не так. Придется мне отвечать за тебя…

— Меня жар не возьмет, — с трудом распрямляя спину, простуженно и сипловато ответил старик. — У меня шкура, парень, сыромятная.

— Что значит сыромятная?

— Да уж так — в роду у нас это ведется. — Придавив подшитым валенком чугунную дверцу, истопник подпер ее клюкой. — Батя, царство ему небесное, так сроду никакого огня не боялся. Накинет на башку мокрый мешок и нырнет в самое пекло на пожаре. Ну, известно, все ахают — сгорит мужик дотла, а он, гляди, уж чего-то из дыму тащит. Передохнет малость и опять туда, такой отчаянный был, страсть!.. Я, мол, сыромятный, мне любой жар нипочем… А иной человек и без причины на себя огонь возьмет, он к ему как зараза липнет. Летось вон у соседей карасинка вспыхнула, баба кинулась, а огонь на нее — как стог возгорелась и в момент пузырями пошла…

Сегодня Коробина почему-то не раздражала стариковская болтовня, обычно вздорная и бессвязная, а скорее развлекала. Говорить им, собственно, было не о чем, но что-то держало его возле чудаковатого истопника, словно тот знал нечто важное и о самом Коробине, если его попытать хорошенько.

— Я хотел сказать тебе, Сысоич… — Коробин многозначительно помолчал, как бы призывая старика с особый вниманием отнестись к его словам. — Вместо Алексея Макаровича теперь буду я руководить районом.

— Мое дело маленькое. — Истопник поправил очки, зыркнул на него из-под жестких рыжих бровей. — У меня какая задача? Натаскай поболе дров, заготовь, разожги, истопи покрепче, чтоб кирпич угрелся, закрой вовремя трубы, чтобы люди не угорели, — вот и вся, выходит, программа…

— Ты давай не хитри, не увиливай, — уже всерьез и настойчиво попросил Коробин.

Сысоич нагнулся к железному листу перед топкой, бросил на темную морщинистую ладонь выпавший на печки уголек и начал шумно дуть на него. Когда сквозь чернь проступило живое искрящееся пятнышко жара, старик присосался к нему цигаркой, выпустил через ноздри густой дым, вздохнул.

— Не обижайся, если что скажу не по ыутру тебе, но ведь ежели на мой ум взять, то не каждый может другого учить — ум ведь в долг не займешь, как деньги..-Возьми, к примеру, моего батю, пускай земля ему будет пухом, так он сроду никого не спрашивал, как ему пахать, когда сеять. Придет, бывало, на пашню, спустит портки, сядет голой задницей на землю и чует, поспела она или холод еще ее держит…

— Это ты к чему плетешь? — Коробин невольно повысил голос, нахмурился. — Ишь куда тебя повело!.. Это, получается, ты против всякого руководства? Что каждый хочет, то пускай и делает, так, что ли?

— Без пастуха даже стадо не обходится, а мы люди! — Старик зацепил клюкой дверцу, и на лицо его снова упал багровый отблеск пламени. — Там кнутом щелкни — и завернешь овец куда надо, а чтоб с людьми дело иметь, тут и одного ума мало, тут душа должна быть такая, чтоб на все ее хватало, как вот, к примеру, у нашего болезного Алексей Макарыча… На такого человека молиться надо! А вот в соседнем районе, сказывали, был секретарь видный из себя, но больше не на себя надеялся, а на свою глотку — орал на людей, пока не сняли… На жару от него, ни свету, вышел как дым из трубы и следа после себя не оставил…

«Он ведь просто издевается надо мной! — закипая злым раздражением, подумал Коробин. — Бахолдин не учил его печи топить, тем, видите ли, и хорош!.. Ну погоди, пусть только пройдет конференция, а там я и дня не стану держать этого доморощенного мудреца. Человеку с таким настроением я не доверю здесь даже печки топить!».

Не сказав больше ни слова, не простившись с истопником, Коробин прошагал быстро по коридору, но и на улице все еще не мог успокоиться. Ах ты, старый пень! Его вроде никто в расчет не принимает, а он, оказывается, вон каким духом дышит!.. Все устроено в жизни не так, как ему хочется, и ты не смей его учить, а позволь распоряжаться всем самому, позволь определять готовность земли голой задницей и не мешай ему жить как заблагорассудится! Ты ради пего ночей недосыпаешь, голову ломаешь, как сделать, чтобы он жил лучше, и вот — на тебе, — вместо благодарности он тебя и признавать не желает, ты для него как дым из трубы!

Коробин шел по заметенной дороге почти вслепую, разворачиваясь плечом к ветру, прикрывая локтем лицо. «Да что же это такое творится? То Дымшаков уходит из-под твоего влияния и власти, рычит на тебя, как пес, то Мажаров, этот новоявленный правдолюб и философ, обличает тебя в догматизме и отказывает в праве вести за собой коммунистов района, а ты даже не смеешь прикрикнуть на них как следует и поставить всех на место. Куда же мы придем, если дадим развиться этой превратно понятой демократии? Ведь стоит лишь одному человеку в районе показать, что он не считается с секретарем райкома, что ему наплевать на всякие авторитеты, как эта эпидемия живо перекинется на других, и там уж никого не удержишь ни уговорами, пи угрозами. Какое же мы имеем право допускать, чтобы кто-то бездумно, сам того не сознавая, подрывал доверие к райкому? Спохватимся потом, да будет поздно!.. Ну сегодня мне удалось сдержать натиск демагогических элементов, а завтра? Сменится состав бюро, туда могут войти такие люди, как Мажаров или тот же Синев, хватит ли тогда у меня умения осуществить волевое руководство? Ведь не побоялся же Синев выступить против! Не показал ли он пример таким молодым, еще незрелым работникам, как Вершинин, он и так, похоже, сегодня не знал, чью сторону занять? Да и какое, в сущности, я имею представление о нем и о других работниках райкома, если черпаю свои знания о них из тех скромных анкетных данных, которые у меня всегда под рукой?.. Нет, любой человек, сколько ты его ни проверяй, пи контролируй, все равно как темный лес».

Мотель стихала. Сквозь ночную мглу проступала широкая улица с придавленными снегом домами, глухими наборами, побеленными косыми полосами снега. Стандартный домик, где жил Коробин, был огорожен невысоким штакетником, после метели на каждой штакетине торчал белый наконечник, позади, за дровяным сарайчиком, тонули в сугробах яблони.

Осторожно открыв ключом дверь, Коробин скинул в прихожей пальто, на цыпочках прошел в столовую, где для него был приготовлен ужин, заглянул в соседнюю комнату. Сын спал, разметав по подушке светлые, как у девушки, волосы, и Сергей Яковлевич ощутил прилив жалости и нежности к нему. Если не считать приходящей работницы, то они с сыном мало с кем общались в городке. Будь жива жена, все, конечно, было бы иначе, люди чаще бы заходили к ним на огонек, а сейчас он не мог провести с сыном даже выходной день — все куда-то спешил…

Как ему не хватало все эти годы Лили! Он познакомился с нею за год до войны на студенческой вечеринке: он был на последнем курсе педагогического института, она — на последнем медицинского. Он влюбился в нее, как влюбляются только в юности, — безоглядно, слепо, доверчиво, не мог прожить дня, чтобы не встретиться с нею, не услышать ее голос, не заглянуть в ее глаза. Любила ли она его, Коробин не знал, но его упорство и преданность были так серьезны, а сам он вел себя так настойчиво, что Лиля согласилась стать его женой. А через два года, когда он был мобилизован и работал в горвоенкомате, она уехала с полевым госпиталем на фронт, оставив на его руках годовалого сына. Конечно, он мог бы в те годы добиться ей брони, в конце концов она могла бы работать и в обычном госпитале и лечить тех же раненых, прибывающих эшелонами с фронта, но Лиля не захотела слушать его. Через шесть месяцев она погибла под бомбежкой, оперируя очередного раненого. Коробин, получив известие о гибели жены, будто окаменел от горя. И если бы не сын, он бы не скоро освободился от свалившегося на него несчастья. Сын требовал забот и внимания, взрослея, он становился все более похожим на мать — такой же светловолосый, задумчиво-строгий. Подвиг матери словно придал жизни мальчика особый смысл, и Коробину иногда казалось, что сын духовно настолько предан матери, что не замечает и не ценит того, что делает отец. Но он ни разу ни в чем не упрекнул мальчика — Алеше и так приходилось нелегко. Любой его проступок, даже пустяковый, лег бы тенью на авторитет отца, и то, что порою позволяли себе его сверстники, почти начисто не существовало для него, хотя ему, как и всем мальчишкам в его возрасте, хотелось поозоровать, испытать свою сноровку и силу. Он должен стоять в стороне и, в лучшем случае, молча наблюдать, но не ввязываться в свалку самому. Вероятно, сын и сам понимал, что обязан нести вместе с отцом всю полноту ответственности перед другими и свято блюсти пример нравственного долга…

Коробин подошел ближе к кровати, поправил сползшее одеяло, постоял, прислушиваясь к ровному дыханию мальчика, затем тихонько прикрыл дверь.

С полудня у него не было крошки во рту, но есть почему-то не хотелось — перенервничал. Но он все же достал из буфета бутылку молока, пожевал холодную котлету, налил из термоса чая и долго сидел, разморенный усталостью.

Пока рычаги управления в его руках, к конференции надо готовиться — мало ли какие могут быть неожиданности. И хотя предстоящие дни не обещали ничего, кроме борьбы, новых схваток с теми, кто мешал ему здесь проводить и отстаивать партийные принципы, он думал, что победа все равно будет за ним, — ведь он жил и старался не ради себя, а ради того главного, что было конечной целью всех…

Пробатов стоял в дверях, обматывая шею полосатым шарфом и не скрывая своего огорчения и досады.

— Очень жаль!.. А я-то думал, Алексей, что порадую тебя нашим начинанием!..

Бахолдин ответил не сразу, откинулся на подушки, и худощавое лицо его окунулось в зеленоватый сумрак абажура.

— Мне казалось, что со всей этой показухой теперь покончено, а она, видимо, переживет и меня и тебя…

— При чем тут показуха? — Пробатов рывком стянул с шеи шарф и начал комкать его в руках. — Мы должны все взвесить и возьмем на себя то, что нам по силам.

— А зачем выскакивать перед всеми и хвастаться? Всякая похвальба делает нас заносчивыми и слепыми. — Маленькие бледные кулачки Бахолдина легли на плюшевое травянистого цвета одеяло. — Когда мы поднимаем очередной шум о наших успехах, мне всегда почему-то стыдно… И становится до того тошно, что потом, когда нужно на самом деле чем-то гордиться, радоваться истинным успехам, мы за этой ложной шумихой уже не замечаем их, хотя они-то и есть наши подлинные достижения, наши победы. И народ сознает их как свои собственные, потому что каждый вложил в это часть самого себя… А теперь… Ну скажи, зачем эти обязательства, зачем, если они не дым в глаза? Сделай что-нибудь настоящее, и все увидят, и не надо кричать!

— Но ведь нельзя все пустить на самотек! — розовея в скулах, сказал Пробатов. — Мы политики и не можем сидеть сложа руки, не направляя усилия людей.

Бахолдин захотел привстать в постели, и Константин, стоявший у стола, бросился помочь ему, но старик нетерпеливым жестом остановил его и выпрямился сам, упираясь жилистыми руками в подушки.

— Настоящий политик тот, кто знает, к чему стремятся люди, а не тот, кто придумывает за них их желания. — Глаза Алексея Макаровича сухо, горячечно блестели. — Нам кажется, что мы в силах все решить за людей, и наперед знаем, чего они хотят… Вспомни, какую надежду возлагал Ильич на людей, которые ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести…

— Погоди! — Пробатов шагнул от порога. — Ты что, отрицаешь роль идей? Мы же государственные люди, Алексей! Мы должны ставить перед массами новые задачи, открывать, так сказать, возвышенные цели — ведь нужно во что бы то ни стало поднимать хозяйство!.. А ждать, когда само все сделается, извини меня, это не позиция коммуниста, и тут у тебя, если хочешь знать, несомненно идеалистический заскок…

— Ну, кто из нас впадает в идеалистическую ересь, еще вопрос, — замотал головой Бахолдин. — Не ты ли, раз ТЫ придаешь такое значение написанным на бумаге обязательствам? Впрочем, что бы я ни говорил, ты все равно станешь делать по-своему! — упавшим голосом досказал старик. — Смотри только, Иван, не оголи колхозы, не доведи людей до нищеты!

— Какой ты… Я же тебя целый вечер убеждаю, что возьмем только то, что будет нам по плечу!.. Да и, признаться, хочется испытать свои силы, не скрою.

— Боюсь, что некоторые воспримут эту затею как очередную кампанию, на которой можно будет погреть руки, нажить политический капитал, сделать карьеру, как это уже бывало в прошлом, а похмелье будет горьким и тяжелым.

— Вполне вероятно, что такие люди найдутся, ну и что ж? — живо возразил Пробатов. — На этом основании ты предлагаешь отбросить самую идею вывести область из хронической отсталости?..

Было такое впечатление, что недовольство старого товарища и желание отговорить его от всей этой затеи не только не расхолаживают Пробатова, а скорее, наоборот, еще сильнее заставляют верить в то, что он задумал.

— На чем мы можем тогда воспитать новых людей, новое отношение к таким начинаниям, как не на огромном, кровном для всех деле? Ведь новый стиль не родится вдруг, не привьется, как вакцина, — он должен родиться в движении, пройти через испытание делом и укрепиться, скажи, не так ли? Да, согласен, что будут частные срывы, возможно, у кого-то возобладают шкурные интересы, но ведь это не причина, чтобы заранее паниковать и отказываться от того, что поможет нам совершить такой прыжок вперед. Наконец, вспомни, как мы работали раньше, когда у нас не было ни машин, ни подготовленных кадров, никакой техники… И мы не опускали руки! Мы строили МТС на голом месте, закатывали первые тракторы в каменные купеческие амбары, в полуразвалившиеся церквушки, черт знает еще куда, лишь бы под крышу, в тепло, перебиться первое время, и… побеждали!

Забыв, что он собрался уходить, Пробатов мерял шагами комнату, говорил по-молодому порывисто, волнуясь и увлекаясь, и Константин, еще недавно связанный глухой неприязнью к нему, сейчас невольно поддавался обаянию Ивана Фомича, заражался его задором и верой. Оседлав венский стул, Мажаров сидел у кафельной печи, прижимаясь спиной к горячим плиткам, и не спускал глаз с Пробатова. Вот он остановился возле круглого столика, заваленного книгами, и стал рыться в них, выбирая из груды и откладывая в сторону: «Анти-Дюринг», «Государство и революция», стенографический отчет Четырнадцатого съезда партии, первый том Сочинений Карла Маркса.

— Ты же еще не поправился, Алексей! Не рановато ли взялся за чтение такой серьезной литературы? — обеспокоенно спросил он. — Это ведь не романы, тут силы нужны…

— Боюсь, Иван, что неоправданно поздно! — Бахолдин снова привалился к подушкам, глаза его в затененных надбровьях сверкали живо, как вода на дне глубокого колодца. — Мы, районные работники, зачастую были марксистами только понаслышке. Кой-чего нахватались в молодости, усвоили вершки, а до самой сути не добирались: некогда было. Одна хозяйственная кампания за другой, суета будней, и так до полного износа. Я вот всю жизнь пытался учить других, а сам остался круглым невеждой…

Он протянул руку к термосу на столе, но Константин опередил его и налил в стакан темного чая. Старик пил маленькими глотками, передыхая и часто облизывая сохнувшие губы.

— Вот перечитываю Ленина, и каждое его слово звучит для меня заново, будто я сроду не открывал его… — Голос Бахолдина был задумчиво-строг. — Конечно, я так же, как и ты, без конца цитировал Ленина, но читал его, всерьез не задумываясь над тем, что делал сам, не сверял с тем, что творилось вокруг меня в жизни!.. А Владимир Ильич учил: не будь бездумным исполнителем чужой воли, докапывайся до истины сам, помни, ради кого ты живешь и работаешь…

— Ну, это ты зря. — Пробатов покачал головой. — Не наговаривай на себя. Дай бог каждому прожить такую жизнь и сделать то, что сделал ты!.. Конечно, за эти годы было всякое, но мы ведь верили, что так оно и должно быть.

— Погоди, не перебивай, — нетерпеливым жестом остановил его Бахолдин. — Я о другом… Недавно вот перечитал его статьи о кооперации и понял, что Ленин всю жизнь спорил с тобой и со мной. Или возьми хотя бы «Лучше меньше, да лучше» — ведь тут почти каждое слово звучит укором… Вот послушай! — Алексей Макарович взял со столика вишневый томик с торчащими бумажными закладками. — Вот это… «Надо вовремя взяться за ум. Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед, ко всякому хвастовству и т. д. Надо задуматься над проверкой тех шагов вперед, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непрочность, несолидность и непонятость». Не в бровь, а в глаз тебе, Иван!

— Ленин был великим диалектиком, и умению быть гибкими в любой исторический отрезок мы и должны учиться именно у него! Я бы сказал; что… — Пробатов чуть помедлил, как бы тщательно взвешивая каждое слово, — диалектика была внутренним выражением его политического, его жизненного опыта, и нам, чтобы одолеть свои трудности, нужно постигать эту его удивительную способность быть стратегически и тактически точным в любой момент. — Иван Фомич победно оглянулся на Ма-жарова. — И я убежден, что, живи он сегодня, он одобрил бы наше стремление поднять одним рывком отсталые хозяйства. Верно, Константин Андреевич?

Он круто обернулся к Мажарову, и тот радостно кивнул ему.

— Вот видишь, молодые силы поддерживают меня! — посмеиваясь, сказал Пробатов, — Я, по совести, рассчитывал, что твой воспитанник впряжется в работу потяжелее, весь район потянет, а его манит земля… Ну что ж, нам везде нужны толковые люди, и если в колхозах будут такие кадры, тогда и нам куда легче будет… — Он по-прежнему следил взглядом за Мажаровым, пока Константин не отодвинул в сторону стул и не подошел к кровати, на спинку которой опирался секретарь обкома. — Скажите, а что, если вам поработать парторгом в Черемшанке? Можете и свои агрономические пристрастия удовлетворить, и вместе с тем воз придется везти потяжелее… Согласны?

— А как быть с Лузгиным?

— Что значит: как быть с Лузгиным? — Пробатов нахмурился. — Мы жо не можем снимать его только потому, что он лично вам не по душе. Как показала проверка, он руку в колхозный амбар не запускает, не пьяница, а что груб и неуживчив — так вот и становитесь с ним рядом, будьте Фурмановым при Чапаеве!..

— Куда мне до Фурманова, а сравнивать этого проходимца с Чапаевым — не обижайтесь, Иван Фомич, — это просто кощунственно!

— Но и огульно охаивать человека, да когда он еще так старается, тоже, согласитесь, не дело. Мы от этого достаточно натерпелись в прошлом. — Пробатов сделал шаг навстречу, коснулся мажаровского плеча. — Что там ни говорите, а хозяин он неплохой. Или вы и это станете отрицать?

— Да нет, хозяйство он, судя по всему, знает, — Константин помедлил. — Мне, по совести, даже все равно, кем я там стану работать. Но если я хоть в какой-то степени помогу людям понять, что они могут освободиться от таких деятелей, как Лузгин, то я буду считать, что выполнил свой долг и перед ними, и перед памятью отца. Надеюсь, Иван Фомич, что, если колхозники на предстоящем собрании снова прокатят Лузгина, вы тоже, думаю, не будете навязывать его силой?

— Ни в коем случае! — почти торжественно пообещал Пробатов. — Значит, по рукам? Вот и отлично!.. Самое главное сейчас — это чтобы люди поверили в наше начинание, как в свое кровное, и мы своротим эту гору!..

Он нагнулся к Бахолдину, заглядывая в его глаза, накрыл растопыренной пятерней большой белой руки его маленький, как сморщенное яблоко, кулачок.

— Не растравляй себя, Алексей. Забудь на время о всех делах, набирайся силенок, поживи, как говорит один знакомый врач, растительной жизнью. А за меня не беспокойся — не враг же я себе и не авантюрист какой-нибудь!..

Бахолдин ничего не ответил, лежал сосредоточенный и, казалось, отчужденный, глубокие тени копились под бровями, обнажившиеся виски были похожи на вмятины, резкие скулы, обтянутые желтой кожей, выдавались вперед. И, глядя на это изможденное болезнью лицо, Пробатов снова испытал легкий укор совести — ну зачем он затеял этот разговор со стариком, растревожил его своими заботами?

Однако стоило ему проститься и выйти на метельную улицу, как он сразу же освободился от чувства сострадания и жалости и думал о старике с раздражением и неприязнью, как о вполне здоровом человеке, способном кого угодно вывести из душевного равновесия, обидеть, задеть за живое. Не разобрался ни в чем как следует, не расспросил, а уж на тебе, навесил ярлык — «показуха»! Теперь Иван Фомич был уже недоволен, что пощадил старого друга и не высказал ему всего резко и прямо — в конце концов, нельзя идти на компромиссы и проявлять чуткость там, где дело касается принципов. Разве он виноват, что Алексей оказался глухим к тому, что настоятельно стучится в нынешний день и требует ясного ответа? Волевое решение, может быть, является тем единственным средством, которое спасет нас и даст возможность выпутаться из всех наших бед, из нищеты и отсталости. Нет, тут не поможет никакое философствование на голом месте, а только огромное дело, с размахом, шумное и яркое, как праздник, и воля, собранная в кулак, готовая поднять всех и бросить в бой!.. Если это выручило нас в самые крутые моменты жизни, оно не подведет нас и теперь, когда мы стали умнее и сильнее. Люди, что ли, рядом с нами не те или мы разучились вести их за собой?..

Осенью сорок первого года он перебрасывал в Сибирь целый завод — гнал эшелон на Восток, сам ехал в теплушке, бегал на станциях за кипятком, обходил длинный состав, выслушивал жалобы и просьбы, — в каждом вагоне ютилось по две-три семьи, а то и больше, и весь поезд напоминал улицу, где в каждом доме плакали дети, ссорились старики и старухи, пели песни, гуляли. Через шесть дней, па рассвете, поезд остановился в открытой степи, кто-то протяжно закричал: «Вы-гру-жай-ся-а!» — разбудил людей. Они выглянули из вагонов, но не поверили, что им надо сходить здесь, молча глядели в ковыльную даль, подернутую легким туманом. Но оказалось, что кричали верно, — они приехали туда, куда надо, и поднялся гомон и гвалт, и пестрая толпа выгрузилась с домашним скарбом по обе стороны железнодорожной насыпи. Оп толкался среди людей, отдавал короткие распоряжения, сам напуганный и этой степью, и свалившейся на него ответственностью. К вечеру затихли ругань и крик, задымили костры, захлопали крыльями первые палатки, у походной кухни выстроилась очередь, и повариха отпускала каждому в алюминиевую чашку черпак горячей каши. Через два дня стали прибывать эшелоны с оборудованием, их тоже сгружали прямо на траву, под открытое небо, и, пока одни строили засыпные бараки-времянки, другие уже рыли котлован под первый цех, везли из ближнего карьера камень, воздвигали примитивную печь для обжига кирпича. Станки начали монтировать, когда еще не было стен, но скоро они стали подниматься от земли.

Приближалась зима, а люди будто не замечали подступающих холодов, работали день и ночь под стук движков, в дымном зареве прожекторов. Еще не было крыши, а рабочие уже встали к станкам, в теплых ватниках, шапках и валенках, и в первую же смену повалил густой снег — он сыпал сверху, кружился над головами людей, но они продолжали работать. Рабочие спали по три-четыре часа в сутки, валились с ног от смертельной усталости, казалось, нет силы, которая поднимет их и заставит снова выстоять у станка целую смену, но Пробатов, сам спавший не больше, чем все, знал, что можно жить на втором дыхании, и не удивлялся, когда заступала новая смена.

И вот уже поползли с конвейера серые туши первых снарядов, и на каждом снаряде известково белели надписи: «В подарок Гитлеру!», «Смерть фашистам!». Трепетало на ветру знамя, играл привезенный из далекого совхоза оркестр, люди обнимали друг друга, целовались, в глазах их стояли слезы… Разве такое забывается? И неужели куда-то могли уйти сила и вера? Почему их не брал в расчет Алексей Бахолдин? Или он был просто раздражен, обижен и подавлен тем, что не может принять участия в этом огромном, захватывающем воображение деле?.. Ведь многие переживали свой уход на пенсию болезненно. Что там ни говори, но если человек был в центре огромного коллектива, привык к мысли, что все нуждаются в его совете, то для него бездействие страшнее, чем любая болезнь. Одно сознание, что жизнь идет без твоего участия, что люди без труда нашли тебе замену, а может быть, даже и дела спорятся лучше, чем при тебе, — одно сознание этого отравно и мучительно. Как заполнить образовавшуюся вдруг пустоту, чем лгать, куда себя деть?..

Думать так о Бахолдине было удобно, но не убеждал ли он при этом лишь самого себя? Почему, несмотря на всю логичность и неотразимость своих доводов, он не чувствовал себя правым до конца?

В номере гостиницы горел яркий свет, у стола сидел Васильев — его постоянный спутник во всех поездках. Он встал, как по команде, привычным жестом одернул гимнастерку.

— Разговор с областью заказан, Иван Фомич!

— Спасибо…

Пробатов помедлил, еще не решаясь сказать Васильеву, что тот свободен, хотя больше всего ему хотелось сейчас остаться одному. Но, похоже, «комиссара» что-то томило, и сам он не собирался уходить.

— Вы что-то хотите спросить?

— Да! Извините, конечно… Тут чепуха всякая. — Васильев взял со стола журнал «Огонек». — Вы случаем не знаете древнегреческих философов, фамилии которых начинались бы на букву «Д»?

— Демокрит, — ответил Пробатов, с удивлением глядя на своего сопровождающего.

— Простите… Нет, не подходит! — Васильев потер ладонью лоб. — Тут, понимаете, должно быть не больше шести букв и фамилия должна оканчиваться на букву «н»… Я уже два часа над этим бьюсь!

Пробатов чуть не вспылил. Вечно этот Васильев потеет над разгадкой головоломных кроссвордов в «Огоньке».

— Вероятно, имеется в виду Диоген, — насупясь, сказал он.

Васильев схватил карандаш и стал вписывать буквы в крохотные клеточки кроссворда.

— Точно! Сошлось, Иван Фомич! — Лицо «комиссара» сияло. — Больно, дьявол, сложный попался!.. Спасибо вам!

«А самого Диогена не удостоил внимания, — усмехнулся Пробатов. — Не спросил о нем ничего».

Он отпустил Васильева, разостлал постель, медленно, как бы нехотя, разделся и, поставив на ворсистый коврик бледные, уже по-стариковски худые ноги с выпирающими, угловатыми косточками суставов, долго сидел в белье, разглядывая неуютное убранство номера — картину с шиш-кинскими медвежатами, рамку под стеклом на стене с описью имущества, находящегося в комнате, жестяные бирки на стульях, дегтярно-черное пятно инвентарного знака на конце белой простыни.

«И когда мы расстанемся с этой казенщиной? — опять раздражаясь, подумал он. — Черт знает что! На всем лежит печать недоверия, безвкусицы и глупости. Ведь в таком номере не только жить, а одну ночь провести муторно».

Он достал из чемодана книгу, раскрыл отмеченную зеленой шелковинкой страницу, но читать не смог — что-то мешало сосредоточиться, довериться чужой, вымышленной жизни. Сочилась в сердце непрошеная грусть, и было непонятно, откуда она — то ли просто от одиночества, от усталости, то ли от неосознанного сожаления о том, что не получился душевный разговор с закадычным другом юности. Отложив книгу, он в который раз вспоминал все, что сказал Бахолдин, стараясь разгадать, почему старик с таким недоверием и даже злостью отнесся к тому, чем сам Пробатов жил вот уже больше недели. «А ведь мы всегда понимали друг друга с полуслова, и вот на тебе — простились, как недруги, — думал он, глядя на стену, где круг от абажура прочертил резкую грань между светом и сумраком. — Не может быть, чтобы Алексей перестраховывался, не такой он человек! Что же тогда? Ведь еще совсем недавно Бахолдин, не задумываясь, поддержал бы доброе начинание. Что же его не устраивает теперь? Неужели он отмахивается от всего только потому, что раньше вокруг подобной кампании всегда было немало показного и ложного? Но ведь сейчас-то все пойдет иначе, все будет построено на трезвом и деловом расчете, и, пока я сам не увижу, лично не удостоверюсь, что мы сможем взять на себя такую ношу, я ни за что не пойду ни на какие сделки со своей совестью!..»

Глаза устали от света, Пробатов надавил кнопку настольной лампы, и комнату затопила тьма. Сразу полегчало, но душевная муть не рассасывалась, и он невольно вернулся к тому, о чем не переставая думал вот уже целую неделю. Где бы он ни был: принимал ли в обкоме людей, выезжал ли на предприятия, выступал ли на активах и совещаниях, — мысль о звонке московского товарища не оставляла его ни на минуту. Утром после взволновавшего его ночного разговора, едва войдя к себе в кабинет, он тут же пригласил всех секретарей обкома и председателя облисполкома — ему не терпелось сразу поделиться с ними нежданно свалившейся радостью и узнать, как они отнесутся к тому, что услышат. Может быть, не всем понравится его задумка и он слишком увлекся? Первым пришел его заместитель, Николай Васильевич Инверов, ведавший сельским хозяйством; внешне сдержанный и даже замкнутый, он был до сих пор некоторой загадкой для Ивана Фомича. Он не знал, что таилось за этой сдержанностью, и почему-то считал, что она могла оказаться неожиданной и серьезной, поэтому больше всего опасался мнения человека, отвечавшего за сельское хозяйство области. А вдруг Николай Васильевич найдет эту затею поспешной и непродуманной? От того, одобрит он все это или нет, зависело почти полдела. За ним, шумно распахнув двери, явился Новожилов, секретарь по пропаганде. Ивану Фомичу был по душе этот веселый и жизнерадостный человек, любивший ввязаться с ходу в любой жаркий спор, — он удивлял всех не только начитанностью, но и страстным желанием внушить всем окружающим свою точку зрения. Иной раз, даже побежденный в споре, что случалось крайне редко, ои так умело выходил из трудного положения, шутя отбивая любые доводы, что вое диву давались. Как всегда, застенчиво и робко проскользнул в кабинет Конышев, в обязанности которого входила забота о торговле, финансах, суде и прокуратуре, Ивану Фомичу иногда казалось, что Конышев тяготится теми делами, что выпали на его долю, что ему хочется попробовать свои силы на чем-то более масштабном и ярком, но, как человек тихий и скромный, он никогда не решится заявить об этом и будет делать то, что ему поручено, с присущей ему аккуратностью и деловитостью, потому что ведь нужно кому-то заниматься такими скучными материями, как финансы и торговля, и чем он доказал, что может претендовать на что-то другое? Он пришел вместе с Журихиным, секретарем по промышленности, смуглым темноволосым человеком могучего телосложения. Было известно, что Конышев и Журихин часто бывают в гостях друг у друга, в субботу у них только и разговоров что о рыбной ловле и о месте, куда они отправятся на рыбалку в очередной раз. Журихин порою не произносил на бюро ни одного слова, и со стороны могло показаться,' что он молча соглашается с каждым, но стоило кому-нибудь высказать что-то непродуманное и несерьезное, как он поднимал руку и мрачновато басил: «Не пойдет! С потолка ваши доводы». Он был на редкость обязательным человеком и что обещал, то делал. Последним привычно ворвался в кабинет председатель облисполкома Бармин, тучный мужчина, страдающий одышкой, и тут же начал объяснять, почему он опоздал. Все заулыбались, потому что это повторялось всякий раз, когда нужно было срочно собраться. Облисполком находился в другом здании, и Бармину нужно было только пересечь площадь, чтобы попасть в обком, но его всегда приходилось ждать…

Иван Фомич, наблюдая, как рассаживаются товарищи за столом, с тревожной радостью поглядывал на каждого, стараясь предугадать, как встретят секретари его сообщение. Конечно, первым, не выдержав, заговорит Новожилов. Но всех опередил Инверов. Не успел Пробатов рассказать о звонке из Москвы, как Николай Васильевич поднялся и быстро зашагал по ковровой дорожке вдоль стола, взволнованно потирая выбритую до атласного блеска голову. «Не знаю, как товарищи, но я считаю, что для нас было бы великой честью, если бы наша идея нашла поддержку! — Он говорил торопливо, все время держа руку над головой, как бы предупреждая, чтобы его не прерывали, дали ему высказаться до конца. — По-моему, это грандиозно!.. И я буду счастлив, если на нашу долю выпадет такая удача!.. Нечего тут и раздумывать — пока не поздно, первыми заявить о своей инициативе. Иначе областная организация не простит нам такого малодушия».

Словно смущенный излишней приподнятостью этой речи, неторопливо поднялся Конышев, хотел, видимо, что-то сказать, но раздумал и, молча подойдя к окну, стал смотреть на заснеженную площадь с памятником Ленину посредине. Все ждали, что он вот-вот заговорит, а он стоял спиной ко всем и точно любовался искрящимися на солнце снежинками — ветер сдувал их с крыши, и они мерцающей пылью клубились за стеклом. Тогда, как бы прерывая неловкую паузу, взял слово Журихин, заговорил медленно, взвешивая каждое слово: «Предложение заманчивое, что и говорить… Но мне кажется, нужно все основательно продумать, выявить все наши резервы и возможности, подвести под такие высокие обязательства техническую базу, а тогда уже бросаться в бой…» И здесь неожиданно отозвался стоявший у окна Конышев: «У немцев есть такая поговорка: собственных ног не обгонишь!» — «Что вы этим хотите сказать? — спросил Пробатов, которого уже расстраивало то, как его товарищи отнеслись к дорогой для него задумке. — Вы не верите, что мы справимся с такой ношей?» — «Я просто не хотел бы обманываться сам и тем более вводить в заблуждение людей, — тихо ответил Конышев. — В любом случае мы не должны отрываться от реальной действительности! Я всегда боюсь, когда мы переоцениваем свои возможности. Я за трезвый и разумный расчет и против всякой шумихи, которая не раз приносила нам вред в недавнем прошлом». — «Наивные вы люди! — Инверов снова очутился посредине кабинета, размахивая руками, блестящая его лысина стала пунцовой. — Ну как вы не понимаете, что мы можем потерять счастливый билет на огромный выигрыш?.. И не ради нашего честолюбия я тревожусь, а ради большого дела, которое мояшт принести пользу не только нам, но и всей стране… Но пока мы будем тут гадать да раздумывать, эта идея может родиться в другой области, и мы останемся с носом!.. Подсчитать мы всегда сумеем — с нас же никто не собирается требовать чего-то фантастического, мы можем, если хотите, вчерне сделать некоторые подсчеты сейчас, но главное — застолбить! Застолбить, чтобы не уплыло в другие руки».

Тот, кто, по мнению Ивана Фомича, должен был выступить первым, высказывался последним. Запустив белую пятерню в густую шевелюру, Новожилов какое-то мгновение молчал, точно собирался говорить перед большой аудиторией, затем забасил на весь кабинет: «Вы напрасно нас пугаете, Николай Васильевич. Речь ведь идет не о вооруженном восстании, где промедление смерти подобно, а о Широком, хорошо продуманном, экономически рассчитанном мероприятии, которое может дать неожиданный хозяйственный успех. Поэтому я не отмахивался бы так легко от сомнений Конышева, ведь он хочет того же, что и все мы! Я думаю, что и пропаганда наша должна найти какие-то новые формы воздействия, чтобы поднять массы на это дело».

В конце концов все сошлись на том, что не мешает срочно сделать первые экономические выкладки, подбить приблизительные цифры. Обзвонив несколько райкомов и поговорив с секретарями, они начали вызывать в кабинет работников разных отделов, второпях подсчитывать, исчеркивая листы бумаги. Чувствуя всеобщее воодушевление, Пробатов радостно поглядывал на каждого, не обращая внимания, что все говорят громко, перебивая друг друга, охваченные необычным возбуждением. «Ну, я пойду расшевелю свой аппарат! — сказал председатель облисполкома и, стиснув руку Пробатова, весело подмигнул ему. — Нужно, чтоб и в моем доме было жарко!»

Теперь, после разговора в райкоме, эта временная размолвка между секретарями обкома, не до конца высказанные сомнения и даже явное несогласие старика Бахолдина воспринимались Иваном Фомичом как случайное недоразумение — просто люди спорили, еще не представляя реально, как это будет выглядеть на деле, их пугал самый размах начинания. Оттесняя всех, стоял перед его глазами лысоватый, неказистый и хитрый мужичок Аникей Луз-гин и, не мудрствуя лукаво, спокойно, без интеллигентского скептицизма перечислял то, что в силах был выполнить черемшанский колхоз. В отличие от многих работников аппарата он не витал в облаках, не судил обо всем умозрительно, не рассуждал вообще, а твердо, обеими ногами, стоял на земле, поэтому его выкладки и цифры убеждали больше, чем все перестраховочные опасения. Конечно, Иван Фомич не строил иллюзий и насчет самого Лузгана — он крут, грубоват, и людям, наверное, нелегко с ним работать, но зато у него есть воля и характер, способные собрать усилия всех, спасительные качества там, где необходим такой внезапный перелом. А чтобы он не перегибал палку, рядом с ним должен быть такой честный и толковый парторг, как Мажаров. Постепенно сама жизнь заставит их притереться друг к другу и на общем деле сдружиться, и, если мы в каждом колхозе будем иметь таких горячих, поверивших в нашу идею вожаков, мы можем выть спокойны — свернем и не такую гору…

От резкого телефонного звонка Пробатов вздрогнул, но тут же потянулся за трубкой, улыбаясь. Сейчас жена сообщит ему все новости, будет просить его принять на ночь порошки, а он, слабея от подступающей к сердцу нежности, станет ласково отнекиваться.

— Товарищ Пробатов? — Голос телефонистки был подчеркнуто официален. — Вас разыскивает Москва…

В трубке потрескивало, шелестело, точно провода, протянувшиеся над бескрайними просторами, ловили в ночи и шорох поземки, и посвист ветра, и разорванные пространством неразборчивые голоса… Короткий щелчок отключил все звуки, и он услышал знакомый рокочущий голос:

— Иван? Я не разбудил тебя?

— Нет, нет! — торопливо ответил Пробатов, испытывая некоторую неловкость, что вынужден разговаривать, лежа в постели. — Я еще не заснул…

— Извини, что нарушаю твой режим, но ничего не поделаешь — такова ситуация!.. Какая погода у вас?

— Метет… Зима нынче легла рано.

«А ведь он наверняка сейчас спросит о том, что волнует меня и моих товарищей вот уже целую неделю, — подумал Иван Фомич, понимая, что разговор о погоде и о его личном самочувствии является лишь обычной данью вежливости. — Конечно, решающее слово принадлежит мне, и товарищи на меня не обидятся, что я возьму всю ответственность на себя. Или, может быть, стоит повременить, посоветоваться еще разок со всеми? А с другой стороны, какая разница, отвечу я сейчас или днем позже, — мы же никогда не откажемся от того, что выпадает на долю каждого из нас, как счастливый и праздничный случай!»

— Сегодня мне опять довелось побывать у большого человека, — доверительно и тихо проговорил товарищ и помолчал, как бы давая время Пробатову осмыслить всю значительность того, что он собирается ему сообщить. — Я был у него совсем по другому вопросу, по своему ведомству… Но он прежде всего заговорил о нашей задумке и спросил: не отказались ли вы от нее, не сробели? Ну, я, конечно, сам понимаешь, разубедил его и заверил, что вы сейчас только и живете этим делом, что для вас поднять знамя такого соревнования и честь и слава. Надеюсь, я не покривил за тебя и твоих товарищей душой, а?

— Конечно, нет! Что ты! Мы уже обсудили с товарищами в обкоме… Звонили по районам. Секретари выехали на места. Все загорелись этой идеей!

— Вот видишь! Я так и знал! — обрадованно подхватил товарищ. — Ну и на чем вы остановились?

— То есть как на чем? Пока уточняем наши возможности…

— Смотри, Иван, не упусти момент! — предостерегающе и сухо заговорил товарищ. — Тут, понимаешь, дело такое, что могут подождать да раздумать… А вдруг кому-нибудь еще придет такая же идея в голову, вот ты и останешься на бобах!

— Да, да, — машинально ответил Пробатов, чувствуя, как тревога товарища становится, его собственной тревогой, и, теряясь перед тем, что, пока он размышляет и взвешивает все на точных весах, кто-то может неожиданно опередить его и вырваться со своим предложением, — видимо, сама идея быстрого скачка носится в воздухе: если она могла прийти в голову ему и случайно встреченному товарищу, то почему бы ей не возникнуть и в другой голове?

— И сколько же вы собираетесь брать на себя по предварительным наметкам — наверно, два с половиной или три плана? Не меньше?

— Думаю, что нет…

— В каком смысле «нет»? — как бы разочарованно протянул товарищ, и Ивану Фомичу показалось, что он даже услышал его вздох на другом конце провода.

— Да именно так, как ты сказал, — не меньше! — то-, ропливо проговорил Пробатов, испытывая странное чувство мгновенной слабости, похожей на трусость, хотя с ним говорил закадычный друг и ему некого и нечего было бояться. Или он подсознательно испугался того, что может упустить редкую возможность не только прославить родную область, но, главное, поставить на ноги сотни отстающих колхозов. Но ведь не от товарища же зависит это решение, а от него самого. — Чтобы отвечать за свои слова, мы должны подойти к этому делу со всей ответственностью, — поборов противный приступ малодушия, он говорил спокойно и твердо. — Необходимо определить все резервы! Изучить настроение людей! В общем, забот полон рот!

— Ну, ну, — уже более мягко, довольно пророкотал далекий голос. — Можешь не сомневаться в одном — тебе будет оказана всяческая поддержка и помощь. Как я понял сегодня, вам подбросят и техники и выделят дополнительные ассигнования. Но не тяни — поскорее высылай свои обоснованные предложения, проявляй, так сказать, инициативу… А я при случае доложу кому надо, что вы уже готовы начать наступление широким фронтом. Договорились?

— Да, — тихо выдохнул Пробатов.

Он был доволен, что у него хватило мужества в самый критический момент взять на себя всю полноту ответственности и положить на весы решающее слово. Теперь все сомнения были позади и нужно было все силы ума и сердца сосредоточить на том, чтобы выполнить то, что он обещал.

Опять требовательно зазвонил телефон, и Пробатов не сразу нащупал в темноте трубку.

— Ваня, ты? — Голос жены был встревожен и напряжен. — Отыскала тебя Москва?

— Успокойся, найти первого секретаря обкома не так уж трудно.

— Ну и на что ты решился?

— Я солдат партии, Надя, — нехотя и глухо сказал Иван Фомич, чувствуя, что говорит жене совсем не те слова, которые ей, может быть, хотелось услышать от него.

Мрыхин сел за стол, покрытый грязной кумачовой скатертью с синими чернильными пятнами, ткнул ключ в замок несгораемого ящика, вынул оттуда папки с бумагами. Вид у него был обиженный и сердитый. На вопросы Мажарова он отвечал неохотно, будто делал ему большое одолжение, но отвечать надо было, потому что он сдавал партийные дела, а Константин принимал их. Впрочем, дел было негусто — несколько папок скоросшивателей, где хранились ведомости об уплате членских взносов, протоколы собр'аний, распоряжения и инструкции, полученные из райкома и других инстанций, печать в туго завязанном, похожем на кисет мешочке да влажная от черной краски подушечка с расхлябанной крышкой.

— Вот и все имущество… — не сдержав печального вздоха, сказал Мрыхин и покосился на открытый сейф — не забыл ли чего. — Партийное хозяйство я всегда содержал в полном порядке, даже как-то на активе в пример ставили… Да и так — приедет кто из райкома или из области, у меня все на месте, за справками не бегаю, все сведения тут. — Он хлопнул по пухлой обложке, рука его, жилистая, с прокуренными ногтями, придавила бумаги, и папка сразу похудела, — Не разбрасывал документы где попало, как иные-некоторые…

С его буро-красного, будто обожженного ветром, лица, испещренного фиолетовыми склеротическими прожилками, не сходило выражение обиды. Он явно не верил, что новый парторг будет вести партийное хозяйство с тем же прилежанием и аккуратностью.

А Константину было уже невмоготу смотреть на разложенные перед ним папки и слушать сиплый, пропойный голос.

«Какая нелепость! — думал он. — Неужели он считает, что я ради того приехал в родную деревню, чтоб подшивать какие-то инструкции и отвечать на запросы разных контролеров и уполномоченных, которые, видимо, только затем и наведываются сюда, чтобы убедиться, что разосланные ими бумажки лежат в надлежащей папке? Почему я согласился, не сказал Ивану Фомичу, что хочу работать агрономом, заниматься тем, чему меня учили пять лет?»

Он не хотел и боялся признаться себе в том, что главной причиной его растерянности были не эти бумажки, которых, может быть, не так уж много присылают сюда, и не назойливые контролеры со своими просьбами, тоже, вероятно, не частые гости здесь. Терзало и мучило его то, что произошло в районе и в самой Черемшанке, пока где-то решали, быть или не быть ему парторгом. Вначале его поразила наспех созванная районная партийная конференция — она проходила вяло, точно по заранее расписанному графику. Никто не сказал ни одного сердечного слова о Коровине, но никто не выступил и против, и все-таки его избрали единогласно первым секретарем райкома. Падали в тишину зала привычные слова: «Поступило предложение закрыть список», «Есть ли отводы по данной кандидатуре?», «Кто „за“?», «Кто „против“?», «Кто воздержался?»; люди опускали и поднимали руки, тихий шелест катился по рядам, и снова все затихало. Монотонность и равнодушие, которыми жила конференция, действовали на Константина удручающе, он несколько раз порывался встать и попросить слова, но останавливал себя. Имеет ли он право говорить о Коровине, когда молчат те, кто знает его не один год? Да и что он может сказать? Что тот учинил расправу над коммунистами на последнем бюро? Достаточно ли будет этого, чтобы убедить всех в своей правоте? И почему, как сговорившись, отмалчиваются делегаты конференции? Может быть, они думают, что кандидатура Коробина обговорена, уже одобрена областным комитетом и нет смысла ее оспаривать? Или люди просто привыкли к человеку, который руководил районом, пока болел Бахолдин, поддались обычной инерции и годами воспитанному чувству партийной дисциплины? Вероятно, немалое значение имело то обстоятельство, что Коробин работал под началом Бахолдина, и все, видимо, считали, что он не только перенял от старого секретаря его многолетний опыт, но и будет во всем подражать ему и дальше… Единственным человеком, решившимся отвести кандидатуру Коробина, был Синев. Но стоило ему появиться на трибуне и произнести первые слова, как его сбил насмешливым выкриком Анохин, и старик смешался, начал вспоминать о каких-то незначительных фактах и сошел с трибуны под тягостное молчание зала. Константин в перерыв подошел к нему, и Синев, пожав его руку, сказал с горьковатой укоризной: «Люди, может быть, думают, что я сам хотел занять кресло первого секретаря, и мне, возможно, не надо было выступать… Но вы, Константин Андреевич, сами пожалеете о том, что отказались от этого поста в тот вечер. Конечно, страшновато сразу браться за такое дело, но ведь люди, которые свершили революцию, были моложе вас… Однако они брали на себя ответственность за весь мир!.. Оплошали вы, друг мой, и развязали руки нехорошему человеку — вспомните потом, да будет поздно». Всю тяжкую справедливость этих слов Константин понял гораздо раньше, чем предполагал Синев. Он не имел никакого права молчать на конференции. Промолчав, он теперь должен был расплачиваться за свое малодушие каждый день. Но прошло и недели, как Коробин, не известив Мажарова, созвав колхозное собрание в Черемшанке, приехал туда в сопровождении прокурора, члена райкома, произнес в полупустом зале заступническую речь, отвергнув все выдвинутые против Лузгина обвинения, и люди с непостижимым безразличием проголосовали за старого председателя. Эта весть оглушила Мажарова, он бросился в райком, но Коробин встретил его с таким веселым радушием, что Константин растерялся. Почему не пригласили на собрание? Так ведь его еще не выбрали парторгом! Только вчера кандидатура Мажарова обсуждалась в обкоме, и сейчас он готов везти его в Черемшанку. Константину хотелось отказаться наотрез, наговорить Коровину грубостей и уйти, но, сжав зубы, он согласился. Он не мог так просто признать себя побежденным и на что-то еще надеялся. Партийное собрание в Черемшанке окончательно расстроило его. Коммунисты без видимого сожаления расстались с Мрыхиным, который, судя по всему, основательно надоел им, и, выслушав краткую биографию Мажарова, безучастно подняли руки за пего. Похоже, им было все равно, кто будет у них парторгом, — они не задали Константину ни одного вопроса, ничем не поинтересовались, и это показалось ему настолько обидным и унизительным, что он готов был тут же уехать из Черемшанки. В конце концов поднялся Егор Дымшаков, сказал несколько добрых слов о Мажарове, но его выслушали тоже без всякого интереса. Константин смотрел на эти замкнутые лица, на сидящего за столом президиума Коробина, непроницаемо-спокойного, уверенного, и все ныло в нем, кричало от чувства беспомощности, безысходности и тоски. Однако ничего не оставалось делать, как встать и сказать, что он благодарит товарищей за доверие и постарается его оправдать…

Мрыхин по-прежнему что-то недовольно бубнил, роясь в бумагах, пока не отыскал то, что ему было нужно.

— Вот. По этой форме будешь отчитываться насчет партейной учебы… Зимой на это дело всегда жмут, строго требуют, чтоб в точности было: сколько занятий, какие темы изучали, сколько народу пришло… Не будешь вовремя представлять, можешь и строгача схватить.

Константин мельком взглянул па разграфленный на клеточки лист бумаги, но в эту минуту в дверь просунулась голова в сером шерстяном платке, и Мрыхин сердито махнул рукой.

— Кто это? — спросил Константин.

— Гневышева Авдотья… Доярка.

— Почему же вы ее не пригласили? Ей же наверняка что-то надо?

— Невелика барыня — подождет!.. Вот сдам тебе дела, тогда пусть заходит… Между прочим, поимей в виду, очень вредная баба, хоть и в партии числится. По правилам, ее давно бы надо попросить…

— За какие провинности?

— Членские взносы платит позже всех, каждую копейку считает, боится партии передать!.. Ну и опять-таки на партейную учебу ее не дозовешься. А придет — ничего не слушает, только глазами моргает. Намедни ее просят показать по карте, где находится Алжир, а она говорит, что там не была и не знает. «А чего же ты, дескать, слушала?» — «А кто вам сказал, что я слушаю? Я, мол, про свое думаю…» — «А о чем думаешь?» — «О ребятах, говорит, думаю — избу бы невзначай не подпалили, наелись ли досыта или не жрамши спать легли…» Вот какая у нее сознательность! А как на собрании орать и помои на всех лить, так первая выскочила!..

— Выходит, пользы особой от ваших занятий нет?

— А как ты ее определишь, пользу-то? На килограммы ее не взвесишь…

— Но если люди плохо слушают, значит, им неинтересно? Кто у вас кружок ведет?

— Директор семилетки, мужик грамотный, все газеты читает, политически подкованный на все копыта. Что хошь спроси — тут тебе и ответ. Про атомную бомбу спрашивали, и то в курсе. Жалко, не у нас на учете!..

— А почему не на учете и учителя, и работники сельпо, и почтарь?

— У них свои задачи, у нас свои.

— Но мы же в одной деревне, в одной семье, тут все должно близко касаться каждого, зачем же разделять коммунистов по разным организациям?

— Не я это придумал, не мне и переиначивать, — сказал Мрыхин и стал бережно завязывать розовые тесемочки на папках. — Мое дело теперь и вовсе сторона, будешь спрашивать, как с рядового члена… Актик составим о приемке или обойдемся одним доверием?

— Как хотите… — Мажаров встал, сделал несколько шагов по тесной комнатке. — Давайте лучше выясним, что нужно от нас Гневышевой.

— Чудной ты мужик, как я посмотрю! — Мрыхин засмеялся, показывая крупные, как у коня, желтые зубы. — Да если ты их привадишь, они ни днем ни ночью покоя не дадут, на шею сядут!..

— А ты что ж, шею берег для начальства, что ли? — Константин поразился, как быстро изменился Мрыхин в лице, упрятал в заросли рыжих ресниц глаза, презрительно сжал губы. — Как ее по имени и отчеству?

— Авдотья Никифоровна, — процедил сквозь прокуренные зубы Мрыхин, опять напуская на лицо выражение обидной заносчивости. — Дело твое, но я бы особо не приучал…

Конечно, он бы не поверил Константину, если бы тот признался, что полторы недели, которые он прожил в Че-ремшанке, его больше всего тревожило и мучило то, что люди стали относиться к нему с непонятной сдержанно-стью и холодком. Внешне все выглядело по-старому — они приветливо здоровались с ним, отвечали, если он о чем-нибудь спрашивал, но сами не. обращались к нему ни с какими просьбами, ни разу не остановили на улице, не пришли поговорить. Он терялся в догадках, потому что раньше, когда он ходил по избам, люди были с ним сердечно-откровенны, а теперь он с болезненной мнительностью приглядывался к ним и недоумевал — что случилось, чем они недовольны?

Константин распахнул дверь в коридор и, уже не надеясь застать там Гневышеву, негромко окликнул:

— Авдотья Никифоровна! Вы еще здесь?

— Туточки! — живо отозвалась доярка и, поправляя на ходу платок, приблизилась к нему. — Я по старой памяти хотела вот Мрыхина попытать, вы-то человек у нас новый…

— Ну что ж, попытайте, а я послушаю. — Он пропустил ее вперед. — Выкладывайте свои претензии.

С минуту бывший парторг и доярка с непонятной враждебностыо смотрели друг на друга: он — откинувшись на спинку венского стула, чуть покачиваясь на задних его ножках, а она — вскинув голову, не скрывая презрительной насмешки.

— Скажи, по какому такому праву мне дополнительную оплату за тот месяц не начислили?

— А я что тебе, кассир или бухгалтер? — Мрыхин хмыкнул, не скрывая издевки и словно радуясь, что с него теперь взятки гладки. — Чего ты ко мне-то пристаешь?

— Как нам удои повышать, так ты горло не жалел, агитировал, сулил и оплату и премии, а нонче, выходит, ни при чем, только пьешь чай с калачом? Не притворяйся! Вдвоем, поди, с Аникеем решали — давай прижмем бабу, чтоб в другой раз знала край, да не падала!..

— Обождите, Авдотья Никифоровна. — Константин постучал кулаком в стену. — Това-а-рищ Шалимов!

Бухгалтер не заставил себя ждать — явился тут же с туго набитым портфелем и, положив его на стол, смиренно склонил голову.

— Я слушаю вас…

— Объясните, пожалуйста, почему вы лишили Авдотью Никифоровну дополнительной оплаты за прошлый месяц.

Шалымов, видимо, не ожидал, что его зовут по такому пустяку. Сморщив пухлое лицо, изобразил не то удивление, не то досаду.

— Не та у меня власть, Константин Андреевич, чтобы людей лишать или награждать. Председатель еще не вернул мне ведомость, видно, не успел подписать.

— Вы все это объяснили Авдотье Никифоровне, когда она обратилась к вам?

— Будет он с нами по-людски разговаривать, жди! — ответила за бухгалтера Гневышева. — Спасибо скажи, если глаза подымет, а то рявкнет «нет» — и весь сказ.

Шалымов стоял, все так же почтительно наклонив голову и всем своим видом показывая, что не намерен вступать в спор со склочной бабой.

— А в той ведомости, которую еще не подписал Лузгин, она одна там случайно оказалась или в ней числятся и другие доярки? — спросил Мажаров.

— Точно не могу сказать, не помню, — поспешно ответил Шалымов, в лице его уже не было и тени притворства, скорее в нем сквозили озабоченность и опасение, что придется отвечать и за свои и за чужие грехи.

— Не надеетесь на память — сходите посмотрите, а мы подождем…

Видно было, что бухгалтер не на шутку встревожился, — он терпеть не мог, когда с ним разговаривали вежливо: обязательно увязнешь в таком разговоре. Но он все-таки нашелся:

— А что, если вам, Константин Андреевич, позвонить самому Аникею Ермолаевичу? Он сейчае дома. Сразу все и решите!

Шалымов хотел уйти от ответственности, но Константин должен был довести эту канитель до конца. Он крутанул раза два ручку телефонного аппарата, попросил соединить его с квартирой Лузгина и тут же услышал тягучий, будто спросонок, голос председателя:

— Ну-у?

Пока Мажаров рассказывал, по какой причине звонит, Лузгин натужно сопел в трубку. Он так долго молчал, что Константину даже показалось, будто их разъединили, но председатель, точно наконец проснувшись, хрипло закричал:

— Вечно этот бух не в те колокола бухает!.. Сам напутает, а я за него расхлебывай!.. Ну-ка, дайте ему трубочку. — Голос Лузгина дышал угрозой.

Шалымов принял трубку с боязливой осторожностью, словно она могла укусить, приложил к уху. Лицо его одеревенело, застыло и уже не выражало ничего. Трубка хрипела и надрывалась: казалось, еще мгновение, и она как живая вырвется из его рук.

— Будет сделано, Аникей Ермолаевич! — Шалимов водворил на место трубку и обернулся к доярке. — Ну вот, разрешил выдать. А ведомость подпишет потом. Можешь получить…

— Сколько веревочке ни виться, а концу быть! — Гне-вышева усмехнулась, задержала на Константине вдумчивые темные глаза. — Спасибо вам, — и шутливо подтолкнула бухгалтера к двери. — Пойдем, чернильная душа!

Мрыхин, насупясь, посмотрел им вслед, сунул все папки в несгораемый ящик, щелкнул дверцей и поднялся.

— Ну вот мы и в расчете! — Он протянул Мажарову ключ. — Бери и заведуй! Как говорится, успеха в работе и счастья в личной жизни!..

Однако уйти он не успел — дверь распахнулась, и на пороге комнаты появилась маленькая, чернявая, похожая на цыганку женщина в цветастом платке.

— Моего прощелыги нету здесь? — крикнула она. — Хоть бы вы, партейные, ему хвост прищемили, а то никаких сил моих нет! Он ведь тоже с билетом в кармане ходит, а вам хоть бы хны! Дома скоро жрать нечего, а у него одни гульбища на уме. И сам как глиста сделался. До того поправился, что живот к спине прирос!..

— Ну ты! Потише! — прервал ее Мрыхин. — Ишь разбежалась, не остановишь! Обращайся вот к новому парторгу, я теперь за твоего Прохора не отвечаю.

— Не отвечаешь? — подступая к Мрыхину, все злее и истошнее кричала женщина. — Как водку жрать, так вы вместе, как свиней от корыта, не оттащишь, а сейчас рыло воротишь на сторону?.. У-у, глаза бы на вас не глядели!

Она натолкнулась на стул, плюхнулась на него и заплакала, размазывая кулаком слезы по щекам.

Мрыхин оглянулся на помрачневшего Константина, потоптался, но уйти не решился.

— С музыкой убежал? — спросил он, когда женщина начала всхлипывать. — С гармонью, говорю, скрылся или так, налегке?

— С ей, проклятущей! С ей! — простонала женщина. — На куски бы ее разрубила и в печке сожгла! Он за нее, как младенец за сиську, держится — спать ложится и то рядом кладет. Чуть не в обнимку спит с гармозой своей!..

Константин подумал, что женщина опять разревется в голос и нужно будет утешать ее и говорить какие-то бесполезные слова, но она неожиданно посуровела, отвернулась и стала смотреть на пыльное окно, на белую, припорешенную пылью вату с черными угольками между рамами.

— Не иначе как у печника твой Цапкин, — сказал Мрыхин. — Тот вчера из Новых Выселок вернулся — пять печей там сложил, есть на. что разгуляться.

— Что ж, они с утра начали пьянствовать? — спросил Константин.

— У кого совести нет, тому все едино, ночь ли, день ли, — странно изменившимся после крика голосом тихо проговорила женщина. — Пилось бы, да елось, да работуш-ка на ум не шла.

— Тогда, может быть, нам сходить к этому печнику и выяснить все на месте, а? — нерешительно предложил Ма-жаров и, не дожидаясь согласия Мрыхина, потянулся за шапкой.

— А что выяснять-то? — Женщина горько усмехнулась. — В стельку он пьяный или на ногах еще держится? Валяйте! Я пе пойду. На кулаки лишний раз нарваться— радости мало!

После метельной непогоды над деревней плыло в морозном тумане солнце, мягким отсветом отливали сугробы, искрились опушенные снегом заборы, висели над крышами косматые папахи дыма.

Константин молча прошагал за Мрыхиным половину деревни, но чем ближе подходил он к избе печника, тем сильнее овладевало им томительное беспокойство. «Не зря ли я все это затеял? — думал он. — Ну чего я добьюсь, цопав в компанию пьяных людей?» Он успокаивал себя тем, что все равно ему никуда не уйти ни от женских слез и жалоб, ни от пьянства мужиков. Теперь он уже не имел права не отозваться на любой крик о помощи, но шел туда с чувством человека, которого заставляют что-то делать, хотя заранее связали ему руки…

Изба печника была на отшибе, за оврагом. Овраг, видимо, каждую весну размывало вешними водами, пока часть огорода не сползла вниз и над пропастью, как большое воронье гнездо, не повисло все подворье с ветхим, крытым почернелой соломой сарайчиком. Вросшую по самые окна в землю избу так завалило, засыпало снегом, что издали казалось, что дым струится из белого, похожего на курган сугроба. Из полуогороженного, с ребрами стропил и клочьями соломы сарайчика выглянули две грязные овцы и тут же метнулись обратно. Вся изба, полыхавшая жаркими сполохами двух окон, сотрясалась от гула и топота, сиплого воя гармони, хмельных голосов. Было непонятно, почему она не заваливается от одних криков. Может быть, оттого, что ее держали подпиравшие стену три кряжистых стояка.

Мажарова и Мрыхина, должно быть, заметили раньше, чем они подошли к калитке, на крыльце их уже встретила хозяйка — веселая, красная от вина и духоты, за нею выскочили гости, обступили, дыша винным перегаром.

— Не побрезгуйте нами, — нараспев заговорила хозяин ка. — Милости просим в дом…

— Это с какой радости у вас гулянка? — строжась, спросил Мрыхин. — Вроде утро на дворе, добрые люди наработались до пота, а вы, выходит, для работы еще и не вставали?

— Дело не малина, в день не опадет! — подталкивая Мрыхипа в спину, твердила хозяйка. — Мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем!

Гости ответили на ее слова густым гоготом, среди них появился и сам печник — сухонький, чем-то напоминавший подростка, низкорослый мужик с белесыми ресницами.

— Нам бы повидать Прохора Цапкина, — испытывая вяжущую неловкость, сказал Константин. — Хотелось бы побеседовать…

— Повидать — это можно, а побеседовать никак! — Бестолково размахивая руками, печник чуть не повис на шее Константина. — На полный сурьез говорю…

— Почему?

— Не может по причине плохого состояния… Не верите — поглядите сами.

Теснимый мужиками, Константин протолкнулся вместе со всеми в избу. Там на широкой лавке, картинно нод-боченясь, сидел в желтой рубахе Прохор Цапкин. Свесив махорчатый чуб над мехами гармони, он растягивал ее от плеча до плеча и, щерясь пьяной улыбкой, тянул воющим голосом:

По-за-быт… ды по-за-бро-шен,

С ма-лады-ых, ю-ны-ых ле-ет…

— Артис, да и только! — восхищенно орал на ухо Константину печник. — Он когда трезвый на собрании говорит — заслушаешься. А счас с него чего взять — он разговору никакого не понимает!.. Отними у него гармонь, и он дурак дураком, как мой вот валенок — чего он может без ноги?

Он выставил вперед валенок, повертел им, покручивая пяткой, как бы вызывая кого-то на круг поплясать, потом ни с того ни с сего сорвал его с ноги, швырнул под кровать, застучал голой пяткой по полу, выкрикивая:

— Наддай жару, Проша!.. Ходи, изба, ходи, печь, хозяину негде лечь!.. Сыпь! Не жалей!.. Где наша не пропадала!

Он затопал, закружился посредине избы, подергивая худыми плечами. Было что-то нелепое в том, как печник метался из стороны в сторону, то вскидывая черный валенок, то подрыгивая босой ногой. Но никто, кроме Константина, не обращал на него внимания, и скоро он выдохся, привалился к плечу Цапкина и стал удивленно следить осоловелыми глазами за бегущими по ладам пальцами.

Хозяйка взяла со стола чайник с самогоном, налила два граненых стакана, поднесла один Мрыхину, другой Константину.

— Нет, нет! — Он замотал головой, весь вспыхивая. — Я должен идти… Я водь на минуту, чтоб поговорить с Цапкипым… Но, видимо, разговор придется отложить…

— Правильна-а, — подтвердил кто-то из гостей. — Проспится, тогда с него и спрос другой.

— Я ему сколь разов говорил! — опять закрутился около Мажарова печник. — Пей, но ума не пропивай. Пей, но рукам воли не давай. И где хошь на него критику наведу!

Мрыхин покосился на Мажарова, поднес стакан к носу, понюхал, сладко жмурясь.

— Предлагаю вам, мужики, выпить за нового парторга! Сдал ему все дела в ажуре!.. Слушайтесь его, он теперь ваш идейный руководитель!..

Гости зашумели, повскакивали с мест, расплескивая самогон, тянулись к Константину, кричали, стукали своими стаканами о его стакан, а он, ошеломленный, не знал, что ему делать.

«Если не выпью, то ведь обижу всех, — подумал он. — Они сочтут меня гордецом. И как же я тогда смогу разобраться, почему они так бесшабашно живут, пропивают свой заработок?»

Самогон в стакане отливал голубизной, и Константин уж было решился и чуть приподнял стакан, но тут к нему снова прилип печник, поймал его свободную левую руку и звучно поцеловал.

В первое мгновение Константин не понял, что случилось, посмотрел на руку, перевел взгляд на пьяно ухмылившуюся хозяйку, увидел полный стакан самогона в другой руке, подумал, зачем он его держит, потом его словно обожгло: если бы он выпил, он оправдал бы эту рабскую выходку печника!

— Как вам не стыдно, а? — горячим шепотом выдохнул он. — Это же позорно, то, что вы… Я же не поп!

— Извините, — потерянно и жалко забормотал печник. — Но все же, так сказать… Извините…

За шумом и суетой никто не заметил, как отворилась дверь и у порога вырос Егор Дымшаков.

— Гуляем? — Он кашлянул в кулак, чтобы заявить о своем присутствии. — С горя пьем, что над нами Аникея поставили, или с радости, что Мрыхина сковырнули? Невелик прыщ, а все же беспокойно, когда он не па своем месте сидит…

— Егор Матвеевич! Родной ты мой человек! — Печник рванулся к нему, засуетился около Дымшакова, как мальчишка. — Не гребуй нами, садись к столу.

— Погоди, золотые руки — еловая голова! — Егор вразвалку подошел к Мажарову. — И ты, парторг, в эту компанию затесался? Хочешь на арбузной корке поскользнуться? Гляди — упадешь, они живо тебя свяжут.

— Я вот за Цапкиным… Жена его прибежала, жаловалась, стекла в доме выбил… Я и решил: схожу, узнаю, в чем дело…

— Ну что ж, мы его сейчас заберем, — сказал Дымшаков и тряхнул гармониста за плечо. — Эй, Прохор! Пошли домой!

Гармонь жалобно тявкнула и замолкла. Цапкин поднял голову, но, видимо, не узнал Егора, и глупая, вялая улыбка растянула его слюнявый рот.

— Держите его, мужики! — скомандовал вдруг Дымшаков. — Я сейчас его буду в свою веру обращать!

Он зачерпнул в кадке у порога полное ведро воды, взялся за дужку и начал его раскачивать. Словно почувствовав опасность, Прохор отставил в сторону гармонь и с трудом оторвался от лавки.

— Егор Матвеевич! — испуганно крикнул Константин.

Но было уже поздно. Дымшаков отвел ведро на полный размах и выплеснул воду на очумелого Цапкина. Тот только раскрыл рот, как выброшенная на берег рыба, и грузно сел на лавку.

— Так ему и надо! — радостно взвизгнул печник. — Я сколько разов ему говорил!.. Дайте, я тоже его окачу, чтоб знал, как в своем доме стекла бить!

Он кинулся к кадке, утопил в воде ведро, но жена перехватила его и облила самого печника. Мокрый, он сразу присмирел, стал еще больше походить на щуплого подростка, безропотно принял из рук жены сухое белье и побежал за печку переодеваться.

Цапкин провел рукой по мокрому лицу и волосам, обвел всех мутным взглядом синих глаз, потом разом оттолкнулся от лавки, вскочил и, шатаясь, пошел прочь из избы.

— Застудишься, окаянный! — закричала хозяйка. — Гармонь забыл, артис!

Егор тронул Константина за плечо, и они молча вышли следом за Прохором.

«Ах, как плохо, как дико все получилось! — Мажаров шагал и морщился, как от боли. — Ну что толку, что я явился сюда? И этот печник с его поцелуем, и Мрыхин, и Цапкин, которого облили водой, — какая во всем этом нелепость и дикость!»

— Осуждаешь меня, парторг? — не выдержав молчания, спросил Дымшаков.

— Ах, да не в этом дело! — Константин схватил Егора за полу кожанки. — Нельзя, нельзя унижать человека, каким бы безнадежно плохим он ни казался. Ну чего ты этим добился? Чего?

— А то, что он коммунист, то, что забыл про это и все ему трын-трава? — Дымшаков зло сплюнул. — Прощать ему, да? Может, в обнимку с ним прикажешь ходить и возлюбить, как брата своего?

«Эх, Мрыхин, Мрыхин, не папки ты мне сдал…» — с тоскливым отчаянием подумал Константин и, нащупав в кармане ключ от несгораемого ящика, сжал его в кулаке.

Водная изба ничем не отличалась от других разбросанных по косогору изб, но всякий раз, проходя мимо, Константин замедлял шаг и жадно вглядывался в ее скованные стужей окна. Наваждение было зряшным, но ему казалось, что кто-то, завидев его, стукнет в стекло и позовет.

От прежней избы мало что осталось — соломенную крышу заменили давно тесовой, да и та уже почернела от времени, поросла с одного бока мшистой прозеленью; резные наличники, когда-то крашенные веселой голубой краской, выцвели и местами выкрошились; вместо завалинок краснел кирпичный фундамент. И только сарай в глубине двора под бурой, косматой соломой властно звал в ту далекую пору, когда он, стоя на сеновале, принимал от отца навильники сена, утаптывал их, дышал терпкой горечью трав и запахом парного молока. В сумерки сарай жил тогда таинственной жизнью — внизу, под сеновалом, тяжко и шумно вздыхала корова, хрустела сочной жвачкой; кустилась по углам густая тьма, откуда-то сверху срывались черными тряпками летучие мыши и исчезали в фиолетовом проеме ворот; из огорода неслышно подкрадывался ветер, и весь сарай наполнялся колдовским шорохом и свистом…

— Чего стал? Проходи, пе бойся! — Годос Дымшакова вернул Константина к яви. — У Гневышевых собак сроду не водилось!

Егор толкнул ногой калитку, Константин несмело пересек чисто подметенный двор, но, очутившись в полумгле сеней, вдруг заволновался до дрожи в руках. Он смотрел на жидкие пятна света, растекавшиеся по обледенелым балясинкам крыльца, и не двигался.

— Да что с тобой нынче, парторг? — опять напомнил о себе Дымшаков. — Чего ты все отстаешь?

Изба обдала их теплом и светом, и, едва переступив порог, Егор громко возвестил:

— Вот, Авдотья Никифоровна, привел тебе квартиранта. Мужик смирный, водку не пьет, табачишком только балуется, а на девок и баб не заглядывается…

— Так то ангел, а не мужик! — Гневышева стояла у печки и скупо улыбалась. — Как такого принять? Его и посадить и положить негде… А божницу мы давно убрали!

— Но все ж доброго ангела нам в Черемшанке иметь надо, а то больно черти одолевают! — довольно похохатывал Дымшаков. — Понимаешь, жалко стало мужика — спит три недели в правлении на диване, ест всухомятку…

— Проходите, будьте гостями! Садитесь вон. — Женщина махнула рукой в сторону широкой дубовой лавки.

Константин сразу узнал эту лавку — здесь, на курчавом, свесившемся полушубке, лежал убитый отец, и мать, упав на колени, хватала его застывшие руки, голосила на всю избу… Константин погладил лавку рукой, но сесть не решался.

— Что, сорно там? — ревниво спросила Авдотья и взяла со стола тряпку.

— Не-ет, что вы!.. Просто так. — Константин с трудом разжал непослушные губы. — Лавку вот увидел…

— А-а. — Лицо женщины подобрело. — Она нам от старых хозяев осталась… Кольцо вон еще! Никак не соберусь вырвать его, да к нему враз и не подступишься — видно, крепко забивали, на всю жизнь!

— Какое кольцо? — спросил Константин и тут же увидел блестящее железное кольцо, ввинченное в западню подпола. Как же он мог забыть про него, ведь мать чуть ли не каждый день посылала его в подпол за картошкой, а в тревожные ночи двадцать девятого года они вместе с матерью забирались туда и до света сидели в душной, пахнувшей сухой плесенью темноте, пока отец не являлся с собрания.

Он сделал несколько робких шагов по избе, оглядываясь вокруг, но память ничего больше не возвращала из далекого детства. Здесь давно уже шла другая жизнь, другие дети вырастали под этой крышей, и он сам не понимал, о чем жалел сейчас и почему так щемяще-грустно было на сердце.

— Я его отца хорошо помню, хотя в ту пору совсем зеленый был, — как сквозь забытье, донесся до него голос Дымшакова. — Бедовая была головушка! Как станет на миру да скажет слово — у тебя мурашки по спине… Вот, мол, я весь перед вами, хотите верьте, хотите нет, но нынче надо так — отвяжись, худая жизнь, привяжись, хорошая!.. За каждым углом его стерегли, а он шел и врагам не кланялся.

Свет керосиновой лампы, висевшей над столом, ярко освещал две русые с рыжеватым отливом головы — мальчика лет четырнадцати и девочки чуть моложе брата. Дети так старательно готовили уроки, словно им не было дела и до незнакомца, стоявшего подле лавки, и до шумного, горластого конюха. Они даже не подняли глаз от учебников.

А Константину казалось, что вот так когда-то расхаживал по избе его отец — в полыхающей атласной рубахе, плисовых старательских шароварах, и под его тяжелыми шагами радостно постанывали половицы. Но голос отца был полон всегда задумчивой мечтательности, звал в неведомую вольную жизнь, открывавшуюся уже за березовой деревенской околицей, а каждое слово Дымшакова отдавало неутихающей болью.

— Настоящие коммунисты не отступали от того, на чем стояли, во что верили: на каторгу шли, в ссылку, умирали, но правду не предавали!.. А мало ли мы знаем таких, что сплошь и рядом хитрят, боятся выгоду потерять, уж они никому поперек не встанут, не скажут, что думают, даже если видят, что все хозяйство за спиной валится… — Голос конюха крепчал, накалялся страстью, странно возбуждал Константина, вызывая хмельную, жаркую волну в сердце. — И откуда такие народились? Будто все на месте — и глаза, и руки, и ноги, но ничего не желают ни видеть, ни слышать. И когда эта зараза переведется?

Теперь и дети оторвались от книг и тетрадей и завороженно следили за Дымшаковым, словно увидели его впервые. Егор выпрямился во весь рост, загораживая свет лампы, огромная тень его распласталась по стене и потолку, качалась, как вывороченное бурей могучее дерево с густой непокорной кроной.

«Какая силища в этом неуемном и неуживчивом мужике! — любуясь каждым движением Дымшакова, думал Константин. — А Коровин, вместо того чтобы опереться на эту силу, воюет с нею и собирает вокруг себя лузгиных и ему подобчых! Или он просто боится этой силы, этой правды, потому что, если она возьмет верх, он должен будет уйти сам? А пока есть анохины и лузгины, он будет жить спокойно».

— Ну так как, Авдотья Никифоровна? — останавливаясь рядом с Гневышевой, спросил Егор. — Берешь моего жильца?

— Кабы другой кто просил, наверно, отказала бы, но тебе духу не хватит! — Женщина оглянулась на Мажаро-ва, словно боясь обидеть ненароком будущего постояльца. — Ладно, потеснимся как-нибудь…

— Я так и знал. Спасибо тебе. — Дымшаков прошел в горенку, смерил шагами расстояние от лежанки до стены. — Лучше этого угла и искать не надо. Пока занавеску приладите, а там поставите перегородку, и квартира будет со всеми удобствами, как в городе! А что, если он сегодня и переберется сюда со своими шмотками, а?

— Да уж если ты что задумал, так уж тебе невтерпеж! — Авдотья засмеялась, и на худые, с острыми скулами щеки ее просочился нежный румянец. — Тащи давай!..

Константин уходил из родной избы, испытывая прилив нежданного теплого чувства и к этой доброй женщине, приютившей его, и к Егору, принявшему близко к сердцу его неустроенность. Может быть, он и на самом деле кому-то нужен здесь, в Черемшанке? А когда час спустя он вернулся с чемоданом и постельным узлом, изба показалась ему еще уютнее и милее. В горенке, отражая домотканые половички и белую лежанку, возвышался большой шкаф с зеркальной дверцей, за ним виднелась широкая кровать, застланная с деревенской пышностью, рядом стояла швейная машина, покрытая вязаной салфеткой, в простенках висели любительские фотографии в застекленных рамках и махрово-яркие бумажные цветы. В этом нехитром смешении городского и сельского убранства чувствовалась заботливая женская рука.

Но что больше всего удивило Константина, так это то, что за лежанкой уже колыхалась цветастая ситцевая занавеска, и Авдотья с помощью ребят втискивала принесенную откуда-то узкую железную кровать.

— Ну зачем вы? — смущенно сказал он. — Я бы сам все сделал! Что я, безрукий, что ли?

Ему всегда было неловко, когда он становился причиной излишнего чужого беспокойства.

— И у нас тоже руки не отвалятся. Живите па здоровье!

Когда Константин разложил вощи, Авдотья занималась уже новым делом — гладила белье. Пристроив на половине стола обтянутую полотном доску, оттеснив детей на самый край, она набирала в рот воды, прыскала сквозь плотно сжатые губы на белые наволочки и простыни и, помахав из стороны в сторону чугунным утюгом с пышущими в прорезях раскаленными углями, гладила. Смуглое, загрубевшее на постоянном морозе и ветре лицо ее было полно отрешенной задумчивости, она целиком погрузилась в свои мысли, а руки сами по себе привычно двигали утюг.

Вот она разостлала на доске новую мужскую рубашку, и Константин не мог побороть любопытства.

— Вы что, берете у кого-то в стирку?

— Своего белья хватает. Это мужнина рубаха…

Во взгляде женщины появилась такая недобрая настороженность, что Константин невольно смутился.

— Но он же…

— Для кого пропал, а для меня нет! — строго ответила Авдотья. — Сердцем чую — живой он. А оно сроду меня не подводило…

Константин смотрел на посуровевшее лицо женщины, ее непреклонно стиснутые губы, на склоненную голову с черными, вороного отлива волосами, чуть покачивающуюся в лад каждому движению руки, и молчал, охваченный чувством расслабляющей жалости и сострадания. Боже мой! Ну неужели она не может понять, что это бессмысленно и нелепо — ждать мужа спустя столько лет после войны, обманывать себя и на что-то надеяться? Что же тогда думают о ней люди, если она до сих пор стирает и гладит мужнины рубахи? Бедняга…

— Поди, гадаете, в своем ли я уме, да? — Перехватив его сочувствующий взгляд, Гневышева болезненно улыбнулась. — Многие так считают, но что я могу поделать с собой? Жду своего Степана, и все… В соседнем районе нынче весной один вот так же объявился. С самой войны о нем слуху не было…

Она послюнила копчиком языка палец, скользнула по блестящему дну утюга и тут же отдернула руку.

— Ой, злющий еще какой!

Константин вздрогнул. Но лишь мгновением позже он понял, что вздрогнул не от вскрика женщины, а это ойкнуло, закричало внутри у него… Он отстранился от стола в тень, потрясенный запоздалым стыдом и раскаянием, страшась, что Авдотья обернется и сразу догадается обо всем. Как же он мог забыть о Степане Гневышеве и прийти просить пристанища в его доме, доме человека, которого он когда-то посадил на скамью подсудимых? Да если бы Авдотья только знала, кого она сегодня пригрела, то не пустила бы его и на порог избы.

— Летось зашла в сельпо, а там новый сатин привезли, ну, не удержалась и купила ему еще на одну рубаху! Вернулся бы, а уж я наряжу его с ног до головы во все новое.

— Не надо, мам! — тихо попросил мальчик и, отложив книгу, с недетским укором посмотрел на Константина.

— Не буду реветь, Петюнька. — Авдотья коснулась ладонью стриженой головы сына. — Мужик растет. Хозяин. Защитник… Не любит, когда плачу. А бабьи слезы как вода, бегут без спросу, куда их денешь?

Константин почти не слышал, о чем говорила женщина, теряясь перед этим неиссякающим долготерпением и мучительно вспоминая, как слепой случай столкнул его со Степаном Гневышевым.

— Степан, может, и догадывался, что лес краденый, но нужда заставляла — фермы валились, все рушилось, — словно откликаясь на мысли Константина, тихо рассказывала Авдотья, и голос ее пробивался глухо, как сквозь стену. — А какие мои пережитки потом были, вспоминать тошно… Меня даже к коровам не допускали, смотрели как на врага заклятого… Спасибо Алексею Макаровичу, отвел он от меня напраслину, а то хоть ложись и помирай середь дороги…

Константин то присаживался на шаткую табуретку к столу, то снова поднимался и расхаживал по избе и уже не мог освободиться от потока остро ранящих мыслей. «Нет, она, видимо, и понятия не имеет, что это я тогда обличал ее Степана!.. Да разве дело в том, прав был в то время или не прав? Легче ей станет от этого, что ли?.. Вредная баба, говорит Мрыхин, и для него она действительно вредная, потому что готова драться с такими, как он, чтобы отстоять свое человеческое достоинство!.. Но где она находит силы, чтобы вынести все — и потерю мужа, и черную подозрительность, и чертоломную работу, и болезни детей, и все же, несмотря на все беды, не потерять веры ни в себя, ни в людей?»

Константин не раз выходил на крыльцо покурить, стоял в темноте, под холодным звездным небом, вдыхая студеный, острый воздух, потом сидел с Авдотьей, с ребятами за столом, пил, обжигаясь, горячий чай и лег в постоль с давящей сердце тяжестью. Может быть, сразу признаться ей во всем? Он хотел окликнуть Авдотью, когда уже загасили свет, но так и не решился, и долго ворочался на узкой кровати, и не мог заснуть…

Утром, открыв глаза, он увидел на белом потолке радужный кружок. Его отбрасывал граненый стакан на подоконнике, полный чистой воды. За окном полыхало солнце, блескуче сияли сугробы, в них вязли разбежавшиеся по саду яблоньки.

Заложив руки за голову, Константин лежал в теплой постели, наслаждался покоем и тишиной, о удивлением прислушиваясь к себе и недоумевая, почему у него так подмывающе радостно на душе. Неужели причиной этот переливающийся всеми цветами радуги, диковинный, нежданно расцветший цветок на потолке?

— Дяденька, — раздался за занавеской несмелый голос девочки, — вас тут тетя одна давно дожидается… А то мне и школу идти!..

«Кто бы это мог быть? — быстро одеваясь, подумал Константин. — Вот же пришел кто-то, значит, во мне нуждаются».

На пороге кухни он оторопел, увидев сидевшую на табуретке молодую женщину в серой кроличьей шубке, такой же серой шапочке с черной, как хвостик, кисточкой.

— Лиза? — удивился Константин. — Какими судьбами?

— Не прикидывайся, Костя! — Лиза усмехнулась. — Разве наш святой старик ничего тебе не рассказывал?.. Я же была в тюряге, отбывала срок…

— Нет, я, конечно, слышал от Дарьи Семеновны. Но, грешным делом, подумал, что ты попала туда или по глупости, или по ошибке.

— Не соскабливай с меня пятнышко, Костя. У нас никого по таким делам зря не сажают. — Лиза держалась с нагловатой самоуверенностью, положив ногу на ногу, приоткрывая в разрезе черной юбки атласное, обтянутое блестящим чулком колено, прищемив двумя пальцами погасшую папиросу. — До меня в колхозах всем пользовались, а я вот угодила под кампанию и загремела! Ну, чтоб других не марать, взяла вину на себя, а теперь каюсь — напрасно я тех людей пожалела.

В лице Лизы было одновременно что-то вызывающее и наивно-жалкое — и эти густо накрашенные, точно в хлопьях сажи, ресницы, и припухлые губы со следами съеденной помады, и выбившиеся из-под шапочки завитые волосы цвета соломы.

— Раздевайся и рассказывай, — попросил Константин. — А я погляжу, чего бы нам поесть…

На столе рядом с теплым еще самоваром Авдотья оставила под полотенцем два сваренных вкрутую яйца, жареную картошку на сковородке, полкрицки молока и краюху хлеба.

Разливая по стаканам густо заваренный, янтарно горевший на свету чай, Константин слушал Лизу и вспоминал, что в детском доме она вела себя вызывающе и своенравно. Но то, что никому не прощалось, ей как-то легко сходило с рук, и, пользуясь своей удачливостью, она без труда подчиняла себе и своих сверстниц, и тех, кто был намного старше ее. Мальчишки принимали ее как ровню, вместе с ними она скакала верхом на лошадях, бывала в ночном, вызывалась на любую тяжелую, рискованную работу, и все почему-то считали, что она совершит в жизни что-то большое и необычное. А когда после окончания средней школы Лиза устроилась секретаршей в райисполком, у детдомовцев было такое чувство, словно она обманула всех. Ничего не добился и Алексей Макарович, уговаривая ее держать экзамены в институт. Она сказала, что ей надоело жить под присмотром, и от нее отступились…

— Почему же ты не навестила Алексея Макаровича, когда вышла из заключения?

— Опять каяться в своих грехах? Опостылело, Костя. Каждый в этой жизни живет для себя и смотрит, что ему выгодно, что нет. С какой стати я буду вымаливать у старика кусок хлеба?

— Напрасно ты… — Константин заглянул в ее синие, недобро настороженные глаза. — Перед нашим стариком не грех и покаяться. Мало он для тебя сделал? Восемнадцать лет за руку вел и не заслужил доверия? А Дарья Семеновна? Чем она тебе не угодила? Ведь это она подобрала тебя в пеленках…

— И не подбирала бы! Никто ее не просил! — запальчиво крикнула Лиза, и в голосе ее задрожали слезы. — Лучше подохнуть, чем так жить… Если я оступилась, так меня втаптывать в грязь нужно, да? Встретила я твою разлюбезную Дарью на рынке, а она, вместо того чтобы спросить, каково мне приходится, с моралью в душу лезет: вам, дескать, все нипочем — ни тюрьма, ни сума, знай живи без ума!..

— Наверное, осерчала, обиделась, что ты не пришла к ней.

— А кто мои обиды подсчитывать будет? — грея о стакан озябшие руки, спросила Лиза. — Я что, обязана перед всяким наизнанку выворачиваться? Не хочу милостыню ни у кого просить, даже если я у всех как бельмо на глазу!.. Да что старуха — покипит да остынет, а вот придешь куда справляться насчет работы: глаза отводят, зайдите, мол, на следующей неделе. А это значит — лучше не приходите, видали мы таких! В ватнике совсем не показывайся — как на собаку смотрят. Сегодня вот выпросила у знакомой бабы шубку надеть, авось теперь пофартит!

Она медленными глотками допила чай и, отставив стакан, горестно вздохнула.

— Не удалась моя жизнь, Костя… — Губы ее снова дрогнули. — Ты не в обиде, что я по старой памяти зову тебя так?

— Что за ерунда!

— Кому как. Пришла я тут к одному типу… Не я, так ого б тоже судили. А теперь он мне на порог указал! — Лиза поднесла горящую спичку к погасшей папиросе, пыхнула дымком. — Побоялся, видно, карьеру строит. Ну да пес с ним. Придет срок, он еще вспомнит обо мне.

Константин терялся от быстрой смены ее настроений — то она отчаивалась и готова была зареветь, то начинала улыбаться и подводить карандашом выпяченные губы, то снова мрачнела и уже грозила кому-то близкой расплатой за свои унижения.

— Слушай, Костя… Замолви-ка ты за меня словечко перед Коровиным, а? Он сейчас в силе — все может сделать, если захочет!

— Нашла кого просить! — Константин усмехнулся. — К кому угодно, но только не к Коробину! Уволь!..

— Неужели успел поцапаться? Смотри, Костя! Сергей Яковлевич из тех людей, которые ничего не забывают и не прощают… Я хорошо зпаю, как оп карабкался до этого места. Этот ни перед чем не остановится!..

— Ну вот видишь, а сама уговариваешь меня идти к нему! Да оставайся у нас в Черемшанке, и мы найдем тебе работу по душе.

— Не-ет, Костя, это не по мне. — Лиза встала, щелкнула сумочкой, прошлась по кухне. — И не зови! Чего я тут не видела? Задрипанного клуба, где раз в неделю крутят киношку? Жить в общей избе со всеми и ходить по одной половице? Не осталась бы тут, если бы даже в жены меня взял!

Она рассмеялась, тряхнув соломенной челкой, а Ма-жаров, потемнев в лице, сказал зло:

— Каждому городские удобства подавай, оперу и балет. На меньшее никто не согласен… А как в магазине туговато с хлебом, так о деревне начинают вспоминать!..

— А ты как хотел? Чтобы я заживо тут себя похоронила? — Лиза опять держалась заносчиво и грубо. — У меня не сто жизней в запасе, а одна-единственная. Я из себя идейную не строю и удобрять землю ради других не желаю.

— Понимаю. Ты хочешь только брать и ничего не отдавать взамен? — Он уже жалел, что говорит ей эти жесткие слова, но не мог остановиться. — Мне стыдно и горько, что ты так думаешь! Тростинку вон в землю воткнут и ждут, что из нее вырастет, а ты человек!..

— Оказывается, ты тоже мастер красивые слова говорить! — Лиза набросила шубку, поправила на голове серую шапочку. — Я словами давно по горло сытая…

— Постой! Я не хотел тебя обидеть…

«Веду с ней душеспасительный разговор, а ей, может быть, жить не на что», — сожалея, подумал Константин и вытянул из бумажника три сторублевки.

— Возьми на первое время, пока устроишься. Начнешь работать — вернешь.

Лиза долго отказывалась, по он все же втиснул ей в карман деньги, и она наконец смягчилась.

— Спасибо, Костя. — Похоже, она была искрение растрогана. — Забудем, что мы тут наговорили, — у каждого свои болячки… Я в долгу не останусь, мне бы только зацепиться, а там я не пропаду…

Они вышли из избы и шагали солнечной стороной улицы, и снова к Константину возвращалось то приподнято-радостное настроение, с каким он проснулся и глядел на семицветное радужное пятно.

Деревня пробуждалась. Распахнув двери ларька, вышла на крыльцо продавщица, натянув поверх стеганки белый, в масляных пятнах халат. Из-под халата торчали толстые рыжие валенки; около почты суетился у подводы возчик, устраивая в розвальнях большой кожаный мешок с металлическими застежками; из пекарни выглянул пекарь в белом колпаке, поглазел по сторонам, зябко поежился и нырнул обратно в окутанную седым паром дверь.

Константин совсем повеселел, когда увидел толпившихся у заброшенной церкви парней и девчат, услышал их голоса и смех. И как он забыл о таком событии? Ведь сегодня комсомольцы собирались на воскресник, чтобы начать разборку церкви и готовить материал для нового клуба. От земли тянулись ввысь четыре деревянных лотка, и по ним, поднимая пыль, уже со свистом летели первые кирпичи. Крыша церкви была раскрыта, ребра куполов сняты, на высокой колокольне стыл, как памятник, Роман Яранцев. Трое парней осторожно двигались вдоль карниза и отбивали ломиками кирпичи, четвертый, сидя на корточках, пускал их по деревянной горловине лотка, и они с грохотом летели на землю. Здесь девчата отбирали целые кирпичи от половинок и на носилках относили в сторону, где школьники складывали их в ровные штабеля.

— Какой-нибудь свинарник вместо церкви собираетесь строить? — спросила Лиза.

— Нет, клуб. Будем крутить киношку, и заведем библиотеку и читальный зал, и пьесы станем играть, и, чем черт не шутит, может быть, сколотим небольшой струнный оркестр.

— Ну-ну! Давай! — Лиза помолчала, но не в ее характере было оставлять за другим последнее слово. — А все же попы лучше понимали, что к чему…

— В каком смысле?

— Да в любом! Церкви строили на самом красивом месте, денег не жалели; кто обвенчался — на всю жизнь помнит! А проповедь как закатит, то похлестче любого вашего лектора! Они до души своей пропагандой добирались, а вы шелухой людей угощаете вместо семечек, куда вам до души!..

— Нет ничего хуже, когда человек глядит на жизнь через свою обиду, — сказал Константин. — Смотри, Лиза! Обида штука опасная, она может съесть тебя целиком, и сама не заметишь. Да и как можно жить, если не видеть в жизни никакого просвета?

— Почему? Вот тебя встретила, и на душе посветлело! Э, да ладно! — Она крепко стиснула его руку и пошла, но, сделав несколько шагов, обернулась. Лицо ее было грустным. — Не осуждай меня, Костя! Я ведь и сама на себя злюсь… До скорого!

Константин махнул ей рукой, свернул к кирпичным штабелям, и тут навстречу ему, словно из-под земли, выбежала Васена. Алая косынка ее сбилась набок, тужурка, надетая поверх свитера, была в оранжевых пятнах от кирпича.

— Здравствуйте, Константин Андреевич! — Глаза ее просияли. — Я думала, вы раньше придете. Пример покажете.

— Меня задержали. — Он любовался ее розовощеким, омытым светом лицом, и на душе у него опять становилось хорошо и празднично.

— Вон та женщина задержала? — спросила с наивной простотой Васена. — Из райкома, наверно?

— Нет, не из райкома… Просто моя знакомая.

— А-а…

Было видно, что Васену томило любопытство, но спрашивать больше она не решилась.

— Ну как, кипит работа? — выводя ее из неловкого замешательства, поинтересовался Константин.

— Работа-то кипит, но половина кирпича в бой идет! Ромка с ребятами наверху портачат…

Не слушая больше, Константин бросился к лоткам, поздоровался с мрачным Никодимом, крикнул:

— Това-арищи! Кончай халтурить!.. Так дальше не пойдет!

Парни на карнизе разогнулись, а Роман, сложив рупором ладони, затрубил что есть силы:

— Поняли вашу критику!.. Но такой раствор пушкой не расшибешь!.. Хотели бы увидеть, что на нашем месте могут сделать другие умники!.. Повторяю раздельно — Ульяна, Мирон, Николай, Иван, Куприян и опять же Иван!.. Иду на прием. — Он шутовски избоченился, приложил ладонь к уху.

— Ромка! Трепло базарное! — вспылила Васена. — Как не совестно тебе!

«Я должен доказать ему. Сейчас же. Немедленно, — сказал себе Константин. — Иначе для всех мои слова ничего не будут значить».

Оглянувшись на негодующую Васену, он подошел к высокой, упиравшейся в самую колокольню лестнице, сколоченной из нескольких других, и, сбросив на снег полушубок, стал карабкаться наверх.

— Дым! Останови его! Он разобьется! — крикнула Васена.

Но Константин, не вслушиваясь в ее тревожный голос, не глядя вниз, стремительно лоз вперед, подгоняемый толчками сердца. Лестница поскрипывала под его телом, прогибалась, постанывала, как пила. «Я покажу, как надо работать, покажу!» — твердил он, чувствуя, как глаза ему застилает жаркая пелена. Он опомнился, увидев кромку неразобранного карниза, рывком подтянулся на руках и, прерывисто дыша, опустился на крохотный очищенный пятачок площадки. Взяв у Романа ломик, он ковырнул раза три стенку, потом крикнул Васене, чтобы она принесла ему зубило с молотком, и, подняв их с помощью веревки, стал точными, размеренными ударами отваливать кирпич за кирпичом.

— Ромка-а! — надрывалась внизу Васена. — Почему ты отключил свой громкоговоритель? Трепачи!.. Повторяю раздельно — Тихон, Роман, Ефим…

Брат что-то кричал в ответ, разводил руками.

Посмеиваясь, Константин упорно бил по зубилу, раскрывал один пласт за другим, и Роману ничего не оставалось, как подавать заготовленные кирпичи в лоток. Внизу их принимал Никодим, отбрасывал в сторону, девчата подхватывали и несли на носилках к площадке.

— Вот так держать! — поднимаясь с колен, шутливо скомандовал Константин.

— Постараемся оправдать ваше доверие! — Роман взял из рук Мажарова зубило и молоток. — Рано или поздно, но страна учтет своих героев!

Обратно Константин спускался осторожно, горячность, с какой он рвался вверх, прошла, и теперь он побаивался, как бы нечаянно не сорваться с такой головокружительной высоты. Первое, что он увидел, едва ноги его коснулись земли, — лицо Васены, почти бескровное, с напряженно застывшими губами.

— Ужас как я перетрусила! — сказала она. — Разве можно так?

«Конечно, мальчишество», — мысленно согласился он, а вслух сказал:

— Уж так получилось.

Он встретился с ее ждущими чего-то глазами и вдруг заволновался. На мгновение ему показалось, что на него смотрит не Васена, а Ксения, смотрит влюбленно, не таясь, и Константин почувствовал, будто опять стоит на страшной высоте и каждый неловкий шаг грозит ему падением.

«Это уж совсем ни к чему», — растерянно подумал он и отвернулся.

Ч тобы не попадаться никому на глаза. Ксения обошла Черемшанку задами и, увязая в рыхлом снегу, кинулась к ка- литке лукашихинского двора.

Девчонкой вместе с подружками Ксюша лазила к ней в огород за огурцами и подсолнухами, а когда поспевали вишни, пробиралась со стороны оврага к густо заплетенному плетню, откуда свешивались крупные и яркие ягоды. Заслышав голос Лукашихи, они кубарем катились вниз по травянистому склону, сдирая в кровь коленки. Они боялись не того, что Лукашиха поймает их и выдерет, страшнее было то, что она могла напустить на них «порчу», потому что слыла искусной колдуньей и знахаркой. Она собирала в лесу и на лугах какие-то травы и лечила от всяких недугов настоями, вправляла вывихи, отводила «дурной глаз», а в случае крайней нужды слу-жила и повитухой и освобождала баб от «греха». В районе посматривали на Лукашиху косо и однажды разрисовали в газетке этакой косматой ведьмой, вылетающей на метле из трубы. Через два дня к знахарке пожаловал участковый милиционер и велел ей следовать за ним, Лукашиха молча собралась, будто давно ждала, что за нею придут, молча прошагала до милиции, отсидела там две недели, но ни в каких «злонамеренных делах» не созналась. Свидетелей, которые бы подтвердили вред ее врачевания, тоже не нашлось, и женщину отпустили, лишь постращав для порядка. Она приплелась обратно, тихая и побледневшая, дала себе зарок не помогать больше людям, но скоро забыла о своей обиде, не устояла перед просьбами и втихомолку взялась за старое…

«А что я скажу ей, если застану в избе не одну?» — подумала Ксения. Но размышлять было некогда, и она ухватилась за обжигающее кольцо калитки, в сенях отдышалась и решительно шагнула через порог.

— Здравствуйте… Я к вам, тетя Лукашиха. Дородная женщина стояла у квашни и месила мутовкой тесто, отбрасывая локтем падавшие на лоб седые пряди.

— Садись, раз пришла, — сухо отозвалась Лукашиха. — В ногах правды нет…

Стоять молча было неловко и стыдно, и Ксения спросила:

— Как живете?

— Живу как? — По губам женщины скользнула тень улыбки. — Да как все нынче — один день «ура», другой день «караул»…

Больше скрытничать не имело смысла, и, обливаясь холодным потом, Ксения быстро заговорила:

— Я прошу вас… Понимаете? Дайте слово, что вы никому не скажете…

— Ну, это ты, девка, брось! — Глаза Лукашихи сверкнули по-ястребиному, зло. — Я ведь тоже могу подумать, что ты меня на слове ловишь, а потом в каталажку упрячешь. Почем знать?

— Простите, — хрустя пальцами рук, торопливо и горячо зашептала Ксения. — Я просто боюсь всего… И в больницу не хочу, и так тошно… Не обижайтесь на меня.

— Я понимаю, у вас, партейных, насчет этого строго! — Лукашиха будто подобрела. — Давно, понесла-то?

Ксении никогда ни с кем не приходилось говорить о самом запретном, но тут не оставалось ничего иного, как исповедаться перед чужой женщиной.

— Третий месяц доходит…

— Да ты с ума сошла! — Лукашиха толкнула в тесто мутовку и вытерла о передник выпачканные в муке руки. — О чем же ты раньше думала?..

— Помогите, тетенька! — чуть не запричитала Ксения, не узнавая своего голоса, чувствуя, как все дрожит и точно рвется у нее внутри.

— Ох и дуры мы, бабы! Дуры непроходимые! Нас токмо помани да приласкай, а мы уж и угорели!..

Лукашиха что-то сердито бубнила про себя, уйдя за ситцевую занавеску, звякая там склянками, и через некоторое время вынесла пузырек с темной жидкостью.

— Попытаем беса, — нежно и певуче проговорила она. — Выпьешь поначалу вот эту отраву, а там поглядим…

— А не помру я? — беря выскальзывающий из рук пузырек, спросила Ксения.

— Да что я, душегубка какая? — Лукашиха затряслась в сухом и добром, как кашель, смехе. — За сладкое всегда люди горьким расплачиваются… Помучаешься, зато в другой раз, прежде чем подол задирать, умом пораскинешь.

«Как грубо и гадко! Это она нарочно так со мной, чтобы замарать меня, унизить, — сжимая пузырек в кармане и пятясь к двери, думала Ксения. — Ну и пусть, лишь бы только не это позорище».

Она стояла не шевелясь, потом, как в чаду, медленно побрела из избы, вышла за калитку и огляделась по сторонам. Ей казалось, что из всех окон на нее смотрят люди и, наверное, догадываются, зачем она ходила к Лукашихе. Слепяще горел на солнце снег, весь исходил радужными искрами, и Ксения мелкими шажками пробиралась по санной колее.

«А что, если уйти из этой жизни совсем? — Ксения замерла посредине дороги. — И уже больше ни о чем- не надо будет думать, терзаться…» На какой-то миг всплыло перед ней лицо Мажарова, когда он стоял у затянутого зеленым сукном стола и что-то пытался доказать этим бездушным людям, — нервное, худое, вдохновенное лицо, совсем похожее на то, каким она знала его в ту незабываемую весну… Нет, нет! Он опоздал со своей защитой, да и с чем бы она могла прийти к нему сейчас?

— Ксю-у-ша-а!

От колодца наперерез ей быстро и легко шла Анисья, покачивая ведрами на коромысле, гибко пружиня шаг.

— Ты к нам? — спросила она, передыхая и переводя коромысло с одного плеча на другое. — Ты что какая-то смурая, а?

— Так. — Ксения смотрела на Анисью, будто не узнавала. — Егор Матвеевич дома?

— Никого нету, я одна!.. Как есть одна! Пойдем к нам, поговорим, душу отведем… И Егор явится, тоже не укусит — не на цепи держим!

Ксения смотрела на колышущуюся в обледенелых ведрах темную воду, на отраженные в каждом ведре расплавленные золотые слитки солнца, потом молча, как связанная, пошла следом за Анисьей.

В избе она подчинилась, когда Анисья стала раздевать ее, как свою маленькую дочку. Как только Анисья стянула с нее рукавички, Ксения не выдержала, ткнулась в грудь тетки лицом и, судорожно всхлипнув, заплакала.

— Ты что это? Перестань сейчас же! — Анисья гладила ее плечи, вытирала ладошкой слезы. — Ну чего ты казнишь себя? Может, горе твое — плюнуть да растереть!

Давясь слезами, Ксения рассказала ей все и показала темный пузырек.

— А мать-то знает? — бледнея, спросила Анисья.

— Нет…

— Ох и бессердечная ты, девка! — Анисья осерчала и чуть не оттолкнула племянницу от себя. — Да как же ты ей потом на глаза покажешься?

Ксения вырвалась из объятий тетки, заходила по избе, стиснув руками голову.

— Тетя! Родненькая!.. Я не хочу жить! Не хочу ребенка!

— Да ты совсем рехнулась! — Анисья повысила голос. — Живой душе не дашь на свет появиться?

— Что же мне делать? Что?

— Тут и гадать нечего! Рожай, да и все!

— Я не хочу ребенка от этого человека! Не хочу!

— Тогда для самой себя рожай. Нынче ворота дегтем не мажут. А калечить себя не смей! — увещевала Анисья. — Родишь, а там, может, и простишь своего…

— Ни за что! Никогда! — точно клялась, сказала Ксения.

— Ладно, не зарекайся. — Анисья покачала головой, — Я сама, когда первеньким ходила, то на своего Егора глядеть не могла. Явится с работы, табачищем пропахнет, совсем чужой, хоть в рожу ему плюй… А народился ребеночек, и мне Егора на час отпустить из дому было жалко!..

Ксения слушала тихий, умиротворенный голос Анисьи и понемногу успокаивалась. После пережитого волнения и слез она будто обмякла, лишилась сил, и ей было уже все равно, что о нею будет. Прибежала из школы Аленка, мать что-то шепнула ей, и девочка, бросив на стол сумку, выскочила из избы. Не прошло и получаса, как в сенях раздался знакомый одышечный голос матери, и Ксения вся сжалась, как будто ее ожидала невесть какая кара.

— Здорово, дочь! — едва переступив порог, зычно крикнула Пелагея. — Ты что же родной дом стала стороной обходить? Ну-ка, погляди мне в глаза! Слышь? — Она встряхнула ее за плечи. — Что надумала? Говори!

Услышав про Лукашиху, мать тут же отобрала пузырек, кинула его в помойное ведро и опять набросила на голову шаль.

— Я сейчас этой старой ведьме глаза повыцарапаю! Анисья насилу удержала ее, отговорила, но Пелагея долго еще шумела, не могла утихомириться, потом увела Ксению домой. Оглушенная и раздавленная этим натиском, сгорая от стыда, Ксения сидела в горенке, и вся семья наперебой совестила и укоряла ее. Даже степенный и вдумчивый Никодим, обычно не имевший привычки лезть в душу, явился к ней под вечер, присел рядом, окунул ее маленькую руку в свои теплые ручищи, тихо посоветовал:

— Не куражься, сеструха! Кончай дичиться — не восемнадцать лет тебе. И муж тебе нужен, и дите!

Только одна Васена будто не понимала, что происходит в доме, не приставала к сестре, смотрела на нее с жалостью, как на тяжелобольного человека…

К ночи загудела под окнами машина, всю избу сразу высветило и озарило. А через минуту вошел в горенку веселый, будто помолодевший Иннокентий Анохин и громко сказал:

— Поздравляю, дорогая!.. Того, что я обещал, я добился!.. Час тому назад бюро райкома отменило прежнее решение, и ты можешь хоть завтра выходить на работу. Дымшакова тоже восстановили в партии! — Он порылся в кармане кожаного пальто и вынул на блестящей цепочке ключ. — Вот бери. Это от нашей квартиры… Сегодня получил ордер — можно справлять новоселье, Ты довольна?

«Что ж, видно, не миновать мне простой бабьей судьбы, — берясь за холодную цепочку ключа, подумала Ксения. — Буду жить как все…».

А через две педели гуляли свадьбу.

Чуть свет в доме поднялась суматоха — ни пройти, ни разобрать, кто что делает; все смешалось, потонуло в гаме, шуме и суете. Пахло самогоном, пирогами, махрой, звякала посуда, летели из рук ножи и вилки, кто-то нечаянно задел и смахнул на пол рюмку, и она разбилась вдребезги. К счастью! Надрывалась от крика Пелагея, не зная, за что ей приниматься; сбились с ног Клавдия и Анисья, приводя в порядок избу: накрывали на стол, растянувшийся от порога до переднего угла, увешивали расшитыми рушниками простенки; что-то шипело и трещало на сковородах, стоявших на раскаленных углях и в глубине печки, и на самой загнетке; плавал под потолком пахучий чад.

В горенке около невесты крутилась Васена — то расчесывала и укладывала ей волосы, то примеряла к ее ушам сережки, вешала на смуглую шею бусы. Ксения покорно доверилась младшей сестре, надела взятое у соседей пышное подвенечное платье, пропахшее нафталином, но, взглянув на себя в зеркало, возмутилась — нечего смешить народ! Она содрала сверкавшие в мочках ушей серьги, стерла со щек пудру, отмыла подведенные брови. Нет, она останется такой, какой ее знают люди. И тут же переоделась в свой темно-синий костюм, белую блузку с галстуком, сунула ноги в черные туфли на высоких каблуках.

— Не невеста, а ровно какая баба из делегации! — оценила позванная по этому случаю Пелагея. — Строгости много! Не на работе будешь сидеть, а на своей свадьбе гулять!..

— Ой, мама! Ей это все идет! — решительно заявила Васена. — Пусть делает как хочет…

Отбежав к окну, она издали полюбовалась сестрой, потом схватила с подоконника махровый бумажный цветок, похожий на гвоздику, и воткнула в петлицу костюма. Вот теперь в самый раз: и строго и нарядно! Она по-своему радовалась этой свадьбе, хотя вряд ли кому-нибудь призналась бы в том, что свадьба примиряла ее с сестрой, делала никчемными все прежние ссоры из-за Мажарова, о котором Васена, не переставая, думала теперь каждый день. Выходя замуж за Анохина, Ксения как бы давала ей полную свободу. Она могла теперь бороться за свое чувство, не заботясь ни о ком!

Заурчал под окнами «газик», и Васена прилипла к окну.

— Жених прилетел! — прошептала она и засмеялась, закружила Ксению по горенке.

Анохин радостно ворвался в избу, пропахший одеколоном, румяный с мороза, в новой пыжиковой шапке, меховой тужурке, с небрежно кинутым через плечо полосатым шарфом. У порога он на мгновение задержался, окидывая взглядом многочисленную родню, затем степенно расцеловался со всеми — троекратно, по-русски.

Ксения стояла как неживая, ждала, когда он подойдет. Иннокентий замер в двух шагах от нее. Он улыбался, но в глазах его блестели слезы.

— Я за тобой, Ксюша, — тихо сказал он, и голос его дрогнул.

Он робко поцеловал ее в губы, и все сразу засуетились, зашумели, вызвались провожать их в сельский Совет, даже дед Иван, облачившийся ради свадьбы в новую синюю рубаху.

— Погляжу, как по-нонешнему венчают, — сказал он и оглянулся на внука. — И ты, Ромка, поглазей! Не иначе и тебя скоро окрутим, где-то лежит и на твою шею хомут.

— Моя невеста еще в люльке пузыри пускает, — скаля зубы, ответил Роман и заломил на макушку кубанку. — А полюбоваться я не прочь. Не каждый день такой спектакль бывает!

— Не порти людям праздник, балабон! — крикнула Пелагея.

Все время, пока Ксения под руку с Иннокентием шла по улице и стояла как деревянная перед столом Черкаши-ной, дожидаясь, когда та заполнит необходимые бумага, ее не оставляло чувство неловкости и стеснения. Казалось, что все это происходит не с нею, а с кем-то другим, а она лишь наблюдает со стороны. Иннокентий же улыбчиво сиял, а когда Черкашина произнесла напутственную речь, стал серьезным и значительным.

А дома, едва она очутилась в горенке, все показалось ей ненужным и нелепым — и суета родных и близких, и накрытые, заставленные снедью столы с рядами холодно поблескивающих бутылок, и гвалт, и чад, и вся эта преувеличенно шумная свадьба. Ведь можно было устроить ее тихо, скромно, без звона на всю Черемшанку, а то и на весь район.

Но пора было принимать съезжавшихся гостей, и Ксения, стоя у порога, держала большой медный поднос с наполненными рюмками, угощала всех, благодарила за подарки. А из-за распахнутых дверей, из глубины сеней уже накатывал гул голосов и кто-то задорно и хмельно выкрикивал:

— Белы руки с подносом, резвы ноги с подходом, голова с поклоном, язык с приговором, каблучки с поворотом!

Сени гудели от топота ног, гомона, присвиста; прижали в дверях молодую вдовушку, и она завизжала.

— Не кричи, а то разродишься!

Изба будто раздалась вширь, но каким-то чудом не рассыпалась, не раскатилась на бревнышки. Непонятно было, как могло уместиться в ней столько народу, непонятно, как не задыхались люди, как не оглохли от звона, гвалта и хохота.

Летели на кровать полушубки, стеганки, пальто, росла груда шапок, стучали об пол промерзшие валенки, гремели сапоги, блестела у порога лужа от натаявшего снега. А гости все шли и шли, и неизвестно, как им удавалось найти себе место, влезть в густой частокол гостей.

Ксению с Иннокентием усадили в красный угол, где когда-то была божница, а теперь висели рушники с вышитыми красными петухами, цвели бумажные розы. По правую сторону от невесты разместилась ее родня: мать, отец, дед Иван, братья, пестро разодетая Клавдия, рядом с нею семья Дымшаковых — застенчивая Анисья и угрюмый, глядевший исподлобья Егор; по левую — те, кого пригласил жених: Коробин, Синев, Вершинин, Лузгин, глухонемая сестра Иннокентия. Поначалу она дичилась, пугливо оглядывалась на брата, потом осмелела, выпила рюмку, закивала всем, заулыбалась. Дальняя родня, и соседи, и забредшие на веселье черемшанцы сидели где попало, вразнобой, куда посчастливилось приткнуться.

Не успели выпить по первой рюмке и поздравить молодых, как кто-то гаркнул на всю избу:

— Горь-ка-а-а!

И с этой минуты свадьба слилась для Ксепии в один нескончаемый гул, говор, звон, плеск. Она поднималась. Иннокентий целовал ее, все горячее, все более жадно, не стесняясь никого, осмелев от вина и подзадоривающих голосов; на головы им пригоршнями сыпали зерно, оно летело и в лица гостей, и в рюмки, и в тарелки, а от порога снова кто-то орал утробно, во всю глотку:

— Горь-ка-а-а!

Васена расстегнула ремешки на баяне, поставила его на колени, пригнулась, почти скрываясь за ним, и только пышная и светлая копна волос колыхалась над цветными мехами. Гибкие ее пальцы прошлись по ладам, точно промываясь в серебряной пене, баян ощерился ребристыми углами, и веселая плясовая захлестнула гомон свадьбы.

Вскочила, как на пружинах, Нюшка, уперла одну руку в бок, в другой вспархивал птицей голубой платочек, и запела сильным истошным голосом:

Ой, солома ты, солома,

Яровая, белая…

Ты не сказывай, солома,

Что я в девках делала…

И тотчас же подхватили запевку другие голоса — тонкие, густые, басовитые, визгливые, и свадьба, как тройка с бубенцами и разноцветными лентами, понеслась дальше, и уже никто не управлял ею, и невозможно было различить, чьи голоса пробиваются в слитном говоре, смехе, хмельном стоне.

— Ты гляди за своим, Фенька! А то он не ест, а только пьет да мануфактурой утирается. С такой закуски он скоро начнет харчами хвалиться.

— Все едино! Он если и жрет до отвала, еда в ем все равно не приживается.

— Я веселая! Люблю, чтоб в гармонь играли, чтоб душа пела. А мой всю жизнь молчит. От щекотки и то не смеется!

— Напьюсь вина, и кошки меня скребут: черные, белые, всякие, — гнусаво жаловался кто-то.

— Так это ж черти, голова! Не признал ты их, что ли?

— А у нас вот в позапрошлом годе что было — умереть можно со смеху! — пробился и зажурчал сквозь гомон захлебывающийся, нетерпеливый женский голос. — Завел, значит, мужик полюбовницу, а бабе своей глаза отводит, мол, томят допоздна на собраниях… А сам стал от полюбовницы домой собираться, да в темноте вместо портянки навернул на ногу платье ейной девчонки!.. Утром продрал зенки, а над ним законная баба стоит. Хрясь его по неумытой роже этим платьишком! А ему и деваться некуда…

Отзвенели раскаты смеха, и дородная, малиновая от вина и духоты женщина прикрикнула строго:

— Будет вам, бабы, страмотиться! Мужик не телок, чтобы держать его на привязи. Коль на молодую траву его потянуло, быстрей вяжи работой да заботой!

— Ничего-о! От травы оттащишь, он силосу нажрется!..

— Баба — она опиум для трудового народа! — гоготал рыжий мужик, запрокидывая голову и взмахивая длинными непослушными руками. — С ей в рай не попадешь!

— Остепенись, Афоня! — урезонивала его жена и дергала за подол розовой рубахи. — Вам, бесстыжим, завсегда рай!..

У печки, на противоположном конце стола, затевался спор, голоса там звучали еще сдержанно, но уже были полны скрытой насмешки.

— Дураку грамота вредна, — убежденно басил кто-то.

— Это точно! — соглашался сиплый, простуженный голос— Ежели у кого грамота малая, а власть ему большая дадена, то такому лучше не попадайся, обойди стороной. А то всех покусает и в ответе не будет!..

— Не тот, выходит, прав, кто прав, а тот, у кого больше этих самых прав…

— Раньше проще жили, — не то соглашался, не то возражал рассудительно мрачный голос. — Бога боялись, отца и мать почитали, за землю держались… А нынче человек исхитрился весь — на словах один, на деле другой, и червяк его день и ночь сосет…

— Бывает червяк который и пользительный, — ржал рыжий мужик. — На него можно агромадную рыбу поймать!

Ксения улавливала лишь обрывки разговора, вздрагивала и замирала от возгласов, от непонятного ожидания, тревожилась до озноба, хотя и не было никакой видимой причины для беспокойства — свадьба катилась звонко и весело, хмельной угар расслабил людей, сделал их мягче и добрее. Однако чувство тревоги уже не проходило, как будто кто-то вот сейчас ошалело ворвется в избу и всполошит всех диким криком и вся свадьба пойдет кувырком. Мало ли что можно ожидать хотя бы вот от этих двух мужиков — Дымшакова и Лузгина, приневоленных случаем гулять за одним столом. Они делали вид, что не замечают ДРУГ друга. Егор мрачно отмалчивался, опрокидывал в рот рюмку за рюмкой, но не пьянел. Аникей держался поближе к начальству, словно больше всего довольный не тем, что его пригласили на свадьбу, а что он может, чуть привстав с места, чокнуться с самим Коровиным. Секретарь райкома веселился нарочито шумно, точно стараясь показать, что он здесь такой же гость, как и все, — подхватывал любую песню, нюхал хлебную корочку, говорил, подмигивая неизвестно кому:

— И как эту водку пьют беспартийные? Не пойму!

Приевшаяся старая шутка никого не смешила, но, как будто испытывая терпение Синева и Вершинина, сидевших по обе стороны от него, он повторял ее снова и снова. Один Анохин хохотал как заведенный, сумасшедше выкатывал глаза или вдруг ни с того ни с сего начинал дурашливо орать: «Горь-ка-а-а!» — и лез целоваться к Ксении.

— То-ва-ри-щи!.. Дорогие гости!.. — Иннокентий закачался над столом, расплескивая водку из рюмки. — Я предлагаю выпить за нашего руководителя! За Сергея Яковлевича! Который, так сказать, ведет нас…

— Брось, Иннокентий Павлович! — с досадой отмахивался Коробин.

— Не-е-ет! — упрямо мотал головой Анохин. — Не скромничай! Мы с Ксюшей благодарны тебе по гроб жизни… Если бы ты не стал во главе, то что бы мы все стоили без тебя! Тьфу!

Ксения сгорала от стыда и за него и за себя и, дергая Иннокентия за рукав, шептала исступленно и зло:

— Перестань, Кеша!.. Ну, я прошу тебя! Хватит!

Но в Анохина точно вселился бес, и чем больше он пил, тем становился развязнее и наглее. Он тискал ее жаркими и потными руками, и Ксению чуть не тошнило от брезгливости.

— Ты должна теперь меня слушаться, поняла? — приказывал он, дыша ей в лицо винным перегаром. — Кем я тебе являюсь? Ну, скажи, кем?

— Не в те оглобли запрягаешь! — крикнул сильно захмелевший дед Иван. — На нее сбрую не наденешь, чересседельник не подтянешь!

— Я требую к себе уважения! — не унимался Анохин. — Имею я право? Имею?

— Не куражься, Иннокентий Палыч! — подойдя к зятю, уговаривала его Пелагея. — Ты человек самостоятельный, все знают. Не показывай на людях свой характер!..

— А почему она мне не ответит? Слишком гордая, да? — чуть не плача, допытывался Анохин. — Жена да убоится — это что, зря было сказано? Зря?

— Ну-ка прекрати, Иннокентий! — раздраженно проговорил Вершинин. — Возьми себя в руки!

— Горь-ка-а-а! — закричали гости. — Пересладили! Горька!

Несколько раз Ксения порывалась встать и выйти из-за стола, у нее кружилась голова, ее поташнивало, на лбу выступал холодный пот. Ей хотелось остановиться, оборвать это позорное веселье, но она была бессильна что-либо сделать. Казалось, ей уже не вырваться из этого бьющего в уши гомона и звона, и ее, как щепку, несло и крутило в свадебном водовороте. Звякали ножи и рюмки, плыл над столом табачный дым, заволакивая и точно размывая лица, с залихватской удалью играла на баяне Басона, кружился на крохотном пятачке между печкой и порогом подвыпивший Роман, визгливо вскрикивала Нюшка.

Анохин вдруг оторвался от Ксении, и она увидела, как, разводя поднятыми вверх руками, словно плывя по воздуху, он пробился в самый дальний угол избы и чуть не повис на шее у запоздалого, только что появившегося гостя. Лишь мгновение спустя она поняла, что это Мажа-ров. Первым желанием ее было крикнуть: «Не надо! Не хочу!» Но она сидела, будто примороженная к стулу, и оторопело глядела, как Иннокентий обнимает сконфуженного и растерянного Константина. «Что ему тут надо? — подумала она, мучительно сознавая, что сейчас произойдет то непоправимое, чего она так боялась. — Пришел полюбоваться на мое унижение?»

— Я прин-прин-ципиальных мужиков, вроде вас, уважаю! — Голос Анохина прерывала икота. — Вы не против выпить за нашу любовь?..

— Я от всей души желаю вам хорошей жизни! — слегка отстраняясь от Иннокентия и снимая с плеч его руки, сказал Мажаров и оглянулся на Ксению.

Словно притянутая его взглядом, Ксения вся подалась вперед, полная смутного ожидания.

— Дело прошлое, но признайтесь, Константин Андреевич, что вы тоже, так сказать, имели виды на мою Ксюшу, а? — Анохин шаловливо погрозил Мажарову пальцем, покачиваясь с носка на пятку. — Я не в претензии, Кто старое помянет, тому, как говорится, глаз вон… Но все же скажите, крутили вы с ней роман, а? Или замнем для ясности?

— Иннокентий, замолчи! — крикнула Ксения.

Расталкивая гостей, она стала протискиваться к нему. Кто-то хватал ее за руки, удерживал, уговаривал, но, не слушая никого, она упрямо и слепо лезла напролом.

— Э-э! Нет дыма без огня! — глумливо хохотнул Анохин. — Да я не упрекаю!.. Кто из нас не грешил по молодости лет? Если что и было у вас — я прощаю!..

— Возьмите свои слова обратно! — мгновенно бледнея, тихо и угрожающе проговорил Мажаров.

Гости повскакивали с мест, загомонили. Кто-то из женщин взвизгнул, как это бывает перед дракой. Около Ма-жарова вынырнула Васена, зашептала, ловя его беспокойные руки:

— Константин Андреевич! Умоляю вас!.. Он просто перепил и сам не знает, что мелет!..

— Я пере-епил? Да я тут самый трез-звый! — Анохин грохнул кулаком по столу, свалил чашку, и никто не слышал звона, с каким она разлетелась на куски. — Я не позволю, чтоб меня оскорбляли! Плевать я хотел! Обидчивые какие — слова нельзя сказать!

— Свяжите его, мужики, и дело с концом! — крикнула Нюшка. — Всю свадьбу спортит, зараза!.. До чего баламутный жених!

— Ти-ха! Тиха! — Анохин замахал руками. — Граждане гости! Я осознал и признаю!.. И баста! И приглашаю вас всех на октябрины!.. Когда у нас будут октябрины, Ксюша, а?

Свадьба взорвалась пьяным гоготом, смехом и свистом. — Силен мужик!

— Вот это дает так дает!

— Не успел к бабе прислониться, а уж тут тебе и крестины!

— По-ударному стараются! Не чета нам!

Ксения продиралась сквозь разгульный и бесшабашный вой, и в лицо ей словно хлестали крутой кипяток. Наконец она добралась до Анохина и, поймав его жалкий, испуганный взгляд, что есть силы ударила наотмашь по лицу.

Разом смыло голоса, смех. Анохин, точно не понимая, что случилось, потрогал горящую щеку, виновато улыбнулся и протянул обе руки к Ксении.

— Не подходи! — Ее всю трясло, голос ее срывался. — Я не хочу больше тебя видеть!.. Ненавижу!

Она рванулась назад, гости расступились перед нею, и, выскочив в темные сени, опрометью сбежав с крыльца, Ксения кинулась по ночной деревенской улице, не разбирая дороги, не отзываясь на голоса тех, кто гнался следом за нею…

Всю ночь в окно толкался ветер, дребезжал отставшим стеклом, срывались с карниза и тупо стукались о землю набрякшие влагой сосульки.

Константин спал чутко и встал затемно, томимый неясным беспокойством. От белевшей в полумраке перегородки, наспех сколоченной из сырых досок, тянуло смолой, смутно темнели на ней картинки из «Огонька», поблескивая тусклыми кнопками в уголках; на широком подоконнике из бутылки с водой торчала корявая тополевая ветка.

Стараясь не скрипеть половицами, Константин на цыпочках прошел через избу. Ребятишки еще спали, не поднималась, по-видимому, и Авдотья, рано уходившая доить коров.

Он надавил плечом на дверь и чуть не задохнулся от влажного, полного пресной свежести ветра. Весна!.. Уже недели полторы оседали и сочились сугробы, змеились на солнце ручьи, но за одну ночь туман слизал последние островки снега, земля будто оттаяла после долгой зимней стужи, и за избой, подмывая плетни огорода, захлебываясь, торопился к оврагу вешний поток, чтобы с глухим водопадным шумом упасть в сырую погребную глубину. Пахло отсыревшим деревом, дымом, землей…

На лоб Константину упала холодная капля, и он засмеялся, сбежал с крыльца. Подставив под капель сложенные ковшом ладони, он умылся и, отыскав в сарае лопату и старый колун, стал пробивать в закаменелой наледи глубокие канавки, отводя скопившуюся у завалинок и крыльца воду. Прорубив канавки, Константин взялся поправлять калитку. Она держалась на резиновых лентах, вырубленных из пришедшей в негодность автомобильной шины, концы их обтрепались и давно не пружинили. Он отсек дряблые концы, забил новые гвозди, оглянулся по сторонам, прикидывая, за что бы еще приняться, но тут скрипнула дверь в сенях и на крыльцо вышла Авдотья, на ходу застегивая ватник.

— Чего это вы тут мастерите? — вглядываясь в рассветный сумрак двора, спросила она. — Зря вы, право… А то люди могут невесть что наплести…

— О чем вы, Авдотья Никифоровна? — Константин выпрямился, опираясь на лопату.

— У нас так считают… С войны повелось. — Ее взгляд был устремлен куда-то мимо него. — Ежели мужик во дворе топором стучит и дом обихаживает, значит, он с хозяйкой спит, как со своей бабой… Не примите в обиду…

Константин почувствовал, что жгуче краснеет.

— Ну и пусть говорят! — не сразу нашелся он. — Нам-то что?

— Сказала, что думала, не обессудьте! — На губы Авдотьи пробилась грустная, как бы виноватая улыбка. — Всю жизнь по людям равнять нельзя, а приходится… Вот и выходит: живи своим умом, но на дураков оглядывайся.

Константин рассмеялся, отставил к забору лопату.

— На ферму сейчас? Возьмете меня с собой?

— Пойдемте — улица широкая, места всем хватит! — Она спрятала концы платка на груди, застегнула на верхний крючок ватник.

Деревня еще спала, в рассветной тьме по улице полз туман, ветер гонял его рваные клочья, и они, как напуганные овцы, шарахались в проулки, жались к оградам и избам. Вяло, спросонок горланили первые петухи.

— А меня вчерась опять про Степана пытали, — меся липкую, смешанную со снегом грязь, глухо проговорила Авдотья. — Где, мол, воевал? Когда прислал последнее письмо?

— Кто спрашивал-то?

— Да какой-то приезжий, строгий такой мужчина — и глаза тебе смотрит, не улыбнется, ровно ты в нем как в зеркале отражаешься, и все. — Она вдруг остановилась посредине улицы, точно не в силах была идти дальше. — Ежели бы мой мужик был мертвый, кому бы до него было дело, так я своим умом раскидываю?

— Да, да, — машинально согласился Константин и, не глядя на нее, тихо сказал: — Ведь это я вам принес столько горя, Авдотья Никифоровна…

Она слушала его, не прерывая, и он по-прежнему боялся поднять голову и встретиться с ее глазами.

— Я на вас зла не держу, — будто пересиливая что-то п себе, проговорила Авдотья и коснулась мажаровского плеча. — Не травите себя… Не вы его судили, а время лихое.

Она закусила конец варежки, зашагала крупно, не разбирая дороги, под сапогами ее чавкала вязкая грязь.

— Не надо так, Авдотья Никифоровна! — еле поспевая за нею, говорил Константин. — Вам нужна беречь себя — у вас дети…

— А что, если он мучается где-нибудь и доказать ничего не может? — обернулась Авдотья и вдруг шагнула ему навстречу, заговорила с тоскливой жалобой: — Поспрошайте, у кого можно, вам, гляди, больше поверят со стороны!..

— Сделаю, что только смогу! — горячо пообещал Константин. — Да вы и сами до всего дознаетесь! Все в ваших руках!

— В руках сила, а сердце еще в страхе живет!..

На бугре, где стояла низкая, будто наполовину вросшая в землю ферма, они невольно задержались.

Светлело. Внизу в крошеве ноздреватых, зеленых, полуистаявших льдин двигалась река, неся обрывки унавоженных дорог, клочки сена, пустую железную бочку из-под горючего, затертую среди торосов лодку. Густой стеклянный шорох тек над рекой, иногда заглушаемый тяжелым хрустом и скрежетом. Льдины наползали одна на другую, крошились со звоном, иную выпирало на берег, и она ползла по земле, врезаясь, как в масло, в желтую раскисшую глину.

За рекой в туманной испарине сквозила голубоватая, как вода, озимь, чернели клинья зяби, а еще дальше в прозрачной дымке стояли голые сиреневые леса.

— Торчала бы вот тут целый день и не уходила, — щурясь вдаль, сказала Авдотья. — Не поймешь, что с душой делается…

— Весна, — неопределенно протянул Константин и оглянулся на женщину, точно не узнавая ее.

Лицо Авдотьи было задумчиво и строго, обветренные губы сомкнулись в жесткой складке, но глаза теплели, будто вбирая и рассеянный свет утра, и хмельные наплывы ветра, и тающую голубизну неба, нежданно раскрывшегося в разрывах облаков.

— Особо томишься вот в такую нору, — тихо проговорила она. — Еще снег по овражкам, трава не зазеленела, почки набухли, а ты ждешь чего-то, а чего — сама не знаешь!.. Вроде и с тобой что-то должно случиться, раз кругом все меняется, в обновку наряжается. А как пойдет все в рост, душа уже не ноет, а радуется, конечно, и солнышку, и букашке разной, и листику первому, а ждать перестаешь — будто ни к чему все это, так, пустое… Один, выходит, обман, а каждый раз хочется, чтобы тебя поманили чем-то новеньким. Может, годы думаешь вернуть, а вернуть их уже нельзя…

— Да! Да! — как эхо, отозвался Константин.

— Дунь! Айда! — крикнула спешившая мимо доярка. — Коровы ревмя ревут, а ты тут с парторгом любовь крутишь!

— А тебя завидки берут? — е веселым вызовом спросила Авдотья и по-молодому сорвалась е места, побежала за подружкой. Толкаясь и хохоча, они скрылись в глубине фермы.

Константин вошел следом за ними в дышавшую теплом дверь. Глаза его не сразу свыклись с царившим здесь полумраком. Через всю ферму тянулась горбатая цементная дорожка, припорошенная сухими опилками я соломенной трухой, по обе стороны ее на покатом дощатом настиле стояли коровы. Пахло свежим навозом, опилками, парным молоком.

Мимо Константина, грубо задев его плечом, проскочила молодая доярка и стремглав бросилась к моечной, где толпились собравшиеся на дойку женщины. Она что-то негромко сказала им, и они тотчас окружали ее, сбились в кучу.

«Что-то случилось! — Константина словно кто подтолкнул в спину, и он заспешил к моечной. — Не иначе, какое-то несчастье!»

Но не успел он подойти к дояркам, как они, словно почуяв опасность, разошлись, преувеличенно строго закричали на коров, зазвенели подойниками.

Константин остановился, точно его ударили по лицу. «Ну что я им такое сделал? Почему они не доверяют мне?» Он медленно двинулся вдоль цементной дорожки, останавливаясь то около одной доярки, то около другой, глядя, как мелькают проворные загорелые руки, слушая, как о подойник бьются тугие струи молока.

— Константин Андреевич!

Размахивая газетой, к нему бежала Васена, раскрасневшаяся, только что с улицы.

— Здравствуйте! — Она перевела дух, не спуская с него сияющих глаз. — Пришла вот… Хочу почитать дояркам газету после дойки. Одобряете?

— Вполне. — Он закивал, довольный тем, что хоть одна душа радуется встрече с ним.

— Я теперь буду приходить сюда каждое утро. — Васе-па говорила об этом так, точно ее решение должно было восхитить его. — Утром у меня всегда свободное время. А женщинам весь день и присесть некогда, не то что газету почитать!

— Вы молодец, Васена!

Он безучастно смотрел на ее румяное улыбчивое лицо с крутой ямочкой на правой щеке, на белую пуховую шапочку, похожую на огромный одуванчик, присевший на светлые волосы, и мучился все тем же: почему доярки отвернулись от него?

— А вы были в красном уголке? Видели, как я там все прибрала? — Васена, как маленькая, схватила его за руку и потащила за собой.

Рядом с моечной была боковушка, где хранился раньше всякий хлам, бросовые бидоны, подойники. Ее-то Васена и приспособила под красный уголок и комнату отдыха для доярок. Она побелила известью дощатые стены, украсила их яркими плакатами, репродукциями из журналов, повесила лозунг, призывавший повысить удой на каждую фуражную корову, небольшое оконце задернула марлевой занавеской. Длинный колченогий стол, привезенный с полевого стана, был застлан красным сатином, на нем лежали книги и брошюры, чернели кости домино, стояла шахматная доска с расставленными фигурами. — К играм ни разу еще не притронулись, — огорченно проговорила Васена, но тут же упрямо тряхнула головой. — Но все равно я их приучу! Лишь бы одна втравилась, а там пойдет, не оторвешь! Хорошо бы сюда приемничек, а? Чтобы музыку послушать, верно?

— Ну что ж, постараемся раздобыть и музыку, — пообещал Константин.

— О-о! Тогда я вам в ножки поклонюсь!

Он был смущен выражением такой ничем не заслуженной благодарности, полистал первую попавшуюся под руку книжицу и удивился, что она не разрезана. — Выходит, это им тоже неинтересно?

Васена скользнула взглядом по обложке с фиолетовой свеклой..

— Про опыты разные не берут. — Она пожала плечами, — Я уж их по-всякому уговаривала, а они смеются: мы, мол, и без книжек знаем, на чем свекла родится, а на чем яблоки… Вот если бы вы, как агроном, поговорили с ними, а?

Она коснулась рукою его руки и с таким нескрываемым обожанием посмотрела на него, что Константин тут же согласился.

— Давайте попробуем как-нибудь… Я только думал Начать такие беседы с полеводческой бригадой и с огородной, но можно, конечно, и с доярок… Они ведь мало что знают о кормовых единицах, о рационах, так что польза все равно будет. Зоотехника позовем — пусть и она выложит, что знает!

— Еще бы! Вот здорово! — восхищенно всплеснула руками Васена, будто это нужно было прежде всего ей самой. — Я давно собиралась вас попросить об этом, но как-то не смела…

— Это вы-то не смели? — Константин рассмеялся. — А по-моему, вы любого уломаете!.. Помните, как уговорили меня пойти на свадьбу?.. Мне до сих пор не по себе… — Константин вздохнул, помолчал. — Может быть, не послушайся я вас, все у них сложилось бы по-другому…

— Чепуха! — резко заявила Васена. — При чем тут вы? Разве можно связывать свою жизнь с человеком, которого но любишь? Не уважаешь даже?

— Но мне казалось, что Ксения Корнеевна…

— И я так считала, — горячо и порывисто перебила Басона. — Я думала, что у них есть что-то общее… Но ее не поймешь. Она вот мне родная сестра, а что она за чело-век, я до конца не знаю… Она добрая, про честность я и не говорю — тут к ней не подступись, а принципиальная такая, каких редко встретишь, во вред себе, но принципиальная. — Лицо Васены уже было иным, чем минуту назад, оно дышало тревогой. — Прямо обида берет, когда около какой-нибудь пустой женщины хороший человек страдает. А тут такая душа, а к ней погань липнет… Э-э, словами тут не поможешь! Но мне ее ужасно жалко…

— И мне тоже…

Константин сам не знал, как вырвались у него эти слова, поймал недоуменный и как бы вопрошающий взгляд Васены, но договорить не успел — в красный уголок стали входить доярки и рассаживаться вокруг стола и на длинной лавке около стены.

Они входили тихо и степенно, без обычной суеты, шуточек, смеха, как это бывало, когда они собирались прежде, молча разместились, положив усталые, словно размякшие после дойки, руки на колени, на красную скатерть стола.

Снова начиная волноваться, Константин пытливо вглядывался в обветренные лица женщин, такие разные, непохожие, но сейчас скованные одним выражением не то настороженности, не то угрозы.

«Да что с ними такое?» — всполошился он.

Поискав глазами Авдотью, он дружески кивнул ей, по она тоже сидела насупленная и строгая, даже не ответила на его улыбку.

Одна Васена ничего не замечала, радостно оглядывала всех, кому-то подмигивала, посмеивалась. Она сняла свою пушистую шапочку, бросила ее на стол, встряхнула белыми волосами.

— Значит, так, — призывая к тишине, проговорила она и развернула газету. — Я буду вам каждый день читать, что найдем интересное в газетах. Если чего не поймем, не разберемся своим умом, позовем на помощь нашего парторга, ясно? А теперь скажите, какие вас новости больше интересуют — что в мире делается или у нас в стране? С чего начнем?

— Начинай с середки, не ошибешься! — насмешливо крикнул кто-то.

— С какой середки?

— Фенька, скажи, где там про Аникея пропечатано! Вскочила молодая круглолицая доярка, та самая, что позже всех прибежала на дойку, сдернула с головы платок, и рыжие волосы ее, попав в золотистую, пыльную полосу света, падавшую из оконца, огнисто вспыхнули.

— Читай, как наш Аникей в области похвалялся! — с вызовом проговорила она. — Какие он сулит нам золотые горы и кисельные берега!.. В самой середке, говорят, напечатано!..

— Тоже агитаторша — читает книгу, а видит фигу! — Кто-то хрипло рассмеялся.

— Я сейчас… сейчас, — торопливо шептала Васена, вся малиновая от растерянности и стыда.

Молодая доярка, слояшв руки на груди, ждала, когда Васена найдет то, что встревожило всех.

— Вот! Вот! — Васена развернула газету. — Называется «Дадим родине больше мяса и молока!».

Константин весь подался вперед, стал за спиной Васены, и, пока она в напряженно-стылой тишине читала эту статью, он быстро пробежал ее глазами, буквально глотая строки…

В газете сообщалось, что председатель черемшанского колхоза выступил на очередном областном совещании и произнес, как было сказано, «взволнованную» речь. Он рассказал не только об успехах руководимого им колхоза, но и торжественно обещал, что колхоз берется выполнить три с половиной годовых плана по мясу и два плана по молоку. Он говорил о каких-то скрытых резервах и возможностях, таящихся в хозяйстве. Предлагал всем последовать примеру одной передовой области, где колхозники отказались от своих личных коров, продали их колхозу и том самым не только освободились от ненужного и непроизводительного труда, но и сумели произвести больше продукции на сто гектаров земельных угодий.

— «Скажу вам откровенно, по-мужицки, что корова является обузой для настоящего колхозника, который болеет за свой колхоз, — уже поборов недавнюю растерянность, звонко читала Васена. — Она связывает его по рукам и ногам и мешает ему отдавать все свои силы коллектив-пому хозяйству. С кормами всегда нехватка, с выпасами плохо, с помещением тоже нелегко. А колхоз может взять все эти заботы на себя — они прокормит закупленных коров, и получит от них больше молока, и снабдит этим молоком по дешевой цене самих колхозников. Я уверен, что наши колхозники поймут все выгоды такого дела и с облегчением и даже радостью расстанутся со своими буренками. Разрешите заверить областной комитет партии, а также наш районный комитет, что мы с честью выполним взятые на себя обязательства! Мы призываем последовать нашему патриотическому примеру другие колхозы области, потому что у нас у всех одна задача — создать в нашей стране изобилие хлеба, мяса, молока и приблизить тем самым светлый день коммунизма!»

Доярки минуту-другую молчали, словно пораженные общей немотой, потом заговорили вразнобой, все сразу, не слушая друг друга:

— Вот, паразит, что удумал!

— Бабы! Да что ж это деется на белом свете?

— Да меня хоть режь, я свою не отдам!

— Ну жизнь, черти бы ее с квасом съели! Как на коромысле: то вверх тебя швырнет, то вниз!

Константин все еще не верил тому, что услышал, — выхватил из рук Васены газету, стал снова лихорадочно перечитывать статью.

— Как же это так получается, товарищ парторг? — раздался голос молодой доярки, полный вызова и еле сдерживаемой злобы. — За нас подумали и за нас решили?

— Я… — Константин поднял голову и натолкнулся на острые, неприязненные взгляды доярок. — Я так же, как и вы, узнал об этом впервые…

— Вы нам глаза не замазывайте! — крикнула, выбегая вперед, высокая жилистая женщина и подняла костистый кулак. — Вы все заодно с Аникеем! Под одну дудку пляшете!

Ее дружно и напористо поддержали:

— Им лишь бы перед начальством хорошими быть, а слова они подыщут! На все гвозди забьют, так что и не оторвешь!

— Сызнова сели на брехню и брехней погоняют! Жилистая доярка подступала ближе, Константин видел ее налитые яростью глаза.

— Да что ему до нашей беды, бабы? — кричала она, открывая темный, наполовину беззубый рот. — У него что, дети есть-пить просят? Они с Аникеем давно оглохли на оба уха и нашу беду не слышат!..

— Да замолчите вы! — закричала Васена и подлетела к пожилой доярке. — Вы с ума сошли! Он же вам правду говорит, нра-а-авду! А вы, как овечки дурные, сами не знаете, что делаете!..

— Заткнись, вертихвостка! Много ты понимаешь! У тебя еще материно молоко на губах не обсохло!

— Нынче все обучены говорить — заслушаешься вас, да слово подешевело, за бесценок идет!

Доярки, повскакав с мест и окружив Константина плотной, гневно дышащей толпой, гомонили рассерженно и запальчиво.

— Постойте, — тихо сказал он и поднял руку. — Послушайте.

Он сам еще не знал, что скажет им, и удивился, что женщины стали затихать и в красном уголке нежданно наступила полная тишина.

— Хотите — верьте мне, хотите — нет, — язык с трудом повиновался ему, — но я даю вам честное слово, что Лузгин все скрыл и от меня, и от всех коммунистов… Не смотрите на меня так — я говорю что есть. И никто, — слышите! — никто не заставит вас делать то, чего вы сами не захотите… Иначе мне здесь делать нечего… Вот так!

— Ну, что я вам говорила? Что? — Васена торжествующе оглядела доярок.

Ей, наверное, казалось, что Константин пристыдил наседавших на него женщин, но у самого Константина было такое Чувство, что он ни в чем не убедил их и они по-прежнему не верят ему.

— Ладно, бабы, из пустого в порожнее переливать, — буднично и вяло прозвучал чей-то голос. — Саввушка вон захворал — молоко везти некому.

И тишина опять взорвалась злыми выкриками:

— А пускай киснет, нам-то что!.. Нашли дураков богу молиться!

— Тут душу наизнанку выворачивает, не то что… Константин вдруг взмахнул рукой и пошел к двери.

— Давайте я отвезу!..

Он тут же подумал, что доярки могут решить, что он поступает так потому, что чувствует себя в чем-то виноватым перед ними и хочет загладить свою вину, но отступать было поздно.

Когда четверть часа спустя он подкатил на телеге к ферме, женщины еще не разошлись по домам. Не говоря ни слова, он поднял первый четырехведерный бидон и понес его к телеге. Высыпав на улицу, доярки молча смотрели, как он загружает подводу, таскает бидон за бидоном, как будто никогда не видели, как это делается.

Закрепив бидоны толстой веревкой, Константин тронул вожжи, прыгнул в телегу и оглянулся. Доярки все так же молча и угрюмо смотрели ему вслед. Сдав на сливном пункте молоко, Константин составил в телегу пустые бидоны, связал их снова веревкой и не спеша поехал обратно на ферму.

Телегу мотало, трясло на ухабинах, колеса тарахтели по ледяной, густо унавоженной кромке, сползали в жирную, сочно похрустывавшую грязь. Бренчали за спиной бидоны, звякали друг о дружку, и стоило телеге чуть накрениться, как они валились на Константина, он хватался двумя руками за грядку, напрягался, сдерживая спиной тяжелый напор.

И словно в лад этой тряске сшибались и разбегались мятущиеся мысли Константина. Обманул! Обошел, как мальчишку! Даже не посчитался с тем, что в колхозе есть коммунисты, парторг, правление!

Уже прошел первый, отчаянный приступ беспомощности и гнева, но Константин все еще не мог успокоиться. Он ждал от Лузгина любого подвоха, был все время настороже, но ему и в голову не приходило, что тот может так нагло пренебречь всеми черемшанцами.

Значит, он решил действовать в обход — вначале заручиться поддержкой руководителей области и района, соедать шум вокруг своего имени, а затем уж сводить счеты с теми, кто будет противиться ему в колхозе. Хитер, ничего не скажешь!

Какую же роль он уготовил ему? Или он думает, что Константин волей-неволей должен будет согласиться с тем, что уже свершилось, и станет помогать проводить эту затею в жизнь или уступит свое место тому, кто будет более послушен? Судя по всему, Лузгин не принимал его слишком всерьез.

«Где же выход? — спрашивал Константин. — Нет, не затем я приехал сюда, чтобы сдаться на милость этому проходимцу! Что я, один, что ли, здесь? А коммунисты? Не будут же они молчать, когда беда подступила к самым избам!»

Жизнь в деревне шла своим чередом, и казалось, не было причины для тревоги: мычала по дворам скотина, просясь на волю, купались в пыли завалинок куры, бежали в школу ребятишки, крича и размахивая сумками, толпились на крылечке сельпо мужики, густо дымили махрой.

— Тпр-ру! Стой, старая!

Через улицу, наперерез подводе, бежал Егор Дымшаков в распахнутой стеганке, без шапки. Он схватил под уздцы лошадь и, щуря диковатые глаза, навалился на край телеги.

— В жмурки играть не будем, Константин Андреевич, не малые, чай, ребята, — тяжело проговорил он, не сводя с парторга испытующего взгляда. — Какое имеешь касательство к тому, о чем гудит деревня?

— Такое же, как и ты, — тихо сказал Константин. — Сам сегодня прочитал в газете…

— Я так и знай, — облегченно выдохнул Егор. — А народ тебя уж одной веревкой с Аникеем связал… Спасибо и на этом.

— Не за что…

— До чего живуч, подлюга! — помрачнев, глуховато говорил Дымшаков. — Люди думали, что он уже не выпря-мится больше, а он опять на ногах и опять вожжи в руках держит] Теперь его запросто не скинешь…

— Не отчаивайся, — жалея мужика и вместе с тем чувствуя себя уже не таким одиноким, сказал Константин. — Дело, видимо, не только в нем…

— Это я понимаю. — Егор нагнулся ближе, голос его звучал тише. — Потребовался кому-то такой гриб, и вот он тут как тут, и хотя все видят, что гриб-то поганка, да кладут в корзину заместо настоящего… — Он зло сплюнул, под темной кожей перекатывались, как камни, желваки. — Была б церковь, забрался бы на колокольню и ударил в набат!..

— Ну, сбежится народ, а дальше что?

— Тогда б я Аникея перед миром и поставил! — со злым остервенением сказал Дымшаков. — По отдельности он никого не боится, а как все вместе соберутся, так до трясучки может дойти…

— Как же его переизбрали тогда?

— Страху на людей нагнали, вот и голоснули! — Егор сокрушенно махнул рукой. — И прокурор за столом сидел, и сам секретарь пужал, и хотя всяк в душе проклинал Аникея, а руку поднять против не посмел. От такого враз не излечишься, годами приучали… В пятках, в требухе сидит эта хворобина!..

Он пошарил по карманам, дрожащей рукой выловил из пачки папиросу, закурил, окутывая лицо дымом.

— А что бы ты стал делать на моем месте? — Константин потянулся к нему за папиросой. — Ведь если сегодня хоть один решится руку поднять, завтра это сделают двое, а там уже стена встанет, и нет такой силы, которая заставит людей отступить от правды!..

Дымшаков бросил на него быстрый оценивающий взгляд, в уголках губ дрогнула слабая, едва заметная морщинка улыбки.

— А я б его все же спросил, почему он так самовольничает, — твердо сказал он. — В наших это правах?

— В наших. — Константин подумал и решительно досказал: — Ну так вот что… Заходи вечером в контору. Вернется Лузгин, и мы с ним поговорим. Скажи Черкашиной, Цапкину…

— Добро! — Дымшаков отвалился от телеги, шагнул в сторону.

«Да, только так, — сказал себе Константин. — Нельзя упускать ни одного дня». У него не посветлело на душе после разговора с Егором, он как-то даже посуровел, непривычно замкнулся и, вглядываясь в каждого встречного, заранее примерял, как тот станет вести себя в крутой для всех поворот. И выходило, что все годилось ему, чтобы утвердиться в собственном решении, — и смышленые, быстрые глаза конопатого парнишки, засмотревшегося на новую скворечницу, которую его сверстники ладили на березе, и хриплый лай лохматой дворняги, увязавшейся за телегой, и смех женщин у колодца, и курившиеся белым, почти призрачным дымком темные, освободившиеся от снега крыши. У правления, возле длинной, до белизны изгрызенной коновязи, Константин дернул на себя вожжи, крикнул:

— Доброе утро, Анна Тимофеевна!

Работавшая у крыльца Нюшка выпрямилась, локтем откинула со лба наползший платок.

— А-а, парторг… Наше вам!

Она была в голубеньком ситцевом платье, в калошах на босу ногу, полные белые руки ее были по плечи голыми.

— Простудитесь! Разве так можно? — строго сказал Константин, невольно любуясь ловкими и гибкими движениями Нюшки.

— С меня не убудет! — Нюшка засмеялась, сверкая ровными зубами, озорно прижмурила левый глаз. — Мы, русские бабы, из хорошей глины деланные: хоть в жар нас ставь, хоть на мороз, только звончей делаемся!

Она подошла к сохранившейся в тени крыльца куче снега, резким взмахом сбила лопатой грязную, спекшуюся, как шлак, корку и выбросила на дорогу зернисто-крупные, хрустальные россыпи снега. Он так вспыхнул на солнце, что стало больно глазам.

— Лузгин не появлялся?

— Звонил из района, обещался скоро быть. — Нюшка понизила до таинственного шепотка голос, зыркнула взглядом по сторонам. — На радостях чуть не заикался, меня за Серафиму принял. Потеха!

— Что же за радости у него? — спросил Константин, не зная, зачем он прибегает к этой ненужной хитрости.

— Ай не слыхали? — недоверчиво протянула Нюшка, и левая бровь ее изогнулась. — Да сегодня радио с утра его славит, на всю область гул пошел! Может, сумел начальству очки втереть, может, секрет какой имеет, но взял три плана по мясу!.. Не иначе как на «Героя» метит! Схватит одну Звезду, потом другую, поставят ему вот тут, на площади, бронзовую бюсту, а мы будем с флагами по праздникам мимо ходить и песни петь…

— Н-да. — Константин не сдержал улыбки. — Волнующая картина…

— Не верите? — Нюшка смотрела на него с пристальной подозрительностью. — Уж если он что удумал, тут ему поперек дороги не стой — кровь из ноздрей, а своего добьется!..

— Вы как будто в ссоре были с ним? Теперь-то помирились небось?

— Да что толку с моего куражу? — По лицу Нюшки как бы скользнула легкая тень. — Бабе одной завсегда плохо — на свет глядеть тошно, по хорошему слову изголодаешься, так на худое будешь согласная, лишь бы тебя пригрели… А тут все же мужик, и не простой, а над всеми стоит.

— А какой он человек, не так уж важно, что ли?

— Может, и важно, да'где лучше-то взять? Вы же меня замуж не возьмете?

Она рассмеялась звонко, до слез, запрокидывая голову. Но тут же смолкла, глядя на обескураженного парторга.

— Это я шутю, не будьте в обиде! — Лицо Нюшки стало серьезным и даже чуть печальным. — Вам образованная нужна, а не такая, как я… Вон у моего сродственника в городе… Лягут вечером в постель, отвернутся друг от дружки, сунут нос в книжки и читают, читают, пока сон их не сморит. Я б так со скуки сдохла, а им по нраву!..

— А вас книги не интересуют?

— Попадается иной раз такая, что затянет, не оторвешься, вроде одуреешь, а чтоб особая охота была — этого нету…

— К чему же у вас душа лежит?

— Душа! Нашли о чем! — Нюшка усмехнулась. — Кому какое до нее дело?.. Когда молодая была, мне все было нипочем — ни работа, ни злоба людская… Обидит кто — наревусь ночью, а утром как росой умытая — встала, песни пою, все трын-трава! Думала, все от меня зависит — не захочу, не поклонюсь, а коли не по душе — с глаз долой!.. А теперь я сама не выбираю, что жизнь отвалит, то и беру.

Она с хрустом вогнала лопату в кучу, чуть не уронив с ноги калошу, и начала бросать на дорогу сверкающие комья снега.

— Если приедет Лузгин, пожалуйста, позовите меня. Я буду на ферме, — попросил Константин и шевельнул вожжами.

«Вот попробуй разберись, что она за человек, — думал он, снова трясясь в телеге. — Все говорят, что она живет с председателем, одни ее презирают и даже ненавидят, другие побаиваются, третьи заискивают перед ней, а по существу, ей не с кем поговорить по-человечески».

Константин подъезжал к ферме, когда его обогнал «газик». Шумно осев в луже и обдав телегу черными брызгами, «газик» начал тормозить, заносясь по скользкой дороге, перегородил ее поперек и вдруг остановился. Он был весь заляпан ошметьями жидкой грязи, от колес до выцветшего брезентового верха и заднего смотрового стекла, и как будто дымился, быстро просыхая на жарком солнце.

Дверца машины открылась, и, выставляя вперед тупорылый, начищенный до блеска сапог, неуклюже выбрался из «газика» Лузгин — грузный, тучный, в темно-синем дождевике поверх меховой телогрейки.

Он что-то сердито бубнил шоферу, за густым рычанием мотора слов нельзя было разобрать. Константин придержал лошадь, деревенея в гнетущем ожидании. С тех пор как он испытал бессильный стыд и унижение, слушая гневные крики обступивших его доярок, он не расставался с мыслями о Лузгине, о том, что скажет ему при первой встрече. Память подсказывала обидные, больно ранящие слова, способные унизить и образумить любого, но сейчас, увидев председателя, он вдруг понял, что тут все слова бесполезны. Только бы выдержать первый приступ подступающей к сердцу ярости, только бы не сорваться!

«Главное — не давать воли гневу, — стискивая в кулаки вожжи, уговаривал себя Константин. — Может быть, у меня не будет большего испытания в жизни… Я должен до конца понять, что это за человек, чтобы бороться с ним».

— Собери мне живо руководящие наши кадры! — громко крикнул Лузгин шоферу и постучал пальцем по циферблату часов. — Стягивай с постели, если еще с бабами нежатся!..

Машина двинулась, заюлила по грязи, ш Лузгин поднял руку, приветствуя Константина.

— Вот это отхватили себе парторга, я понимаю! — щерясь редкозубой улыбкой, натужно и весело сипел Лузгин. — Уважаю таких мужиков, которые не боятся рук замарать. Это по-нашенски, по-колхозному! Что стряслось, что ты в молоковозы определился?

— Возчик заболел.

— Так… — Председатель мотнул головой. — А без парторга, значит, не нашлось кому поехать? Ну, один раз куда ни шло, но если сам секретарь будет каждый день возить молоко или станет доить корову, то кто же тогда обеспечит нам партийное руководство?

В глазах его не было ни смешинки, он говорил так, будто не на шутку гневался, и все-таки Константин не мог понять, всерьез он озабочен тем, что обнаружил, или просто открыто издевается над ним.

От Лузгина пахло тройным одеколоном — видно, недавно был в парикмахерской, щеки его сизо лоснились, из-под маленькой клетчатой кепочки, едва прикрывавшей большую с низким лбом голову, торчали влажные волосы, розовел жирный, аккуратно подстриженный затылок; вместо глаз зияли узкие щелки, будто налитые посверкивающей водой, к мокрым губам липли махорочные крупинки, похожие на темные веснушки.

— Я за такие порядки хвалить брательника не стану! — сердито пообещал Лузгин. — А то он, видать, угрелся за моей спиной, живет как фон-барон какой и думает, что на него и управы нет!..

Константин слез с телеги, подержал вялую руку председателя, удивляясь в душе и самому себе, и этому искусно притворявшемуся человеку. Сейчас они притворялись оба, и каждый таил свое.

— Ты им не потакай, — доверительно и ласково поучал Лузгин. — Охотники сесть на чужую шею всегда найдутся, а потом их не скинешь, когда попривыкнут… Намотал?

Они шли рядом с телегой наизволок, и тем, кто видел их из окон изб, наверное, казалось, что это идут два закадычных друга. И как будто нарочно, чтобы утвердить людей в этом мнении, Лузгин то хватал Константина за полу пиджака, то хлопал по плечу, то чуть не обнимал на виду у всей деревни. Константин пытался отстраниться, идти подальше, но Аникей лез к нему назойливо и нагло, точно испытывал его терпение.

На ферме Лузгин стал, резвясь и потешаясь, таскать бидоны в моечную, прижал доярку в дверях, а когда та ударила его по спине, захохотал как леший. И Константину стало не по себе от этой деланной и диковатой веселости.

Колыхаясь на ухабах, подкатил к ферме «газик», и о Аникея разом смыло все веселье. Он напустил на себя строгость и, сцепив за спиной руки, широко расставив ноги, стал в проеме дверей, оглядывая вылезавших из «газика» Ворожнева, Тырцева, Сыроваткина, Мрыхина.

— Ну как, Федя, тепленькими взял их, а? — обратился он к шоферу и, не дожидаясь ответа, рывком сдернул с головы кепчонку. — Вы об чем думаете, соратники? Может, календарь сменили, пока я в городе был, и весна обратно на зиму завернула? После зимней спячки очухаться не можете? Тут такой по всей области, можно сказать, патриотический подъем, а мы, вместо того чтобы возглавить и воодушевить, под бабьи юбки прячемся!.. Не-е-ет! Так дальше не пойдет!.. Народ вам много дал, но он может все взять и обратно, ежели человек на сегодняшний день не светит и не греет. Правильно я рассуждаю, парторт?

Константин лишь пожал плечами.

— Пройдем по хозяйству и проверим нашу готовность. Ясна установка? Слово дадено, и не кому-нибудь, а областному комитету партии! Назад ходу не будет, сколько бы мы ни брыкались!..

Он шагнул вперед, громыхая жестким дождевиком, и мужики, угрюмовато помалкивая, двинулись следом. По правую сторону, стараясь идти с ним в ногу, тяжело, по-медвежьи ступал Ворожнев, заспанный, с угольно-черными небритыми щеками; по левую пристроился Мрыхин, теперь назначенный Аникеем в заместители, он был хмур после очередного перепоя; позади, глядя друг другу в затылки, подтягивались кладовщик Сыроваткин, крутивший длинной жилистой шеей, и сутуловатый Тырцев, который норовил держаться чуть в стороне.

Лузгин не пригласил Константина, не обернулся, не посмотрел, идет ли парторг вместе со всеми. Ему, видимо, даже не приходило в голову, что тот может заупрямиться и отстать от его свиты.

«Эге, да он, кажется, убежден, что я подчинюсь его воле и стану таким же карманным секретарем, как Мрыхин, — подумал Константин. — Может, сразу сбить с него спесь и сказать, что вечером бюро? Нет, повременю».

Словно почувствовав его настроение, Лузгин остановился и, добродушно посмеиваясь, показывая редкие прокуренные зубы, крикнул:

— А ты что, комиссар, отстаешь? Плохо поел с утра? А мы на рысях идем, всю жизнь на ногах!

Теперь он! вместе шагали впереди, а все остальные чуть сзади. Изредка останавливаясь, Лузгин, не оборачиваясь, крючком согнутого указательного пальца подзывал к тебе то одного, то другого, сердито выговаривал за какое-то упущение, и все опять двигались дальше.

У открытой силосной ямы, из которой тянуло тяжелым запахом гнили, указательный палец застыл торчком.

— Ефим! — Лузгин подождал, когда Тырцев засопит у него за спиной. — Пошто силос не дочиста выгребаете?

— Мой недогляд, Аникей Ермолаевич. — Бригадир смущенно кашлянул в кулак. — Снизу он малость подпорченный, скотина плохо его ест…

— Сам ты подпорченный! — грубо остановил его председатель и возвысил сиплый голос до крика. — Если приспичит, сам за милую душу сожрешь! А чем будем животину кормить, когда ее в три раза больше станет? Радио включал сегодня?

— Слышал, как же…

— Тут слышать мало, надо прочувствовать, чтоб до сознания дошло, — чуть сбавив тон, поучал Лузгин. — Беречь надо колхозное добро пуще своего…

Он говорил громко, чтобы его могли услышать колхозники, работавшие у силосной ямы. Они перестали бросать силос в машину, и на край ямы выскочила лупоглазар коренастая девка в стеганке, повязанная красным платком, истошно крикнула:

— Идите полюбуйтесь хоть, в чем мы робим! Все горло продрали, а бригадир и рылом не ведет!

Подпрыгивая на одной ноге, она дергала другой, обутой в рваный резиновый сапог.

— Ефим! — Указательный палец задергался, как на ниточке. — Тебе что, надоело ходить в бригадирах? Хочешь в рядовые перебраться! Могу уважить твою просьбу!..

— На складе сапог не было, Аникей Ермолаевич! — застонал Тырцев. — Вот хоть Сыроваткина спросите!..

— А Сыроваткин кто такой, чтоб о народе не думать? — грозно вопрошал Лузгин. — Да ежели народ лишит вас своего доверия, то куда вы денетесь? На что годитесь? На силос разве!

— Заверяю вас — завтра получат! — Кладовщик выскочил вперед, нескладно размахивая длинными руками. — Вчера в райпотребсоюзе обещали выделить на нашу долю…

— Гляди, Сыроваткин, как бы я твою долю не определил и не сделал ее сиротской, — не принимая никаких оправданий, властно поучал председатель. — Что мы без парода? Пыль, прах, дунь — и нету нас! Мы обязаны денно и нощно печься о нем! Как утром продрал глаза, сразу думай — чего я нонче обязан сделать для народа? Какие его нужды удовлетворить перво-наперво?

Константин переводил взгляд то на женщин, стоявших В темно-коричневом месиве силоса, то на девку, слушавшую председателя с полуоткрытым ртом, и старался понять, верят они Лузгину или нет. Но то, что он на их глазах унижал бригадира, очевидно, было им по душе. Бригадир слушал хулу, понуро опустив голову, горбился и отводил глаза.

И теперь, куда бы они ни являлись, везде повторялось одно и то же — Лузгин распалялся гневом, кричал на своих помощников, а те дымили цигарками и пристыженно отмалчивались.

«Неужели они сговорились ломать иа людях эту комедию? — терялся в догадках Константин, которого уже мутило от этого балагана. — Но сколько же в колхозе таких простаков, которые могут ему поверить?»

Колхозники тоже сегодня будто сговорились и вели себя загадочно. В кузнице, полной железного перезвона и сиплого дыхания мехов, крутились возле наковальни братья Яранцевы, голые по пояс, медные в жарких отблесках горна. Они ни на минуту не оторвались от молотов, даже не обратили внимания на Лузгина, и тогда Аникей, придравшись к какой-то мелочи, наорал на Мрыхина, хотя тот явно был не виноват. Под навесом, где грохотала пилорама, на Лузгина ошалело закричал парень, подводивший на вагонетках бревно к трясущимся, как в лихорадке, пилам: «Не лезь под руку, не мешайся под ногами!»

Аникей, отойдя в сторону, сбитый с толку криком, смотрел, как, урча и повизгивая, вгрызаются в мякоть бревна сверкающие пилы. На низком срубе строящегося телятника сидели по углам плотники и, оседлав свеже-ошкуренные бревна, взмахивали блестящими, будто выхваченными из воды, топорами, Б ответ на приветствие председателя топоры замелькали чаще, брызнула сверху белая пахучая щепа, и Лузгин опять срывал злость на бригадире, который не сумел вовремя подвезти строителям тес и другие материалы, хотя, по-видимому, можно было обойтись и без них.

Лишь подойдя к амбару с семенным зерном, Лузгин заметно присмирел. Звякая связкой ключей, Сыроваткин скрипнул ржавым замком, отвел на сторону длинную железную накладку, и все, старательно очистив о скребок грязные сапоги, вошли в амбар, вошли молча й минуты две-три благоговейно стояли в полной тишине, как в храме. Из единственного окна, высоко над балками и перекрытиями, падала широкая полоса света, обливая золотом тусклые россыпи зерна. Стойко держался запах муки, холодноватый и сытный.

Молча озираясь по сторонам, словно никогда не бывали тут, мужики глядели на загруженные пшеницей закрома и переступали с ноги на ногу. Сыроваткин зачем-то стянул с головы шапку, положил ее на холмик зерна, запустил по локоть руку в хлебную гущину, зачерпнул полную пригоршню, и зерно с сухим шуршанием вытекло сквозь разведенные слегка пальцы, рождая тонкую, заструившуюся в солнечном луче пыль…

Константин смотрел на лица своих спутников, дивясь происшедшей в них перемене. Это были те же самые лица, полные притворства, хитрости и корысти, но сейчас в них проступало что-то непривычное — словно на время отрешившись от притворства и хитрости, они стали снова прежними мужиками, которые когда-то давно ходили босыми ногами по влажной земле, разбрызгивая горстью зерно из висящего на плече лукошка. Что сейчас говорило их душам это грузно лежавшее в закромах зерно?

Потрясенный Константин сам заразился вдруг охватившим всех настроением, чувствуя, что и над этими людьми, погрязшими во лжи и корысти, еще сохранилась могучая власть добра, власть земли, сулившей людям голодную или сытую жизнь.

— Мыши не водятся? — тихо спросил Лузгин, — Не протекает нигде?

Сыроваткин помотал головой, и тогда Лузгин, подавив глубокий вздох, с каким-то просветленным и сосредоточенным лицом вышел на предамбарье.

— Неделя-другая, и начнем сеять, — щурясь на солнце, сказал он и, глядя себе под ноги, раздумчиво зашагал дальше.

За амбаром возвышалось овощехранилище, похожее на холм, в сухой щетинке прошлогодней травы. Лузгин, а за ним и все остальные протиснулись в темную нору хранилища и со света сразу будто ослепли, провалились в сплошной мрак. Замигал где-то в глубине подвешенный к стояку фонарь, но он не разгонял кромешную темень, пропитанную тяжелым, удушливым запахом плесени, гнили и сырости. Как тени двигались, шевелились в этом мраке женщины, ползавшие по буртам картофеля, глухо стучали в ведра отобранные ими картофелины.

— Здорово, бабоньки! — настраиваясь на балагурство, загудел Лузгин, но, так как никто не ответил ему, он притворно удивился: — Да есть ли тут кто живой?

Летели в ведра картофелины — туп! туп! Потом кто-то в дальнем углу не выдержал и свистящим шепотком крик-пул из темноты:

— Ты лучше скажи, кто тебя за язык тянул в области, когда ты опять всем дым в глаза пускал!

Лузгин строго кашлянул, помолчал, стараясь разгадать по голосу, кто это спрашивает, но, так и не поняв, ответил вопросом:

— Это кто же среди вас против задач, которые перед нами партия ставит?

— Да брось ты за партию прятаться — она тут ни при чем! Сам выхваляешься, лезешь наперед, чтоб выслужиться! — раздался чей-то молодой, срывающийся от волнения голос.

— Любушкина вон и партию не обманывает, и берет то, что колхозу по силам.

— А кто нашу силу мерял, бабоньки? — снова пытался свести все к шутке Аникей. — Али вы сами себе не верите?

— Была у тебя сила, когда мать тебя носила! — уже зло и бесстрашно крикнул кто-то из затянутого мглой угла. — Мы тебе не верим, кровосос ненасытный! И когда ты только слезешь с нашей шеи?

Лузгин молчал, будто онемев, потом, опомнясь, сорвался, заметался по узкому проходу, зажатому тесовыми переборками, закричал захлебываясь:

— Кто это сказал? Какая контра разводит тут агитацию против меня? Кому здесь не по нраву Советская власть?

Казалось, в овощехранилище никого уже не было, такая стала в нем тишина, и только по-прежнему, задыхаясь и хрипя, как загнанный в мышеловку, бегал из конца в конец Аникей и кричал:

— Свету! Дайте сюда свету!.. Ты пошто их впотьмах держишь, Сыроваткин? Керосину тебе жалко? Ты у меня ответишь! А эту заразу, которая отрастила длинный язык, я все равно найду и с корнем вырву!.. Распустились, суки!.. Мокрохвостки!..

Он сипел от бессилия и злобы, а в ответ ему падали, стучали вразнобой картофелины — туп, туп, туп!

— Ничего, за мной не пропадет! — пригрозил он. — Я дознаюсь, дознаюсь!..

Он вырвался из хранилища на свет, и здесь его подхватили под руки Ворожнев и Тырцев. Он дышал, как выброшенная на берег рыба, широко хватая ртом воздух, закатывая глаза, пугая слепыми бельмами, со лба его катился пот. Сыроваткин сунул ему в рот белую таблетку, и Лузгин сразу пришел в себя.

— Вот какая у нас сложная обстановка, парторг, — тихо, как бы жалуясь, сказал он. — Да я бы хоть завтра ушел, если бы не райком. Не имею права отказываться…

Константин не в силах был больше слушать его. Хотелось бросить в лицо этому самодуру все, что накопилось за этот мучительный день, и он едва сдерживал себя. Нет, Он не имел пока права раскрывать свои намерения.

— Действительно… Обстановка в колхозе нелегкая, — сказал он. — Поэтому прошу вас сегодня вечером быть на партбюро…

— Срочное что-нибудь? — Лузгин скосил в ленивом прищуре глаза, мигом освобождаясь от болезненной вялости. — До завтра не потерпит?

— А зачем тянуть? Поговорим о посевной, потом вы расскажете о своей поездке в область, о чем говорилось на совещании. Я думаю, что это нам нет смысла скрывать от коммунистов?

— Правильно нацеливаешь, парторг! — Лузгин одобрительно качнул головой. — Я и сам собирался проинформировать товарищей, но ты, видать, догадливый, на подхвате работаешь. А теперь, если ты не против, зайдем к твоей хозяйке…

— К Авдотье Никифоровне?

— Именно! — Аникей заговорщицки подмигнул, — Не бойся, я отбивать у тебя ее не стану. — Он хохотнул, и помощники поддержали его густым гоготом. — Я к ней по другому делу… Хочу ее, как передовую нашу доярку, сговорить на одно дело.

Он по-хозяйски распахнул калитку, пропуская вперед всю свиту, оглядел чисто прибранный двор, прорытые канавки для стока воды, хмыкнул:

— Порядок! Сразу видать — мужик в доме! Поднявшись по ступенькам крыльца, он стукнул кулаком в дверь.

— Открывай, Авдотья! Принимай гостей!..

В сенях было тихо, никто не отзывался. Лузгин подождал и нетерпеливо загрохал кулаком.

— Да что она, оглохла, что ли? Может, дрыхнет? Доярке лишь бы голову до подушки дотащить, а там ее пушкой по разбудишь. Ты ее сегодня видел, парторг?

— Вместе были на утренней дойке. — Константин начинал всерьез беспокоиться. — Может, заболела?

— Тогда стучись и лечи ее сам, а нам некогда. — Лузгин нахмурился и сошел с крыльца. — Зайдем в другой раз…

Он зашагал по двору, оступаясь в ямки с водой, не разбирая дороги. Константин дождался, когда закроется налитка, потом опустился на ступеньку, чувствуя изнурительную слабость во всем теле.

…А в сенях, в двух шагах от него, раскинув в стороны руки, запрокинув бледное лицо с твердо сжатыми губами, как распятая стояла Авдотья. Увидев, что во двор входят Лузгин и другие мужики, она обмерла, тут же кинулась в сени, рывком задвинула в железные скобы деревянный засов и прижалась к двери. Все в ней тряслось и замирало, сохли губы, бешено колотилось сердце и от каждого удара в дверь словно обрывалось. Желтые круги шли у нее перед глазами, но, заходясь душой от страха и боли, она шептала про себя, как клятву: «Не пущу, хоть сдохни! Не отдам свою кормилицу! Что хошь со мной делай, не отдам!»

Она не разбирала, о чем спрашивал Лузгин, что отвечал ему постоялец, и, только услышав стук калитки, почти без сил рухнула на колени и, раскачиваясь на грязном щербатом полу, заплакала, сдерживая бьющиеся в горле всхлипы, закусывая мокрый от слез кулак…

Хватаясь за голые ветки кустарника и скользя по глинистой круче, Ксения спустилась к речке. Это была даяте не речка, а речушка — узкая, юркая, она петляла среди густых зарослей тальника и осинника, перепрыгивала через подмытые деревца с вывороченными косматыми корневищами, собирала в тихих заводях сухой мусор и, покрутив его в мутновато-пенных воронках, беспечно и бойко неслась дальше, с шумом впадая в широкую Черем-шанку. На обнажившихся, пригретых солнцем береговых скатах стлалась прошлогодняя трава, похоя^ая на пыльные старые мочала, из-под нее лез ядовито-зеленый, только что из-под снега, молодой пырей.

«Как тут хорошо!» — подумала Ксения, вслушиваясь в тонкий посвист зяблика, порхавшего с ветки на ветку, вдыхая горьковатый запах дыма, доносившийся с огородов, где жгли бурьян.

Она смотрела сквозь голые ветки на розоватую, в, закатных бликах воду и вспоминала, как девчонкой прибегала сюда с подружками за лиловыми подснежниками, как они бросали в речку венки, бежали вдоль берега, гадая, чей венок потонет, а чей уплывет в неизвестные моря и страны. Боже мой, когда это было!

Осторожно раздвигая ветки, Ксения прошла у самой кромки берега и остановилась, завороженная чистым и нежным голосом поющей воды.

От затонувшей коряжины, смолянисто-черпой, разлапистой, едва различимой сквозь толщу воды, тянулась на поверхность упругая ветка, и струя, обтекая ее сверху, как бы отлила стеклянный пузырь. Голос воды, колеблемый потоком, рождайся в его прозрачно-зеленоватой пустоте. Он то замирай до шелеста, то щебетал и ворковал по-птичьи, то затихая, и тогда слышались только бесстрастные всплески мчащейся мимо речушки, глухое бормо-танье ее коловоротов. Но вот вода снова начинала разговаривать, нашептывать и навораживать свое, и было в ее звуке что-то беспечально-светлое, отрешенное от жизненной сутолоки и маеты.

Ксения стояла на ворохе деготно-черной листвы, прислонясь к серой, в темных крапинках осинке, и слушала, как поет вода, и все, что терзало ее последние два месяца, полные мук и душевной неустроенности, не казалось ей сейчас таким беспросветным. Что-то еще не отболело в ней, не перестало угнетать ее…

С той памятной ночи, когда Ксения убежала со своей свадьбы, в ее жизни внешне как будто ничего не изменилось — она так же, как и раньше, являлась в райком, ездила по заданиям в колхозы, писала отчеты и справки для секретарей, никто ни одним словом не напоминал ей о прошлом, но сама она ревниво и мнительно встречала любой случайно брошенный взгляд, обидчиво настораживалась, услышав свое имя.

Однажды, когда она лежала утром в постели, она вдруг почувствовала, как внизу живота что-то мягко и яежно дрогнуло, шевельнулось. Ксения вся напряглась и, не дыша, слушала забившееся в ключицы сердце. На верхней губе и на лбу ее проступила испарина, она вытерла ее платком, потом протянула руку к отяжелевшему животу, бережно и робко погладила место, где снова с мягкой настойчивостью стукнуло раз, другой. И тогда, откинув голову на подушку, Ксения отдалась во власть этим ласковым толчкам, лежала, улыбалась и радовалась этому чуду, свершавшемуся в ней… Тикал у изголовья будильник, бродил по потолку солнечный зайчик, — висели на стенах те же картинки, наливались светом шторки на окнах, но это были только внешние приметы прошлой жизни.

С тех пор она жила не сама по себе, а с тем маленьким и уже живым существом, чутко и тревожно прислушиваяась ко всему, что было связано с ним. Ради него она должна была оберегаться, не есть то, что будет ему вредно, ходить по земле не оступаясь, избегать всего безобразного1 и страшного. Многое потеряло вдруг свое значение — и Анохин, который часто попадался ей в самых неожиданных местах и просил одуматься, вернуться к нему, и Коробин с его непроницаемо-важным видом, и другие работники райкома, ставшие далекими и чужими по сравнению с этой трепетной жизнью, что она носила в себе.

Она перестала стесняться беременности, сшила себе свободную синюю блузу и носила ее с широкой темно-синей юбкой. В скверике за площадью, завидя бегающих по дорожке детей, она останавливалась, слушала, как они смеются, присаживалась иногда на скамейки, где отдыхали матери, ввязывалась в будничный их разговор о житейских неурядицах и нехватках, о болезнях ребятишек, и ей было приятно сознавать, что частью своего существа она уже живет в мире этих забот, тревог и нехитрых радостей…

Сухой треск валежника заставил ее вздрогнуть и оглянуться. Пока никого не было видно, но через заросли кто-то шел, часто останавливаясь и передыхая, и неожиданно прямо перед собой она увидела Мажарова. Он стоял у поваленного дерева и, казалось, тоже слушал, как поет вода. Над частоколом осинок зеленело небо, в мертвенном стылом отсвете лицо Мажарова поразило Ксению выражением странной беспомощности и даже отчаяния. Он то присаживался на темный ствол, то поднимался и начинал ходить по песчаной отмели берега, чиркал спичками, закуривая, то застывал, стиснув руками голову.

«Что с ним такое?» — тревожно подумала Ксения, но, вместо того чтобы окликнуть его, она держалась за гладкий и холодноватый ствол осинки и молча наблюдала за ним.

Откровенно говоря, она не знала, как относиться теперь к этому человеку. То, в чем еще совсем недавно подозревала его, никак не подтверждалось. Мажаров вел себя безрассудно, во вред себе, и даже из того, что можно было услышать в райкоме, складывалось впечатление о нем как о человеке, не помышляющем ни о какой карьере, одержимом одной навязчивой идеей жить и работать в деревне, приносить пользу людям, пусть небольшую, но каждодневную. В чем она могла упрекнуть его сейчас? Да имела ли она право быть такой злопамятной? Сколько можно нежить и холить свою обиду?

Вот выйти бы сию минуту из своего укрытия, поговорить с ним начистоту и свалить с души этот никому не нужный камень, и ей станет в тысячу раз легче жить.

Ксения отвела в сторону ветку и тут нее попятилась назад, услышав чьи-то торопливые шаги.

— Вот вы где!

— А-а-а, это вы? Здравствуйте! — сказал Мажаров, нисколько не удивляясь, что видит Васену рядом с собой, как будто давно поджидал ее здесь.

Не понимая, зачем и что она делает, Ксения пригнулась и крадучись пробралась в глубь осинника, спряталась за дернину вывороченного с корнями дерева, как за щит. Ей было трудно и неловко сидеть на корточках, мешал живот, тяжело дышалось, пот застилал глаза, но мутная и уже неподвластная воле и рассудку сила заставляла ее хорониться. Она не слышала, о чем говорили Мажаров и Васена, сестра смеялась, и смех ее был заразительно-счастливый, беспечный, как эта журчащая в зарослях вода.

«Это она нарочно так! Нарочно! — с внезапно вспыхнувшим ожесточением подумала Ксения. — Она просто видит, что ему это нравится, и заливается, как дурочка. Ничего, досмеешься! Досмеешься! Он обманет тебя так же, как когда-то подло обманул меня! — Она вдруг поймала себя на том, что уже вышептывает эти слова сквозь зубы, полная мстительного чувства, забыв, что еще минуту назад готова была простить ему все. — Нет, так можно сойти с ума! Я же начинаю ненавидеть родную сестру! А она-то тут при чем?»

Смех оборвался, и Ксения до звона в ушах напрягла слух, живо представив Васену в объятиях Мажарова.; Но вот зашуршали старые листья, и где-то совсем рядом раздался глухой, полный нескрываемой обиды голос Мажарова:

— Скажите, ну почему люди стали сторониться меня? Что я сделал им плохого?

— Как что? — не задумываясь, ответила Васена. — Вы согласились быть парторгом при Аникее Лузгине!

— Но я же не при нем числюсь в парторгах! Меня же выбирали коммунисты!

— Ну и что ж? — с той же невозмутимостью продолжала Васена. — Раньше, когда вы тут от комиссии работали, все жаловались вам на председателя, верно? Кто же сейчас пойдет к вам, раз вы с Аникеем в одну упряжку впряглись!.. Кто вам поверит, что вы думаете по-разному? Откуда это людям знать?

— Вы правы. — Мажаров помолчал. — Даже Дымша-ков и тот во мне усомнился…

«Нашел перед кем исповедоваться! — подумала Ксения, но сестра отвечала с такой неподдельной искренностью и столь разумно, что она жадно прислушивалась теперь к каждому ее слову. — И откуда она набралась всей этой премудрости?»

— А вы… вы тоже мне не доверяете до конца?

— Я? — В голосе Васены появилось то явное превосходство, когда женщине кажется, что ей будет прощено все, что бы она ни сказала, — Может, я одна только во всей Черемшанке и верю вам, как самой себе…

«И как ей не совестно так навязываться? — с неприязнью подумала Ксения. — Надо же иметь гордость. Самолюбие наконец!»

У нее давно онемели и набухли ноги, и, чтобы не упасть, она прислонилась к дернине и закрыла глаза.

— Спасибо вам. — Мажаров вздохнул. — Ну, я пойду… У меня сегодня бюро, и я должен еще подумать и подготовиться…

Он стая прыжками взбираться на косогор, но остановился.

— Знаете, это ведь не так мало, когда тебе верит хотя бы один человек!..

Ксения могла бы теперь, отступив в глубину перелеска, спокойно и незаметно скрыться, но что-то еще держало ее здесь. Ей тоже нужно было торопиться на бюро, но, сделав несколько нетвердых шагов, она тут же застыла, пережидая, когда уйдут из онемевших ног пронзающие до ступней острые иголки.

— И давно ты здесь стоишь? — нежданно возникая перед нею, насмешливо спросила Васена. — Очень красиво, нечего сказать! Подслушивает чужой разговор!

— И не собиралась! — стараясь быть спокойной, сказала Ксения. — Просто случайно оказалась здесь и была свидетелем вашего свидания. И не скрою — мне стыдно за тебя! Никакой гордости, никакого самолюбия!

— Довольно, Ксения Корнеевна! — повелительно и резко остановила ее Васена. — Я могла бы сильнее обидеть вас, но пожалею. Что вы со своей гордостью сделали, вспоминать не буду. Не вам меня учить и наставлять.

— Да уж, во всяком случае, не увлекаюсь каждым встречным! Выдумает себе очередной объект и воображает, что не может жить без этого человека!

— А чего ты злишься? — Васена в упор смотрела на нее. — Если тебе все равно, то и говорить не о чем… Хочешь — верь, хочешь — нет, а Константина Андреевича… я и вправду люблю! Еще ни один человек…

— Перестань! — Ксения вдруг сразу ослабела и, чтобы не упасть, ухватилась рукой за ветку, — Боже мой, какие мы все глупые!.. Это ужас какой-то!.. Ну что ты в нем нашла? Что?

— А это не твое дело! Буду я еще тебе разбирать его по косточкам!.. Люблю, и все!

— Он и с тобой поступит, как когда-то со мной. И ты еще пожалеешь обо всем.

— И не подумаю!.. Будь что будет!.. Считай его хоть извергом, мне безразлично.

— Девчонка! Дурочка набитая! — не выдержав, крикнула Ксения. — Ты ничего не понимаешь!

— Где уж мне!.. Ты одна у нас умная и такая правильная, что всех тошнит от тебя…

Лицо Васены было так искажено ненавистью и презрением, что Ксения невольно отстранилась от нее, словно боясь, что она не совладает с собой и ударит ее.

Кто бы мог подумать, что между ними вспыхнет слепая и безрассудная вражда, что они будут говорить друг другу обидные и грубо ранящие слова, забыв, что еще вчера они жили мирно и тихо, не помышляя ни о какой ссоре, предупредительно и чутко относясь к любому обоюдному желанию и просьбе? И вот достаточно оказалось встретить обеим Мажарова, как все позабылось, и они стояли друг против друга, разделенные глухим раздражением и злобой: словно в позабытый, припорошенный пеплом костер бросили сухую веточку, и она мгновенно вспыхнула, и уже не было силы погасить это неподвластное воле пламя…

— Ну хорошо, оставим этот разговор. — Ксения уже взяла себя в руки, говорила жестко и сухо. — Выходи за него, делай что хочешь, но я предупреждаю тебя — ты покаешься.

— Если согрешу, то с радостью и покаюсь!

Васена круто обернулась и быстро пошла через осин-пик, давя сухие ветки. Ксения почти бежала за нею, но скоро отстала — сестра легко перепрыгивала через колдобины и ямы, играючи перепорхнула но жидкой перекладине, брошенной через речушку.

— Обожди меня? — попросила Ксения. — Слышишь? Мне тяжело…

— Сама дойдешь! — Васена даже не оглянулась. — Мне некогда. Мне нужно киношку крутить…

Она появилась на вершине косогора, махнула на прощанье рукой, вспыхнула, облитая угасающим светом; ее белая шапочка. Ксения ухватилась за ближнее деревцо, пережидая, когда отпустит тянущая боль внизу живота, потом стала осторожно переходить речушку. Речушка тоже погасла, текла лениво, отливая маслянистым блеском, и голос воды звучал угрюмо и чуть печально…

В кабинете председателя, где шло бюро, было угарно и душно. Зимние рамы еще не выставили, между ними белела пыль- пая вата с разбросанными по ней угольками и высохшими, сморщенными гроздьями рябины; две откинутые настежь форточки не вытягивали стлавшийся под потолком табачный дым. Открыли дверь в коридор, но легче не стало — там тоже за день накурили, надышали, так что неоткуда было ждать свежести.

Сидели кучно вокруг стола, затянутого кумачовой, в чернильных пятнах скатертью. На председательском месте, где обычно восседал Лузгин, сейчас уселся Мажаров, а Аникей устроился напротив, развалясь, почти полулежа на стуле, подпирая рукой щеку, отчего щека наползала на нижнее веко и прикрывала глаз; рядом с Лузгиным, держа на коленях пузатый портфель, сел со скучающим видом бухгалтер Шалымов, изредка морща, как от зевоты, пухлое бабье лицо.

Стоило Аникею повести бровью или что-то буркнуть, как Шалымов щелкал замком портфеля и, порывшись, доставал нужную справку. Он не был членом бюро, но, когда Лузгин привел его с собой и заявил, что он без бухгалтера как без рук, никто не стал возражать — пускай сидит, никаких секретов на бюро обсуждать не собирались. Было совершенно очевидно, что Аникей хитрит, что он захватил Шалымова вовсе не для того, чтобы тот снабжал его необходимыми цифрами, — председатель среди ночи, спросонок мог назвать любую цифру, если бы она потребовалась районному начальству. Просто ему был нужен сейчас лишний свидетель, который при случае подтвердит каждое его слово, а если потребуется, то и напраслину отведет, и сошлется на удачный закон — память бухгалтера хранила все параграфы и пункты получше, чем память председателя…

С краю стола расположились Егор Дымшаков и Прохор Цапкин. Первый мрачновато отмалчивался и шарил глазами по газете, стараясь всем показать, что углубился в чтение; второй явился на бюро прямо после бани, был настроен празднично и благодушно, будто его пригласили на гулянку: светлый, румяноскулый, он встряхивал влажным, в крупных кудрях чубом, смеялся, удивленно вскидывая по-детски открытые, яркой синевы глаза.

Председатель сельского Совета Черкашина уселась в сторонке от всех, поставила на подоконник пепельницу и гасила о ее дно недокуренные папиросы. Будто обжигаясь, она отдергивала руку и тут же вытаскивала из пачки новую папиросу, сжимала ее тонкими и бледными губами. Ксения поставила стул за спиной Мажарова, сбоку от стона, чтобы можно было спокойно наблюдать за всеми и в случае чего вмешаться.

Но пока все шло ровно, без крика и ненужной суеты. Ксении была по душе та простота, с которой Мажаров вел бюро, никого не останавливая, давая каждому свободно высказаться. Он то и дело спрашивал: «А вы что думаете? А вы?» — как будто не само дело, а прежде всего точка зрения любого являлась для него самым важным.

По словам Лузгина выходило, что, не запоздай весна, можно хоть завтра выезжать в поле, все наготове — и люди, и машины, отремонтированные раньше срока, и семена, проверенные на всхожесть. Дело лишь за теплом…

Он кончил говорить и, победно оглядывая всех, откинулся на спинку стула.

— А вам уже ясно, где и какие культуры надо сеять? — спросил Мажаров.

— Севооборот, по правде, у нас подзапущен, — признался Лузгин, недовольный тем, что он должен отвечать, а не спрашивать сам, как привык это делать при старом парторге. — Ну да как-нибудь разберемся…

— Но все же какой-то план у вас имеется? — допыты-нался Мажаров. — Не засеваете же вы поле одной культурой несколько лет подряд?

— Это смотря по тому, какие нам сверху спускают задания. Отсюда и пляшем, — раздраженно отвечал председатель, которого явно выводила из себя манера нового парторга выспрашивать все до мелочей, — Прикинем на глаз, и будет в самый раз.

Мажаров не принял шутку.

— И давно у вас такой порядок?

— Скажи лучше так: там, где кончается всякий порядок, там начинается наш колхоз, — не отрывая глаз от газеты, заметил Дымшаков, — Травополку еще Степан Гне-вышев вводил, он далеко вперед глядел… А в войну все поломалось, а там уж не о земле радели, а как бы этой землей друг дружке пыль в глаза пустить!..

— Что значит ввели травопояку? — возвращая Дым-шакова к тому, что его беспокоило, спросил Мажаров. — Прошли хотя бы одну ротацию?

— Один круг замкнула, на другой завернули…

— А под ларами сколько земли держите? Один частый пар или есть и занятый?

— Отдыхает земля, конечно, но маловато, — вяло отвечал Лузгин и скосил глаза на бухгалтера.

Шалымов пошарил рукой в портфеле, выудил бумажонку, поднес ее к глазам.

— По нашим данным, под чистыми нарами двести гектаров, под занятыми сто девяносто…

— А кроме ваших, разве есть еще какие-то данные? — Удивился Мажаров.

— В районе имеются свои цифры, там ведь за нами и бросовая земля числится, которая давно не пашется и заросла березкой…

— А поставки и налог начисляются со всей площади?

— А как же! — Шалымов иронически хмыкнул, недоумевая, что парторг не осведомлен о самых простых вещах.

— И кормовой севооборот вн тоже не соблюдаете? — спросил Мажаров и, не дожидаясь ответа, возмутился: — Как можно жить одним днем!

Ксения вдруг догадалась — Мажаров был отлично осведомлен обо всем и задавал вопросы не для того, чтобы услышать какие-то уже знакомые ему цифры; он, видимо, добивался одного: обнаружить перед всеми лезшую несостоятельность Лузгана.

— Что думают об атом, члены бюро? — спросил Мажаров.

Он остановил взгляд на Цаикине, и тот, как норовистый конь, которого подстегнули, встряхнул гривистым чубом, выгнул широкую грудь в желтой сатиновой рубахе.

— Я так ио-ла-гаю, — важно растягивая слова, многозначительно проговорил Прохор и оглянулся на председателя. — Я по-ла-гаю, ошибки не будет, если в принципе решим это дело… Создадим комиссию, чтобы она подработала этот вопрос в правильном разрезе… Чтоб, значит, за дальнейшее развитие и успехи…

— И откуда у тебя такие пустые слова берутся? — впервые за вечер повысил голос Дымшаков. — Лезут они из тебя, как клопы из старой кровати!.. Ты туману не напускай, а скажи: ломать нам такой порядок или дальше сеять хлеб на хлеб? Ты же, Прохор, не глупый мужик, а каждый раз выламываешься, как будто тебе язык чем-то смазывают, чтоб он болтался гладко и ни за что не задевал во рту!..

— Да чего ты на меня критику наводишь? — обиженно хмыкнул Цапкин и расстегнул верхнюю пуговку на воротнике. — Разве когда я против?

— Ты так разливаешься, что любой тебе другом может стать, — настойчиво долбил Дымшаков. — Нечего посередке болтаться, пора приставать к берегу…

— В принципе я «за»! — Прохор загнул указательный палец на руке и тут же разогнул. — Но вот имеются у нас на сегодняшний день условия для севооборота, я не в курсе… Так что пускай комиссия разберется и доложит.

Вскинула руку Черкашина, сделала шаг к столу, но закашлялась, давясь дымом.

— Тут, мне кажется, и спорить не о чем… — Она передохнула и досказала чуть тише: — Пора начать относиться к земле не как к злой и нелюбимой мачехе, а как к родной матери… Нужно во что бы то ни стало с нынешней весны ввести оба севооборота! Собрать завтра знающих наши земли — и за дело!..

— Так. — Мажаров медленно, как бы нехотя, обернулся к Ксении. — Хотелось бы знать вашу точку зрения, товарищ Яранцева…

Обычно Ксения вступала в разговор, когда сама находила это нужным, еще никто из секретарей партийных организаций ни разу не вынуждал ее высказываться пе по своей воле, делая ей, как работнику райкома, исключение.

Она встала, словно так ей было легче говорить.

— Мы ужасно страдаем от этой неразберихи с севооборотами… Кто же будет возражать, если вам удастся войти уже нынче в первую ротацию?

Лишь минутой позже она поняла, почему Мажаров так добивался, чтобы высказались все. Будто только сейчас вспомнив о председателе, он повернулся к нему и тихо сказал:

— Прошу вас, Аникей Ермолаевич…

Лузгин тоже, видимо, догадался, что, кладя на весы свое решающее слово, он не должен забывать о том, что сказали здесь до него. Да, тут просто не отмахнешься, не сделаешь вид, что это тебя мало интересует, тут или докажи, что вся затея с севооборотами нынче невыполнима, или по-умному, не теряя достоинства, присоединись к мнению большинства. Он только сейчас увидел, куда клонит новый парторг.

— От добра добра не ищут! — сказал он, встречая улыбкой пристальный, недоверчивый взгляд Константина. — Поскольку Константин Андреевич агроном, поднаторел в науках, пускай планует на здоровье. Кто ж против собственной выгоды? Таких дураков в нашей деревне нету!..

Так и записали в протокол: подобрать подходящий севооборот, составить хотя бы в грубом виде почвенную карту земельных угодий, посоветоваться со старыми хлеборобами и провести сев по всем агротехническим правилам. Мажаров зачитал это решение, потеребил светло-рыжую бородку.

— А теперь, Аникей Ермолаевич, мы бы хотели послушать, что за совещание было в области и о чем шла там речь.

Голос Мажарова был тих и ровен, но Ксения вдруг почувствовала, что он сильно волнуется.

— Что ж докладывать… Слышали, наверно, по радио о нашем почине! — зычно проговорил Лузгин и встал. — В общем и целом, нас поддерживают и райком и обком, и дело теперь за тем, чтобы нам выполнить то, что обещано!..

— А что вы обещали? — спросил Мажаров и нервно закрутил в пальцах карандаш.

— Я не от себя обещал, а от всего колхоза, — пытаясь вовремя поправить парторга и все поставить на свое место, твердо ответил Лузгин. — Дадим три с половиной плана по мясу и два по молоку…

— С кем вы советовались в колхозе, прежде чем выступить и дать такие обязательства? — не вняв предупреждению Лузгина, настойчиво спросил Мажаров.

— Выходит, вы выражаете мне недоверие? — Лузгип криво, одной щекой усмехнулся, снял со скатерти кулаки. — Вышестоящие организации одобряют, а вы лично против?

— О вышестоящих мы пока говорить не будем. А поговорим вначале о нижестоящих, с которыми вы обязаны были не только посоветоваться, но и обсудить то, что обещали от их имени.

Мажарову было уже нелегко справляться с собой, и он тоже поднялся.

— На худой конец, вы доляшы были поставить в известность хотя бы коммунистов колхоза и меня, как парторга. Но вы, как говорится, не сочли… Кто вам дал такие права?

— Какие права? — не понял Лузгин.

— Права не считаться с нами, с Уставом артели!.. Ведь вы, по совести, даже не подумали, не вспомнили, что вам нужно с кем-то обсудить эти обязательства, а?

— Да начхать ему и на нас и на Устав! — не вытерпел Егор Дымшаков. — Ему лишь бы самому наперед выскочить и прославиться!

Видно было, что Лузгина больше всего бесило, что новый парторг разговаривает с ним вежливо, как с больным, который не то по слабости воли, не то по недоразумению сделал промашку, и теперь нужно всем сообща ее исправлять. Всю жизнь он опасался вежливых людей и вот дожил до того, что такой человек уже завелся в колхозе, где он всегда был полновластным хозяином. И человек этот учит его новым правилам, как парнишку за партой. Выкрик Дымшакова взбодрил Аникея, он обрадовался ему, как глотку свежей воды, когда пересыхает горло. Егор весь перед тобой как на ладони, понятный до конца. Иной раз он тебя ударит под дых, ты ему дашь сдачи, вот и. получается баш на баш, в полном расчете. А от этого ученого агронома не знаешь, что и ждать, не ведаешь, с какой стороны он подойдет, за что ухватится…

— Зазорно, что ль, быть впереди всех, Егор? — Лузгин приосанился. — Иль гордость свою мы собакам на помойку выбросили?

— Ты, Аникей, еще рот не открыл, а я уж знал, что ты скажешь, — сдержанно ответил Дымшаков. — Мало ты за эти годы выскакивал и всем язык показывал? Мало вокруг тебя разной брехни было? А что толку? Может, народ стал после твоего шума жить лучше или в мошне у него прибавилось? Или земля наша начала больше рожать?

— Выходит, ты против соревнования? Так надо понимать? — Лузгин рассмеялся. — Жалко, мало людей тебя слушает…

— Соревнуйся, но чтоб по правде все было, без обману! — Дымшаков скомкал газету, бросил на середину стола. — А то ведь что получается — весной вы в районе друг перед дружкой хвосты заламываете, орете, кто кого обогнал, а осенью молчите в тряпочку. Вот ты наобещал там и за людей и за коров, а в ум не взял, что, хоть повисни у коровы на сосках, она все едино молока не прибавит!.. Цапкин, не сдерживаясь, загоготал во все горло, открывая тесно забитый белыми зубами рот, зыркнул по сторонам и с деланным испугом прикрыл его ладонью.

— Вы не ответили на мой вопрос, Аникей Ермолае-вич. — Мажаров снова обратился к. Лузгину. — Как могло случиться, что вы распорядились нашей волей по своему усмотрению, не спросясь никого?

— Люди меня выбрали, и они обязаны мне доверять! — не сдаваясь, напористо отвечал Лузган. — Бывает так, что советоваться некогда. Упустишь — и не догонишь!.. А народ, он у нас сознательный, ему можно все объяснить!

— Ну что ж, в таком случае давайте ему все объясним, — ловя его на слове, неожиданно легко согласился Мажаров, и все с любопытством повернули к нему головы. — Соберем завтра собрание и поговорим обо всем. Верно, товарищи?

Это было так естественно, что все одобрительно загудели.

— Нет, такой номер у вас не пройдет! — Лузгин помрачнел, нахмурился. — Вместо того чтобы звать народ на борьбу за выполнение плана, вы желаете все настроить на срыв, а меня опозорить? Не выйдет!

— А как же вы собираетесь звать народ на выполнение плана, если не хотите поговорить с теми, кто вас выбрал в руководители?

— Так ведь явятся всякие крикуны, отсталые элементы! Им бы поменьше работать да побольше жрать, вот и вся забота! Да что обсуждать? Раз слово дадено — назад ходу не будет! — Лузгин стоял, скрестив на груди руки, вызывающе и нагло поглядывая на Мажарова. — Вот такая декорация, товарищ парторг!.. А ежели наши патриотические обязательства вам не по нраву, то прямо и заявляйте — так, мол, и так, мы это дело не осилим и берем свое обещание обратно.

— Нам ничего не придется брать обратно, Аникей Ер-молаевич. — Глаза Мажарова стали холодны и спокойны, словно бесстыдство Лузгина прибавило ему сил и выдержки. — Это вы сделаете сами, когда мы вам докажем, что вы взяли план не по силам… И не торопитесь, бюро еще не окончено. — Он стерег каждое движение председателя. — Так как решим, товарищи?

— Пускай скажет, как он собирается выполнить три О половиной плана по мясу, — снова заговорил Дымша-ков. — Откуда он брал цифры и, главное, откуда будет брать мясо? Не для того ли он хочет и наших коров скупить?

— У нас по всему сельскому Совету имеется в наличии около трехсот коров. — У стола, вынырнув в круг света, очутилась Черкашина, возбужденная, изжелта-бледная. — Если их даже всех пустить под нож, то и тогда нам не поднять такой план!..

От волнения она закашлялась и долго не могла говорить, и все ждали, пока ее перестанет бить тяжелый, надсадно-хрипучий кашель. Однако Мажаров догадался налить ей стакан воды, Черкашина отпила несколько глотков и улыбнулась всем виновато.

— Как привяжется — сил нет… Давно бы надо бросить травить себя, а духу не хватает…

Она уже отдышалась, но говорила медленно, растягивая слова, словно боялась нового приступа.

— Но что меня бесит, товарищи дорогие, так это то, что Аникей нас принимает за каких-то дурачков, за баранов, которых можно погнать, куда ему захочется! — Она повернулась к председателю, и бескровные губы ее сломала горькая усмешка. — Вы Поглядите на него — сидит как ни в чем не бывало. Ведет себя так, будто Черемшанка его личная вотчина, а не колхоз!.. Он же никого в расчет не берет — ни парторга, с которым не посоветовался, прежде чем в область ехать, ни слова не сказал мне, хотя Советскую власть в Черемшанке никто не отменял и ради Ани-кея отменять не собирается!.. Я думаю, что пора нам бросить с ним в прятки играть и спросить с него сегодня как с коммуниста… А для начала записать выговор, чтоб знал, что с его самоуправством никто не собирается мириться!..

— А вы как считаете? — дотрагиваясь до руки Цапки-на, тихо спросил Мажаров.

— Я? — Прохор часто заморгал пушистыми ресницами. — Аникей, конечно, мужик ценный, чего там… Может, сгоряча он там напорол всякого. Но и нам через край переливать нечего… В общем и целом, дело получается траурное…

— Опять, как налим, выскользнул из рук! — не то осуждающе, не то восхищенно бросил Егор.

Ксения не стала дожидаться, когда Мажаров повернется к ней, и поднялась. Она и так уже не находила себе места, несколько раз порывалась вмешаться и как-то погасить спор. Это бюро чем-то напоминало ей то злополучное и бурное собрание, когда она взяла на себя всю ответственность за райком. Она и сейчас не вправе была наблюдать за всем со стороны. Недаром Коробин, напутствуя ее перед поездкой, назидательно и строго внушал: «Мы будем держать равнение теперь на черемшанский колхоз. Он как маяк для нас! Как звезда путеводная! Поэтому там все должно быть в порядке. Понятно?» Но откуда она могла знать, что председатель сделает такой непростительный промах, решится пренебречь мнением всех и даже не поставит в известность парторга!

— Я не понимаю, Аникей Ермолаевич, почему вы не хотите созвать общее собрание, — сказала она, сама не узнавая своего изменившегося голоса. — Неужели вы не сумеете дать отпор нескольким лодырям, если коммунисты поддержат вас? Надо, разумеется, только хорошо подготовиться…

— А я не забыл еще и то собрание, которое вы готовили, товарищ Яранцева! — ухмыльнулся Лузгин. — Я по горло сытый вашей поддержкой! Так что не с того краю вы начинаете…

— Но послушайте!.. — Ксения сделала шаг навстречу Аникею. — Вы не сможете этот план выполнить один, без людей! И, наконец, товарищи правы! Разве партийная дисциплина обязательна здесь для всех, кроме председателя?

— Дружно вы на меня навалились! Слышишь, как они спелись, Шалымов, а? — Лузгин положил руку на плечо бухгалтера, и тот встрепенулся, готовно осклабился. — Похоже, они шьют мне уже персональное дело за то, что я проявил высокую сознательность! На совещании мне все хлопали, сам секретарь обкома лично жал руку. А они, чего доброго, за это еще исключат меня из партии! Не на того напали, баламуты! Закрывай портфель, министр финансов, нас дома бабы ждут!..

Шалымов послушно встал, и они чуть ли не в обнимку направились к двери.

— Не явитесь — будем проводить собрание без вас! — Мажаров стоял суровый и непреклонный.

— Вольному воля! — Пропуская бухгалтера вперед, Аникей задержался в дверях. — Каждый будет хлебать то, что сварит!

Дверь взвизгнула па петлях, и в кабинете наступила тишина.

— Давно я его таким смелым не видал, — задумчиво протянул Дымшаков. — Не иначе — крепко заручился…

Завтра жди грома из тучи! — Он повернулся и пристально посмотрел на Ксению. — Скажите, товарищ инструктор, кому не дают покоя наши коровы? Что это за новая че-сотка такая?

— В тоне зубоскальства я об этом говорить не буду…

— Тогда давай как можешь.

— Если вас интересует мое мнение, то пожалуйста. — Она говорила, взвешивая каждое слово, чтобы не задеть Дымшакова и не вызвать его на новый спор. — Мне кажется, что это здоровая идея. Давно пора свести коров в одно место, чтобы каждый не держался за хвост своей буренки.

— Особенно это понятно тем, у кого своей коровы нет и вместо хвоста он держится за свою зарплату! — не вытерпел Егор, но, видя, что Ксения нахмурилась, миролюбиво добавил: — Ладно, не буду тебя подъедать… Какая, скажи, и кому выгода от этого? И как мы будем жить с ребятишками, ты подумала? На одной картошке да на хлебе?

— Когда колхоз закупит коров, оп обязан продавать молоко по дешевой цене своим колхозникам.

— Цена, может, будет и дешевая, да деньги в колхозе дорогие! — сказала Черкашина и не сдержала глубокого вздоха. — А если полна куча ребят в доме, то разве напасешься на них денег?

Дело, которое затевалось в районе, было для Ксении новым, о нем только начали писать в газетах, и сама она не получила еще ясных указаний и могла попасть впросак. Однако оставить людей без ответа она тоже не имела права… Не будь здесь Мажарова, она бы отмахнулась или отговорилась тем, что еще недостаточно разобралась во всем, но его присутствие вынуждало ее не только отвечать на вопрос, но и отстаивать свое мнение.

— До каких пор колхозник будет так непроизводительно тратить свои силы? Когда он наконец отдаст всего себя общественному труду? — сухо и чуть назидатально начала она. — Мы стремимся приблизить колхозника к рабочему и, пока мы этого не сделаем, вряд ли двинемся вперед!.. Вот почему так важно на первых порах освободить крестьянина хотя бы от коровы, которая еще цепко держит его в плену частнособственнических интересов и настроений!..

— Правильно, мужики! Нечего куражиться! — Цап-кин дурашливо ухмыльнулся. — Поначалу нас от коровы освободят, там от курей и прочего и поведут налегке в коммунизм!

— Оставьте ваши сомнительные шуточки, товарищ Цапкин! — Ксения сурово оглядела притихших, настороженно слушавших ее людей. — Именно мужицкое еще крепко сидит в вас, не вытравилось! Что, мол, мое, то мое, и не подступайся… Я, дескать, со своей коровой и в коммунизм пойду.

— Да-а, — шумно вздохнул Егор Дымшаков. — С тобой, Ксения Корнеевна, не соскучишься…

— Ну что ж, пора кончать, товарищи, — тихо сказал Мажаров. — Я думаю, что это дело самих колхозников — мы им навязывать свою волю не будем…

Прежде чем отпустить всех, он проголосовал за то, чтобы в ближайшие дни созвать общее собрание. За это предложение не поднял руки один Цапкин, сидел, шаря руками по кумачовой скатерти, не поднимая головы.

Когда все разошлись, Мажаров погасил свет и вместе с Дымшаковым вышел на улицу.

— Все пропил мужик! — Егор скрипнул зубами. — И зачем Цапкина мы держим в партии — убей, не пойму!

— Не торопись, Егор Матвеевич… Оттолкнуть человека не мудрено, а вот понять, почему он такой и нельзя ли его вернуть на путь истинный, куда сложнее…

Во дворе Дымшакова, несмотря па поздний час, бегала Анисья, размахивая фонарем. Увидев мужа, она крикнула:

— Слава богу! А то я уж не знала, что и делать… Беги за ветеринаром! Кажись, наша кормилица подоспела… Живенько!

Дымшаков хлопнул калиткой, а Константин пошел за Анисьей в сарай. Перед бревенчатым закутом, в углу сарая, женщина обернулась, и глаза ее, полные тревоги, остановились на Мажарове.

— Посветите, не сочтите за тягость. — Она сунула ему в руки фонарь и засуетилась около коровы. — Потерпи, моя страдалица… Сейчас тебе полегчает…

Корова лежала вздувшейся тушей на охапках свежей соломы и, словно понимая хозяйку, косила на нее влажный, лиловый, как слива, глаз и кротко, жалобно мычала. Тошнотно пахло кровью. Этот тяжелый запах заглушал запах навоза, пота и мочи. Стены закута заиндевели, будто поросли изнутри седой травой, пар от тепла валил из дверей.

Скоро в сарай влетел Дымшаков, держа за руки заспанного и запыхавшегося ветеринара с кожимитной сумкой через плечо. Констачтин поливал ему на руки горячую воду, держал фонарь, таскал и бросал под ноги охапки соломы, пока Егор не принял от ветеринара мокрого и дрожащего теленка и не понес в избу.

— Не задуши его от радости! — крикнула Анисья и бросилась к ветеринару: — Бычок или телочка?

— Телочка, телочка!

— Спасибо вам! — растроганно бормотала Анисья, словно от ветеринара зависело, кто появится на свет.

Следом за Дымшаковым они вошли в избу. Егор опустился на колени у печки и положил теленка на кучу мягкого тряпья. Проснулись от шума и голосов дети, соскочили с постели, запрыгали около телочки, приседая на корточки, смеясь, трогая ее маслянисто-липкую мордочку. В другое время Анисья живо вернула бы их в кровать и уложила спать, но сегодня она позволила им радоваться вместе со всеми…

— Тащи, мать, все на стол! — зычно командовал Дымшаков. — Обмоем по всем правилам такой хороший приплод!.. Может, это сбережет нашу телку от злой напасти.

Шалымов провожал председателя до самого дома. Лузгин сердито сопел, месил сапогами грязь, изредка звучно сплевывая сквозь зубы.

Прижимая к боку пухлый портфель, Шалымов еле поспевал за председателем, и, хотя его так и подмывало заговорить с Аникеем, житейская мудрость не велела ему торопиться. Не спрашивают — и не лезь, дай человеку успокоиться, прийти в себя. Кто знает, что у него на уме? Может, он только и ждет, чтобы ты развязал язык, и все злое, что скопилось, выплеснет на тебя! Самое глупое дело — попасть под горячую руку, и обижаться не станешь: сам схлопотал.

У калитки Лузгин нашарил лавочку, грузно опустился. Шалымов молча стал рядом, пристроив на лавочке портфель — хоть и невелика тяжесть, а оттягивает руки.

— Как считаешь, министр финансов, какую цепу мы можем дать за килограмм живого веса, а? — спросил вдруг Аникей, будто всю дорогу только над этим и ломал голову.

«Ага! — радостно отметил про себя Шалымов. — Значит, отступать не собирается, чует в себе силу!»

— Я бы для начала не давал много, — помолчав для солидности, посоветовал бухгалтер. — А поближе, когда надо будет коров вести, надбавил, скажем, еще половину.

— Варит башка — не зря тебе деньги платим! — довольно забасил Лузгин, разгадав несложную хитрость Шалимова. — Тогда, пожалуй, лучше сделать наоборот: поначалу объявим по семь рублей за килограмм и срок наметим, ну, к примеру, двенадцатого мая, а кто приведет свою корову хотя бы днем позже, получит три с полтиной, наполовину меньше. Намотал?

— Еще ловчее! — согласился Шалымов и, потеснив портфель, присел на краешек лавочки. — Рассчитываешь, что все-таки поведут скотину?

Аникей пососал цигарку и, бросив зашипевший окурок в лужу, хмыкнул:

— А куда денутся? Поведут, раз надо…

— Ну а, допустим, погорим мы? — осторожно усомнился бухгалтер. — Тогда как?

— Тогда нас на мыло! — Аникей захохотал, но тут же оборвал смех, добавил с туманной многозначительностью: — Пробатов с Коробиным это дело поджигают, им и гасить…

— Начальство, оно всегда сухим выйдет из воды. — Шалымов вздохнул. — В случае чего нас первых за загривок возьмут — это уж точно!

— Тут, министр, игра идет по-крупному, — вяло обмолвился Аникей, как бы недоговаривая что-то. — Если руководители сорвут банк, то и мы с тобой будем в выигрыше… А наш больно ученый парторг может сколь угодно разоряться!.. Без него мы тут не знаем, что где сеять… Ишь какой грамотей выискался! Спичками думает дорогу осветить!

— Ты его со счетов не сбрасывай, — вскользь заметил Шалымов.

— И без меня скоро сбросят. — Аникей пренебрежительно махнул рукой. — Ради него заворачивать назад не станут. Хоть посередь дороги ложись, такую махину не остановишь.

— Это ты зря. Он тоже не лаптем щи хлебает. — Шалымов нашел нужным охладить председателя. — В министерстве работал — знает, где какие двери открываются…

— Эка невидаль — в министерстве! Что там, не такие же люди — две ноги, две руки, рот посредине!

Лузгин поднялся, позевывая, похлопал ладонью по открытому рту, будто по пустому бочонку, стиснул плечо бухгалтера.

— Все будет путем, иди отдыхай! — Подав в руки Шалымова портфель, он добавил раздумчиво: — Утром покидай на счетах, сделай раскладочку: что мы будем иметь, если всех личных коров пристегнем к общему стаду… Да скажи брательнику, чтобы утром прислал ко мне Авдотью Гневышеву.

Во дворе навстречу Аникею, гоня по проволоке железное кольцо, гремя цепью, рванулся пес, бросил лапы ему на грудь, часто задышал жаркой и влажной пастью.

— Постой, сатана! Устал я, — сказал Аникей и, потрепав собаку по густой шерсти, оттолкнул от себя. — Не до тебя сейчас… На место!

Это бывало с ним редко, чтобы он не приласкал Вихря, не постоял с ним в темноте, не сказал ему несколько слов, не вынул из кармана припасенную после обеда косточку. Как истый и азартный охотник, он питал особую слабость к собакам. Немало их прошло через его руки, но огненно-рыжий и быстроногий Вихрь прижился давно — не поймешь, что и за порода такая, какая только кровь в ней не замешана, и с виду обыкновенная лохматая дворняга, но лучше собаки у него не было — она шла и на зайца, и на лису, и делала стойку на вальдшнепа, и бросалась в озеро за подбитой уткой. Редкостной силы и выносливости собака, и с нею Аникей исходил все заповедные места, бродил чуть не по пояс в воде по болотам, сиживал за стожком на пашне, куда прилетали кормиться гуси, и Вихрь дрожал от нетерпения под рукой, но ничем не выдавал себя, пока хозяин не подавал команду. А тогда уж его не удержать — метался как огонь среди кустов и без добычи не возвращался. Нынче он первый год отсиживался дома, потому что Аникею было не до охоты, хотя иной раз брала душу тоска — бросить бы все к чертям, уйти от изматывающих забот и дел, пропасть на неделю в лугах и лесах, не видеть людей, продираться сквозь заросли, хлюпать болотными сапожищами по воде, сидеть на рассвете в засаде и ждать, когда прочертит серое небо первый взмах крыльев, и он, поймав это летящее пятно, надавит на курок…

На кухне теплился слабый огонь — фитиль в лампе был прикручен, яркий кружок света печатался на потолке.

Аникей тут же, у порога, лениво стянул сапоги, снял тужурку и с отрадной усталостью коснулся босыми ногами прохладных половиц. Скрипнула кровать в горнице, заворочалась Серафима, но он сдавленно прошептал:

— Спи, спи! Я сам управлюсь…

Он прибавил огня, сдернул со стола газету, которой был прикрыт ужин, с охоткой, гулко глотая, выпил поллитро-вую чашку молока.

Давно он так не наслаждался покоем, потому что последнее время почти не оставался наедине с собой — с утра до ночи люди, заботы, дела издергают по мелочам, измотают, а там лишь бы дотянуть голову до подушки, и проваливаешься в сон, как в омут.

А тревожиться было о чем, хотя он и не показывал свою слабость людям. Это последнее дело, когда подчиненный начнет сомневаться в твоей силе, в твоей власти.

Еще какой-то год назад все было куда проще и легче — что прикажешь, то и делают, никого не надо уламывать, увещевать, а теперь ищи к каждому подход, убеждай, нянчись с ним, а не то услышишь такое, как тогда в овощехранилище. Руки и ноги трясутся от злобы, а сделать ничего не можешь. Ну, допустим, узнал бы он, кто крикнул эти поганые, резанувшие по самому сердцу слова, а толк какой? К суду, что ли, ее потянешь, злоязыкую? Тебе же хуже и будет — так поорут одна-две, как припадочные, а тогда все начнут. Нет, уж лучше стерпеть, постращать для виду, чтобы опасались на всякий случай, но самому удила не закусывать — губы оборвешь…

Но как ни прятал он свое беспокойство в будничных хлопотах и заботах, как ни зорко смотрел по сторонам, жил он все равно с ощущением беды. Это была неутихающая тревога перед тем, что сдвинулось в жизни за последнее время, менялось на глазах. Будто сошла его жизнь, как телега с катанной колеи, бросает ее с одной колдобины на другую, и нет никакой надежды, что она вернется на прежний путь. Надоела, видно, всем, опостылела та колея…

Однако и тут не все было до конца понятно. С одной стороны, вроде все тронулось, и в газетах писали об этом, и между людьми пошел открытый говор об ошибках и упущениях, многие без особой оглядки на начальство решались на свой шаг, но, с другой стороны, все будто шло по-прежнему. Раньше придет, бывало, кто просить лошадь в лес за дровами съездить или на станцию, откажешь, и горя мало, и думать тут же забыл, обиделся там человек или смирился с твоим отказом, а нынче любой тебе душу вымотает и до тех пор не отстанет, пока ты не дашь своего согласия. И соглашаешься даже тогда, когда лошадь позарез на другое дело нужна. А все будто почуяли его слабину и требуют, требуют, будто кто им дал новые права, а его лишил всей полноты власти. Вот и разберись поди, кого ему держаться: то ли мужиков своих черемшанских, которые стали вести себя куда как смело, то ли тех, от кого он зависел все былые годы. Да и себя враз не переделаешь, чему обучили, тем он и жить будет, пока не кончится его время. А когда оно кончится — загадывать нечего…

Вот почему Аникей воспрянул духом, оживился, когда нынешней весной повеяло, поманило большим шумом, — будто ничего и не изменилось.

О том, что он собирался делать, чтобы выполнить то, что обещал, Лузгин пока не говорил никому, вынашивал тайно в мыслях, не доверяя даже брательнику Никите. Расскажи ему, а он не удержится, ночью по секрету на-шепчет своей бабе, та под клятвами и божбой — своей родне, и пойдет гулять слушок по деревне, за хвост не поймаешь…

Аникей подливал молоко из кринки, пил, посасывая сквозь зубы, жевал холодные куски мяса, набивал рот капустой и кашей и все не мог утолить голод: «Вот погодите, — кривя в улыбке жирные губы, мысленно вышептывал он, — послушаем, как вы запоете, когда увидите у меня на груди звездочку! Ха! Тогда меня голыми руками не возьмешь! Если куда и уеду из Черемшанки, она все равно всюду мне будет светить!..»

Нет хуже, когда ночью наедаешься до отвала, а потом сразу заваливаешься спать. Аникей и во сне продолжал жадно хватать что-то со стола и есть, пить, словно заливал горящий внутри огонь. То ему снилось, что кто-то оттаскивает его от стола и не дает досыта поесть, то ловил он соседскую курицу, перелетевшую через забор, а под самое утро совсем дурость привиделась — будто его вместо лошади ввели в оглобли, Дымшаков надел на него хомут со шлеей и так подтянул чересседельник, что стало печем дышать. Около телеги суетились мужики и бабы, грузили на нее мешки с зерном, он видел, что ему никогда не увезти такую тяжесть, а сказать ничего не мог, потому что был уже не человек, а наполовину лошадь. Голос у него пропал, и от-страха он заржал…

Аникей проснулся весь в поту, тяжело дыша, и не сразу сообразил, что рядом с кроватью стоит испуганная Серафима.

— Ну, чего ты? — грубо спросил он.

— Думала, помираешь, — еле выговорила Серафима. — Кричал по-дурному — ровно свинья, когда ее режут…

— Дура! Ишь чего плетет! — крикнул Аникей и, потирая опухшее от сна лицо, сел в кровати. — Иди-ка лучше собери на стол — гостья у меня сейчас будет…

— Уж не твоя ли бесстыжая? — Серафиму будто ужалили, голос ее поднялся до визга. — Убей меня, а я на порог ее не пущу!..

— Ладно, неси топор, я живо тебе голову отсеку, — лениво отозвался Аникей, спуская с кровати ноги и нашаривая шлепанцы. — Что ты в моих делах понимаешь, корова нетельная, а? Ишь глаза вылупила! Живо, говорю, еду готовь, Гневышеву я жду!

Он хотел по привычке стукнуть ее, но Серафима увернулась и убежала на кухню. Вздыхая, Аникей брился перед зеркалом, залепляя щеки пышными хлопьями пены, косился на себя недовольно. Вместо бровей лезет какая-то рыжая и жесткая, как проволока, щетина, торчат пучки волос из ушей, а там, где в молодости курчавился чуб, сквозила лысина, прикрытая жидкими прядями. Посмотришь, и делается тебе нехорошо, ненужной кажется вся суета. Ради чего, собственно, ты стараешься? Детей нет и не будет, от жены ни ласки, ни тепла, живет, как сухостойное дерево, — ни одного живого листа не выбросила. А он- все лезет куда-то напролом, терпит все опасности и людскую злобу, как будто впереди у него еще целая жизнь…

Первым явился брательник — стучал сапожищами на кухне, потом просунул в горницу небритое, будто замаранное сажей, лицо.

— Как самочувствие? — спросил он, подмигивая. — Я уж думал, после вчерашнего от тебя останутся кожа и кости…

— У меня не кожа, а барабан, — отшутился Аникей. — Чем сильнее по ней бьешь, тем она лучше звук дает!.. Позвал Авдотью?

— Да вон, кажись, чешет. — Ворожнев качнулся к окну. — Мне тут сидеть или желаешь с глазу на глаз?

Аникей тоже подошел к окну, сквозь кружево тюля смотрел, как доярка шла наискосок через улицу, чуть наклонясь вперед, понуря голову.

— Если понадобится, я тебе сделаю знак, — сказал Аникей и улыбнулся Никите. — И не будь в обиде, сейчас я поору на тебя для порядка…

И как только хлопнула дверь на кухне, Аникей натужно крикнул:

— Ежели ты мне брательник, то, думаешь, все тебе позволено? Я те первому шкуру спущу!.. Тоже мне родия от старого бродня!..

Серафима ввела в горницу Авдотью Гневышеву, исчезла и тут же появилась с самоваром, засуетилась возле стола.

— Проходи, Авдотья Никифоровна! — улыбаясь, пригласил Лузгин. — Давненько ты у нас не была! А меня Никита надоумил — позови, мол, бабу, а то она, может, до сей поры носит камень за пазухой и думает, что мы на нее в обиде, а мы давно и забыли твои обидные слова — в жизни всякое бывает промеж своих людей. Присаживайся к столу…

— Не хочу я есть. — Авдотья затрясла головой, упорно глядя в пол.

— Да какая еда? Так, чайком побалуемся, — бодрился Аникей. — Садись…

— Ничего, я постою, — опустив руки вдоль туловища, одеревенело твердила доярка. — Говорите, зачем позвали, а то коровы меня ждут…

— Мы знаем, что за коров ты болеешь, переживаешь больше других. Но иной раз и о себе подумать не грех, о здоровье позаботиться… Может, болит у тебя чего, так мы путевку в санаторию исхлопочем, а?

— Здоровая я, — теребя концы платка, отвечала Авдотья, не поднимая глаз на председателя. — Пойду я, недосуг мне, ей-богу!

— А ежели здоровая, так чего дурь на себя напускаешь? — повысил голос Лузгин. — Ты думаешь, я не понял тогда, что ты нарочно в избе заперлась и нас не пустила? Ты мне в морду плюнула, а я должен утереться и спасибо сказать?

— Не трожь меня, Аникей Ермолаевич! — переступив с ноги на ногу, тихо попросила Авдотья. — Что было, в том я покаялась, а дальше так жить — с души воротит…

— Чудная ты баба, как я погляжу! — Лузгин покачал головой, придвинул доярке стул. — По твоей работе надо было бы давно в героях ходить, на всю область, а то и на целую державу греметь, а ты кураж разводишь, в святые лезешь. А святых не больно-то признают…

— Где уж мне в святые, честной быть и то нелегко! — Авдотья впервые подняла голову, посмотрела на председателя, не скрывая усмешки. — Мало я не по правде премий получила?

— Опять ты за свое! — досадуя, сказал Лузгин, — И премии твои честно заработанные, а как там на бумаге у начальства получается, не все ли тебе равно? Ты своими руками надоила то, что записано? Своими. А что падой разделили не на десять, а на восемь коров, грех невеликий, и ты к нему непричастная. Я вот и теперь желаю, чтобы ты отобрала себе коров получше, все сделаем честно, по науке, и ты рекорд поставишь!..

— Чтобы доярки в меня пальцами тыкали? — Авдотья говорила теперь свободно, ровно была не в гостях, а у себя дома. — Нет уж, ты меня в это дело не тяни… Поищи другую, у которой совесть резиновая…

— Так. Выходит, больно сознательная? — исподволь пытал Аникей. — И корову свою в колхоз не продашь?

— Мне детей надо поднимать. А окромя молока, чем я их поддержу?

— А я-то думал, ты пример людям подашь, — тоскливо и, похоже, без притворства завздыхал Лузгин. — И корову первой приведешь, и план такой возьмешь, что все ахнут! Неужто гордости в тебе нету? Неужто на свой колхоз тебе наплевать? Вон ты даже нами брезгуешь — за стол не садишься. От квартиранта, что ль, набралась ума?

— Константина Андреевича ты сюда не вяжи! Он человек не твоего аршина! — Авдотья помолчала, окидывая разом и заставленный едой стол, и Серафиму, с напряженным вниманием следившую за разговором, и самодовольно ухмылявшегося Ворожиева, потом быстро придвинула стул и села. — Он нам не ровпя…

— Если он тебе по душе — не спорю! — Аникей словно шел на какие-то уступки. — Бог с ним! Он тут поживет да улетит в столицу, а нам с тобой еще век вековать… Никита, налей ей, чтоб душу разморозить!..

Ворожнев достал из буфета бутылку водки, разлил по трем стаканам.

— Бросьте, мужики! — Авдотья замотала головой, — Мне на ферму надо…

— Не сгорит твоя ферма! — Аникей поднял свой стакан, посмотрел на него сквозь ломившееся в горницу солнце. — За что выпьем? Ну, хотя бы за то, чтоб ты, Авдотья Никифоровна, сменила гнев на милость и поддержала нашу честь!

— Как работала, так и буду работать… — Авдотья помедлила, держа в чуть вздрагивающей руке стакан, потом, жмурясь, выпила и задохнулась.

— Вот это по-нашему, по-ударному! — похвалил Ворожнев и подал ей вилку с куском сала. — Закусывай и не стесняйся!

Аникей повел взглядом в сторону брательника, и Никита тут же начал шарить по карманам.

— Забыл спички… Схожу к Серафиме на кухню… Когда Лузгин и Авдотья остались одни, председатель придвинулся поближе к ней, заговорил с хмельной откровенностью и доверчивостью:

— Давай по-хорошему, Авдотья Никифоровна… Я тебя на божницу посадил, я могу тебя и снять с нее!.. Но я добра тебе желаю и детям твоим… Послушаешь меня — не прогадаешь!

— А мне не страшно! — Авдотья мотнула головой, губы ее мелко задрожали. — Я таковская, все вытерплю!.. И войну вынесла, и что Степан сгинул, ни слуху ни духу, и ребят своих никому в обиду не дала, и сама себя не уронила! Так что затоптать меня трудно…

— Да кто про это толкует, бестолковщина! — словно в отчаянии заговорил Аникей. — Но все же ты должна по-иимать, что Степан твой неизвестно где плутает, может, он чего против нашего государства делает? Тогда как? Помешает тебе звездочка вот на этом месте?

Он ткнул коротким пальцем в грудь Авдотьи, и она отшатнулась, рывком поднялась из-за стола.

— Да Степан мой скорей руки на себя наложит, чем…

— Не об нем речь, а о тебе… Если он там напаскудит, то и тебе не жизнь, и детям твоим дороги не будет!.. Вот и поразмысли, прежде чем словами бросаться, взвесь все, а уж потом отказывайся… Я тебя не тороплю, хоть неделю думай — поняла?

— Отстрани ты меня лучше от доярок! — Авдотья сделала неверный шаг в сторону, оглянулась. — Не толкай головой в прорубь!..

— Этот мусор ты из башки вымети! — строго сказал Аникей и тоже поднялся. — И помни: в последний раз я тебе кланяюсь, не послушаешь — потом не взыщи! Первый раз простил тебе, на другой в ногах валяться будешь — пальцем не пошевелю!.. Будет в чем нужда — заходи, все сделаю, только скажи… Баба ты неглупая, сообразишь, что к чему… Ну, бывай!

Авдотья как слепая ткнулась в дверь. Аникей видел, как Никита провожал ее до калитки, что-то ласково выговаривая, но она шла понуро, не разбирая дороги, и двинулась наискосок через улицу — быстро, точно за нею гнались…

Брательник вернулся в горницу хмурый.

— Что с народом сделалось, не пойму! — прохрипел он. — Год назад была баба тише воды, ниже травы, а теперь так нос дерет, что не знаешь, с какого боку к ней и подступиться!.. Распустили мы вожжи, и несет нас неведомо куда…

— Ладно, не грызи себя, — кладя руку на плечо брательника, сказал Аникей. — Без людей нам все равно эту гору не своротить, потому мы должны подбирать ключи к каждому… Если с Авдотьей сорвется, надо другую подыскать, без козырной карты нам никак нельзя. Кто бы мог на это пойти?

— А черт их знает! Они сейчас все как бешеные!..

— Не может того быть, чтобы ни одна не захотела покрасоваться! И покрупнее мухи на мед липнут!.. Ищи!

О том, что Лузгин приглашал к себе Авдотью, Константин узнал от других. Дома она последние дни была насупленная и злая, кричала по пустякам на ребятишек, а однажды, не вытерпев, ударила по щеке сына, выскочила в сени и расплакалась. Ребятишки присмирели, молча сносили обиды, словно понимали, что они тут ни при чем. Раньше они каждый вечер протискивались в его крохотную комнатушку, разглядывали картинки на стенах, листали журналы, любопытствовали, как пробиваются стрелки лука в продолговатых деревянных ящиках на подоконнике, а теперь сторонились Константина, сидели за учебниками или неприкаянно бродили по избе.

Сегодня с утра, несмотря на воскресный день, Авдотья затеяла большую стирку. Поставив в железное корыто стиральную доску, она терла о нее мокрое белье. Константин морщился, когда скрежетали о железо пуговицы, отрывался от скопившихся на его столике бумаг. Где-то требовались все новые и новые сведения о колхозе, и он вынужден был уносить домой старые отчеты и бухгалтерские книги, чтобы ответить на бесконечные запросы из района и области, добыть кому-то необходимые цифры. Предписания, которые он получал, печатались на тонкой папиросной бумаге под копирку и, судя по всему, рассылались во многие хозяйства, словно те как близнецы походили друг на друга. Почти в каждом письме ему грозили персональной ответственностью, если он срочно не ответит и не удовлотворит чьей-то тоски по свежим цифрам. Создавалось нелепое и противоестественное впечатление, будто он, живя в Черемшанке, обладал куда меньшим чувством государственной и партийной ответственности, чем тот, кто приходил каждый день в свой служебный кабинет в городе…

Стукнула дверь в сенях. Авдотья вынула из мыльной пены распаренные руки, выпрямилась у корыта и нахмурилась, увидев на пороге избы Нюшку.

— Здоровенько живете! — расточая льстивые улыбки, сказала сторожиха и притворно удивилась: — Ты чего это надумала стирать в праздник? Будней, что ли, не хватает?

— А у тебя, поди, сроду будней не бывает! — не привечая незваную гостью, сумрачно ответила Авдотья. — Бегаешь с утра до ночи по деревне…

— Эх, не завидуй моей жизни, Дуня! — Притворство слетело с Июшки, как шелуха, стоило ей заговорить о том, что касалось ее самой. — Говорят, что волка' ноги кормят. А у меня ведь ноги тоже не чужие, не напрокат взятые… Обе мы вдовы горемычные, чего нам друг дружке язык показывать? Я твою нужду вот как понимаю! — Сторожиха провела ребром ладони по горлу.

Она прошлась по избе, поводя крутыми плечами, в плисовой жакетке, резиновых ботах и ярком полушалке.

— Дома твой квартирант?

Константин отвел ситцевую занавеску, вышел из-за перегородки, поздоровался с Нюшкой за руку.

— Что стряслось? — спросил он.

— Может, еще стрясется, раз начальство звонит! — посмеиваясь, сказала Нюшка. — Позовите, грит, мне срочно вашего парторга, вас то есть!..

«Все ясно — Коровина проинформировали!» — подумал Константин, продолжая молча смотреть на нарядно одетую сторожиху.

— Велел вам позвонить в райком, — договаривала Нюшка, пытаясь догадаться, как относится парторг к этому воскресному вызову. — Буду, мол, ждать. Пусть поторопится, это вы то есть…

— Хорошо, я сейчас…

Он уже справился с замутившей его неприязнью и быстро собирался. В последние дни по Черемшанке носились слухи один нелепее другого. Люди собирались кучками у магазина, у колодцев, на фермах, говорили, что Лузгин, чтобы принудить людей продавать скотину в колхоз, намеревается лишить колхозников пастбища, на которое они вот уже два десятка лет гоняли своих коров. Называли и цену, какую он предполагал платить за килограмм живого веса, но откуда взялась эта цена, никто толком не знал, а спросить и проверить было не у кого: Аникей не показывался ни в правлении, ни на улице, а, сказавшись больным, отсиживался дома. Однако каждый день его навещали самые разные люди, — то доярка, то бригадир, то зоотехник. Все считали, что Лузгин не стал бы зря поднимать шум, если бы не надеялся выполнить то, что обещал, — как-нибудь извернется, найдет какую-то замену мясу и молоку, у него всегда что-то есть в запасе такое, о чем никто не знает. Не лыком шит мужик, чтоб лезть в драку с пустыми руками!

Но стоило кому-нибудь в разговоре упомянуть о том, что коровы должны уже выходить на ранние выпасы и приносить даровое молоко, как всех охватывало сомнение: неужели Аникей ни с чем не посчитается, неужели он решится на такое безрассудство?

Следом за Нюшкой Константин вошел в правление — большую, забитую канцелярскими столами комнату, неприютную и пустую в воскресный день.

Быстро найдя себе работу, сторожиха ходила с тряпкой и неторопливо стирала пыль с подоконников и столов и делала вид, что ее ничуть не интересует, о чем Константин будет говорить по телефону. В другое время он, может быть, и попросил бы оставить его одного, но сейчас ему было все равно — пусть подслушивает и докладывает кому угодно.

Едва он назвал свою фамилию, как тут же услышал недовольный голос Коробина:

— Ну, что там у вас происходит? Почему не находите общего языка с Аникеем Ермолаевичем?

— С ним не находит общего языка вся Черемшанка, не я один! — стискивая трубку и мысленно призывая себя к спокойствию и выдержке, ответил Константин. — Как же он мог, не советуясь ни с кем, выдать и эти обязательства, и пообещать провести закупку коров? Зачем он это делает за спиной колхозников? Народ просто кипит от возмущения!..

— Ну уж это вы оставьте! — Из трубки словно повеяло студеным сквознячком. — Настроение у нашего народа хорошее, и я бы на вашем месте не обобщал, не сгущал краски, а главное, не противопоставлял бы партию народу — это может вас завести так далеко, что и я не смогу вам помочь.

— Не надо меня пугать, Сергей Яковлевич, — твердо сказал Константин. — Я вам рассказываю о том, что делается в нашей деревне, а что происходит во всем районе, это вам лучше знать. И неужели вы думаете, что люди в Че-ремшанке, над которыми куражится Лузгин, считают, что он действует так потому, что ему велела партия? Они как раз думают наоборот, что это Лузгин кому-то втер очки, что это он обманывает партию, и хотят его вовремя остановить. А то, что вы лично поддерживаете этого человека, не делает вам чести.

— О своей чести, товарищ Мажаров, я позабочусь сам. Вы лучше подумайте о своей ответственности за все это дело, если оно сорвется. Я всерьез предупреждаю вас!

— А я вас ставлю в известность как секретаря райкома, что Лузгин ведет себя как управляющий имением, а не как председатель колхоза!.. И вы напрасно так низко ставите черемшанцев — они давно выросли из пеленок и понимают, что идет от партии, а что идет от личной корысти и желания выдвинуться и нажить славу за счет бесславных дел.

— Довольно! Значит, вы хотите меня уверить, что ваши колхозники не поддержат такую инициативу? Бросьте!.. Конечно, всегда найдутся несколько скандалистов, которые живут отсталыми настроениями, но это уже будет на вашей совести: значит, вы плохо работаете, оказываете не то влияние на людей, какое нужно…

— Послушайте, Сергей Яковлевич! Не выворачивайте, пожалуйста, все наизнанку! При чем тут я?

— А при том, что вы, вместо того чтобы стать опорой председателю, с первых же дней ставите ему палки в колеса!

— Жизнь ему ставит палки в колеса, а не я! — Константин уже забыл о всякой выдержке и почти кричал в трубку. — Как можно лишать людей того, чем они живут? Кому нужны эти непродуманные планы и обязательства? Чем колхоз будет кормить закупленных коров, если нынче весной пало от бескормицы пятьдесят коров и больше двухсот свиней!.. И наконец, не можете же вы не знать, что себестоимость литра молока в нашем колхозе равна закупочной цене. А про мясо я и не говорю — она выше закупочной!.. Как же при таких условиях вы решаетесь обязать нас дать три с половиной плана? Это же полное разорение! Мы и так не сводим концы с концами!..

Коробин ответил не сразу, но то, что Константин услышал, повергло его в тяжелое уныние.

— За цифрами, товарищ Мажаров, нужно видеть живых людей. А цифрами вы нас не удивите, мы не хуже вас их помним… Да я и не уверен, что вы и в цифрах разобрались… То, что стоит за этой замечательной инициативой, за этими чудесными ростками, имеет историческое значение! Не видеть этого не к лицу коммунисту!.. Вы что, не верите, что партия справится с этим?

Всякий раз, когда Константину приходилось слышать, как люди бездумно произносят высокие слова о том, что являлось для него смыслом жизни, он испытывал чувство стыда. В такие минуты он не сомневался, что эти люди сами не верят в то, о чем говорят с искусственно подогретым пафосом.

— Давайте без демагогии, Сергей Яковлевич! Можно подумать, что вы у партии на особом счету и только на вас она и опирается!

— Я попросил бы вас выбирать выражения!

— А что тут выбирать — авантюра всегда авантюра, как ее ни прикрашивай!

— Вы что же, считаете себя умнее Центрального Комитета? — повысил голос Коровин. — Скажите какой мудрец и провидец!..

— А при чем тут Центральный Комитет? — Константин обрел вдруг удивительное спокойствие, подобное с ним случалось и раньше, когда все напрягалось в нем до предела и мысль становилась ясной и острой. — Если кто-нибудь в Москве поддержал эту инициативу, вы что ж, предлагаете мне перестать думать самому?

— Короче! — резко оборвал его Коробин. — Не будем сейчас дискутировать, обождем до другого раза. А пока, будьте добры, отмените то общее собрание, которое вы наметили.

— Не могу. Мы уже вывесили объявление, и все знают, что оно должно завтра состояться…

— Снимите объявление, придумайте любой повод, но чтоб собрания не было…

— Я этого делать не буду. — Мажаров слышал, как тяжело дышал в трубку секретарь. — Если хотите — приезжайте и снимайте сами… Но тогда мне придется обратиться в областной комитет! А возможно, и в ЦК!

— Я так и знал, что вы окажетесь склочником и жалобщиком! — сердито заключил Коробин. — Ну что ж, обращайтесь куда хотите… Но должен вас предупредить, что нам придется всерьез подумать, сможете ли вы быть парторгом в Черемшанке.

— Не запугивайте меня! — ответил Константин. — Быть мне здесь парторгом или нет, не вы будете решать, а коммунисты!

Он повесил трубку и только тут вспомнил о Нюшке. Уронив на пол тряпку, она стояла у двери и смотрела на него с нескрываемой жалостью.

— Уезжали бы вы отсюда, Константин Андреевич. — Она пугливо покосилась на дверь. — Все равно сживут вас со свету… Сживут!.. Или так замарают, что за всю жизнь не отмоешь!

— Грязь не сало, высохло и отстало! Так, что ли, говорят? — Ему было неловко, что он плохо подумал о женщине вначале, и вместе с тем было радостно, что ошибся. — Если вы все меня поддержите, никто страшен не будет! А бросите на произвол судьбы, тогда, конечно, сомнут…

— Да я-то чем могу вам помочь, чудной вы мужик! Какая во мне сила?

— Такая же, как и во мне…

— Ну уж с вами они легко не сладят! — Она словно спохватилась, что еще минуту тому назад говорила совсем другое, и засмеялась: — Ну, бог по выдаст, свинья не съест!

Константин стремительно вышел из комнаты, ветром сорвался с крыльца. Сейчас он не имел права терять ни одной минуты!

Он обрадовался, застав Дымшакова на конюшне. Тот стоял, широко расставив ноги, и играючи кидал вилами навоз на телегу. Увидев Константина, он только кивнул ому и начал торопливо поддевать пласты потолще, чтобы скорее загрузить телегу.

— Трогай! — крикнул он возчику и подошел к парторгу. — Чего такой хмурый?

У Егора чуть дрожали руки, пока он сворачивал цигарку и слушал Константина.

— Н-да, окружают со всех сторон, гады! А что, если нам не послушаться Коробина и все-таки провести собрание? Есть у нас Устав или нету?

— Нет, мы не должны объявлять войну райкому, как бы мы ни были правы! — помолчав, сказал Константин. — Представь, что Иван Фомич ни сном ни духом не ведает, что Лузгин выступил на областном совещании, ни с кем в деревне не советуясь.

— Может, и так, — согласился Дымшаков. — Но назад он ого тоже не станет заворачивать — больно большой камень в воду бросили, и круги далеко пошли… Да и на самого Пробатова, наверное, жмут…

— Ну, Иван Фомич не из тех, кто ходит на полусогнутых! — горячо возразил Константин. — Если узнает, как насильничают тут Лузгин и Коробин, он сразу их поставит на место!

— Тогда чего ж ты мешкаешь! Бери коня и скачи в район! Зайди к Бахолдину, с ним посоветуйся, и если что — звони в обком!

Егор взял в хомутовке седло и вывел из конюшни рыжего меринка.

— Все лошади в разгоне, а этого, словно чуял, придержал!

Константин нетерпеливо принял из рук конюха поводья, вставил ногу в стремя и рывком очутился в седле.

— А как быть с объявлением? — Егор смотрел на него снизу, прищурив острые синие глаза.

— Пускай пока висит… — Напружинив в стременах ноги, Константин ударил в бока коня, и меринок взял с места бодрой рысью.

Все, что происходило сейчас вокруг Мажарова, жило какой-то обособленной от него жизнью: протарахтела мимо телега, но он будто пе увидел ее; завязший в обочине грузовик с завываниями выбрасывал из-под заднего колеса вихри жидкой грязи; женщина в полосатой юбке и яркой алой кофте стояла на бугре и глядела вдаль, затенив ладонью глаза; отставший от кобылы жеребенок мчался по высохшему бурьяну, тревожно и призывно ржал, высоко вскидывая рыжую голову.

«Неужели Иван Фомич не знает, что делается в Черемшанке? Неужели его ввели в заблуждение и насчет плана, и всей этой глупой затеи с закупкой коров? — думал Константин, покачиваясь в седле. — Он, наверное, и не подозревает, какой ценой Коробин собирается выполнять эти обязательства, что вытворяет Лузгин, насилуя волю колхозников. Пока не поздно, я докажу, что это безрассудно — отбирать у людей коров, которых еще недавно мы помогали им приобрести. А если Коробину хочется таким образом выдвинуться и показать себя, пусть проводит свои опыты не на людях!»

Мягкий ветер нес из глубины степи сырой запах развороченной земли и тонкий аромат раздавленной полыни, За маревые увалы пашни текли взбухшие ручьи чернозема, над ними, как большие хлопья сажи, взлетали грачи; у перелеска попыхивал трактор, пуская голубоватые клубки дыма, там что-то слепяще посверкивало.

«Но почему же все-таки Пробатов согласился на этот непосильный план? Ведь если даже я, пробыв так мало в деревне, понял, что все это начинание построено на песке, а не на реальных расчетах, то он-то уж должен был Давно во всем разобраться и не брать на себя то, что не в состоянии выполнить. Он не так честолюбив, чтобы думать о какой-то личной выгоде. Или он по-прежнему, как многие деятели его возраста, верит в магическую силу волевого начала, весь в плену старых привычек и навыков и не может освободиться от того, что стало его второй натурой?»

Константин въехал в знакомый перелесок и перевел меринка на ровный шаг. Здесь было тихо и светло от известковой белизны берез; серым кружевом сквозили на голубом небе набухающие, готовые раскрыться почки, небесно отливали налитые талой водой рытвины. Перелесок еще не окутался дымком первой зелени, а в глубине его стояли уже птичий свист и перещелк.

За поворотом он увидел женщину — она шла не оглядываясь, тяжело отрывая ноги от липкой грязи. Лишь спустя мгновение он понял, что это Ксения, и заволновался.

«Что я вообще знаю теперь о ней? — с горечью подумал Константин. — Что, кроме того, как она вела себя на собрании в Черемшанке и на том постыдном бюро, где ее исключили из партии? Неужели то, что произошло с нею, не открыло ей глаза на все и она снова повторяет чьи-то чужие мысли о том, как выгодно лишить колхозника его коровы?.. А эта несчастная свадьба! И вечные придирки к ней Коробина, который хочет и сейчас сделать ее козлом отпущения… Я-то тоже хорош! Обиделся и не могу поговорить с нею по-человечески!»

Вначале ему казалось, что все, в чем она обвиняла его, было одним вздором, причудой больного и мстительного воображения. Он не хотел думать о том, что было между ними десять лет тому назад — мало ли чего не случается в молодости! Может быть, он был легкомысленным и ветреным парнем, залетевшим сюда по прихоти войны, истосковавшимся по теплу и ласке и готовым признаться в любви любой симпатичной девушке, пошедшей ему навстречу. В конце концов они оба были молоды и беспечны, и Ксения тоже не должна была бросаться первому встречному на шею. Однако скоро он понял, что напрасно так легко освобождает свою совесть от всех укоров, и чем больше он всматривался в нынешнюю Ксению, тем неотступнее тревожило его прошлое. А после того как он побывал на ее свадьбе, увидел ее на бюро, он уже не мог отрешиться от чувства вины перед нею, будто во всем, что стряслось с нею, он виноват не меньше ее самой, потому что когда-то отравил ее душу сомнением, лишил ее веры в человека. Ведь он тогда просто трусливо бежал от нее, не думая, что станется с нею, бежал, боясь, что, связав себя семейной жизнью, не сумеет совершить ничего настоящего и большого. Он сам еще смутно представлял то дело, в котором должен был проявить свои силы и способности, но верил, что призван влачить не обычную, будничную и серую жизнь, а показать себя на чем-то огромном, близком к подвигу. Теперь-то, спустя годы, он с горечью сознавал всю беспочвенность и наивность своих мечтаний, да если бы он и совершил подвиг, разве он нуждался в какой-нибудь жертве? Он возвратился в родные места, не сделав ничего путного за все годы, и обязан был расплачиваться за малодушие и трусость своей юности…

В потоке солнечного света, струившегося сквозь загустевшие от почек ветки, вспыхнула за ее спиной зеленая косынка, и, видимо, услышав чавкающий звук копыт, Ксения обернулась.

«Какая она красивая! — подумал Константин, любуясь открытым и смуглым ее лицом и крупными каштановыми кольцами волос. — И всегда неожиданная!»

— Не поверите, но я почему-то только что подумала, что это едете вы! — сказала она и улыбнулась. — Что, вас тоже вызвал Коробин?

Он спешился и, ведя меринка в поводу, пошел с нею рядом, рассказывая о разговоре с секретарем райкома. Ее лицо снова померкло, она слушала Константина с грустной отрешенностью.

— Жизнь какая-то стала — не поймешь. — Голос Ксении звучал устало и бесцветно. — Или я не своим делом занимаюсь?.. В райкоме меня обвиняют в хвостизме и прочих смертных грехах, а в Черемшанке я для всех как пугало… В родном доме и то хоть не показывайся — вчера вот разругалась со всеми… Да разве это я отнимаю у людей коров?.. Наверну, так нужно, созрела эта идея, если все об этом говорят… И не от меня зависит, претворится она в жизнь или нет… Не может быть, чтобы те, кто начинает эту кампанию, не взвесили все…

— Да как вы можете говорить об этом умозрительно и с таким спокойствием? — крикнул Константин и шагнул от Ксении в сторону. — Значит, пускай мучаются люди, потому что кому-то взбрело в голову, что назрела такая идея? Да как вам не стыдно, Ксения Корнеевна?

— Но я же маленький человек!.. Ну что вы все от меня хотите? Что я могу сделать одна?

— Это вас Коробин убедил, что вы не должны жить своим умом, а только слушать то, что будет изрекать он!.. Да какое же вы имеете право молчать, если думаете, что это принесет вред не только черемшанцам, но и партии, во что может обернуться наше молчание, вы не подумали? Нет, нет, пусть не надеется этот карьерист, что все ему сойдет с рук!

Ксения подавленно молчала. А Константин говорил все громче и громче, с каждым мгновением становясь сильнее, и уже верил, что способен справиться не с одним только Коробиным…

Прошло еще три недели, и Черемшанка потеряла покой. Допоздна горели в избах огни, допоздна велись долгие и яростные, полные ругани разговоры.

Недавние слухи и догадки становились явью. Не успели черемшанцы договориться с пастухом, определить ему плату и деньгами и харчами, не успели бабы проводить в последний раз стадо, как Лузгин велел завернуть коров: он решил весеннее пастбище распахать под кукурузу и подсолнечник. Пастух было заупрямился и снова защелкал кнутом под окнами, выкликая заспавшихся хозяек, но в проулке путь стаду перегородила легковая машина, из нее вышел злой Аникей и пригрозил пастуху штрафом, а то и отсидкой, если тот будет заниматься самоуправством. Пастух молча выслушал председателя, молча разломил пополам кнутовище через колено и, кинув на плечо змеисто извивающийся ремень, ушел, показывая острые, выпирающие под вылинявшей рубахой лопатки.

Коровы разбрелись по деревне, бабы ловили буренок, растаскивали по дворам, будили мужиков, и каждая изба гудела потревоженным ульем. Несколько мужиков, особо рьяных, рванулись в правление, но Лугзина там не оказалось, и, покричав, отведя душу, они разошлись ни с чем.

На другое утро, на редкость ясное и солнечное, все овражки и буераки вдоль речки запестрели рубашками ребятишек и платками старух — каждый в одиночку пас свою корову. Двигались по зеленой траве рыжие, черные, белые пятна — все было вроде как и прежде, но, хотя коровы собрались вместе, они уже не выглядели стадом, потому что пастухов и караульщиков было столько же, сколько и животных.

Еще не кончились разговоры о пастбище, как бригадиры оповестили, что колхоз начинает скупать у всех коров — до двадцатого мая по семь рублей за килограмм живого веса и после этого срока в полцены. И тут уже пошел гулять по Черемшанке новый слух — будто у тех колхозников, которые заупрямятся и не отведут своих коров, отрежут половину приусадебного участка. Дымшаков уверял, что это сущая брехня, что слух пущен нарочно, чтобы сбить людей с толку и запугать, но каждый про себя сомневался: а что, если Аникей и на самом деле пойдет на такую крайнюю меру? С него станет!..

Между тем имя Лузгина упоминалось чуть не в каждом номере районной газетки, его ставили в пример другим председателям, в сводках, которые печатались на первой полосе газеты, колхоз числился на первом месте по всем статьям — и сев раньше других завершил, и молока больше других надаивал. Лузгин теперь почти не бывал в правлении, все время в разъезде — его вызывали на какие-то важные совещания и активы, где он делился своим опытом. В колхозе побывал корреспондент, целых два дня жил в доме у Аникея, ездил с ним по полям, заглянул на фермы, и через неделю черемшанцы читали в областной газете рассказ о том, какой замечательный и рачительный хозяин их председатель. Его называли «выдающимся вожаком колхозного производства», «человеком народной смекалки и мудрости», зачинателем «славного почина», «маяком», на который должны равняться другие председатели. По словам газеты выходило, что черемшанцы — народ сознательный, что они любят и во всем поддерживают своего вожака и все, как один, заявляют, что им давно мешают жить заботы о корове…

И вот наступил день, который так тревожил черемшанцев. С утра дул холодный не по весне ветер, гнал над крышами ненастные тучи — того и гляди, посыплет не дождь, а снег, — крутил в палисадах кусты и рябинки.

Деревня притихла, все сидели по избам и смотрели в окна, караулили, не ведет ли кто на скотный двор корову.

Улица долго была безлюдна. Прошмыгнут ребятишки, пройдет женщина от колодца, покачиваясь под коромыслом, протарахтит кто-то на телеге с бидонами, и снова лишь ветер хозяйничает на дороге, подхватывает сухой мусор.

К полудню прилипли к окнам, чуть не выдавливая стекла: серединой улицы степенно и не торопясь вышагивал Никита Ворожнев, таща на веревке свою комолую корову. Он шел против ветра, изредка наклонялся вперед, и корова, как слепая, дергалась за ним, веревка на ее шее натягивалась. Но Никита шел не оглядываясь, уставясь глазами в землю, и будто давил что-то своими грязными сапожищами. Потом на дороге показался кладовщик Сыро-ваткин — ветер словно раскачивал его длинную жердястую фигуру, он часто спотыкался, суетно поправлял на шее пегой коровенки веревку, семенил дальше, стараясь поскорее пройти мимо. Торжественно, как на прошлогодней областной выставке, где показывали породистых коров и племенных быков, прошествовал бригадир Тырцев, ведя красную, с тяжелым выменем симмепталку. Он не сутулился, а шел прямой и строгий, не прикрывая глаза от пыли.

И все ахнули, когда по улице зашатался Прохор Цап-кин, уже сильно пьяный, но еще державшийся на ногах. Он был в праздничной желтой рубахе, новых сапогах, в старом зеленом картузе с лакированным околышем, на плече его висела гармонь. Он безжалостно растягивал ее от плеча до плеча и орал какую-то песню. Чтобы веревка от коровы не мешала ему играть, он обмотал ее конец вокруг пояса, и корова покорно тянулась за хозяином. А рядом с Прохором, пытаясь удержать его, бежала раскосмаченная жена, хватала мужа за руки, за подол рубахи. Прохор досадливо отмахивался, сбрасывал сильным движением плеч ее руки и, картинно выпятив грудь, шел, мотаясь из стороны в сторону.

Появись раньше Цапкин на улице пьяный, загулявший, его бы встретили хлесткими, подзадоривающими шуточками, но сейчас вся деревня провожала мужика одними глазами. А Прохор, чувствуя себя в центре внимания, куражился и, поигрывая хмельными голубыми глазами, весело кричал жене:

— Брось, Марфа! Не соли землю слезами! Мы с тобой на сегодняшний день сознательные граждане и патриоты!.. Правильно я говорю? Кого вон хошь спроси — все скажут, что я в самую точку гляжу, как передовой товарищ!..

А мы его все едино дожмем, пропади он пропадом, этот американский империализм!.. С него еще сок брызнет!..

Рванув мехи гармони, словно выворачивая ее наизнанку и показывая всем ее цветистое нутро, он запел ошалелым и пронзительным голосом:

Когда б имел златые горы

И реки, полные вина…

Следом за Прохором бежали падкие до всяких зрелищ ребятишки, поднимали пустой брех собаки, а Цапкин все более самозабвенно и яростно играл на гармони…

Как ни странно, но, пройдя по деревне, этот бесшабашный мужик словно сиял с души ненужную тяжесть. Раскрывались калитки, бабы вязали буренкам веревки на шею, тянули их за ворота; по улице несся разметаемый злым ветром протяжный коровий рев.

У скотного двора час от часу росла и гудела толпа. Коров загоняли за ограду, а потом по очереди вели к конным весам, около которых распоряжался мрачный и нелюдимый Корней Яранцев. Он был недоволен той долей, что выпала ему в этот день, — быть свидетелем людской тревоги, да еще вести ей счет.

— Стой, Машуня! Стой, родимая! — загнав на площадку весов корову, просила баба, совала ей напоследок корочку и сморкалась в конец платка.

Корней считал витки на рогах, чтобы знать, сколько животине лет, сообщал вслух вес и кличку, а сидевший за столиком Шалымов заносил эти сведения в бухгалтерскую книгу и выписывал квитанцию.

— Триста двадцать девять килограммов, средней упитанности, получай! — бесстрастно говорил он хозяйке коровы и протягивал ей клочок бумаги.

Не видя уже, что суют ей в руки, баба гладила свою кормилицу, закусывала губу и отходила в сторону. И хотя все было кончено и корова была уже не ее, она не могла уйти сразу домой. Стоя вместе со всеми в стесненно и жарко дышащей толпе, она смотрела, как уводил Ворож-нев ее корову в другой загон, но будто все еще на что-то надеялась; голова ее пухла от крика и разноголосицы, и уже совсем не к месту казались ей смех и шутки, которыми женщины старались смягчить горечь свалившегося на них несчастья.

— Глядите, как раздулась Зорька у Лукашихи! Сколь ты ей для весу ведер споила, бабка?

— Мне воды не занимать, — дерзко отвечала Лукашиха и толкала корову к весам. — Одного бога обманывать грешно…

— Эх, темнота-а! — цедил кто-то нарочито рассудительно. — По-нонешнему это не вода и не пойло, а кормовые единицы называются!

— Да будет вам, дьяволы! Нашли время зубы скалить!

— Их хоть на костре зажаривай, все одно будут глотку рвать. Такая уж порода!

Но, разбавляя в смехе редкие побаски и шутки, люди снова затихали, прислушивались, не гонит ли еще кто свою скотину. В конце улицы раздался топот копыт, и из сумерек выскочил всадник, и не все сразу узнали в нем нового парторга.

Мажаров спешился и, ведя за собой коня, неверной походкой подошел к весам, зачем-то потрогал нанизанные на блестящую стрелку круглые шайбы.

— Сколько коров уже закупили? — спросил он. Корней то ли не расслышал, то ли не захотел ответить.

Шалымов старательно рылся в бумагах и почти вслепую выписывал очередную квитанцию. За них ответила подошедшая с загона Ксения:

— Кажется, сорок восемь, если я не ошибаюсь! Я сейчас их пересчитывала! — Голос ее звучал преувеличенно бодро и весело. — По-моему, все идет пока неплохо!

Мажаров посмотрел на нее, с трудом понимая, о чем она говорит.

— Не верите? Идите и сосчитайте сами!

— Да как вы можете, Ксения Корнеевна? — прошептал он. — Чему вы радуетесь?

Он махнул рукой и пошел в сторону, спотыкаясь на ровной земле. Несколько минут назад он был дома у Луз-гина, в последний раз пытался уговорить его — убеждал, просил и даже решился на угрозу. Пусть он не думает, что ему не придется отвечать за этот произвол. Пусть он не надеется, что спрячется за чьей-то широкой спиной от возмездия… Но Лузгин корчил из себя простака, делал вид, что не понимает, о чем печется парторг. Нет, на попятный он не может идти, даже если бы захотел, все давно согласовано с райкомом. И парторг зря волнуется, треплет нервы, не бережет себя — через неделю люди успокоятся, и жизнь пойдет своим чередом. Не впервой приходится преодолевать такие трудности… Вконец разругавшись с Лузгиным, Константин уже в который раз сегодня завернул на почту и справился, нет ли ему письма или телеграммы из обкома. Вот уже целую неделю он ждал ответа от Пробатова на свое письмо, боясь сознаться, что на такие письма отвечают мгновенно — тревожным звонком в район, в колхоз или сразу садятся в машину и просят водителя ехать как можно быстрее. Жизнь быстро освобождала Константина от наивной веры в непогрешимость Пробатова — ведь секретарь обкома слышал выступление черемшанского председателя на областном совещании, читал его речь в газете и, судя по всему, поддерживал его во всех начинаниях, и оставалась только робкая надежда, что, одобрив всю эту неумную затею с закупкой коров, он не представлял, во что она выльется, мог просто не знать, что Коробин и Лузгин будут проводить ее в жизнь, ни с кем не считаясь, с помощью грубого нажима и насилия. И нужно было во что бы то ни стало известить его об этом, чтобы он силою своего авторитета и власти остановил эту кампанию, которая завтра станет позорищем и для всей области, и для него лично.

Он попросил соединить его с обкомом, но вместо Пробатова отозвался его помощник. «К сожалению, — сказал он, — Иван Фомич сейчас очень занят, у него важное совещание!» — «Получил ли он мое письмо? — надрывался из-за плохой слышимости Константин. — Я вас прошу, доложите ему, что у нас происходит дикость!.. Председатель бесчинствует! Никого не слушает и во всех своих беззакониях ссылается на Ивана Фомича. Хорошо, если бы он немедленно приехал в Черемшанку». — «Я не могу советовать секретарю обкома, что ему надлежит делать, — вежливо ответил помощник. — Писем к нам приходит много. Постараюсь выяснить, не задержалось ли ваше письмо в экспедиции».

С почты почти в отчаянии Константин поскакал к скотному двору. Как только он привязал коня к изгороди, его окружили люди, взяли в плотное кольцо.

— Что же это получается, товарищ парторг? — Перед ним встала Агаша Пономарева. Открытое и властное лицо ее в крупных оспинах было бледным. — Почему вы позволяете Аникею помыкать нами?

— Товарищи! — Он глядел в напрягшиеся, окаменелые лица, полные ожидания и тревоги. — Я только что звонил в обком!.. Неделю тому назад я послал письмо товарищу Пробатову!.. Я не сомневаюсь, что он положит конец этому самодурству!..

— Значит, терпеть велишь? — Агаша отступила от Мажарова, как бы сразу потеряв интерес к нему. — Пока твой Пробатов отзовется, у нас уже всех коров уведут!

— Отберут у тех, кто их сам отдаст! — в злой запальчивости ответил Константин. — Поймите!.. Кто не захочет, тот и не поведет, и никто их волю не сломит, потому что это дело добровольное!..

— Про добрую волю и Аникей нам с утра до ночи твердит, а прижал так, что дохнуть нельзя!

Кольцо вокруг Мажарова распалось, и он остался стоять у изгороди один. В нескольких шагах от него лежал и спал на траве Цапкин в обнимку с гармонью, около пего сидела пригорюнившаяся жена и, видимо, ждала, когда он проснется.

Ветер стихал, низко стлались над деревней набрякшие ненастьем тучи, и уже густые сумерки заволакивали конец улицы.

Толпа не расходилась, даже ребятишки не баловались, терлись тут же, чего-то ждали. Показалась на дороге еще чья-то фигура, и бабы долго всматривались, прежде чем признали.

— И Авдотья свою ведет!.. Долго крепилась!

Мажарова будто ударило током, он рванулся от изгороди, еще не видя Авдотью и не веря тому, что ее видят другие. Еще утром она крикнула ему, что скорее сдохнет, чем расстанется с коровой, и вот что-то заставило ее дрогнуть и отступить…

Авдотья шла не торопясь, словно загодя вышла из дому, чтобы не устать и поспеть вовремя к вечерней дойке.

— Давайте сюда, Авдотья Никифоровна! — обрадован-по закричал Ворожнев и, расталкивая всех, бросился навстречу доярке. — На весы сперва!..

Он взял из рук Гневышевой конец веревки, завел корову на дощатый помост весов и легонько подтолкнул плечом.

— Ногу! Ногу! Вот так… Теперь в самый раз. Принимай, Корней Иванович…

Авдотья стояла как неживая, смотрела себе под ноги. Шалымов протянул ей листок квитанции, она молча сунула его за пазуху и, не сказав ни слова, обернулась и не спеша пошла обратно. Толпа тяжко дышала и смотрела ей вслед, пока она не пропала в густеющих сумерках.

— Отпили ребятишки молоко, — просочился сквозь тишину чей-то саднящий голос— В воду будут теперь хлебушко макать…

— Пошли по домам, бабы, — сказала Агаша. — Завтра чуть свет на работу…

— Погоди, еще, кажись, кто-то чешет?

И толпа ахнула, когда вырос из вечерней мглы Егор Дымшаков. Он бежал в тужурке нараспашку, без кепки, точно спасаясь от погони, то и дело дергая за веревку, подгоняя трусившую за ним корову.

Мажаров бросился к нему наперерез, крикнул:

— Что ты делаешь, Егор Матвеевич?

— Делаю то, что все люди! — Ничего больше не объясняя, обойдя парторга, Дымшаков направился прямо к весам.

Последние дни в избе у Дымшако-вых было странно тихо — ходили неслышно, говорили чуть не шепотом, ребятишки не затевали никаких игр. Стоило им зашуметь, как Анисья шикала и они тут же умолкали.

Егор являлся с конюшни поздно, и, глядя на его чу-гунно-темное, тяжелое лицо, Анисья ни о чем не спрашивала. Мужика будто перевернуло — ввалились щеки, 'заросшие рыжеватой щетиной, проступили вмятины на висках, посуровели, поджались губы, и только одни глаза жили, поблескивая холодно и угрюмо. Умывшись, Егор молча садился за стол, молча хлебал щи, вперившись намертво в одну точку, и спрашивать его становилось боязно. Впервые за все годы жизни Анисья не знала, что таилось за этим собранным в морщины лбом, о чем он думал, чем маялся, будто не кровный муж; сидел за столом, а случайный, захожий человек.

Если бы не заботы о доме, о ребятишках, о корове, она и сама не находила бы себе места. Заботы спасали, смягчали тяжкий гнет. Вставала чуть свет, готовила еду и оставляла на целый день в печке, потом бросалась к другому делу, к третьему, так и крутилась до ночи, все на ногах, чтоб некогда было присесть и собрать мятущиеся мысли. Но сколько ни суетилась, дела не убывали, а, кажется, прибавлялись еще, и она не помнила, как добиралась до кровати…

Самые большие хлопоты приносила корова, которую теперь пасли в овраге попеременно с соседями. После школы в овраг отправлялся Васятка, сидел там дотемна; днем, когда можно было оторваться от дома, Анисья бежала с корзинкой за деревню, накашивала травы по обочинам, тащила на спине вязанку, а спереди туго набитую корзину. Приводила корову из овражка, бросала ей сочную, пахучую траву, ставила пойло, замешенное горсткой отрубей, слушала, как посасывает Милка густую жижу со дна шайки, и это были редкие минуты, когда на душе у Анисьи становилось хорошо и покойно…

В ночь на двадцатое Егор пришел с конюшни поздно: ребятишки давно уже угомонились и спали. Скинув тужурку, он наскоро умылся, но, присев к столу, вдруг отложил ложку в сторону.

— Не пойдет мне никакая еда в горло…

— Аль захворал? — Анисья коснулась рукой его лба.

— Вся деревня болеет, а я чем здоровее?

Она мигом постелила постель, и он грузно лег навзничь.

— Может, свет не гасить? — Анисья стояла в одной рубашке у стола и загораживала ладошкой стекло лампы.

— Гаси, чего там, — устало отозвался Егор. — Чего зря керосин жечь!..

Она потушила лампу, босиком прошла по домотканому половику до кровати, легла, стараясь не потеснить Егора, не потревожить, потом нашарила в темноте большую его руку, взяла к себе на грудь, как ребенка, прижалась к ладони щекой.

— Рубаху надо завтра сменить тебе, а то пропотел весь, — тихо сказала она, чтобы только услышать в ответ его голос.

Егор не откликнулся, лежал не шевелясь, чужой и далекий.

— Алену опять сегодня учительница хвалила — страсть, грит, смышленая! Одни пятерки стала приносить!..

Егор сунул руку под подушку, достал папироску, чиркнул спичкой, осветив на миг грозно сведенные к переносице брови. Он сделал затяжку, другую, потом будто задержал в себе вздох, и Анисья услышала то, что заставило ее похолодеть.

— Придется и нам отвести свою, Аниска…

— Кого вести? Куда? — чувствуя, как все немеет в ней, спросила Анисья, оттолкнула его руку и села в кровати. — Не отдам корову! Слышь? Всю жизнь тебя слушалась, как раба за тобой шла, а тут поперек лягу, что хошь со мной делай! Не отдам!..

— Да тише ты, ребят разбудишь…

— А пускай! — Анисья повысила голос. — Пускай узнают, чего их отец удумал! Может, они в ножки тебе за это поклонятся!

— Будет тебе, будет! — упрашивал Егор.

Он не спорил с ней, словно признавал ее правоту, но она хорошо знала, что невозможно заставить его не делать то, на что он решился.

— Значит, ты на словах только храбрый? — не унималась Анисья. — Хвастался под Аникеем огонь развести, а сам на колени перед ним становишься?

Такого Анисья не испытывала за всю свою жизнь с Егором. Она пугалась того, как захлестывали ее злоба и ожесточение против отца ее детей, но в эту минуту и ненавидела и презирала его.

— Может, ты уже заодно с этой шайкой-лейкой, так и скажи! — жалила и жгла Анисья, уже не владея собой, крича как в беспамятстве. — Теперь буду знать, на сколь тебя хватило! С кем мне век доживать!..

Егор поймал в темноте ее руки, она стала вырывать их, но, словно железными обручами, его пальцы охватили ее запястья и не отпускали.

— Послушай, дурная ты баба… — Голос его был глух и вкрадчив. — Мне еще тяжелей, чем тебе, пойми ты! Ну не могу я себя от людей отрывать!.. Раз для всех беда, пускай и для нас беда будет!

— Гляди, какой Христос выискался! — Анисья хрипло рассмеялась. — Да кому это надо, чтоб ты за других страдал? Кому-у?

— А ты хочешь, чтоб чужим детям было плохо, а нашим хорошо, да?

— Егор! Как у тебя язык поворачивается? Это же ты про своих детей! Про кровных!.. Какой же ты отец? Даже птица глупая несет своим птенцам что ни попадя, а ты никогда никого не щадишь — ни себя, ни самых тебе близких!..

— Нельзя нам в особицу от всех! Нельзя! — твердил свое Егор и, загасив одну папиросу, тут же снова чиркал спичкой, закуривая другую. — Буду за троих ворочать, не пропадем!.. Совести моей не хватит одному жить сытому — лучше уж помереть, чем так повернуться к людям…

— Казнь ты моя! — Анисья уткнулась в душную мякоть подушки, плечи ее затряслись.

Егор положил руку на ее спину, молча гладил, успокаивая, потом повернул ее лицом к себе, вытер ладонью мокрые щеки, прижал ее к груди, замер, словно не дышал вовсе. Он долго лежал так, то ли не желая тревожить Анисью, то ли боясь, что, расслабив себя, не выдержит и заплачет вместе с нею. Анисья, опустошенная слезами и горем, сонно дышала у его груди, будто больная…

Утром, когда он проснулся, Анисьи рядом не было. Ребята еще не вставали, в серые окна тек хмурый рассвет. На улице, видать, было ветрено — неспокойно кипела листвой рябинка в палисаде, шум ее доносился в избу.

В избе пахло хлебом и чем-то еще едва уловимым. Егор приподнял голову с подушки, увидел подойник на столе, понял — пахло молоком. Утренним, парным. Анисья внесла его, не процедила и куда-то вышла.

И если бы не знать, что сегодня за день, не знать, что творится сейчас в каждой избе, он бы не поднялся так рано, полежал, подумал. На конюшне с утра Саввушка, можно бы и повременить.

Но как вспомнил, ровно пружиной выпрямило его. на кровати. Стараясь не будить ребятишек, вышел в сени, на крыльцо и тут остановился, уловив ласковый, нараспев голос Анисьи:

— Ешь, моя красавица! Ешь досыта, вволюшку!..

Будто схватили сердце Егора в кулак и долго не разжимали. Он стоял, задохнувшись от боли и жалости, слушая, как нашептывает, напевает Анисья в сарае:

— Не вороти морду-то! Не вороти! Кто теперь будет баловать тебя? Кто?

Он хотел окликнуть Анисью, но раздумал, вернулся в избу, взял буханку хлеба, отрезал два больших ломтя, посолил круто солью, выловил из чугунка на шестке несколько картошек, сунул все это в карман тужурки и отправился на конюшню. Дул ветер в лицо, пылила дорога, подслеповато щурились окна изб, хлопали двери — видно, деревня сегодня проснулась раньше обычного, а многие, гляди, и вовсе провели ночь без сна…

День показался Егору изнуряюще долгим. Лошади не были в разгоне — мало кто вышел в поле на работу, никто не явился просить подводу для своих нужд. К вечеру он уже знал, что многие отвели своих коров, но еще крепился, будто держал себя на невидимой привязи, тешил несбыточной придумкой: а вдруг кто-то в последний час остановит зарвавшегося Аникея и вся эта затея рухнет? Мало ли чего не бывает в жизни, и тогда ему незачем будет ломать себя через силу…

Домой он пробрался глухим проулком, около своего двора затаился, прислушался. Не хотелось лишний раз терзать жену и детей, но стоило ему стукнуть калиткой, как на крыльцо высыпали ребятишки — впереди худенький Миша, за ним Аленка, накинувшая на плечи материнский платок, такая же строгая лицом, как Анисья, возле них косолапо топтался младший, отцов любимец.

— А мать где? — спросил Егор.

— В избе, где же… — ответила Аленка.

Дети стояли рядком и сторожили каждое его движение, так что Егор почувствовал себя будто связанным.

— Поведешь, тять? — спросил Миша.

— Все поведут, сынок… А мы чем лучше? Ребятишки молчали.

— И телочку тоже отдашь? — неуверенно спросил младший.

— Не-ет, телочку оставим… — Егор еле выдавливал слова. — Скажите матери, что я пойду…

Пока он выводил корову, Алена сбегала в избу и вернулась.

— Мамка сказала, пускай ведет!

Он дернул за веревку, корова нехотя ступала за ним, точно была в неведении, куда это тянет ее хозяин в столь поздний час.

В тот вечер в избе было особенно тихо, как после похорон; ходили присмирев, говорили шепотом. За стол не сели, пока не вернулся отец; ребятишки старательно скребли ложками дно чашки с кашей, перед каждым стояла кружка, полная молока. Они запивали кашу молоком, шмыгали носами и не смотрели на отца.

Огонь в ту ночь не гасили совсем — лампа до свету горела с привернутым фитилем и стала блекнуть лишь в рассветном сумраке.

Когда Егор открыл глаза, Анисья, одетая по-будничному, уже хлопотала у стола.

— Куда ты в такую рань?

— Провожу Милку в стадо, все бабы идут. — Голос Анисьи был ломкий, как после тяжелой и долгой болезни. — Нынче их на тот берег будут переправлять на пароме, на луга…

— Не сыпь соль на рану, и так на тебе лица нет!

— Сыпь не сыпь, пока болячка не отвалится — не отдерешь.

Егор не стал ее отговаривать, натянул тужурку, кепку на самые глаза, и они вышли.

Они думали, что явятся на скотный двор первыми, но еще издали увидели толпившихся у загона колхозников, оттуда неслись крики и пощелкивание кнута. По загону среди стада разномастных коров толкался пастух Ерема, тощий, высокий, в теплой шапке и драных валенках с калошами из автомобильной камеры.

— Вон и наша Милка, — дергая Егора за рукав, зашептала Анисья, меняясь в лице.

Но Егор даже не посмотрел в ту сторону, разом охватывая взглядом быстро растущую толпу, примечая в ней посторонних, приехавших, видно, поглазеть на даровое зрелище. У изгороди рядом с Лузгиным крутился какой-то совсем незнакомый человек в черном берете и кожаной куртке с «молнией». Толстый и юркий не по летам, он размахивал руками, говорил громко, захлебываясь, словно что-то здесь его воодушевляло.

— Что за человек? — подойдя к Корнею, спросил Егор.

— На кино сымать будут. — Корней махнул рукой. — В самый раз придумали — и поревем и повеселимся…

Егор подвинулся ближе и увидел висящий на груди кинооператора аппарат с двумя вороно блеснувшими дулами окуляров. Кинооператор нетерпеливо дергал замочек «молнии», распахивая куртку, и не переставая говорил:

— Значит, порядок будет такой. — Он отчаянно жестикулировал, точно командовал целым полком. — Крупным планом мы дадим одну из ваших знатных доярок — она ведет в колхоз свою корову… Белый халат для нее найдется?

— Белые они не носят, но раз надо — найдем, — сказал Лузгин и тревожно поискал кого-то глазами в толпе. — Никита, не видал Гневышеву?

— Пока не видать…

— Затем мы снимем общий план и весь проход стада по деревне. Ясно?

— Надо бы выгонять, Аникей, — ощупывая колючим взглядом толпу, сказал Ворожнез.

— Ни в коем случае! — Кинооператор замахал руками. — Я не могу снимать без солнца!.. Что вам стоит повременить? А вас, — он оценивающе окинул Лузгина, — вас мы дадим на пароме, когда туда подойдет стадо. Вы будете встречать его…

— Тогда, Никита, ты тут распоряжайся, а я поеду готовить паром. — Лузгин перевалил тучное тело через изгородь и пошел к стоявшему в стороне «газику». — Не мешкайте только, как солнце покажется!..

Кинооператор стал что-то нашептывать Ксении, и та в ответ согласно кивала головой. Анисья оторвалась от Егора и суетилась где-то среди баб, и Дымшаков снова вернулся к весам, у которых по-коршунячьи сутулился Корней.

— Не по-твоему вышло, Егор. — Корней поднял голову и бросил на Дымшакова одичалый, полный тоски взгляд. — Вон что творит, и никакого закона на него нет!.. Уж на что ты кремень, хоть огонь из тебя высекай, но и тебя скрутило… Если б знал, что такой разор будет, сроду бы не пошел иа ферму робить…

— Не те слова говоришь, шурин, — отмахнулся Егор. — Когда всей деревне тяжело, какой прок, что мне одному будет полегче?

— Да я не укоряю тебя… — Корней закрыл ладонью глаза, будто что-то подступило к его сердцу и стеснило дыхание. — Схлестывались мы с тобой, спорили не раз, а все же я думал: покуда Дымшак на ногах стоит, можно верить, что жизнь повернет, куда надо…

— А кто тебе сказал, что я от своего отступился? — Сузив глаза, Егор глядел на волновавшуюся вокруг загона толпу. — Просто не хочу на особицу от всех жить… А руки мне никто не связал, и в овечку я не обратился… Так что ты напрасно, шурин, меня в дезертиры определил — еще придет наш час, и мы Аникея скрутим, иначе мне никакой жизни не будет… Не для того я в партии состою, чтоб на милость Аникею сдаваться…

У весов неожиданно появился Шалымов с портфелем под мышкой, видимо посланный председателем на подмогу Ворожневу, и из толпы крикнули:

— Когда деньги за коров платить будете?

— Вот набьем полный, — Шалымов постучал по портфелю, — и расплатимся…

— Ты смешки над нами не строй, душа бумажная! — К бухгалтеру подскочила Агаша Пономарева. — Ишь фон-барон какой! Еще куражится, когда люди слезы льют!

Шалымов стушевался, забубнил что-то про то, что он «не в курсе», а Дымшаков увидел в толпе Нюшку, шнырявшую как рыба в воде, и громко сказал:

— Нашли кого спрашивать! Он открывает рот, только когда его начальство спрашивает. Вы вон Нюшку попытайте, она ближе всех к Аникею.

— Да уж ближе некуда!

Услышав свое имя, Нюшка повернулась, как бы пританцовывая в блестящих резиновых ботиках, плисовой жакетке, и сбросила с головы клетчатый полушалок с бахромчатыми, стекавшими на плечи кистями.

Ее не смутил выкрик из толпы, она была польщена, что ее заметили, обрадовалась случаю показать себя сведущей во всех деревенских делах.

— Если верить Аникею Ермолаевичу, — наслаждаясь всеобщим вниманием, произнесла она, — то с деньгами у нас негусто… Если финансов не хватит, колхоз за коров молоком расплатится…

— Ты чего порешь, шалава бесстыжая? — заорал, выкатывая глаза, Ворожнев.

— Говорю то, что слышала, — испугавшись, но еще сохраняя достоинство, заносчиво отвечала Нюшка.

— Повтори, что ты сказала, еще раз, при всем народе! — властно потребовал Дымшаков. — Это, выходит, он будет пасти наших коров на даровой траве и нашим же молоком с нами рассчитываться? Так я понимаю?

Толпа загудела, кто-то тряс Нюшку за плечи, и она, побледнев от страха, вынуждена была повторить, что сказала.

— Да не верьте вы ей! — чуть не хватая каждого за руки, просил Ворожнов. — Принесла на подоле, на подоле и унесет! Заверяю вас авторитетно, брешет она, как сука! Брешет!

— Ну ты, не сучись тут! — Дымшаков поднес к лицу Ворожнева литой свой кулак. — Какая Нюшка ни на есть, но совесть пе потеряла!.. — Он обвел глазами притихшую и словно онемевшую толпу и зычно позвал: — Аписья-а!

Где ты?

Жена выскочила точно из-под его руки, смотрела на него не мигая.

— Забирай нашу корову! — приказал, как отрезал, Дымшаков.

— Насовсем? — Она еще не знала, верить или не верить словам мужа.

— Пока живы будем, не пойдем на такой позор! — Он вытащил из брюк ремень, протянул Анисье, — Вяжи за рога — и домой!

— Ты ответишь за это, Дымшак! — становясь на пути Анисьи, угрожающе крикнул Ворожнев. — Такая провокация тебе даром не пройдет!

— Не стращай! Я много раз пуганый и пока еще живой среди вас хожу! — Егор уже снова шел в открытую схватку, как бы почуяв прилив новых сил, готовый постоять за всех. — А ежели вы над нашими муками смеяться вздумали, то вам этого никто и никогда не простит. А ну, с дороги, покуда я тебя не приласкал!

Он оттолкнул плечом Ворожнева, перескочил через ограду, ухватил за рог Милку, и Анисья, обалдевшая от радости, трясущимися руками зацепила за ее рог ремень.

— Пойдем, кормилица… Пойдем, послухмяная моя, — шептала она и оглядывалась на всех, чтобы люди видели, какая она счастливая.

— А мне, бабоньки, тоже торопиться нечего! — От толпы отделилась Агаша Пономарева, сдернула с головы платок и пошла в стадо, расталкивая коров. — Фиалка! Фиалка!

Она завязала конец платка на рог своей корове и дернула.

— Не имеешь права забирать! — Ворожнев встал перед ней. — Документ на нее есть!

— Гляди, Никита, на свой документ! — Дымшаков рассмеялся, выхватил из кармана квитанцию и, разорвав ее на мелкие кусочки, бросил на ветер. — Плевали мы на ваши обманные бумажки!

Кто-то еще, отстранив Ворожнева от изгороди, бросился искать свою корову, некоторые побежали домой за веревками.

— Выгоняй, Ерема-а-а! — ошалело закричал Ворожнев и стал выдергивать жерди из изгороди, расшвыривая звено за звеном. — Давай сюда-а! Жива-а!

Перед ним, как гриб из земли, вырос толстый человек с аппаратом на груди. Он держал в правой руке зажатый берет и умоляюще просил:

— Товарищ заведующий!.. Товарищ заведующий!.. Потерпите немного, сейчас выйдет солнце!.. Вы сорвете мне всю съемку!

— Вы что? Ослепли? — задыхаясь, выкрикнул Ворожнев. — Не видите, что делается?

Яростно щелкал кнутом Ерема, носился, грубо выталкивая коров из загона, Никита, но, пока выгнали стадо, оно уменьшилось на добрый десяток коров. Особенно рьяно разбирали их женщины: кто крутил на рога веревку, кто просто останавливал свою буренку и, держа ее за морду, приманивал хлебной корочкой.

— Товарищи! Что вы делаете? Это скандал! Подумайте! — надрывалась от крика Ксения, пытаясь остановить, образумить тех, кто тащил своих коров из стада. — Это же анархия! Опомнитесь! Вы поддались вредным настроениям!

— Заткнись, змея подколодная! — крикнула жилистая, рябая доярка и толкнула Ксению в спину.

Этот толчок, крик и брань отбросили Ксению к чужому палисаду. Подавленная и потрясенная, она прислонилась к штакетнику и, увидев подоспевшего отца, бросилась к нему, прижалась к его груди, запричитала по-бабьи, захлебываясь слезами:

— За что они меня так, тятя?.. Что я им сделала?.. Что?..

Стадо, мыча, двигалось серединой улицы, глухо топча землю, поднимая пыль, но через каждые двадцать — тридцать шагов кто-то выдергивал еще одну корову. Выскакивали за ворота бабы, ребятишки, старики, на разные голоса зазывали:

— Машуня-а! Краснуля! Звездочка-а!

Коровы отзывались тягучим ревом и сворачивали к своим дворам.

Ворожнев с пастухом, выбиваясь из сил, надсаживались от крика, заворачивая отставших коров, грозили всем, кто забирал своих и уводил во двор, но все было напрасно — стадо таяло на глазах…

Дымшаков все время шел следом за стадом, глаза его горели, он оглядывался на понуро бредущего сбоку Корней и кричал:

— Вот она, наука всем, а? Гляди, шурин! Гляди! Попробуй теперь, Аникей, запряги нас в оглобли!..

— Дай срок — запряжет, — упрямился Корней, но Егор только хохотал во все горло и кричал что-то встречным мужикам.

Когда стадо приблизилось к избе Гневышевой, в нем было уже не больше дюжины коров. Из калитки выбежал Константин Мажаров, окликнул Ворожнева:

— Что произошло? Где же остальные?

— Вам лучше знать, товарищ парторг! — зло ответил Никита, смахивая ладонью нот с красного лица. — За что боролись, на то и напоролись!.. По дворам растащили — вот где!

— А где корова Авдотьи Никифоровны?

— Забрать думаете? Валяйте уже к одному — вам все равно ответ держать!

— Ответ вы уже получили, Ворожнев! Или вам этого мало?

В эту минуту прибежали Авдотьины ребята, кинулись к своей Пеструхе и погнали ее во двор.

— Айда к переправе, парторг! — Егор встряхнул Ма-жарова за плечо.

Они спустились по пологому извозу и догнали Ворож-нева и пастуха у самого берега реки. Ворожнев, спотыкаясь от усталости, загребал сапогами густую пыль, пастух выглядел бодрее — насвистывал, щелкал кнутом, поторапливая последних шестерых коров.

Лузгин одиноко высился на пароме. Увидев плетущегося к переправе брательника, он рванулся навстречу.

— Не уберегли, Аникей! Опять разобрали по дворам! — засипел Ворожнев. — Сговор был, не иначе. Начал Дымшак, а там как на пожаре — не знаешь, что вперед гасить…

— Ладно, Никита, не убивайся. — Лузгин сдержал бешеный приступ гнева. — Придет время — сами будут просить, но тогда мы посмотрим, у кого брать, а у кого нет… — Он повернулся к Мажарову, насупился: — Твоя работа, парторг? Но раньше времени не радуйся — как бы плакать не пришлось!

— А чужих слез ты и так немало пролил! — крикнул Дымшаков. — Вместе собрать — не только захлебнуться, а и утонуть можно!

Лузгин не стал больше пререкаться и дал команду загонять оставшихся коров на паром.

Коровы пятились, скользили по дощатому настилу, теснили друг друга, а те, что оставались на берегу, поднимали морды, мычали протяжно и трубно. Рев их долго и гулко стлался над спокойной и светлой водой. Но вот все они вскарабкались на паром, застучали копытами по опалубке, как по днищу пустой бочки. Аникей захлестнул железную цепь между двумя столбиками у входа, и даром оторвался от причала, стал разворачиваться по течению.

— Давай жми на ферму, я тут один справлюсь! — складывая рупором ладони, закричал Лузгин Ворожне-ву. — Смотри, чтоб удой не снижался ни на сто граммов! Нам языком трепать недосуг, нам надо рабочий класс кормить! Государство от нас продукцию ждет! Намотал?

Ворожнев еле держался на ногах, но почтительно слушал Аникея, дергал в ответ головой.

Захлюпал, показываясь из воды, мокрый канат, пополз, крутя железный блок на деревянных стояках: по-бычьи упираясь ногами в опалубку, Аникей тянул канат, наливаясь в лице кровью.

— Есть сила в мужике, да идет во вред людям, — вздохнув, сказал Дымшаков.

Не успел паром доплыть до середины реки, как канат лопнул, со свистом крутанулся в воздухе и змеистой петлей ушел в воду. Паром стал поперек реки, и его начало течением сносить вниз. Натыкаясь на коров, бегал от одних перил к другим Аникей, размахивая руками, кричал, но слов его не было слышно…

Письмо принесли в тот момент, когда Пробатов собрался ехать на вокзал встречать немецкую делегацию. Он стоял у стола в плаще и велюровой шляпе и, держа в левой руке кожаные перчатки, правой подписывал последние бумаги.

— Что-то срочное? — спросил он, досадуя, что его задерживают.

— Не знаю, Иван Фомич, — почтительно ответил помощник, останавливаясь в трех шагах от стола, будто здесь проходила невидимая граница, дальше которой он не имел права двигаться. — Письмо было запечатано в два конверта… Один я раскрыл, но на втором было подчеркнуто, что это лично вам, и я решил его не трогать…

— Хорошо, оставьте. — Пробатов кивком отпустил помощника, — И скажите, чтоб подавали машину…

Помощник исчез бесшумно, словно не вышел, а скользнул по ярко натертому кленовому паркету.

Узнав, что письмо из Черемшанки от Мажарова, Пробатов хотел было отложить его, спрятать в стол до следующего утра, но первые же прочитанные наспех строки заставили его нахмуриться и прочитать письмо до конца — все пять страниц, исписанных мелким, убористым почерком.

И чем больше он вчитывался, тем сильнее охватывал его тяжелый, как удушье, гнев. Он всегда старался не поддаваться мгновенным вспышкам душевного ожесточения или обиды, чтобы не наделать ошибок, не принять поспешного, необдуманного решения. Но сейчас, читая мажаровское письмо, Пробатов ничего не мог поделать с собой. Письмо показалось ему вздорным, оскорбительным и наглым по своим претензиям и требованиям. Скажите пожалуйста, какой правдолюбец! Он разобрался лучше всех в экономике района! Ему кажется, что в области затевается чудовищная «панама»! И почему наконец Проба-тов поощряет таких людей, как Лузгин? Не по команде ли секретаря обкома областная газета подняла на щит че-ремшанского председателя, ставит его в пример другим, а он, чувствуя такую поддержку, ведет себя как удельный князь, ни с кем и ни с чем не считаясь? Да, Мажаров так и пишет: «Остановите, пока не поздно, это преступление! Поймите, от вашего ответа зависят судьбы многих людей, которых вынуждают поступать не согласно их желанию н воле, а путем экономического принуждения и произвола. Сейчас уже все решают не дни, а часы, поэтому, прошу вас, не медлите!»

Нет, это уж слишком! Новоиспеченный партийный работник хотел создать впечатление, что он один на один бьется с районными и областными чинушами, читай — во главе с самим секретарем обкома! Он, видите ли, выдает себя за защитника народных интересов и чаяний, в то время как все остальные, включая опять-таки секретаря обкома, заботятся лишь о какой-то показухе!..

Когда-то, при первом знакомстве, Мажаров показался ему колючим и задиристым, но искренним, душевно щедрым и пытливым. Хорош бы он был теперь, секретарь обкома Пробатов, если бы в. свое время поддался обаянию этого молодого человека и согласился с теми, кто хотел видеть его секретарем Приреченского райкома. Вместо того чтобы ощущать его поддержку и получать реальные результаты, он вынужден был бы возиться с ним, заниматься бесплодными дискуссиями!..

Своим письмом Мажаров как бы отбрасывал от себя Пробатова, перечеркивая их добрые отношения, и в какой-то мере освобождал Ивана Фомича от известных моральных обязательств. Этот выскочка, по-видимому, самонадеянно считал, что достаточно знакомства с секретарем. обкома, чтобы развязно поучать его, как ему нужно руководить областью, какие начинания поддерживать и какие отвергать. Мажаров не хотел принимать в расчет ничего — ни сложности переживаемого политического момента, ни хронической отсталости области, побуждающей идти на определенный риск, ни, наконец, самого главного — что, какие бы ни были частные издержки и потери, выигрыш в целом будет огромный! Как можно нигилистически отвергать и порочить то, чем вот уже три месяца жила вся область, все люди от мала до велика, озабоченные только одним — как справиться с этими грандиозными планами?.. И в этот момент находится паникер, который кричит «пожар»!

Было время, когда и сам Иван Фомич сомневался, насколько реально то, что область брала на себя, но после того, как его поддержали все секретари райкомов, когда в каждом районе находились смельчаки и энтузиасты, готовые поднять и четыре годовых плана, он поверил, что все возможно, что успех зависит теперь лишь от умелой организации дела. С тех пор он воспринимал как личную обиду всякий ничтожный срыв, когда слышал о каком-нибудь районном деятеле, который не выполнил очередное задание. Такие люди своей безрукостью дискредитировали то, что было важно уже для всей страны. В этом случае любая частная неудача оборачивалась политическим конфузом, за который приходилось краснеть всем и в первую очередь ему, руководителю области.

Конечно, Иван Фомич заранее допускал, что не все пойдет гладко. За последнюю неделю он получил несколько писем из разных колхозов, где тоже жаловались на завышенные обязательства, сообщали, что трудно идет разведение птицы, кроликов, просили одернуть ретивых председателей, которые действовали по старой привычке и, по-видимому, рассчитывали «выколотить» план силой. Несомненно, в чем-то перегибал и Лузгин, видать, тоже распоясался и чем-то так допек Мажарова, что тот потерял всякое чувство меры и начал обличать всех и вся. А председатель хоть человек и хозяйственный, но привык командовать, брать все на себя, а людям это уже не по душе — они сами хотят участвовать во всем, вносить свою долю в общее дело не по указке, а по велению сердца… И они правы, и нужно будет выступить с принципиальной статьей на эту тему в областной газете и предупредить, чтобы не восторжествовали старые методы, а то мы, верша правые дела, по вредной инерции можем подорвать доверие к такой замечательной идее!..

Лузгин затеял интересное дело, но, вероятно, проводит его грубо, по-дурацки, и, если его не поправить вовремя, он наломает дров, а при нашей поддержке может стать во главе далеко идущего начинания. Собрав под одной крышей весь скот, он сразу выигрывает три сражения — увеличивает поголовье стада, повышает удои, потому что обеспечивает коров лучшим кормом, не говоря уже о три, какое облегчение приносит всем людям. Ведь они смогут больше времени уделять себе, детям… Вон как в колхозе у Любушкиной, где давно молоко получают на трудодни и все довольны!..

Да, при таком размахе просчеты были неизбежны, но поднимать панику, как это делал Мажаров, просто позорно! Наоборот, собирай силы, находи все новые и новые резервы, радуйся каждому успеху!

А в том, что дело пошло успешно, можно было убедиться, раскрыв утром областную газету. Пробатов читал ее, еще лежа в постели, и это чтение было для него своеобразной духовной зарядкой. Каждая цифра звучала для него музыкой, он запоминал новые имена доярок и животноводов, о делах которых сообщали с мест корреспонденты, восхитился, когда прочитал, что учащиеся одной сельской школы ухаживают на ферме за кроликами, дежурят по очереди. Вот даже дети живут тем, чем отцы и матери, и не видеть этого может только равнодушный человек, не умеющий радоваться успехам, избалованный городской жизнью эгоист, напуганный непривычными трудностями…

Мысленно споря с Мажаровым, Пробатов расхаживал по ковровой дорожке. Остановившись у окна, он заметил, что у подъезда уже выстроились четыре «Победы» и его черный ЗИЛ, а на парадное крыльцо вышли все секретари и ждут его. Заторопившись, он покосился на свое отражение в зеркальном стекле книжного шкафа: из смутной глубины смотрел на него хорошо одетый, рассерженный человек. Нет, с такой вывеской нельзя показываться гостям…

Дежурный милиционер у двери вытянулся, отдал честь, и Пробатов улыбнулся ему широко и радостно, вызывая ответную улыбку на скуластом лице молодого парня, незаметно настраиваясь с этой минуты на веселый лад.

— Прошу, товарищи, в мою машину! — гостеприимным жестом распахнув дверцу ЗИЛа, сказал Пробатов. — Туда вместе, а там разберем членов делегации и поедем порознь…

Секретари на мгновение замешкались, словно не решались нарушить кем-то установленное правило, из обычного чувства вежливости и такта дождались, когда нырнул в машину второй секретарь Инверов; за ним полез секретарь по промышленности Журихин; потом бочком протиснулся Конышев, сел и тут же зашуршал газетой; неуклюже забрался председатель облисполкома Бармин, тяжело дыша, отбросил откидное сиденье, долго возился, устраиваясь; последним шумно ввалился секретарь по пропаганде Новожилов, захлопнул дверцу, задышал в затылок Пробатову, сидевшему рядом с водителем.

— Как хотите, мужики, а я шляпу не выношу! — признался Бармин. — Может, по моде я лучше в ней выгляжу, а вот привык с заводских времен к кепке: то ли дело — кинул на башку и не думай, как она сидит! Снимайте, а то упаритесь!

Инверов будто только и ждал разрешения — снял шляпу, осторожно положил на колени, вынул чистый батистовый платок и промокнул выбритую до блеска лысину. Голову он брил ежедневно, брил сам опасной бритвой и очень гордился этим умением. Сейчас, потирая голову, он обнаружил около уха небольшую, похожую на лишай шероховатость, и эта мелочь подействовала на него столь угнетающе, что он до самого вокзала ехал молча, не проронив ни слова.

— Сегодня мы не будем отбивать хлеб у Новожилова, — сказал, полуоборачиваясь, Пробатов. — Он должен показать, на что способен. Ну как там, приветственные речи, угощение — все в порядке?

— Дети с цветами уже на вокзале, Иван Фомич! — с непонятной робостью ответил Новожилов. — Правда, цветы йе ахти какие, но лучших не было — думаю, сойдет. А за угощение надо спрашивать с Конышева — что он нам выделил, то и будет.

У секретаря по пропаганде был такой озабоченный и даже удрученный вид, что Пробатов поинтересовался:

— Чем это вы так встревожены?

— Все-таки заграница, Иван Фомич! — откровенно признался секретарь. — Мы, русские люди, хлебосольны, но всегда чего-то вроде стесняемся, а вдруг что не так, а вдруг не понравится что нашим гостям…

— Бросьте! Мы принимаем немецких товарищей, коммунистов, а главное — чем богаты, тем и рады! — Пробатов помолчал, глядя на залитую солнцем улицу. — Нам перед ними стыдиться нечего!.. А гордиться по праву есть чем… Мы заплатили за свободу Германии такой кровью, что можем всем смело смотреть в глаза!..

В машине наступила тишина. Водитель бросил на Про-батова быстрый взгляд и повел машину ровнее. На смуглой шее его, туго стянутой темным воротником и галстуком, краснел, как свежий незаживающий порез, широкий шрам — след давнего ранения…

Мягко шелестя шинами, ЗИЛ мчался по залитой солнцем центральной улице города, мимо магазинов, театра с белыми колоннами, сквера с трепещущей листвой, в отдалении от ЗИЛа ехали с равными интервалами свободные «Победы», и прохожие, останавливаясь, с любопытством провожали взглядами этот необычный кортеж.

«Как было бы все чудесно, если бы не злополучное письмо! — досадовал Пробатов. — Не мог помощник догадаться принести его завтра! Кстати, где оно? Не оставил ли я его на столе в кабинете? — Иван Фомич опустил руку в боковой карман пиджака и наткнулся на острый угол конверта. — Интересно, что бы сказали они, если бы я им прочитал его? Инверов бы, наверное, тут же потребовал немедленно вызвать Мажарова на бюро обкома и исключить из партии; Бармин, может быть, согласился бы с ним; Новожилов начал бы рассуждать о том, что побудило молодого партийного работника так ожесточиться; Журихин, может быть, промолчал бы, а Конышев, тот сказал бы что-то неожиданное! Например, что Мажаров вправе был написать такое письмо, что лишать его такого права нельзя. Зачем нам, коммунистам, скрывать друг от друга свои мысли, пусть даже в чем-то неприемлемые и тревожные? Если никто из нас не решится сказать то, что думает, то тем самым будет нанесен вред всем! А впрочем, кто знает, что сказал бы в этом случае Конышев? Почему я прячу от всех это неприятное письмо? Что мне мешает поделиться с товарищами своим беспокойством?»

К нему сразу вернулось приподнято-радостное настроение, едва он прошел сумрачное здание вокзала и очутился на светлом перроне, где на каменном фронтоне дышало на ветру алое полотнище: «Добро пожаловать, дорогие немецкие друзья!» Прямо перед ним стояли полукругом чистенькие, аккуратно причесанные пионеры в белых рубашках и блузках, с торчащими концами галстуков, их лица были серьезны и напряженны, в руках они крепко стискивали большие букеты цветов. Из мощных репродукторов лилась бодрая маршевая музыка; шумела толпа празднично одетых людей; по краю платформы неторопливо прогуливались милиционеры в белых перчатках.

«Кажется, Новожилов переусердствовал, — подумал Иван Фомич; отвечая на дружеские приветствия знакомых ему работников областных учреждений, руководителей крупных строек, заводов, поглядывая на целую толпу веселых и нарядных людей. — Я просил пригласить лишь тех, без кого можно обойтись на работе, а он оторвал от дела, кажется, не менее двухсот человек! И зачем здесь дети — разве мы сами не могли бы преподнести эти цветы?»

Он хотел высказать свои сомнения Новожилову, но к перрону, погромыхивая и шумно отдуваясь после дальнего бега, подходил поезд. Толпа качнулась навстречу зеленому плывущему мимо составу, и Пробатов вместе со всеми двинулся вдоль мягкого вагона, у окон которого стояли и махали разноцветными флажками немцы.

Они высыпали на платформу в таких же ярких по цвету костюмах, как и их флажки, подтянутые, поджарые, напоминая скорее группу спортсменов, приехавших на соревнования, чем делегацию партийных и профсоюзных работников.

Словно голуби, выпущенные из голубятни, к ним порхнули быстроногие пионеры, преподнося каждому гостю цветы; немцы смеялись и, в свою очередь, тоже что-то дарили детям.

Цветов хватило и на секретарей обкома. К Пробатову бросилась белобрысая редкозубая девочка с густой челкой, испуганно взглянула на него, сунула букет и тут же стремглав кинулась обратно. Он машинально опустил руку в карман и растерянно оглянулся на Новожилова. Но тот понял его без слов, наклонился и, чуть загадочно улыбаясь, зашептал:

— Не волнуйтесь, Иван Фомич… Им приготовили коробки с шоколадным набором…

Но какой-то неприятный осадок все же остался у Пробатова и некоторое время мешал ему чувствовать себя свободно и легко среди общего веселья.

Гости безошибочно определили, кто среди секретарей первый, и к Ивану Фомичу подошел высокий немец, смуглый, остролицый, горбоносый, в защитных темных очках. Слегка коснувшись рукой коричневого берета, он представился:

— Гюнтер Вестергофф.

Он оказался руководителем группы и на правах старшего, когда все гости пожимали хозяевам руки, проговорил по-немецки:

— Здесь только часть нашей делегации — одни поехали в Грузию, другие в Ленинград… А мы, самые храбрые, решили ехать к вам!

Переводчик, стоявший рядом, не успел перевести, как к немцу шагнул Конышев и, улыбаясь, ответил:

— О, мы по достоинству оценим вашу смелость и постараемся не очень огорчить вас!..

Немцы дружно рассмеялись, а Пробатов с завистью взглянул на Конышева: «Ай да молодец! И ведь никому ни слова, что свободно говорит по-немецки! Грустно, что я так мало знаю даже тех, кто работает бок о бок со мной, кто является моей главной опорой!.. Куда-то все спешим, торопимся, в вечной суете, в кампанейщине, и не остается времени просто посидеть с товарищами за чашкой чаю, вглядеться друг в друга, понять, что мы собою представляем… Ведь в глубину души мы никого не пускаем. И не в этом ли корень многих наших срывов, секрет сложной, не имеющей границ работы?»

Молодой переводчик справился наконец с некоторой оторопью и смущением, перевел слова немца, ответ Конышева, и тогда настала очередь рассмеяться остальным.

Среди гостей Пробатов сразу заметил человека, державшегося с броской непривычной вольностью. Он первым выскочил из вагона — рыжеволосый, коренастый, в цветистой рубашке без пиджака. Пиджак он держал за петельку указательным пальцем, потом перекинул его через плечо, схватился за висевший на ремешке фотоаппарат и стал быстро снимать толпу, детей, милиционеров, застывших на краю перрона. Его короткие мускулистые руки заросли золотистыми и нежными, как пух, волосами, сквозь этот пух виднелись темные, как кляксы, крупные веснушки. Он громко и часто хохотал, когда его товарищи лишь сдержанно улыбались, задавал вопросы и каждый ответ записывал в блокнот.

Этот гость вызвал у Пробатова чувство настороженности, и он все время следил за ним с некоторым беспокойством, как бы проверяя по нему, как относятся немцы ко всему, что видят вокруг и слышат.

Гость этот нисколько не заботился о том, какое впечатление его настойчивость производит на других. Когда немцев стали разбирать по машинам, он втиснулся вместе с переводчиком и руководителем группы в пробатов-ский ЗИЛ. Кинув на откидное сиденье пиджак, он порылся в карманах помятых брюк, выловил черную изогнутую трубку, стиснул ее зубами, и один зуб его сверкнул золотом. Раскрыв на колене блокнот, он быстро и чуть картавя заговорил.

— Пауль Беккер заинтересовался вашей областью еще дома. Узнал о ваших успехах из газет, — точно читая по бумажке, сказал переводчик. — Он спрашивает, в чем секрет вашего чуда?

— Никакого чуда нет. Есть расчеты, помноженные на будничный героизм наших тружеников, — ответил Пробатов и покосился на водителя, словно стыдясь этих избитых слов и испытывая острый приступ недовольства собой. — Передайте товарищу, что мы посетим деревню, где он сможет на месте расспросить самих колхозников и убедиться, что слово «чудо» неточно передает смысл того, что происходит у нас… В любом чуде есть нечто случайное и сенсационное, мы же сами ставим задачу получить три годовых плана по мясу и два по молоку и сами справляемся с этим. А главное — нужно все сделать для того, чтобы результаты нынешнего года стали нашей нормой, рубежом, с которого мы поведем дальнейшее наступление…

Немец кивал как бы в знак согласия, быстро записывал что-то в блокноте, но Пробатову казалось, что Пауль Беккер не удовлетворен его ответом. Он словно был разочарован тем, что речь идет не о чуде, а о чем-то будничном и обычном, но, как вежливый гость, не показывал вида.

В последнее время Ивана Фомича сильно раздражал шум, поднятый в печати вокруг области, смущали его и отдельные словечки, пущенные в оборот находчивыми журналистами, вроде этого злополучного «чуда». Слово это примелькалось в очерках и газетах и появилось уже в зарубежной прессе. Сам Пробатов был не в состоянии хотя бы приглушить этот ненужный ажиотаж. Беспокоило его и все увеличивающееся паломничество из других областей и краев — ехали председатели колхозов, секретари райкомов, животноводы, желая изучить на месте их опыт. Иван Фомич вынужден был каждый день принимать какие-то делегации, отвечать на многочисленные запросы из Москвы, звонки из редакций газет и журналов, звонки из ЦК и Министерства сельского хозяйства и даже срочно написал при помощи местного литератора брошюру о методах партийной работы, которые позволили области сделать рывок вперед. Лишняя суета отрывала его от работы, мешала сосредоточиться на том, что еще не удавалось или двигалось со скрипом, а обстоятельства заставляли вести бесплодные разговоры с посторонними людьми, ненасытное их любопытство часто казалось ему праздным. А ведь, кроме сельского хозяйства, была в области и промышленность, и шли большие стройки, и работали несколько институтов, требовал забот и сам город, развернувший крупное жилищное строительство, требовала неусыпного внимания вся область, равная по своим масштабам иному европейскому государству.

Если бы не помощь секретарей, которые брали на себя львиную долю забот, Иван Фомич давно потерял бы контроль над всеми событиями, пустил бы все на самотек. Особенно выручал его Инверов — он чаще всех наезжал теперь в районы, возвращался из поездок возбужденный и довольный, подробно информировал Пробатова, и все, о чем он докладывал, позволяло надеяться на еще больший успех. Инверов замечал и отдельные провалы, но они не меняли картины общего сдвига. Все шло как было задумано, хотя и с некоторым напряжением, вполне понятным при таких высоких заданиях. Чтобы лишний раз проверить и себя и других, Иван Фомич почти каждый вечер вызывал к телефону двух-трех секретарей райкомов, подолгу беседовал с ними, расспрашивал о трудностях, просил ничего не скрывать.

Заверения секретарей обнадеживали, и, вернувшись домой, Пробатов засыпал с чувством человека, с пользой потрудившегося для всех…

— Гюнтер Вестергофф говорит, что всю дорогу от Москвы его поражал размах нашего строительства, — сообщил переводчик. — Засыпая, из окон вагона он видел краны, а когда просыпался, то снова видел краны и краны. Он считает это лучшей агитацией за социализм!

Пробатов посмотрел на руководителя группы с благодарностью, словно тот похвалил его самого, и рассказал, как сам впервые увидел «социализм в натуре». Он работал тогда в политотделе МТС, и директор машинно-тракторной станции, увлекающийся, гораздый на всякие выдумки человек, попросил однажды его явиться пораньше в контору. «Я покажу тебе социализм в натуре!» — сказал он. Утром чуть свет Пробатов прибежал к директору, тот попросил его немного подождать, потом распахнул створки окна и закричал что есть мочи: «За-а-во-о-ди!» Выглянув в окно, Пробатов увидел выстроившуюся на усадьбе колонну тракторов всех марок и на головной машине трепещущий на ветру флаг. И в ту же минуту земля будто дрогнула, затряслись стекла, посыпались пластинки известки с потолка, такой мощный гул рванул воздух. Директор схватил его за руку, вытащил на крыльцо и, жестикулируя, как на трибуне, провожал выходившие на поля машины, кричал: «Гляди! Это самый настоящий социализм! В натуре!»

Гюнтер Вестергофф снял защитные темные очки, и Пробатову показалось, что в его глазах, растроганных, близоруко-беззащитных, блеснули Слезы…

— Вы привыкли к своим успехам, для вас они обычны. — Переводчика не тронула сентиментальность гостя, он по-прежнему был строг и точен, передавал теперь уже слова Пауля Беккера. — Но ваши успехи для нас значат не меньше. Восхищаясь ими, мы свободно и убедительно отвечаем на враждебную пропаганду. Но когда ваша пресса рассказывает о теневых сторонах вашей жизни, западная пресса и радио подхватывают, преувеличивают эту критику, фальсифицируют факты и раздувают очередную кампанию против коммунизма. Вы понимаете, нам очень хотелось бы, чтобы все у вас шло идеально!..

— Но согласитесь, что нам нельзя умалчивать о своих недостатках! — с ненужной горячностью ответил Пробатов. — Как же иначе мы освободимся от них?

— О да! — Пауль Беккер пыхнул трубкой, наполняя машину резким запахом табака. — Но Запад любую вашу критику тычет нам в лицо: вот смотрите, они сами признают, что у них это провалилось, что у них это не получается!..

«Однако мы не можем строить свою жизнь, руководствуясь тем, что о нас кричит капиталистический Запад!» — хотел было сказать Пробатов, но вовремя спохватился: не обидеть бы гостей, искренне делившихся с ним своими затруднениями.

— Мне кажется, вы не должны идеализировать нас, — помолчав, сказал он. — К чему представлять нас этакими безгрешными людьми, не совершающими никаких ошибок? Мы долгие годы прорубали дорогу одни! Мы и сейчас живем трудно, и нам нет смысла приукрашивать свое положение!.. Что же касается Запада, то он кричит о нашем провале со дня рождения Советской власти.

Немцы кивали, их лица были сосредоточенно-задумчивы и строги. Пробатов нашел уместным поинтересоваться, чем каждый из них занимается у себя на родине, и откровенно удивился, узнав, что рыжий Пауль Беккер является секретарем городского комитета партии, а Гюнтер Вестергофф преподает историю философии в партийной школе.

Гости сразу оживились, когда вошли в одну из комнат обкома, где для них был накрыт стол. Около каждого прибора лежало по три ножа и по три вилки, стояло по три хрустальных рюмки и зеленоватому фужеру; посуда сверкала, радужно переливаясь острыми искрами; особую свежесть столу придавали белоснежные крахмальные салфетки и пестрые цветы в продолговатых синих вазах. Около стола хлопотали три красивые девушки в кружевных наколках.

«И где это Новожилов отыскал и этих девушек, чем-то напоминающих иностранок, и всю эту ненужную роскошь? — подумал Пробатов, оглядывая богато сервированный стол, заставленный многочисленными тарелками с закусками и свежими привозными фруктами. — Ведь в нашем городе этого добра в магазинах не найдешь! Что же мы стыдимся своего малого достатка?»

— Вы чем-то недовольны, Иван Фомич? — перехватив его взгляд, обеспокоенно спросил Новожилов. — И это было трудно достать…

— Хорошо, хорошо, — скрывая досаду, перебил Пробатов и широким жестом пригласил гостей к столу.

За столом он поднял первый тост за немецких товарищей, которые оказали своим приездом честь области, и выразил надежду, что им здесь многое понравится. Хозяева сделают все, чтобы их поездка была приятной и содержательной.

Через полчаса все было как в хорошо знакомой компании, привыкшей вместе встречать Новый год или Перво-май, — звякали рюмки, шумели гости и хозяева.

Больше других Пробатова удивлял и радовал Коны-шев — он легко освободился от обычной своей застенчивости, был оживлен, порывист, говорил много и, наверное, остроумно, потому что гости то и дело смеялись. Они смотрели па него с обожанием и наперебой обращались к нему.

«Не сказал бы ненароком чего лишнего», — кольнула Пробатова неприятная мысль, но он тут же устыдился этой возникшей вдруг подозрительности. До чего же живуча в нас эта проклятая привычка!

— Гюнтер Вестергофф просит извинения, — сказал переводчик. — Он хотел бы задать вам вопрос деликатного характера. Есть ли у вас мечта?

— Ну что ж. — Пробатов помедлил, прижмуривая левый глаз. — Я хотел бы, чтобы в нашей области не осталось ии одного захудалого колхоза, я с самого детства мечтал, чтобы наша деревня стала жить лучше.

— Это ему понятно, но он хотел бы знать о другом — о сугубо личном вашем стремлении. Ну, например, не мечтаете ли вы добиться высокого положения в партии, стать, допустим, секретарем ЦК?

— То, о чем я сказал вам, действительно моя мечта! — Пробатов улыбнулся Гюнтеру Вестергоффу. — Я отдаю ей время, здоровье и силы, все, что имею. Ваше же предположение о желании стать секретарем ЦК, мне кажется, не может быть мечтой для коммуниста. На какое бы место ни поставила его партия — для него это долг, святая обязанность…

— Гюнтер Вестергофф недавно защитил докторскую диссертацию, — видимо желая смягчить невольную бестактность товарища, пояснил Пауль Беккер. — Она посвящена морально-этическим проблемам, и он всюду ищет примеры, которые бы подтверждали его концепцию!..

— Я рад хоть в такой роли послужить науке. — Пробатов отставил в сторону наполненный вином фужер. — На кого, если не секрет, рассчитана ваша работа: на узких специалистов или на широкого читателя?

Гюнтер Вестергофф мгновенно преобразился, словно сидел уже не за столом, а выступал с университетской кафедры; в орлином лице его появилось нечто величественное.

— Диссертация вышла отдельной книгой, и, если уважаемый товарищ Пробатов интересуется этими вопросами, автор с удовольствием пришлет ее с дарственной надписью. — Переводчик изредка отщипывал кусочек хлеба или отпивал глоток вина. — Вначале, разумеется в общих чертах, он анализирует реакционные этические учения девятнадцатого века, рассказывает о борьбе классиков марксизма с волюнтаризмом, критикует этические теории Штирнера, Прудона, Бакунина и социального дарвинизма…

Сняв очки и крутя их за прозрачную дужку, Гюнтер Вестергофф говорил, слегка покачиваясь, как бы сам наслаждаясь плавными периодами своей речи, и переводчик и Конышев с трудом поспевали за его мыслью. Было очевидно, что он отлично осведомлен о всех течениях в философии буржуазного Запада, свободно разбирается в оттенках взглядов и верований третьестепенных философов Европы, но, категорически отвергая чуждые ему воззрения, он по старой, всегда раздражавшей Пробатова при-. вычке не утруждал себя особыми доказательствами и лишь старательно наклеивал на то, что представлялось ему неверным, бранные ярлычки. Вероятно, ученый искренне полагал, что этого вполне достаточно, чтобы положить идейного противника на обе лопатки, — ведь он, человек наиболее передового мировоззрения, как бы заранее был застрахован от всех ошибок, и все должны были верить ему на слово…

Гюнтер Вестергофф замолчал и вопросительно взглянул на Пробатова.

— Все, о чем вы рассказали, показалось мне интересным. — Иван Фомич говорил неторопливо, тщательно подбирая слова, чтобы нечаянно не обидеть гостя. — Но не кажется ли вам, что современные философы-марксисты мало осмысливают то, что рождается каждодневно в недрах нашего нового общества — общества, которого еще не знал мир? Все проблемы современности, все сложнейшие явления жизни часто объясняются цитатами из Маркса и Ленина. Но ведь живи они сейчас, они развивали бы свое учение на основе фактов и данных новой эпохи. Как же иначе можно разобраться во всех изменениях, происшедших в мире, вскрыть новые объективные закономерности?..

— О да, вы, безусловно, правы! — согласился Гюнтер Вестергофф и, переложив из одной руки в другую румяное яблоко, добавил — Ну что ж, давайте наверстывать упущенное!..

Пробатов вдруг вскинул руки, касаясь легкими движениями пальцев седых волос.

— А теперь, если наши гости не возражают, мы можем окунуть их в настоящую жизнь. Это будет полезно и партийным деятелям, и чистым теоретикам. Как это там у писателя сказано — теория, друг мой, мертва, но вечно зелено древо жизни! — И, пока переводчик переводил его слова, а немцы слушали, он шепнул наклонившемуся к нему Инверову: — Предупредите, пожалуйста, Коробина, что мы выезжаем к нему…

В Приреченске гостям тоже устроили торжественную встречу, хотя выгляде- ло эт0 несколько проще и беднее. Здесь никого специально не приглашали, но люди, прослышав о приезде иностранцев, сами сбежались на площадь перед райкомом; дежурный милиционер не в силах был справиться с любопытствующими горожанами, и в помощь ему выделили Анохина — он расхаживал в толпе с красной повязкой на рукаве и наводил порядок. Вместо пионеров привели дошколят из детского сада — пухленьких, розовощеких мальчиков и девочек с гигантскими, похожими на бабочек бантами в волосах. Дети испуганно таращили глаза на важного милиционера в парадной форме, который прикладывал руку к козырьку, брал за шиворот какого-нибудь пронырливого мальчишку и водворял его на место. Немцы, приняв букеты, подхватили девочек на руки, но одна из них вдруг заплакала. Девочку успокоили, опустив на землю и сунув в руки конфету, а гости, чуть смущенные, стали раздавать обступившим их ребятишкам значки и открытки.

Делегацию приветствовал Коробин. Он стоял в окружении работников райкома на широком крыльце, будто весь отутюженный, не расставаясь с напряженной, стягивавшей все его лицо улыбкой, каждому пожимал руку, чуть опускал в поклоне лобастую голову с колючим ежиком волос.

Проводив гостей в свой кабинет, где был для них накрыт стол — несколько бутылок вина и минеральной воды, ломтики хлеба и сыра,'— Коробин извинился, что вынужден на несколько минут их оставить, и, сделав знак Про-батову, вышел из кабинета.

Он молча вел секретаря обкома в дальний конец коридора, заглядывая чуть не во все комнаты, и, найдя пустую комнату, плотно прикрыл дверь.

— Мне передали, Иван Фомич, что вы собираетесь везти гостей в Черемшанку. — Голос Коробина был сдавлен и глух. — К сожалению, этот вариант отпадает. Там у нас ЧП.

— Что еще за ЧП? — недовольно спросил Пробатов.

— Вчера колхозники продали своих коров колхозу, а сегодня утром… растащили их обратно по дворам!

Пробатов присел на первый попавшийся стул. Он слушал Коробина, глядя в окно на нерасходившуюся толпу, нервно поглаживая острое колено и испытывая снова, как утром, когда он читал письмо Мажарова, тошнотный приступ гнева. Чем больше подробностей сообщал Коробин, тем труднее ему было сдерживать себя.

— Я считаю, что это дело рук Мажарова, — торопливо докладывал Коробин. — Я его предупреждал, что он будет нести персональную ответственность, если это дело провалится. Но, как видите, не подействовало!.. И конечно, подбивал всех небезызвестный Дымшаков. Кстати, с него все и началось, он первый забрал свою корову.

— А где в это время были вы? — Пробатов остановил тяжелый взгляд на вздрагивающих руках Коробина, потом перевел его на тупой сизоватый после бритья подбородок, скользнул по забегавшим глазам, точно заглянул в окна нежилого дома. — Я спрашиваю вас: где вы сами были в это время?

— Я?.. Иван Фомич! Там все было подготовлено! — Коробин почти осип от волнения. — Мы послали туда инструктора Яранцеву, и, кроме того, я был уверен… Я полагал, что товарищ Мажаров вполне политически зрелый…

— Ничего вы не полагали! И ни о чем не думали! — зло оборвал его Пробатов. — И сейчас вы ищете виновников этой позорной истории, готовы выставить в качестве стрелочника инструктора Яранцеву и не понимаете, что главный виновник всего — вы сами! Вы, и никто больше! В такой ответственный момент, когда решалась судьба важнейшего начинания, вы отсиживались в райкоме! И вот результат — положили, может быть, несмываемое пятно на область!.. Может быть, ославили на всю страну!..

Пробатов рывком поднялся и заходил по узкой комнатенке от окна до двери, не глядя на подавленного Коробина.

— Я виноват… Я признаю свою грубую политическую ошибку, Иван Фомич! — Коробин пытался поймать его взгляд. — Это мне урок на всю жизнь, заверяю вас!.. Поверьте, я больше не допущу подобной оплошности…

Пробатову еще никогда не приходилось наблюдать, что люди так боятся его, и, хотя сознание собственной власти над судьбой человека было непривычно и чем-то неприятно ему, откровенный испуг Коробина не остановил его, не охладил, а скорее, наоборот, еще сильнее распалил и ожесточил. И чем более жалким и приниженным выглядел секретарь райкома, Сем меньше он вызывал сочувствия, а рождал еще больший взрыв озлобления.

— К стыду своему, я еще не все сообщил вам, Иван Фомич. Разрешите сесть? — Коробин опустился на стул, словно не в силах был уже держаться на ногах; над верхней губой его выступил обильный пот, и это вызвало у Пробатова чувство брезгливости. — Сегодня утром, как тоько разобрали коров, Мажаров срочно созвал партийное бюро, и они исключили Лузгина из партии! При одном, правда, воздержавшемся… На завтра они собирают всех коммунистов!

— Час от часу не легче!

Несмотря на то что вина секретаря райкома теперь представлялась еще чудовищней, чем раньше, он уже не выглядел в глазах Пробатова таким виноватым, как несколько минут тому назад, — размеры несчастья как бы снимали с него долю ответственности, превращали его в обыкновенного человека, бессильного повлиять заранее на все события. И сейчас нужно было как-то остановить то, что грозило выйти из-под контроля и могло привести к провалу важного начинания.

— Ну вот что… — Пробатов перестал наконец кружить по комнатенке и строго посмотрел на Коробина. — Куда мы повезем гостей? К Любушкиной?

— Больше некуда, Иван Фомич! — Коробин немного воспрянул духом, довольный тем, что Пробатов снова обращается к нему. — Но вся беда в том, что этот колхоз не числится теперь у нас в передовиках. И все из-за упрямства Прасковьи Васильевны!

— Что за вздор!

— Как мы ни жали на нее, она больше двух планов не взяла!.. Конечно, люди у нее живут лучше, чем где-либо, колхоз богатый, что там говорить! Но все же хочу, чтоб вы знали, что это не наш маяк… Я ей звонил недавно, она готова нас принять…

«Значит, там, где был маяк, огонь уже никому не светит — ни нам, ни людям, — с горечью подумал Иван Фомич. — А гостей мы вынуждены везти к Любушкиной, которая не поддержала нашу затею и, выходит, ничего не потеряла ни в наших глазах, ни в глазах колхозников. Вот тебе и нехитрый ребус, а попробуй разгадай его до конца!»

Поостыв от гнева, Пробатов уже жалел, что так вспылил, но ему не было стыдно, что он кричал на Коробина, а только неприятно, что, не сдержав себя, обнаружил перед секретарем райкома свою уязвимость. Он вдруг словно прозрел и иными глазами смотрел теперь на Коробина^ понимая, что бессмысленно ждать и требовать от этого ограниченного и недалекого человека того, что тот не в силах был совершить. Перед ним был человек, умевший только передавать то, что ему приказали самому, он лишен был самостоятельного взгляда на все, что происходило вокруг, и поэтому вел себя так беспомощно и бестолково…

— Ну что ж, пойдем к гостям. — Пробатов пропустил Коробина вперед, но, когда тот был уже на пороге, неожиданно остановил его: — Я прошу вас, Сергей Яковлевич… не придавать особого значения тому, что случилось в Че-ремшанке. До тех пор пока обком не разберется, пресекайте всякие кривотолки, а то найдутся охотники сделать из мухи слона. Вся беда ваша в том, что вы не сумели как следует расставить кадры… А это сейчас главное, когда мы взяли на себя такую огромную ношу…

Они вернулись к гостям, и Иван Фомич попросил переводчика передать, что маршрут делегации несколько меняется. Он хотел показать им Черемшаику, а товарищи из райкома настаивают на том, чтобы познакомить уважаемых гостей с колхозом «Майское утро», которым руководит очень интересная женщина Прасковья Васильевна Любушкина.

— Иван Фомич из-за своей обычной скромности забыл добавить, что он родился и провел детство в этом селе! — сказал повеселевший Коробин. — Там и по сей день живет и работает его родная мать!

Гости встретили его слова дружными аплодисментами. О, они отлично разобрались во всех душевных тонкостях, которые руководили секретарем обкома, когда он не же-лал выставлять напоказ село, где родился сам, и шумно благодарили Коробина, сумевшего повлиять на Пробатова.

— Разве можно было скрывать от нас такой факт? — уже сидя в машине, укоризненно спрашивал Гюнтер Вес-тергофф. — Вы прошли сложный и большой путь от деревенского мальчика до партийного деятеля крупного масштаба, ваша мать осталась в селе, несмотря на то что обеспечена и могла бы жить с вами. Значит, существует нечто более важное для человека, чем материальное благо! Это ростки новой морали и нравственности! Еще Шопенгауэр говорил, что легко проповедовать нравственность, но трудно ее обосновать!..

«Хорош деятель, нечего сказать! — думал Пробатов. — Разъезжает с делегациями и замазывает щели, из которых дует весьма опасный сквозняк».

Машины шли на большом расстоянии друг от друга, за каждой тянулся рыжий хвост пыли, и нужно было повременить, пока его относило ветром в сторону. Было заметно, что недавно дорогу скребли бульдозеры, срезали застывшие гребни грязи, сровняли разбитые колеи; по обе стороны ее расстилались чистые, ровные всходы пшеницы, по ней наискосок бежала легкая волнистая зыбь, и, словно спеша обогнать ее, скользили по полям тени облаков, то обласкивая их светом, то окуная в зеленоватую мглу.

Любушкина встретила гостей у въезда в село, под тенистыми тополями. Она властным взмахом руки остановила машины и, когда немцы высыпали на лужайку, поднесла Гюнтеру Вестергоффу на рушнике пышный, румяный каравай хлеба. Философ молча и благоговейно опустился на одно колено, приложился губами к караваю, поцеловал руку женщины, и Пробатов снова увидел, как увлажнились его глаза.

— Мы новым людям завсегда рады, — низко, в пояс, кланяясь, певуче выговаривала Прасковья Васильевна. — Не обессудьте, если что не по нраву придется. Наперед не знаешь, где оступишься… Да и, по правде сказать, нос-то задирать нечего — глаза запорошишь…

Немцы улыбались, восхищенно смотрели на нее, просили повторить отдельные слова, и переводчик, мучительно краснея, подыскивал подходящие выражения, чтобы передать ее речь.

Любушкина держалась просто, с естественной свободой человека, которому незачем подделываться под чьи-то вкусы и настроения, и на лице ее, загорелом на степном солнце, отражалось все, чем она в эту минуту жила. Ей было лестно, что она, деревенская баба, как хозяйка встречает заграничных гостей, она гордилась и не скрывала этого ни от самих гостей, ни от пришедших вместе с нею односельчан. Она никого особо не выделяла для встречи, просто пригласила тех, кто был в эти часы свободен, — двух бригадиров, агронома, трех доярок, телятницу, конюха, тракториста. Она надела любимое свое платье, шелковое, с розоватым отливом, в котором обычно гуляла в праздники, бросила на плечи воздушную косынку, тоже в цветочках и разводах, надела хромовые полусапожки, в ушах ее посверкивали зелеными изумрудами серьги.

— Люба! Клаша! Давайте запевайте, чтоб гостям весело было по деревне ходить! — крикнула она и, не дожидаясь, затянула высоким и сильным голосом:

За окно-ом чере-о-муха-а колы-ы-шет-ся-а…

Девчата отозвались на ее голос, подхватили:

Осы-па-я-а лепестки свои-и…

Гости ни на шаг не отставали от председательницы, каждый из них норовил взять ее под руку, и она, охотно принимая их ухаживания, подмигивала Пробатову, и он удивлялся, впервые видя ее такой.

— Тут нам краснеть не придется, Иван Фомич, — шептал, наклоняясь к нему, Коробин.

Гости искренне радовались всему, что видели, интересовались любой мелочью, все записывали в свои блокноты.

Пробатов ходил вместе с ними, осматривая просторные, полные света фермы, доильный зал, где шла электродойка, большой двухэтажный клуб с библиотекой, комнатами для игр, кинозалом, лесопилку с двумя пилорамами, механизированную кузницу, мастерские, добротные амбары для зерна, и испытывал что-то похожее на чувство стеснения, когда заговаривал с односельчанами. Никогда прежде не возникала в нем такая странная душевная раздвоенность. Если бы не гости, он, возможно, и не почувствовал бы с такой силой, что уже не находит общих слов с теми, с кем начинал свой жизненный путь и еще совсем недавно легко находил общий язык. Ему хотелось, чтобы они забыли, что он начальник, чтобы отнеслись к нему с прежним доверием и простотой, но сам не мог отрешиться от того, что каждое слово его должно быть ответственным и значимым, и поэтому уже не было прежней искренности и непосредственности, как будто и он вместе со всеми был здесь только гостем.

Пауль Беккер чаще других пробивался к Любушкиной и все допытывался:

— Но в чем все же, если не секрет, причина ваших успехов?

— Вот чудной! — Прасковья Васильевна смеялась. — Люди у нас верят в свой колхоз, вот и все!

Обедали в доме Евдокии Павловны, матери Ивана Фомича. Она поначалу растерялась перед неожиданным наплывом гостей, но Любушкина прислала ей на помощь двух девчат, и они живо принялись стряпать, печь и жарить. Тащили от соседей стулья, тарелки и чашки, дожи и вилки, составили в один ряд три стола, вынесли фикусы на кухню, и в горнице посветлело. Включили на полную силу радиоприемник, и сквозь распахнутые окна хлынула на улицу громкая музыка…

Евдокия Павловна хлопотала у печки, вся малиновая от пышущего в лицо жара, и, когда Пробатов вошел в дом, мать показалась ему помолодевшей и счастливой.

— Здравствуй, мать! — воскликнул он и обнял ее, целуя в горячий лоб. — Извини, что я к тебе с целой делегацией. Но ничего не поделаешь, такая наша с тобой судьба…

— Чтоб тебя повидать, я согласна хоть три дня поить и кормить разные делегации! — Евдокия Павловна обмахнула кончиком передника лицо и испуганно ахнула. — Гости на крыльце, а я хожу еще как неряха!

Но переодеться она не успела — загудели в сенях люди, и с этой минуты дверь уже не закрывалась, гости по очереди подходили к ней, кто пожимал руку, кто тянулся поцеловать ей руку, но мать стыдливо отдергивала ее, и тогда немцы дружно и одобрительно смеялись. Здороваясь, она внимательно смотрела каждому в глаза, словно старалась узнать или запомнить надолго. Но как ни занимали ее гости, она все время искала взгляд сына.

— Ванюша, подсоби мне самовар принести!

Он легко разгадал ее нехитрую уловку увести его от гостей и поднялся. Она взяла сына за руку, и Пробатов следом за нею вышел на кухню, спустился во двор, скрипнул калиткой в огород.

Мать завела Пробатова за угол сарая, и прохладная тень от высокой вишни накрыла их. Здесь было тихо и солнечно, пахло мятой и молодой зеленью, устилавшей грядки.

Он смотрел на сухие, смуглые руки матери с вспухшими прожилками, на сутулую ширококостную спину, родное, иссеченное морщинками лицо и испытывал полузабытое, возвращенное из детства желание — коснуться щекою теплого материнского плеча, положить голову на ее колени, но с тех пор, как Пробатов повзрослел, он стыдился этого душевного порыва…

— Ну вот, тут нам никто не помешает, — озираясь, шепотком заговорила Евдокия Павловна. — Об чем хотела спросить тебя, Ванюша. Ты слышал, что в Черемшанке, у наших соседей, делается? Или, может, от тебя скрывают?

— Мало у тебя своих забот? — Пробатов вздохнул. — Ты сама надумала спросить или просил кто?

— Не привыкла я, Ваня, по чужой подсказке жить. — Мать отпустила его руку, посмотрела куда-то в глубину огорода. — За тебя я болею… Да и мне жить потяжелыне стало, вроде и я в чем-то перед людьми виноватая…

— Это ты напрасно! Нечего за них душой болеть, они просто провели это дело по-глупому. Небось ваша Прасковья Васильевна не допустила бы, чтоб вначале люди продали коров, а потом растащили? Ведь это прямо стыд и позор нам всем, а мне в первую голову…

— Нашу ты с ихним обормотом не равняй — Прасковья не для себя живет! — Мать смотрела на него открытыми, как на иконе, глазами. — Коров у нас мало кто держит, вон уж сколь лет молоко на трудодни получаем.

— Вот видишь! — обрадованно подхватил Иван Фомич. — Сама ты и ответила на все. Мы как раз и хотим, чтоб везде было как у вас.

— Да не в одной корове счастье, Ваня! — Мать словно обессилела от суеты по дому и опустилась прямо на траву, где стояла. — Садись, не убегут твои гости…

Она сняла фартук и расстелила на траве, и Иван Фомич присел рядом, заранее томясь бесполезностью начатого разговора. Он не мог оборвать его и кровно обидеть мать и вместе с тем вряд ли сумел бы в чем-то убедить ее, потому что она видела лишь то, что происходило на ее глазах в деревне, и это было ее правдой, и о каких бы высоких целях и соображениях он ей ни говорил, она все равно останется при своем мнении, будет верить только тому, чем живет и дышит сама.

— Все эти дни поджидала тебя, сердцем чуяла, что будешь в наших краях… Думала, вот встречу и все ему, как есть на душе, выложу… А вот увидела, и мысли мои разбежались в разиые стороны, как тараканы на печке…

— Разве у тебя в избе есть тараканы?

— Что ты! — Мать рассмеялась. — Это я так, к слову… Она положила свою смуглую шершавую руку на его большую белую, медленно провела по ней ладонью.

— Я о чем хотела тебя попытать, Ваня… Вот когда ты был мужиком, сколь ты мог на себе кулей с зерном унести?

Он не сразу догадался, куда она клонит, хотя понимал, что спрашивает мать обо всем неспроста, и ответил легко, посмеиваясь:

— Чудные вопросы задаешь, мать!.. У нас и отец не надрывался, больше мешка не брал на спину.

— То-то и оно! — словно радуясь его правдивому ответу, радостно воскликнула мать. — А зачем же ты тогда велишь, чтоб Аникей на себя три куля грузил и тащил на виду у всех?.. Чтоб все, на него глядючи, тоже — глаза на лоб, а несли столько же?.. И сам в это поверил, и других заставляешь верить… Будет ли прок какой от этого? И для какой такой нужды это сотворяется?

— Постой, мать! — Ему уже давно стал ясен не лишенный житейской хитрости намек, но он набрался терпения и выслушал мать до конца. — Он ведь не один эти три куля потащит, а всем колхозом!

— А под силу им всем-то? Ты проверял?

— Ты что ж хочешь, чтоб я в каждом хозяйстве был контролером и перестал верить людям, когда они хотят больше сделать добра для государства?

— А разве государству будет легче, если Аникей колхоз оголит? Нонче государству все сдаст, а потом с него же станет тянуть — какая кому от этого польза-то? Не пойму я, Вань…

— Бывают, мать, моменты, когда люди не сразу получают выгоду от государства. — Пробатов сорвал тонкую травинку, надкусил горьковатый стебелек. — Вон сколько мы понастроили заводов по стране, сколько в это дело вложили пота и сил — не сосчитать, а отдача идет, может, только теперь… Так и здесь! Конечно, мы берем на себя нелегкую ношу, но кое-кого это подстегнет, заставит поднатужиться, кого-то встряхнет, и на этом примере мы покажем, чего могут добиться люди, если захотят!..

— Смотри, Ваня, тебе видней… — Мать почему-то не смотрела на него. — Только душа у меня не на месте, вот и и сказала тебе, не будь в обиде…

— Да нет, это хорошо, что ты все близко к сердцу принимаешь, но только ты за черемшанцев не болей — сами наломали дров, сами будут и выправлять. Лузгин мужик хитрый, во вред хозяйству ничего делать не будет. А зарвется — мы на него управу найдем, поправим. — Он по-молодому быстро вскочил, протянул руку матери. — Пойдем, а то неудобно перед гостями…

И когда шли двором к крыльцу, Пробатов полуобнял мать за плечи, спросил:

— Может, отдохнуть тебе как следует, мать, а?.. Хочешь, в санаторий тебя пошлю? Подлечишься, сил наберешься.

— Не привыкла я, Ваня, отдыхать — чудно будет. Да и люди что скажут — поехала, мол, барыня по санаториям. Ей, дескать, мояшо, у нее сын большой начальник. Нет, уж проживу как ни то без лечениев… Да и здоровая я, а ежели болит что, то уж от старости, наверно, — годы-то, они катятся и катятся…

— Ну смотри, потом пожалеешь! — Он по-прежнему улыбался, ласково глядел в задумчивое лицо матери.

Казалось, мать осталась недовольна чем-то, словно сын по развеял ее беспокойства, но больше задерживать не посмела — его время не принадлежало ему самому…

А Иван Фомич мгновенно забыл о разговоре с ней и уезжал из родного села успокоенный и довольный всем увиденным. День этот прибавил ему еще больше уверенности. Довольны были и гости, которых ожидал впереди концерт самодеятельности в районном Доме культуры, устроенный специально в честь их приезда.

В сумерки, когда машины въехали на площадь перед райкомом, Пробатов увидел на крыльце чью-то сгорбленную фигуру и понял, что это ждут его. Едва он выбрался из машины, как человек на крыльце встал и направился к нему, и Пробатов с чувством неловкости и досады узнал старика Бахолдина.

— Удели мне две-три минуты… — Голос Алексея Макаровича был сух и вежлив. — Я долго не задержу тебя…

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласился Пробатов. Проводив на концерт гостей, они прошли в кабинет первого секретаря райкома, куда тотчас же явился и Коровин, видимо обеспокоенный поздним визитом Бахолдина.

— Я только пришел спросить, не понадоблюсь ли вам, Иван Фомич?

— Мне хотелось бы поговорить с глазу на глаз, — глухо обронил Алексей Макарович.

— Я не против, пожалуйста! — В голосе Коровина слышалась не то обида, не то плохо скрываемая неприязнь.

Он щелкнул замком, открыл зачем-то ящик письменного стола, порылся там для виду, медленно, как бы нехотя, задвинул его обратно, и Пробатов вдруг решил, что ему лучше будет разговаривать со стариком не наедине, а в присутствии третьего человека.

— У меня от Сергея Яковлевича секретов нет, — не глядя на Бахолдина, тихо сказал он. — Думаю, что и для него наша беседа будет небесполезной, а? Ты ведь наверняка хочешь говорить со мной о Черем'шанке?

Бахолдин усмехнулся. Он хорошо знал этот маневр, принятый у отдельных руководящих работников, вести беседу при постороннем человеке. Более интимный, откровенный разговор был чреват тем, что могла вдруг открыться нежеланная, тревожная правда. Третий не был в этом случае лишним — его присутствие сдерживало и того, кто собирался открыть душу, и выручало руководителя, страховало от проявления всякой душевной размягченности.

— Ты угадал, я действительно, хочу поговорить о Че-ремшаике… Хочу, чтоб ты понял… — Было очевидно, что разговор втроем почти терял значение и смысл, но иного выхода не было, и Бахолдин приставил березовую тросточку к столу и сел.

— Если ты собираешься открывать мне глаза на правду-матку, то не надо! — Пробатов еще надеялся избежать этого никчемного спора. — Мне все известно… И скажу тебе прямо, что если бы твой воспитанник Мажаров не строил из себя народника, то там все провели бы достойно. Он собрал вокруг себя недовольных и выступил от их имени, забыв, что должен был выступать там от имени партии, членом которой он являетея.

— Народник — это для меня большая похвала! — резко ответил Бахолдин, и на щеки его пробился болезненный румянец. — Я с юности восхищался этими бескорыстными людьми и мечтал в чем-то походить на них… Но не в этом дело… У меня за эти дни побывали многие черемшанцы, и все в один голос говорят, что их насильно заставили продать своих коров.

— А ты поменьше бы принимал жалобщиков и не организовывал бы у себя на дому второй райком! — не вытерпев, крикнул Коровин, но тут же, точно стыдясь своей выходки, повернулся к Пробатову: — Простите, Иван Фомич, что вмешиваюсь! Но нельзя же, чтоб в районе было такое двоевластие! Вы будете спрашивать с меня, а на исповедь ходить они будут к бывшему секретарю?

Не будь этой истории в Черемшанке, Пробатов не позволил бы Коробину так грубо и неуважительно разговаривать с Алексеем Макаровичем, но сейчас он вынужден был считаться с человеком, которому здесь суждено проводить в жизнь новое начинание.

— Я считаю, что всю эту кампанию по закупке скота вы организовали из рук вон плохо, и тут мы с вас еще спросим не раз, Сергей Яковлевич! — Выказывая показную строгость, Пробатов как бы в чем-то уступал Бахол-дину. — Мы заставим вас исправить ошибку и провести этот почин в Черемшанке на более высоком уровне, не нарушая демократических принципов, целиком полагаясь на добрую волю каждого колхозника.

— Я займусь этим лично, Иван Фомич! — Коровин сделал шаг навстречу секретарю обкома и вытянулся перед ним, как солдат. — Заверяю вас, все будет проведено так, как вы сказали…

Бахолдин встал из-за стола, побледнев, собрав в кулак край скатерти.

— Одумайся, Иван! Остановись, пока не поздно! — Он опирался на палочку, из груди его вырывался хриплый стон. — Твое упрямство дорого обойдется людям!.. Я не узнаю тебя!.. Вспомни, что говорил Ильич, — мы сильны лишь тогда, когда выражаем то, что сознают массы!

— Владимир Ильич учил не плестись в хвосте у массы, а вести за собой!

— Да, по вести, сознавая, куда ведешь, а не вслепую, наугад… Я буду писать в ЦК, Иван!

— Пиши! — Пробатов развел руками, как бы давая понять, что тут он не волен помешать ему. — Лишний раз потреплют нервы, но, видимо, этого не остережешься.

Не простившись, не подав руки, Бахолдин повернулся и пошел к двери, и березовая его палочка нервно постукивала об пол.

«Вот так… и неужели навсегда?» — подумал Иван Фомич, и к сердцу непрошено прихлынула жалость. Он испугался, что может в эту минуту потерять товарища всей своей жизни, но другой человек, живший в нем, не позволил вернуть Алексея Макаровича. Бахолдин сам остановился у двери и сказал прерывисто, точно превозмогая боль и непосильную усталость:

— Я не хотел бы дожить до твоего позора, Иван… Пробатов пе успел ответить — дверь мягко захлопнулась.

— Хлебнули бы вы с ним горя, если бы этот старый либерал еще оставался в райкоме! — после томительной паузы заискивающе проговорил Коробин.

Пробатов и ему ничего не ответил, оделся, придавил с двух боков шляпу. А когда четверть часа спустя они вошли в районный Дом культуры, концерт был уже в полном разгаре: зал бурно дышал, взрывался аплодисментами и криками «браво!»; на сцене будто кружилась цветная карусель, сшибались в бешеном вихревом переплясе красные, как огонь, рубахи, будто раздуваемые ветром костры. Слитый, сочный удар ладош бросал танцоров в дробную чечетку.

Гости сидели в первом ряду, их будоражила, оглушала, подмывала на выкрик общая лихорадка веселья. Пробатова проводили на оставленное для него свободное место, и он сразу же подчинился общему настроению: тоже смеялся, бил в ладони, чувствовал себя частицей той силы, которая жила и дышала в этой праздничной, веселящейся толпе. Глядя на пышущие здоровьем лица парней и девчат, полных избыточной жизнерадостности, он словно возвращался к дням своей молодости. Он хотел бы и теперь, как в былые годы, быть уверенным и сильным, убежденным в своей правоте, но временами накатывала какая-то непонятная тоска, и он вспоминал, как уходил от него Бахолдин. «Почему я не остановил его, не удержал? Почему?»

Пустой коридор гулко отозвался на стук березовой палки. Прежде чем спуститься но лестнице, Алексей Макарович привалился спиной к перилам, сунул под язык таблетку валидола, постоял, пока не отпустила боль в сердце.

Коридор был полон невыветрившегося запаха табака, от нагретых за день обитых дерматином дверей тянуло чистым дегтем. Дом изредка сухо потрескивал, будто под старость усыхал, где-то тягуче поскрипывала незакрытая форточка. Он хорошо помнил тишину этого дома, в стенах которого провел столько лет, помнил, как засиживался здесь по ночам, ожидая звонка из области, порой никому не нужного, но державшего всех в напряжении, и теперь, вслушиваясь в знакомые шорохи, словно прощался навсегда…

На улице уже темнело, однако вечер еще не слился с ночью, и земля казалась светлее неба. Она пока не остыла, не отдала накопленного за день тепла, и то ли от этого размягчающего тепла, то ли от неперебродившего волнения ноги ступали нетвердо. Вечером, до заката, когда он направлялся в райком, дорога была ровной, а сейчас он то и дело спотыкался о какие-то невидимые бугорки, засохшие комья грязи, оступался в выбоины.

Он брел не спеша, вглядываясь в глухую, рассвечен-ную редкими и тусклыми фонарями улочку, и поражался, что так спокоен после того, что свалилось на него там, в кабинете Коробина. И как это он устоял, не сорвался на крик, откуда взялись силы? Он вспомнил, что Дарья Семеновна уговаривала его не ходить в райком, сердилась, и ему пришлось даже прикрикнуть на нее, чтобы настоять на своем, и сейчас было неловко и стыдно, что он обидел старуху. Тьма сгущалась, фонари попадались все реже, в некоторых были разбиты лампочки, и он подумал, что хорошо, если бы поблизости от Приреченска открыли нефть или богатую руду, тогда бы все здесь изменилось. И тут же забыл об этом. Он сел на первую попавшуюся лавочку у чужих ворот, но из темной калитки вышли двое, и он заковылял дальше, мучительно пытаясь вспомнить что-то очень важное, что он забыл сказать Пробатову. Ему почудилось, что его окликнули из темноты, он радостно отозвался: «Да! Да!» — но никого не было, шумело в ушах, непрерывно дергалось левое веко, теснило дыхание, и он снова достал тюбик с валидолом. Он старался восстановить свой разговор с Пробатовым, но вспоминались не слова, а самый голос Ивана, чванливый, полный непривычного самодовольства, и его лицо, барственно-высокомерное, ставшее неожиданно чужим. Эх, Иван, Иван… Жизнь часто разлучала их на долгие сроки, но, куда бы ни посылали Ивана, Алексей Макарович знал, что живет где-то верный друг, и от одного этого сознания ему многое было не в тягость. В Пробатове ничего уже не было от того человека, которого он знал и любил, будто подменили его кем-то другим, и этот другой не понимал и не хотел понимать никого, кроме самого себя. Он вспомнил, что ушел, не подав Ивану руки, и только теперь, в эту минуту, вдруг до конца осознал всю неизбежность и ужас этого разрыва… Он не испытывал к Ивану ни неприязни, ни злобы, ни даже обиды; тому, что стряслось с Пробатовым, он не находил пока объяснения…

Из-за городского сада выглянула оранжевая луна, и тьма начала рассеиваться, поплыл перед глазами белесый туман, и все стало призрачным, как во сне, — и высокие кусты сирени в палисадах, с белыми гроздями, и большой дом в строительных лесах, с зияющими провалами окон, и застывший, как доисторическое чудовище, огромнейший кран с черной петлей каната. Из глубокой канавы, заросшей лопухами и полынью, вылезла косматая собака, подбежала, обнюхала ботинки Алексея Макаровича, отошла, но не отстала, а поплелась сзади, и он, всегда относившийся к собакам с недоверием, поманил ее.

— Ну что, заплутала? Потеряла хозяина?

Собака завиляла хвостом и пошла следом за ним, и он все оглядывался, будто опасался, что она исчезнет. Конечно, Ивана кто-то убедил в том, что он должен поступить так, думал он, но мысль эта не вызвала в его душе никакого отклика… Он опять хотел передохнуть на лавочке, но там, обнявшись, уже сидели двое. Увидев его, они не шелохнулись, но, как только он прошел мимо, раздался тихий смех, шепот… Слов он не разобрал, но вдруг с щемящим чувством жалости вспомнил свою жену — маленькую, худенькую, сероглазую, и ее белые, раскинутые в беспамятстве руки, и жаркий лоб, и вспухшие, искусанные губы. Он почувствовал, что не выдержит сейчас и заплачет, как и тогда, когда она умерла, и горе было таким безысходным, что, казалось, незачем больше жить. А через неделю он тащил на плече невесомый гробик с ребенком и уже не плакал: ныла душа, а слез не было. Он жил потом в каком-то полубреду, с помутненным сознанием. Он вспомнил, как однажды увидел на станции беспризорников, рывшихся в мусорном ящике, привел их к себе в деревню, и не прошло полугода, как в его доме и в саду зазвучали уже десятки голосов. Он еще не научился различать своих приемышей, а ребята уже тянулись к нему, жаждали его слова, улыбки, встречали потеплевшими глазами… Как-то он отлучился на неделю в город, хлопоча об открытии детского дома. Когда поезд подходил к знакомой станции, хлынул ливень. Он задержался на подножке вагона и тут увидел, что все его питомцы, стриженные, как арестанты, под машинку, стоят под сплошными потоками дождя и беспокойно ищут его глазами в окнах вагона. Он спрыгнул, побежал им навстречу, и они окружили, ого, визжа, повисли на нем… И он снова был счастлив, снова жил. Да и были ли в его жизни дни светлее и чище, чем те, которые он отдал детям?..

Наконец попалась свободная лавочка, и он устало опустился, прислонился к шершавым доскам забора, ноги стали будто чужие. Луна, бледнея, поднималась, копились тени в палисадах, кто-то пел, перевирая мотив, за колышущейся светлой занавеской дома, возле которого он сидел, бренчала расстроенная гитара… «Ах, как это ужасно, — с безотчетным отчаянием подумал он, — как это ужасно: все видеть и понимать — и быть таким бессильным!»

Он только теперь заметил улегшуюся у его ног собаку, подумал, что надо бы ее покормить, не иначе голодная, ко в карманах ничего не было. Протянув руку, он хотел погладить ее, но собака вскочила, отбежала и, постояв, снова легла у дороги. «Бездомная», — решил он и не стал ее больше приманивать, а тяжело поднялся и побрел, разминая онемевшие ноги. «Напрасно все-таки я ушел раньше времени на пенсию, — сказал он себе, — я бы не допустил такого». Но через минуту он отрекся от этой мысли — нельзя быть до такой степени наивным! Если бы он не подчинился Пробатову и выступил открыто, его бы отстранили, и снова под рукой оказался бы Коробин. Там, где требуется не убежденность, а только власть и сила, всегда появляются люди безнравственные, лишенные каких-либо идей, кроме идеи сытно и хорошо жить. Ими руководить гораздо легче, чем теми, кто будет думать сам, возражать, отстаивать свою точку зрения… Опять окликнули, позвали, но он не ответил, думая, что снова ослышался, потом увидел перед собой Дарью и понял, что стоит возле своей калитки. «А это чей такой кабыздох?» — спросила старуха. Он совсем забыл о собаке, а она опять торчала в нескольких шагах от него, точно ждала решения своей участи — прогонят ее или позовут. Он велел накормить собаку: «Видишь, какая тощая!» И Дарья, на удивление, не стала ворчать и спорить, поманила пса к крыльцу, вынесла на газете кости и куски хлеба. Собака не сразу начала есть, схватит кусок и отбежит в сторону, но потом забыла про опасность, ела жадно и торопливо. А он присел на ступеньку крыльца, смотрел на двор, заросший курчавой гусиной травкой, на косую и фиолетовую тень от сарая, на цветущий за забором сад — там будто висел, не расползаясь, голубоватый лунный дым. «Как бы они не испортили жизнь Константину», — забеспокоился вдруг он и заспешил в дом. Не включая света, он ощупью добрался до телефона и попросил соединить его с Черемшанкой. Телефонистка узнала его, сказала, что давно не слышала его, как он себя чувствует. Он тоже узнал ее. «Это вы, Вера? У вас какой-то счастливый голос», — проговорил он, надсадно и тяжко дыша в трубку. Вера засмеялась, сказала, что вышла замуж, и тут же, вызывая Чёремшанку, закричала. Черемшанка не отвечала, да и кому там было подойти в столь поздний час? Но вот раздался сонный и грубый голос сторожихи: «Кого вам? Все давно ушли!» Он все же упросил ее сходить утром к Мажарову и сказать, чтобы приехал срочно к Бахолдину. «К Алексею Макары-чу? — Сторожиха, похоже, смягчилась. — Ну как он, поправляется?» Он поблагодарил и сказал, что ему теперь немного лучше, но не успел он повесить трубку, как его замутило, зазвенело в ушах и он будто начал валиться куда-то на сторону. «Надо лечь, скорее лечь!» — словно уговаривая себя, прошептал он. Но стоило включить лампу, как сразу полегчало, точно свет вернул ему силы. «Главное, не поддаваться — ни хвори, ни отчаянию! Жизнь все равно сильнее всех пробатовых и коробиных, она жестоко отомстит тем, кто будет так слепо экспериментировать, ставить свои бездарные опыты, не считаясь с экономическими законами. Как можно решать судьбы людей, не спрашивая их самих? Кто в таком случае дает нам право выступать от их имени?» Ему уже нечем было дышать, и он дрожащей рукой накапал из пузырька несколько капель на кусочек сахара, положил его в рот… Каждый раз, когда сердце стискивала боль и ему становилось нехорошо, он не думал, что это конец, хотя и понимал, что боль была тревожным звонком об опасности. И когда слышал, что кто-то умер от инфаркта, расспрашивал, как давно болел этот человек, что он чувствовал перед смертью, и, несмотря на то что эти подробности порою совпадали с тем, что ощущал он сам, Алексей Макарович был непоколебимо уверен, что с ним этого не случится. Вернее, случится, но не сейчас, не сегодня, не в эту минуту, когда у него под рукой были все лекарства, а много-много позже… Почувствовав изнуряющую усталость, он насилу разделся, лег в постель. Приходила Дарья, спрашивала, не налить ли чаю, а он лежал, закрыв глаз, и кровать, будто зыбку, легонько покачивало. Он ничего не хотел — ни есть, ни пить, даже не надеялся уснуть. Он уговорил Дарью идти к себе отдыхать. Она поставила на столик у кровати термос с горячим чаем, положила стопку горчичников, проверила, на месте ли, под рукой, все пузырьки… Он сразу же сладко забылся и уже лежал, запрокинувшись навзничь в густой душистой траве на лугу, глядел в синюю бездонность неба, у самой щеки его качались белые ромашки, вздрагивали лиловые колокольчики, дурманно и сладко пахло кашкой. В лугах высились стога, оттуда неслись голоса косарей, а совсем близко, за кустами, купались в речке женщины — ухали, визжали, били ладонями, по воде, по он слушал только один голос, счастливый, беззаботный, как голос телефонистки Веры, его не заглушали ни плеск воды, ни крики женщин, ни звенящая песня жаворонка. Когда он очнулся, спокойный и ровный свет заливал столик, покрытый белой скатертью, половину зеленого плюшевого одеяла, край подушки. Голова была ясной, дышалось свободно, и он взял со столика чистый лист бумаги, ручку, положил на колени журнал с твердой обложкой и стал писать письмо, о котором думал последние дни. Слова ложились легко, он не мучился, подбирая их, писал, как дышал, но скоро поймал себя на чувстве неловкости, словно был в чем-то неискренен. Вот ты обвиняешь в том, что случилось в Черемшанке, Коровина, спросил он, но ведь он три года жил и работал бок о бок с тобой, был твоей правой рукой. Скажешь, что он ни разу не открывался с той стороны, с какой открылся сегодня? Но людям-то что' до этого? Они знали, что он был твоей правой рукой. Не станешь же ты утверждать, что тебя подвела излишняя доверчивость, ты мог быть всяким, вспомни… Вспомни, как однажды на бюро, когда район не сумел выполнить вовремя хлебозаготовки, ты, распалясь, кричал па председателя самого захудалого колхоза, грозил исключением из партии, если он к утру не вывезет то, что было определено дополнительным заданием. Ты назвал его срывщиком, саботажником и другими обидными словами. И растерялся, когда председатель, пожилой, с седыми висками мужчина, горбившийся в рыжем дождевике, вдруг замор- гал ресницами, всхлипнул и заплакал, как ребенок, прося, чтобы его сняли с председателей. Он стоял посредине кабинета в коробящемся дождевике, огромный, сутулый, мял в руках кепку, и все молча смотрели на него, и никому не было его жалко, потому что ты настроил всех против этого ни в чем не виноватого человека. С досады ты махнул рукой и сказал: ладно, садись, расплакался, как маленький, а еще коммунист! И тот, уже сидя у стены вместе с другими председателями, тоже вызванными для ответа, глухо попросил: «А вы увольте меня отовсюду…» Кажется, ты тогда поверил ему, понял, какую тяжесть взвалил на плечи этого человека, ни в чем не стал упрекать, промолчал, хотя за такие слова должен был строго взыскать с него… Значит, и ты тоже был таким, как те, кого сейчас обвиняешь, заставлял людей делать то, с чем они не были согласны, насиловал их волю и считал себя правым. Как ты мог говорить, что-живешь и работаешь ради человека, и тут же во имя этой цели унижать и насиловать самого человека?..

Свет бил ему прямо в глаза, он не почувствовал, как сполз с подушки, тень абажура висела теперь над головой. Рука чугунно отяжелела, он отложил в сторону исписанный лист и лежал, глядя в зеленоватый сумрак, за черту света, воспринимая окружающее с удивительной обостренностью — и выступающие из мрака тяжелые ветвистые рога оленя над дверью, и пушистые метелки трав в пучках на полке, и корешки книг за слюдяно отсвечивающим стеклом шкафа, и запыленное дуло двустволки, висевшей наискось по ковру…

Вспомни суровую осень сорок шестого, послевоенного неурожайного года, когда в Поволжье и в Крыму люди умирали от истощения и голода… На запасном пути в областном городе стоял правительственный вагон, и представитель из Москвы, сидя в обкоме, поочередно вызывал к себе всех секретарей райкомов. Тогда ты тоже стоял перед человеком в защитной форме, молча все вытерпел и вышел в приемную в мокрой от пота рубашке и, жалко улыбаясь, сказал товарищам, что отделался легким испугом… В район он возвращался не один, а с известным московским журналистом. Встретил его на станции и втайне побаивался его визита. В то время еще и не такая подозрительность часто караулила сердце. Но журналист оказался душевным и простым малым. На станции их ожидал шофер на «газике», утро было солнечное, бодрящее, с первыми заморозками, с легким первым снегом. Свет искрился по обе стороны дороги, а сама дорога текла, как черная река, сквозь нетронутую белизну и чистоту. Перед крутой горой они вылезли из машины, шофер не надеялся взять на своем разболтанном «газике» ее крутизну — поехал в объезд. А они решили размяться и пошли пешком в гору. Над горой голубело небо, они шли не торопясь, часто передыхая, и журналист, щуря близорукие глаза, восхищенно басил: «Ах, какой воздух! Целебный напиток!» Идти было тяжело, грязь, как тесто, налипала на сапоги, изматывала. Они миновали почти половину подъема, когда в прозрачной тишине утра услышали вольный и чистый женский голос — он бежал навстречу, как ручей, свободно и легко. В нем была и протяжная мука этой дороги, и свежая белизна снега, и горы, и небо.

Девушку они увидели не сразу, вначале показалась корова, запряженная в двуколку, четыре больших бидона, обложенных свежей соломой. Возница шагала за двуколкой, помахивая хворостиной, и пела. Скрипели колеса, и скрип этот, казалось, тоже вплетался в песню. Журналист сиял очки и стоял, блаженно жмурясь. Повозка приблизилась, стало слышно, как тихонько позвякивают друг о дружку бидоны, они увидели наконец во весь рост и девушку — в старом ватнике, в сбитом на плечи платке. Заметив их, она замолчала, красные, с сизоватым отливом щеки ее еще больше покраснели. Они не отрывали глаз от ее лица, смущенного, дышавшего здоровьем и силой, потом обежали ее взглядом и увидели, что идет она босая. Ноги ее по щиколотку тонули в перемешанной со снегом грязи, розоватые, обожженные ветром икры были забрызганы жидкими ошметьями. Журналист не выдержал и закричал: «Как же ты так? С ума сойти! Ты же заболеешь!» Но девушка лишь застыдилась, что ее видят босой. «Ничего с нами не сделается! — сказала она громко и засмеялась. — Где же взять обутки, коли их нету! — Она узнала Алексея Макаровича и добавила: — Вот спросите хоть нашего секретаря, не вру!» Она вдруг рассердилась на корову, хлобыстнула ее хворостиной и зашагала дальше, а журналист восхищенно и долго глядел ей вслед и бормотал: «Боже мой! Вот она, Россия! Какой народ! Какой народ!..» Всю дорогу до района он насупленно молчал. А поздним вечером они мылись в жарко натопленной бане, и журналист, хлеща себя по спине березовым пахучим веником, все вспоминал девушку на дороге и говорил: «Я уверяю вас, такого народа мир еще не знал. Это еще юный народ, несмотря на кровавую свою историю. А когда он поднимется во весь рост, он поразит мир такими делами, что нам и не снилось!..»

Да, но от кого же он совсем недавно слышал эти самые слова? Привалясь спиной к подушке, Алексей Макарович подтянулся, сел удобнее, взял новый лист бумаги и вдруг вспомнил, как Иван расхаживал по этой комнате, слышал его глуховатый взволнованный голос. «Что заставило Ивана забыть свои слова, забыть, как сам он мучился, когда увидел колхозы в области разоренными, на краю нужды?.. Ничто ведь не прошло бесследно ни для меня, ни для него. И он все еще верит, что все мы должны чем-то жертвовать во имя высших целей? Ведь он, как и я, всего себя отдавал тому главному, что двигало страну вперед, не замечая, что нередко мы действовали вразрез с объективными закономерностями, не слушали массу, командовали ею… И хотели мы того или нет, но создавалось дикое положение, что отдельным приспособленцам, пробравшимся к власти, карьеристам холодного расчета, не имевшим ничего за душой, далеким от наших идей и самого существа ленинизма, верили больше, чем тем истинным коммунистам, которые не молчали о наших бедах… Конечно, жизнь рано или поздно выведет всякого рода шкурников на чистую воду, но было б наивно думать, что они сами всплывут на поверхность, что они не приспособятся под новое время и новые веяния, — таких людишек нелегко разгадать, и они будут делать все, чтобы сегодня на словах выступать за передовые методы, а на деле ничего не предпринимать, чтобы помогать партии быстрее двигаться вперед… Но, к счастью, процесс демократизации уже необратим, и, как бы эти нахлебники народа ни изворачивались, логика жизни неумолимо обнаружит их, потому что их время кончилось… Они будут еще пакостить и приносить нам явный вред, вроде того, который приносит сейчас Коробин, но мы все равно остановим их… Самое главное — нам нужно понять, что происходит в глубинах нашей жизни, постичь все явления, как подобает настоящим диалектикам и марксистам, бесстрашно глядя правде в глаза, и тогда мы пойдем семимильными шагами навстречу тому будущему, ради которого мы все живем и боремся…»

Он снова писал, писал с удивительным чувством свободы и легкости, еле поспевая за мыслью. Перед рассветом он забылся и увидел себя около силосной ямы. Гудела силосорезка, несколько человек бросали вилами свежую траву на транспортер, в яме кружилась, уминая измельченную массу, гнедая лошадь, на ней сидел мальчишка в розовой рубахе и без конца дергал за поводья, кричал, не давал лошади вырваться из заведенного круга. Иногда струя ударяла прямо в морду лошади, она шарахалась в сторону, норовя выскочить из ямы, но мальчишка натягивал поводья, возвращая ее на привычный круг…

Когда он проснулся, солнце еще не всходило, бледная розоватость пробивалась в небо над садом, словно бросили туда кристаллик марганца и он таял, окрашивая все вокруг нежными потеками. Ему вдруг неудержимо захотелось встретить солнце, подышать утренней свежестью, и он стал торопливо одеваться. Надо было тихо прокрасться по коридору, чтобы не разбудить Дарью, и он проделал этот путь на цыпочках, в одних носках, держа в руках ботинки. У крыльца спала вчерашняя собака. Заслышав его шаги, она вскочила и опять посмотрела выжидающе — прогонит он ее или оставит. «Пойдем! — сказал он. — Вот жаль, что я не знаю, как тебя кличут, ну да ничего, придумаем!» И собака поплелась рядом вдоль плетня, в глубину сада, по росистой траве, от которой, точно лаковые, заблестели черные ботинки. Калитка в глубине сада вела прямо к реке, он пропустил собаку вперед, спустился по земляным ступенькам к берегу. Лицо опахнуло речной прохладой, из-за лугов брызнуло солнце, и он зажмурился от резкого света. А когда открыл глаза, все ожило вокруг, зазвучало, расцветилось. По сухому песку съезжал мужик па телеге, сидя на краю опрокинутой бочки. Когда колеса очутились в реке, мужик стал черпать ведром воду, ловко бросая его вверх дном и топя. Мокрая бочка блестела, как стеклянная, с нее сбегали вниз юркие струйки, рябили воду. Лошадь рывком выхватила телегу из речки и потянула ее по крутому извозу, вода звучно чмокала в тугой утробе бочки, выплескивалась и темными лохмотьями пятнала пыльную дорогу. Едва телега скрылась за поворотом, как за ивовым кустом показался селезень, отразился в спокойной воде, неправдоподобно разукрашенный, и с берега было видно, как дергаются в воде его розовые перепончатые лапки. Он горделиво повел зеленоватой, с сивым отливом головой, призывно и сдержанно закрякал, зовя утку. Она выплыла из-за куста, и они о чем-то долго говорили, изредка зарываясь носами в мягкое илистое дно; серединой реки плыли две красные коровы, высоко держа головы над водой; надсадно орал с того берега мальчишка, должно быть упустивший коров. Всходившее солнце окрасило и реку, и плывущих коров, и селезня с уткой, сочилось из каждой капли на листе, казалось, даже сама тишина, повисшая вдруг над рекой, соткана из радужных ниток восхода… «А ведь можно, наверное, жить только одним этим, — подумал он, — если человек способен чувствовать удивительную красоту мира! — Но он тут же усмехнулся: — Сам-то ты никогда не жил такой жизнью, да и ни за что не согласился бы так жить. Ведь как бы человек ни совершенствовал свои чувства, он все равно не уйдет от главного вопроса — зачем жил, по какому праву ходил по земле, чем украсил ее, на что потратил силы своего ума и сердца? Любя и теша себя одного? Вероятно, такому человеку страшно уходить из жизни. Но разве легче уходить тому, кто оставил след и в делах, и в памяти людской?..»

От реки тянуло сыростью, запахом ила и мокрой зелени, жадно лакала воду собака, метался ее алый язык, хлюпала за кустами река… Он вдруг почувствовал легкое головокружение и тошноту, его качнуло, как вчера вечером, и он подумал: «Что же Константин? Почему он так долго? Может быть, лучше сесть?» Но, пересилив себя, стал медленно подниматься по земляным ступенькам, ощущая жаркие и быстрые приливы крови к вискам. У калитки он постоял, но снова будто заглянул с большой высоты в глубокий обрыв, и его потянуло вниз, замутило. «Вот прожил столько лет и остался в чем-то легкомысленным, — упрекнул он себя, — Надо было отлежаться».

В саду от солнца тоже все изменилось, белое облако повисло над цветущими вишнями, янтарно светились наплывы на сиреневых стволах, гудели невидимые пчелы. «Будет много ягод, — подумал он. — Надо бы еще раз опылить деревья после цвета». И в ту же минуту увидел, как мелькнула в глубине сада на тропинке знакомая фигура Константина. «Вот и хорошо! — Он с облегчением вздохнул. — Сейчас я расскажу ему все!» Он заторопился навстречу, но не сделал и нескольких шагов, как сильный удар в затылок вырвал из-под ног его землю. «Нет! Нет!» — крикнул он, хватаясь за ветку яблони, но второй удар опрокинул его навзничь, и он уже не слышал, как хрустнула, ломаясь под ним, ветка, как взвыла собака, как Константин рвал на груди его рубаху, кричал и звал на помощь…

Очнулся он уже в кровати, и первое, что увидел, был белый халат доктора, блестящий шприц в его руках. «Не надо», — хотел сказать он, но язык не повиновался. После укола стало легче дышать. В комнату тихо вошла Дарья, уставилась на него красными, заплаканными глазами. «Это ты зря», — сказал он ей взглядом и даже попытался улыбнуться, чтобы приободрить ее, но губы не подчинялись ему. Она молча припала к его руке, затихла, и руке его стало тепло от ее слез. «Ты редкий человек, Дарья моя, — сказал бы он ей сейчас. — Я таких больше не встречал!..» Рядом с кроватью он увидел Константина, у него было непривычно напряженное лицо. Вот он опустился на колени около кровати, встретился с его глазами, спросил: «Ты узнаешь меня, батя?» Он кивнул и подумал, что его дела на самом деле плохи, и повел головой в сторону, один раз, другой, пока Константин не понял, не взял со стола большой белый конверт. Тогда он успокоился и закрыл глаза, и, когда вновь открыл, Константин склонился над ним и сказал громко, словно глухому: «Я это отправлю!.. И, слышишь, батя, я не сдамся! Не сдамся, чем бы мне ни грозили!.. А ты будешь жить!» Голос его прервался, дрогнул, он закусил губу и, порывисто встав, отошел к окну, долго протирал там очки. «Только бы не ушла эта боль, — подумал Алексей Макарович. — Пока есть боль, я знаю, что я жив…» А боль пухла, разрасталась, точно долбили чем-то железным и тупым в затылок. Ему казалось, что он кричит, проваливается в вязкий мрак, медленно выплывает из него. Видел, как сквозь туман, какие-то лица, иногда узнавая, а чаще не в силах вспомнить, кто перед ним, потом все застилал белый халат доктора… Он уже не чувствовал боли уколов, все пересиливала, топила рвавшая голову боль. Затем боль отошла, и он впал в забытье… И снова увидел себя возле силосной ямы. Гудела силосорезка, кружилась, как заведенная, лошадь, выбивались из сил люди, а яма все не наполнялась, хотя туда лилась потоком и хлестала яростная зеленая струя. Он тоже стоял у транспортера, лихорадочно бросал охапки травы, которые подавал ему Мажаров. Тут же суетились и Дарья, и Егор Дымшаков, и Корней Яранцев, и всеми ими командовал уже не бригадир, а Пробатов, возвышавшийся на краю ямы и подгонявший всех — живее, живее! Вот он махнул рукой, — довольно! — и все разогнули спины. Выключили силосорезку, и сразу на поляну обрушилась тишина. Она Пыла как избавление, как отрада. Хлынула со всех сторон, словно вода в половодье, и он с наслаждением, не испытываемым никогда, окунулся в ее исцеляющую прохладу. Она быстро заполняла все вокруг, заливала каждую выбоинку и канаву, пока не подползла к нему и не коснулась ласково его ног… Скоро он стоял по грудь в блаженной тишине, счастливый, и она плотно и навсегда сомкнулась над ним…

О кончине Алексея Макаровича Коробин узнал одним из последних, когда весть о смерти бывшего секретаря райкома уже облетела окрестные села и деревни. Сергей Яковлевич допоздна засиделся с немецкими гостями после концерта, потом провожал их и, поспав не больше трех часов, укатил на «газике» в Черемшанку, чтобы выяснить на месте размеры случившегося там. Он был вне себя от гнева, узнав, что Мажаров чуть свет уехал в районный городок. Он жаждал выместить свое раздражение на парторге и чуть не полдня слушал жалобы Лузгина, которого накануне бюро исключило из партии. Нет, с Мажаровым нужно было что-то делать, и немедленно, иначе он взбаламутит весь колхоз! А отвечать придется не только этому безрассудному человеку, но и Коровину как руководителю района. Когда случается такое ЧП, во все тонкости входить не будут: недосмотрел, не предотвратил вовремя — значит, виноват!..

Они обсуждали с Лузгиным, какие нужно принять срочные меры, чтобы не снизилась сдача молока и мяса, вели с помощью бухгалтера подсчеты, когда позвонил из района Анохин и сообщил о смерти Бахолдина. «Это правда?» — почему-то усомнившись, спросил Коробин и, получив утвердительный ответ, с минуту стоял, держа в руках попискивающую трубку. Он не испытывал своей вины перед ушедшим из жизни человеком, и все-таки ему стало неприятно — не далее как вчера в своем кабинете он бросил ему несколько обидных и резких слов, даже обвинил старика, что тот мешает ему руководить районам!.. Конечно, старик был последнее время тяжел и неуступчив, но если быть откровенным перед самим собой, то ведь не кто иной, как Алексей Макарович, привел его в райком, передал многое из своего опыта. А то, что они потом разошлись в оценке некоторых вещей, то в этом тоже нет ничего удивительного — диалектика, старое уступает дорогу молодому. И хотя старик эти полгода по старой привычке вмешивался в дела, однако надо отдать ему и должное — он и в этом случае, когда стал плохо разбираться в обстановке, заботился не о себе, а о людях. Он никогда не радел о личном благополучии, жил скромно, почти аскетически.

Коробин решил устроить бывшему секретарю пышные похороны — ведь любое его безучастие и равнодушие могло быть превратно истолковано. Он распорядился, чтобы в районной газете напечатали портрет Бахолдина, подробный некролог, под которым пестрели десятки фамилий районных работников, председателей колхозов, знатных доярок и хлеборобов. В день похорон площадь перед райкомом еще с утра стала заполняться подводами, колхозными грузовиками, толпами горожан…

Люди, съехавшиеся на похороны, несли гроб на руках через весь городок, меняясь по очереди, перехватывая концы рушников; школьницы несли обитую красным кумачом крышку гроба; протяжно вздыхали и ныли трубы оркестра; стояла пыль; удушливо пахло цветами. Опережая процессию, два вихрастых белобрысых мальчугана гнали перед собой сверкающие металлические обручи, пока кто-то из взрослых не остановил их.

На кладбище под легким ветром трепетала листва берез, от восково-белых, словно свечи, стволов струился тихий свет, на могильных холмиках дрожали солнечные пятна, колыхалась мягкая шелковистая трава. Когда умолк оркестр и начал говорить Коробин, толпа обнажила головы, застыла в печали. Бесцветные слова Коробина шелестели, как бумажные цветы рядом с живыми, в которых утопал гроб.

Стоя у края осыпающейся комьями могилы, Константин смотрел сквозь наплывы слез на заострившееся лицо в гробу, на пергаментно-сухонькие кулачки, покойно лежавшие на груди. «Какое кощунство! Какая ирония, батя! — думал он. — Последние слова, что звучат над тобой перед тем, как тело твое предадут земле, говорит тот, кого ты не уважал, считал ничтожным политиканом и карьеристом, с кем ты ссорился и продолжал бы бороться, если бы остался жив!..»

Свежий глинистый бугор завалили венками и цветами, толпа начала таять и расходиться, и только одна безутешная Дарья Семеновна, обессилев, все еще стояла на коленях.

— Куда мне теперь торопиться, Костя? — сокрушенно шептала она. — Моя жизнь кончилась, сошла, как ржавый обруч с бочки…

Константин поднял ее, отвел домой и, пообещав наведаться, вернулся на площадь, где возле коновязи его поджидал Дымшаков.

Егор сидел на телеге, свесив ноги, дымил махрой, был напряженно-суров и угрюм.

— Ну что ж, пора двигаться. — Константин надрывно вздохнул.

— Не велено спешить! — Егор судорожно, одной щекой усмехнулся, как бывало с ним в минуты крайнего озлобления. — Прибегала Варька, секретарша коробин-ская, велела и тебе и мне остаться на бюро. Видать, не терпится Коровину показать свою власть, коли в такой черный день заседать решил! Совсем закрыл совесть в ящик, а ключ куда-то выбросил!.

«И мертвый ты, батя, остаешься для него опасным! — приваливаясь к охапке старой соломы в телеге, думал Константин. — Он наверняка знает, что я отправил письмо, и, чтобы предупредить проверки и сигналы сверху, хочет продемонстрировать единство, связать всех общей ответственностью!»

Итак, над Константином снова нависла угроза, но, потеряв единственного родного чел'овека, он сейчас с полным равнодушием относился к собственной судьбе. Не все ли равно, что станется с ним, когда беда пришла в Черем-шанку, когда рядом нет больше его бати?

Он лег на спину и, затенив ребром ладони глаза, посмотрел в небо над площадью, на пухлые, лениво плывут щие облака. Как им не стыдно? Зачем они затеяли это в день похорон? Но он тут же отрешился от этой мысли и подумал, что над кладбищем, над светлыми березами тоже плывут вот эти же ослепительные, чистые облака, но батя, батя уже никогда не увидит их… Стало тепло глазам, но он не пошевелился, боясь обнаружить свою слабость перед Дымшаковым. Егор курил одну цигарку за другой, кашлял, слезал с телеги, чтобы подбросить коню травы, и опять вздыхал рядом. Сквозь прикрытые веки Константин видел его насупленное лицо, диковатый, разящий белизною белка глаз — густо-синий, в зарослях рыжих ресниц, немигающий, с темным нацеленным зрачком…

Скоро их позвала Варенька, выбежавшая на райкомов-ское крыльцо. В коридоре Константин столкнулся с Вершининым, тот схватил его руку, зашептал доверительно:

— Слушай, Костя… Я бы на твоем месте пошел сейчас в кабинет Коровина — там Пробатов, Инверов — и поговорил бы с ними начистоту!.. Зачем доводить до такого скандала?

— Я не понимаю, о каком скандале ты говоришь? — с трудом справляясь с острой; вдруг вспыхнувшей неприязнью к этому райкомовскому баловню с пушистыми девичьими ресницами, спросил Константин и осторожно высвободил руку. — Ты что же мне советуешь? Еще до заседания поплакаться Пробатову в жилетку, покаяться, вымолить прощение неизвестно за что, предать интересы черемшанцев и признать правоту Коровина и таких послушных членов бюро, как ты?.. Ты сам это придумал или тебя попросил об этом Коробин?

— Ну вот. — Пухлые, как у ребенка, губы Вершинина дрогнули. — Ну что я тебе сказал, чтобы ты так говорил со мной?.. Мы же всегда были хорошими товарищами!.. Поверь, окажись я в такой же ситуации, я, может быть, поступил бы так же… Но ведь мы коммунисты, Костя! Мы доляшы подчинять свои страсти и настроения общей цели — разве не так?

— А что творится в Черемшаыке, ты об этом не хочешь думать? — Константин говорил резко и грубо, уже не в силах сдержать своего раздражепия. — Твоя совесть в эти минуты мирно похрапывает?

— Постой! Может быть, мы что-то не понимаем с тобой?.. Согласен, я, возможно, в чем-то веду себя не так, но ты забываешь, кто стоит во главе этой кампании. Неужели Иван Фомич тоже слеп и ничего не понимает? Разве он хочет вреда своей области или, наконец, самому себе? Может быть, так нужно для пользы общего дела и мы с тобой не можем судить об этом, зная только то, что касается нас самих? Ведь сверху виднее!..

— Я не хочу обижать тебя, Вершинин, но мне стыдно за тебя! — Константин отступил на шаг и окинул насмешливым взглядом товарища. — Я только одно знаю — если я, коммунист, думаю иначе, чем Пробатов, и считаю, что он приносит сейчас вред людям, а не пользу, то и не имею права молчать, чем бы мне это ни грозило!.. И тебе не советую! Или ты рассчитываешь прожить за чужой спиной?

— Я к тебе со всей душой, а ты на меня смотришь как на врага. Ты просто озлоблен сейчас и отталкиваешь даже тех, кто желает тебе добра! — Вершинин вспыхнул, рывком одернул гимнастерку и строевым шагом пошел по коридору.

«Неужели я ошибся в нем? — глядя вслед, подумал Константин. — Еще совсем недавно он казался вполне приличным человеком. Ясно дело — профессии у него настоящей нет, в свое время ему не дали доучиться, выдвинули на руководящую работу. Убери его завтра из райкома, и он потеряет то значение в глазах людей, которое сегодня ему придают должность и работа. И чтобы не лишиться всего этого, он идет на сделку со своей совестью».

Бюро райкома проходило в парткабинете, и, войдя в украшенную красными транспарантами комнату, Константин вздрогнул, увидев сидевшего за отдельным столом Пробатова. Тот склонил седую голову над бумагами и даже не поднял, чтобы поздороваться. «Неужели ему не стыдно? Не прийти на похороны друга и готовить это заседание, чтобы наказать тех, кто был заодно с человеком, уже лежащим в земле…»

На бюро, видимо, пригласили и заведующих отделами, и инструкторов, и некоторых руководителей местных предприятий; присутствовали здесь и несколько работников обкома. Они сидели за маленькими узкими столиками, как Пробатов, члены бюро райкома заняли место за длинным столом президиума. Исключением среди них являлся Инверов, затесавшийся между Коровиным и Анохиным. Изредка поглаживая по привычке бритую голову, он скучающе и устало оглядывал всех входивших в парткабинет.

«Как в суде, — усмехнулся Константин. — Есть и присяжные, и судьи, и обвинитель… Нет только того, чей голос умолк навсегда и при ком они никогда бы не решились на такой шаг…»

Не успели они с Егором присесть, как поднялся Коровин, и Константин покраснел, увидев в его руках свое письмо к Пробатову.

«Что это они затеяли? — подумал он и тут же отвлекся, поймав быстрый, вороватый взгляд Лузгина, сидевшего поблизости. Из-за спины председателя вытянулся Шалимов, сбоку от него, обхватив руками голову, пригнулся к коленям Прохор Цапкин. — А этот зачем здесь? И вообще, для чего они собрали столько людей? Ведь Пробатов, получив мое письмо, должен был пригласить только меня! Меня одного!.. И поговорить, прежде чем выносить на обсуждение».

Коробин читал письмо Константина, но странно — каждое слово, каждая фраза, когда-то написанные им, казались в его чтении чужими. Он слушал и не верил своим ушам. То, что было его мукой, его болью, криком души, обесцветилось, голос Коробина словно придал им другой смысл, и теперь они звучали только дерзким вызовом всем, кто шел за Пробатовым и верил в его начинания.

«Что за ерунда!» — чуть не сказал вслух Константин, продолжая со все возраставшей тревогой и удивлением вслушиваться в бесстрастный, чеканный голос Коробина.

«Главное, будь спокоен, — сказал себе Константин. — Не давай им никаких козырей против себя». Он нашарил в кармане пиджака завалявшийся гвоздик и машинально начал выцарапывать на крышке столика: «Спокойно!» Но Егор толкнул его под руки, и Константин сконфуженно стал стирать ладонью белые, похожие на. трещинки буквы.

— Не желает ли товарищ Мажаров высказаться или, может быть, добавить что-то к тому, о чем он написал в письме, к первому секретарю обкома?

Константин покосился на не стертое до конца слово «спокойно», встал, теребя бородку, и ответил, что он не совсем понимает, в какой роли он присутствует на сегодняшнем бюро — то ли будет обсуждаться его письмо к товарищу Пробатову, то ли это письмо ставится ему в вину и начинается разбор его «персонального дела». Тогда не лучше ли сначала послушать, что скажут о нем коммунисты Черемшанки?

Губы Коробина с трудом расклеила улыбка, словно ему последнее время не часто приходилось улыбаться.

— Напрасно товарищ Мажаров делает вид, что он не знает, зачем его пригласили на бюро! Не так он наивен и прост, как хочет представиться. В своем письме он оклеветал не только первого секретаря обкома, но бросил тень на партийную организацию всей нашей области. Вряд ли могут быть два мнения о том, как мы должны отнестись к его антипартийному поведению. Но было бы еще полбеды, если бы товарищ Мажаров вгорячах и по молодости написал только одно это письмо, так нет, он пытался доказать свою правоту на практике. Он открыто выступил против закупки коров в Черемшанке и при подстрекательстве отдельных недовольных людей позорно провалил политически важное мероприятие! Он объявил поход против того нового, что надлежало подхватить и сделать примером для всей области, а может быть, и маяком для всей страны! А теперь попросим товарища Анохина подробнее доложить о том, что же произошло в черемшанском колхозе. Ему было поручено специально изучить этот вопрос па месте…

«Да что они, с ума сошли?» — недоумевал Константин. Он порывался вскочить и крикнуть, что все, о чем тут говорится, чепуха, абсурд, они же взрослые люди, как им не совестно громоздить одну нелепицу на другую, неужели на самом деле кто-то поверит во весь этот вздор? Но стоило ему чуть приподняться или качнуться, как Дымшаков железно, точно клещами, стискивал его руку, и Константин сникал.

Чтобы чем-то унять не знавшие покоя руки, он вытащил из кармана подаренную Авдотьей нитку старинных янтарных бус, отполированных, как речные камушки, и стал перебирать их в пальцах, сухо пощелкивая, будто четками. Казалось, эта нитка грубовато отшлифованных бусин помогает внутренне собраться, быть более сдержанным, иначе у него не хватило бы сил слушать то, что говорил о нем Анохин.

А тот не брезговал ничем, чтобы очернить черемшан-ского парторга. По словам Анохина, Мажаров зарабатывал «политический капитал», создавал себе дешевую популярность: и заменял возчика на ферме, и посещал пьяные гулянки, чтобы подделаться под настроение людей, и, собирая вокруг себя недовольных, подбивал их на то, чтобы они не сдавали своих коров… Каждое слово, когда-либо оброненное Константином, сейчас стреляло в него: то, что было его убеждением и болью, осмеивалось и забрасывалось грязью. Если его не спять с должности парторга и не убрать из Черемшапки, то вряд ли райком сумеет обеспечить правильное идейное руководство колхозом. Не забыт был при всех этих обвинениях и Дымшаков, с которым давно надо перестать нянчиться и воздать ему по заслугам. В прошлый раз, когда он сорвал отчетное собрание, ему простили, вернули партийный билет, считали, что он одумается, оценит проявленную к нему чуткость, но после этого он повел себя еще более вызывающе, нашел в лице парторга «идейного вдохновителя», и вместе они сделали все, чтобы уговорить доверчивых людей растащить уже закупленных коров по своим дворам… И хотя в том, что говорил Анохин, не было правды, его полная угроз речь как-то уже действовала на всех. Люди становились строже, недоступнее, изредка бросали на Константина и Егора недоверчивые, угрюмые взгляды, и Константин чувствовал, что они точно отдаляются от всех, что между ними встает невидимая преграда. В душевной растерянности он поймал вдруг себя на панической мысли: а что, если он и на самом деле что-то недопонимает, на самом деле в чем-то виноват перед всеми и, сам того не ведая, обманул доверие партии, как уверяет Коробин? Что, если недомыслие, ложное самолюбие и трусость мешают ему признать то, что все хотят услышать от него? Ведь стоит признать свою вину, нему сразу станет легко, все будут удовлетворены, и исчезнет это давящее ощущение одиночества… А как бы поступил на его месте Алексей Макарович?

Его зазнобило от одной мысли об этом, спина стала холодной, и он в изнеможении закрыл глаза, ужасаясь тому, что мог поддаться минутному малодушию. Однако почему молчит Пробатов? Ждет, когда они расчистят ему путь, и он выйдет, чтобы тихо и внушительно, как подобает высокому руководителю, особым, комнатным голосом сказать, что он не сомневался, что коммунисты района правильно оценят обстановку и осудят таких отщепенцев, как Мажаров и Дымшаков. Кто назвал их так — Анохин или Коробин? Да не все ли равно! Страшно другое — что этому поверили, что никто не возмутился, все сидят и слушают и ложь и ругань, словно таким языком и нужно разговаривать со своими товарищами по партии. «Они говорят обо мне как о враге. Но ведь то, что они делают сейчас, — никакому врагу не додуматься!..»

Чтобы отвлечься, Константин начал оглядывать чистенький парткабинет с фотовитринами, журналами на стеллажах, читать лозунги, так не вязавшиеся с тем, о чем говорили сейчас в этой комнате. Лозунги тоже кричали против тех, кто пытался сломить его волю и дух, лишить его способности мыслить…

Когда, не прося слова, поднялась Ксения и начала защищать и оправдывать его, Константин внутренне сжался в ожидании новой беды. Ее никто не останавливал, не прерывал, и она сбивчиво и горячась говорила о том, как сама заблуждалась, верила, что нужно закупать коров, пока не пережила случившееся в Черемшанке. «Мажаров не в чем не виноват! — убеждала она помрачневших членов бюро и, поворачиваясь к Пробатову, прижимала руки к груди. — Он поступил так, как должен был поступить на его месте каждый честный человек!»

Ее глаза горели влажным, мятежным блеском, голос то опускался до шепота, то вновь звенел. Константин до боли сжал в кулаке янтарные бусины и уже не искал взгляда Ксении. Она сама нашла его глаза и посмотрела на него так, что он дрогнул, еще не веря до конца тому, что ему открылось. Душу его залило чувство благодарности, стыда и нежности. «Она любит меня!» — подумал он, испытывая и страх за нее, и жалость. Голос Ксении звучал все уверенней, и им уже овладело чувство гордости. Он слышал и видел человека, сумевшего победить самого себя и способного защищать то, что было дорого его убеждениям… Ради этого и стоило жить, жить и бороться, — завтра встанет кто-то еще и еще, и людей уже нельзя будет запугать и заставить отречься от своих мыслей! Оживился и вздохнул полной грудью Дымшаков, сжал его локоть.

— Я перестала бы уважать себя и считать коммунисткой, если бы не высказала того, что думала! — договорила Ксения и, гордо откинув назад голову, прислонилась к транспаранту.

И тишина взорвалась, но из общего гула Константин уловил лишь возглас Синева:

— А почему мы ведем это бюро в такой недопустимой форме?

Его поддержала насмешливым говорком Прасковья Любушкина:

— Да и не того мы человека с песком продираем! Кашу-то заварил Аникей, а он вон сидит как Иисусик, будто он тут ни при чем!

— Партия и не таких людей поправляла!

Но Коробин пренебрег этими репликами, поднял руку и спросил, оборачиваясь к Константину:

— Может быть, вы не понимаете, что речь идет о вашей партийности? Или вас убедило чисто женское выступление предыдущего оратора? Или вы по-прежнему считаете себя безгрешным? Нам важно знать, как вы сами оцениваете свое антипартийное поведение!..

«Так оно и есть! Они жаждут услышать мое раскаяние! — Константин обрадовался, что разгадал нехитрый прием. — Отсюда и эта беззастенчивая наглость и угрозы».

Он все еще надеялся, что заговорит Пробатов, отбросит в сторону весь мусор, который навалили не в меру ретивые его помощники, разберется во всем. Не может быть, чтобы он не понимал, что на самом деле произошло в Черемшапке!

Чувствуя обращенные на него взгляды, Константин встал, перетирая в ладонях гладкие, нагретые бусины янтаря, посмотрел на Пробатова. Тот сидел прямо, ни на кого не глядя, с отсутствующим, непроницаемым выражением лица. От этого непонятно замкнувшегося человека теперь зависела судьба не только Константина, но и всей Черем-шанки. Мажаров вышел из-за столика, сделал два-три шага навстречу Пробатову и остановился.

— Что с вами случилось, Иван Фомпч?.. Неужели вам не стыдно за все, что происходит здесь?.. Вам нужно не меня и моих товарищей наказывать, чтобы усыпить свою совесть, а немедленно исправлять то, что произошло по вашей вине в Черемшанке, исправлять, пока не поздно!

— Что значит поздно? — презрительно, сквозь зубы выдавил Инверов. — Вы отдаете себе отчет, о чем говорите?

— А какими заклинаниями и молитвами вы теперь заставите людей в Черемшанке поверить вам, Иван Фомич?.. Вот почему… — Константин повернулся к Пробатову и встретился в упор с его холодным взглядом. — Вот почему я думаю, что сегодня не мы гибнем для партии, а вы, Иван Фомич, и спасти вас, кажется, уже невозможно!..

Ему не давали говорить, кричали, перебивали, но он, переждав очередную волну шума, начинал говорить снова. Только один Пробатов по-прежнему хранил молчание. Ожесточенно звонил в колокольчик Инверов, стоял, вытянувшись, бледный Коробин, жарко дышал кто то в затылок, мерцали издалека глаза Ксении. И неожиданно откуда-то сзади выплеснулся и заметался над всеми яростный, исступленный голос Синева:

— Верна-а-а!..

Егор возился у коновязи, разматывал поводья, звякал удилами. Уже сидя на телеге, подмяв под бока мягкие охапки соломы, Константин вдруг решил, что он в деревню не поедет. Чего он не видел теперь в Черемшанке? Кому он там нужен? Да и незачем обрекать себя на тягостную безотрадность — снова встречаться с людьми, которые понадеялись на него, смотреть им в глаза и не знать, что сказать. Уж лучше как-нибудь сразу, в одночасье собраться, проститься — и поминай как звали!.. Егор начал было уговаривать его, звал ночевать к себе в избу — вдвоем оно все же легче пережить беду, но Константин порывисто обнял Дымшакова, стиснул его плечи и быстро пошел через площадь, словно куда-то опаздывал… Услышав стук телеги, не обернулся, свернул в первый попавшийся переулок, побрел просто так, куда глаза глядят… Он настраивал себя на праздное любопытство, заставлял глазеть по сторонам: остановился у новой школы, с нее еще не сняли леса; долго слушал, как разноголосо звенит, смеется и плачет детский, сад; потоптался у работающего экскаватора, глядя, как вгрызается в землю клыкастый скрежещущий ковш… Однако стоило лишь на миг отвлечься от жизни улицы, как на него снова наваливалась давящая тоска, брали в плен неотвязные думы. Как жить дальше? Что делать завтра, через неделю, через год? Он опять возвращался к тому, что пережил час назад, к самым горьким и унизительным минутам своей жизни. Когда Коробии велел ему, Дымшакову и Ксении сдать партийные билеты, Константину показалось, что все смотрят на него и ждут, что он будет делать-У него тряслись руки, он никак не мог нашарить в боковом кармане билет, вынимал какие-то случайные бумажки и складывал их на столик, ощущал противную и липкую слабость во всем теле. Кто-то рядом вздохнул с облегчением, когда он наконец достал билет и двинулся по узкому проходу туда, к большому столу, где на синей скатерти уже лежал билет Ксении в темно-коричневой кожаной обложке. Но он не успел дойти, когда его остановил и отрезвил голос Дымшакова:

— А по-моему, вы не имеете права забирать наши билеты! Пускай в обкоме еще разберутся, а уж потом отдадим, если ничего не докажем! Или для нас отменили и Устав, и все инструкции?

Наступила неловкая заминка, но Коробин сломал ее:

— А то, что здесь присутствуют два секретаря обкома, это что, мало для вас? Не бузи, Дымшаков! Перед смертью не надышишься!

Он тут же спохватился, пожалел, наверное, об этой обмолвке, но было поздно.

— Я тебе эти слова о смерти, гражданин Коробин, до смерти не забуду! — громко сказал Егор, и голос его уже звучал близким возмездием. — Придет время — назад их просить будешь, да не отдам!

И тут впервые нарушил молчание Пробатов:

— Дымшаков прав! Оставьте им билеты! Мы с товарищем Инверовым еще не бюро обкома, может быть, там с нами не согласятся. Товарищ Коробин, вы допустили непростительную грубость! Я на вашем месте принес бы извинения товарищу Дымшакову!

Бледнея и заикаясь, Коробин пробормотал, что это оговорка, что он сказал не совсем то, что думал…

А Константин, положив билет в карман, через весь кабинет пошел к выходу. Он спускался по лестнице, когда его догнал Вершинин и дернул за рукав.

— Костя!.. Я никогда не думал, что так поступят с тобой и со всеми!..

— Почему же ты обо всем этом не сказал там? — Константин мотнул головой и двинулся было дальше по лестнице, но на площадке между этажами Вершинин снова догнал его. — Ну что еще? Говори скорее, мне не до сочувствия, ей-богу!..

— У меня не хватило смелости, ты прав! — Вершинин все искал глаза Константина. — Но я только теперь понял, что люди, которые чувствуют себя правыми, не могут быть такими жестокими!.. Значит, они сами сомневаются, но у них нет мужества сознаться, что нам не три, а уже два плана не под силу… Я же знаю это по нашему району — мы тянемся на последнем напряжении… Ты не должен мириться с тем, что Коробии убирает тебя и других, как помеху на своем пути, нужно писать в Москву, в ЦК!..

— А ты будешь по-прежнему молчать в тряпочку?

— Ты можешь презирать меня. — Вершинин прислонился к перилам лестницы, словно силы оставляли его. — Но если ты хочешь, я готов вместе с тобой подписать такое письмо!

«А я его чуть не оттолкнул от себя навсегда!» — подумал Константин.

— Если ты как коммунист пришел к таким выводам — пиши сам, не дожидаясь никого. Мы тоже, как ты догадываешься, не согласимся с этой расправой, напишем отдельно. Вот тебе моя рука, и давай держись, стой на своем!

Небо затягивали тучи, они придавили городок низким и темным потолком, и он притих, затаился, как перед грозой. Стало душно, угарно, пахло распустившейся полынью. Случайный переулок вывел Константина на окраину, на голый и выбитый пустырь. За ним под глинистым обрывом лениво текла мелкая речушка, отражая сумрачные облака; она вся просвечивала до дна, до рябой гальки и обросших зеленой тиной больших камней; за рекою расстилалась болотистая низина, по ней медленно шли, колыхаясь па разбитой дороге, тяжелые, груженные песком самосвалы. Когда они вырывались на бревенчатый настил моста, бревна глухо роптали. По пустырю неутомимо носились мальчишки, гоняя футбольный мяч; в самодельных воротах^ наспех обозначенных половинками кирпичей, упираясь матерчатыми перчатками в колени и чуть наклонясь вперед, стояли в напряженных позах вратари. Когда к ним подкатывалась с визгом и криками очередная атака, они начинали метаться, и неизвестно было, чего они боятся больше — пропустить мяч или нечаянным движением сшибить ворота. В сторонке на траве валялись сумки, ранцы, портфели, стянутые ремнем, как вязанки дров, учебники… Константин наблюдал за игрой ребятишек, удивляясь тому, как легко уживаются в нем и горечь недавней утраты, и пережитое унижение, и уже робко пробивавшиеся в душе ростки интереса к жизни… Встрепанный рыжий мальчишка нечаянно выбил мяч за поле и крикнул: «Дяденька, поддай-ай!» Константин догнал мяч и, сильным ударом послав его обратно, сразу будто сбросил с плеч груз, задышал легко, всей грудью…

На другой стороне поля стояла какая-то женщина, одетая по-монашески во все черное, и, приглядевшись, Константин с неосознанной неприязнью отметил, что сегодня, кажется, уже не один раз встречал эту женщину. Он обратил на нее внимание еще на кладбище. Она выделялась в разношерстной толпе и походила на пришедшую издалека странницу своим темным одеянием, стоптанными, пыльными ботинками и суровым, скорбным лицом, затененным навесом платка. Она истово молилась, шепча что-то про себя, как-то оказалась совсем близко от могилы, и Константин увидел, что она пристально смотрит на него, будто силится узнать. Он хотел у кого-нибудь спросить о женщине, но тут гроб стали опускать в могилу, застучали о крышку комья земли. Он забыл обо всем и, ничего не видя сквозь слезы, стал бросать вниз горсти влажной глины.

Было непонятно, почему эта женщина опять оказалась рядом. Может быть, она тоже бродит, чтобы успокоиться после похорон? Подул ветер, закрутил бумажный сор на пустыре, растрепал кусты ивняка на берегу, прижал к земле жаворонков, носившихся над низиной. На пыльные лопухи упали первые крупные капли дождя, запятнали серое поле, но мальчишки, не замечая, бегали из края в край пустыря, свистели, кричали «мазила!». Женщина, застывшая у края поля, не пошевелилась, ветер трепал концы ее платка и подол черной юбки.

Константин вдруг почувствовал, что голоден, пересек пустырь наискось и заторопился в городок. Ему все время казалось, что кто-то идет следом за ним, и он оглядывался. Что за чертовщина! Или он совсем расклеился? Надо взять себя в руки! Кто знает, что еще ожидает его впереди?..

Он вышел на центральную улицу городка, свернул на мостовую, к кафе, в сгустившихся сумерках ярко горели его широкие зеркальные окна. На углу он вдруг снова увидел знакомую фигуру женщины в черном и остановился. Что ей от него нужно? Он с досадой направился к ней, чтобы спросить ее об этом, но женщина сама нерешительно двинулась ему навстречу и негромко окликнула:

— Костя!..

Он вздрогнул и остановился. Голос был глухой, надтреснуто-дребезжащий, но что-то в нем тревожило и волновало.

— Вы меня?

Он подходил к ней, все более теряясь, еще не веря тому, что внезапно вспыхнуло и обожгло память, но уже всей душой желая, чтобы догадка обернулась явью.

— Ко-о-стя! — тихо и слезно позвала, женщина и, рванувшись к нему, начала оседать на мокрый тротуар, падать на колени. — Ко-стенька-а!.. Прости меня, Христа ради!.. Прости-и-и!

— Ма-а-ма! — крикнул он, заходясь от жалости и счастья. — Мама!

Он подхватил ее под руки, по она все валилась ему в ноги, припадая и плача, хрипела пересохшим ртом:

— Сыночек мой!.. Прости меня, грешную!.. Сыно-о-чек!

— О чем ты, мама? — судорожно глотая слезы, спрашивал Константин. — За что прощать тебя, мама? Мама!

Это слово пришло вдруг к нему, как второе дыхание, как избавление от мук одиночества, и он, уже забывший, когда произносил его, готов был повторять его без конца, бормотать в радостном полузабытьи:

— Мама! Родная моя!.. Мама! Да что же это я?.. Ну встань, тут люди кругом!.. Встань!.. Мама!

— Какая мать бросила бы свое дите, как я? — не унималась она и все ловила руку Константина, чтобы поцеловать ее в знак примирения.

— Да я, может, еще больше виноват перед тобой! Забудь! Пойдем!

Они стояли обнявшись под дождем и не двигались, словно истратили уже все свои силы. Мать цепко держала руку Константина, шептала, как в бреду:

— Нашелся… Уж и не чаяла я… не надеялась, что увижу хоть перед смертью… Господь услышал меня!

Дождь все усиливался, дробно стучали капли по мокрому асфальту, вспухая светлыми пузырьками в луже.

— Зайдем сюда, посидим в тепле!.. Ты же, наверно, голодная?..

— А я теперь хоть десять ден могу не емши, — шептала она и все норовила заглянуть в лицо Константина. — Сыночек мой… А может, стыдно тебе со мной на людях будет? Вон я какая и одета не по-нонешнему…

Он молча обнял ее за плечи и потянул за собой. Они вошли в просторный вестибюль кафе, и за спиной их с густым шелестом хлынул ливень.

Константин стряхнул капли с кепки и пиджака, огляделся, распахнул перед матерью стеклянные двери в большой и светлый зал.

— Заходи!

После сырого, ненастного вечера здесь казалось особенно уютно и чисто — столики, покрытые свежими скатертями, живые цветы в горшочках, бумажные треугольники салфеток в стаканах, кружевной, как иней, тюль на окнах, мягкий матовый свет настенных плафонов. Около буфетной стойки, сверкавшей стеклом и никелем, прохаживалась молодая женщина в белом халате, и Константин с радостью узнал в ней Лизу.

— Здравствуй, Лиза!.. Давно ты здесь?

— А-а, Костя! — Она улыбнулась, протянула через стойку руку. — Да уж с месяц заведую. С того дня, как открыли новое кафе!.. Занимай столик, обслужу тебя по знакомству вне очереди!..

— Я не один — вот моя мама, знакомься! — Он соединил их руки. — Не поверишь. Мы расстались, когда я был маленький, и вот встретил ее сейчас у ваших дверей!..

— Значит, наше кафе на счастливом месте стоит! — Лиза засмеялась, тряхнула пшечниными волосами. — Есть за что выпить! Садитесь, я сейчас дам команду!

Константин выбрал столик у окна. За темным окном плескался дождь, стекло затуманилось, как от дыхания, и по нему лениво скользили мелкие, точно бисер, капли, собирались в крупные и вдруг стремительно прочерчивали вниз светлые ручьистые дорожки.

— Третий день тебя стерегу, караулю везде, — говорила мать, то и дело касаясь сына, как бы желая поверить, что все, что происходит с нею, происходит наяву, а не во сне. — Если бы не похороны нынче, то, может, и не подошла бы, не решилась…

— Какая ты! — Он смотрел на нее во все глаза, и голое ее, тихий и ласковый, окутывал его не испытываемой давно нежностью. — Чего же ты боялась?

— Думала, прогонишь, не захочешь признать, а это хуже смерти всякой. — Она низко наклонила голову, спрятала руки под стол. — А как увидала, что ты плачешь по чужому человеку, так и поняла — признаешь, и сердце твое от обиды не зачерствело, в камень не обратилось…

Он помнил ее молодой, помнил, как блестели ее глаза, серьги в ушах, как покрывались румянцем лицо и шея, когда на нее взглядывал отчим, а теперь перед ним сидела усталая, измученная старуха, смуглое лицо ее было изрезано морщинами, и только глаза, темно-карие, притушенные густыми ресницами, роднили ее с той далекой и молодой, что жила в его памяти все эти годы.

— Игнат Савельича своего уж два месяца как схоронила, — рассказывала мать. — Ни одного живого корня во мне нет, стала как трухлявый пень… И взяла меня тоска — ни сна, ни покоя, еда в рот не лезет, дай, думаю, поеду на родину, там и помирать легче будет — приволье кругом свое, земля вся своими ногами исхожена, все бугорочки родные… А может, где и сыночка су-стрену!

— Да! Да! — как эхо отзывался Константин. — Ну конечно! Вот видишь!.. И правильно сделала!..

Несмотря на дождь, кафе быстро заполнялось, и скоро уже шумели вокруг за соседними столиками, отовсюду несся говор и смех, звон рюмок.

— Но почему же ты не искала меня раньше, мама?

— Мы все же с пятном жили, боялись… Объявимся и тебе жизнь спортим. Спервоначалу, как Игнат отсидел, долго мыкались, а потом полегчало… Он на шахту устроился, стал ворочать как вол, ему премии пошли, дом построили, и опять он в силу вошел… Наперед не лез, но копил всякое добро, аж дрожал весь от зависти, и все складывал в сундуки, а зачем?.. Жили справно, все было, и даже сверх того, что человеку надо, а души свои не насытили, как были они голодные, так и остались… Вот и посуди: для чего мы жили, копили, берегли?

Голос матери звучал отрешенно и печально, но была в нем годами выстраданная ясность, ее уже не тяготили ни суета мира, ни вещи, которым она рабски служила всю жизнь, все отошло, отгорело, потеряло свою цену и интерес. Она без сожаления рассталась с нажитым годами работы добром, раздала вещи невесть откуда налетевшим сыновьям и невесткам Игната Савельевича, а сама налегке подалась в родные места…

К столику, чуть покачиваясь на тонких каблучках, подошла Лиза. Она сбросила белый халат, сиреневое платье плотно облегало ее располневшую фигуру, на шее сверкала нитка искусственного жемчуга. В красоте ее было что-то вызывающее и грубое, и, когда она шла, все невольно оглядывались на нее.

— Хочу отдохнуть с вами, не возражаете?

— Садись! Конечно, садись! — Константин торопливо подвинул ей стул, хотя ему хотелось побыть наедине с матерью.

Лиза поставила на стол бутылку вина и тут же стала разливать его в зеленоватые фужеры.

— Ну что ж. — Она кончиком языка облизала яркие налитые губы. — Выпьем, как говорится, за встречу и за доброго нашего старика, чтоб земля ему была пухом!.. Правда, недолюбливал он меня, но я на него не в обиде — все же подобрал меня и в жизнь толкнул, и я по ней качусь, как новый гривенник!

На небольшом возвышении в углу появились два музыканта — скрипач и баянист, они со скучающим видом раскрыли ноты, и протяжный вальс заглушил звон и говор.

— Хочу тебе, Костя, должок вернуть, — ложась грудью на стол, говорила Лиза. — Он тебе в твоем положении пригодится, верно?

— Уже знаешь?

— Не хочешь, да услышишь — такое место, сюда все несут! — Она сощурила синие глаза, вздохнула. — А вообще-то, Костя, люди не стоят того, чтобы им жизнь свою отдавать… Ну, чего ты добился, что пошел против начальства? Только себе навредил, а люди, если что, завтра от тебя отвернутся, в грязь затопчут…

— Так уж все и отвернутся? — Константин покачал головой. — Эх, Лиза, Лиза…

— Я знаю, ты считаешь меня подлой бабой! — Она придвинулась ближе, оттеснила плечом мать. — Мол, никакой цели у меня нету, существую живота ради, ну и так далее… А ты? Вот сегодня тебя с работы сняли, а доказать никому ты правоту свою не можешь, да еще и помытаришься, прежде чем пятно с себя соскребешь! Я была в этой шкуре, век не забуду!.. И какая тебе прибыль, что у тебя есть цель? Чем она греет тебя?

— Нелегко тебе жить, Лиза, — жалея ее, сказал Константин. — Ведь неизвестно, ради чего живешь…

— А для того, для чего все! — Она лениво откинула назад лезшие на глаза волосы. — Неужели ты думаешь, что все только и делают, что день и ночь о светлом будущем мечтают? Живут одним днем, каждый по своим силам… И я не лучше других — голову над тем, что не для меня, не ломаю, журавля в небе не ловлю, а прошел день, и спасибо! Поработаю, посплю, потанцую, когда охота… Вон сейчас — музыка играет, и мне хорошо!.. Но калечить себя ради других не стану, я не Иисус Христос…

— Ты меня прости, но я… — Константин грустно усмехнулся. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но я бы и теперешнюю свою жизнь не согласился поменять на твою!..

— Не обижай меня, Костя! — Лиза молча допила вино из фужера. — И сытостью тоже зря попрекаешь, я всякого хлебнула!..

Тихо жаловалась на что-то скрипка, но голос ее тонул в шуме кафе, в хмельных возбужденных голосах. Мать не встревала в разговор, в вытянутом, сосредоточенном лице ее сквозила молитвенная отрешенность.

Когда поздним вечером они вышли из кафе, дождь перестал, в небе клубились дымные облака.

— Благодать-то какая! — сказала мать и, помолчав, попросила: — Пойдем, Костенька, в деревню, а то мне все мерещится, что не дойду я туда…

— Дождемся утра, мама… Не по силам тебе будет!

— Эка невидаль, девять верст с гаком! Ведь не хворые мы с тобой — не заметим, как пробежим…

— А где же твои вещи? На станции?

— Все за пазухой — и документы и деньжата, чтобы не оголодать. Вся я тут как есть…

«А что нам там делать, мама?» — чуть не спросил Константин, но не захотел огорчать ее и взял под руку. И скоро мерцали им вслед огни районного городка, они шли в темных полях, и свежий ветер нес в лицо запахи мокрых трав и земли. Мать иногда останавливалась, прикладывала руку сына к груди.

— Слышишь, как колотится?.. И одышки вроде нет, и пе устала я, а оно выпрыгнуть хочет, чует — родина близко…

Они вошли в Черемшанку глухой полночью. Светились редкие огни, лаяли собаки. Константин подвел мать к калитке, и она жалобно и тонко вскрикнула:

— Господи!.. Так ты же в нашей избе живешь?.. Что ж мне ничего не сказал, сыночек?

Силы оставили ее, но она, спотыкаясь, все же добрела до крыльца, опустилась на ступеньки, и Константин услышал судорожные ее всхлипы.

— Не надо, мама!.. Мы пришли к себе домой и никуда отсюда больше не поедем, слышишь?.. Я даю тебе слово! Никуда!

Они долго сидели, обнявшись, на крылечке, глядели на погруженную в сон деревню, на темные ветлы за оградой, туда, где высоко над крышами изб были густо разбросаны звезды, словно там еще продолжался затянувшийся сев. В черной, точно разваленной лемехами, глубине светоносно горело каждое брошенное зерно…

После светлого и освежающего дождя, перепавшего в конце мая, навалилось удушливое, знойное лето с пыльными суховеями, белесым, вылинявшим небом, полным нестерпимого блеска. Сохла и трескалась земля, хлеба не шли в рост, стояли, ощетинившись, короткие и словно стеклянные от жары; на выгонах горела трава, побурели овражки вдоль речки, будто их покрыли охрой, и Сама речка мелела на глазах, обнажая илистые берега и годами пролежавшие в воде серые валуны; местами ее можно было перейти вброд. Пастухи надрывались от крика, выгоняя стадо из реки, но коровы тут же снова по брюхо лезли в воду и торчали там, яростно отбиваясь хвостами от слепней. Скрученная жарой ботва на огородах пожухла, шелестела, как жесть. А по вечерам вся деревня с тревогой и страхом глядела на полыхавшие вполнеба закаты, казалось, сжигавшие в огне всю окрестную округу; ночью черемшанцы спали чутко, вскакивая от любого вскрика на улице — не пожар ли. Если в такую сушь займется на одном краю, до другого не остановишь…

Ксения ходила последний месяц перед родами и с трудом переносила жару. Переехав по настоянию матери в Черемшанку, она целыми днями не выходила из садового амбарчика, где ей поставили стол и кровать; сидела там, обливаясь липким потом, и порою ей чуть не становилось дурно от духоты. Мать то и дело обрызгивала пол водой, чтобы полегче было дышать, но проходил какой-нибудь час, раскаленный воздух снова густел, и Ксении казалось, что она стоит у шестка русской печи и лицо ее охватывают сухой жар и горячие волны знакомого с детства запаха раскаленных углей… Она сидела на норожке амбарчика, смотрела на посаженные весной жидкие хворостинки яблонь с робкими язычками листьев, такие жалкие и беспомощные, что не верилось, что эти прутики когда-то станут настоящими деревьями с толстой и жесткой корой, дадут прохладную тень. Неужели она доживет до того дня, когда тут раскинется и зашумит под ветром сад и по ночам, лежа в амбарчике, она услышит, как скрываются и глухо стукаются о землю перезрелые плоды… Не выдержав духоты, она бросала на пол байковое одеяло, подушку, валилась навзничь и долго лежала так, тупо уставившись в потолок. В голове не было ни одной мысли, лишь стоял легкий, пустой звон. А может быть, это пролетевшая муха задевала за струну гитары, висевшей на стене, и струна, успокаиваясь, звенела тонко и нудно… Иногда рождалось тягучее раздражение на себя, на людей, на все, что ее окружало, в эти минуты Ксения с неприязнью и даже с ненавистью думала о будущем ребенке. Она боялась его, не хотела, появление его на свет усложняло и без того нескладную ее жизнь. Почему она должна терпеть эти муки, обрекать ребенка на безотцовщину, а себя на вдовью судьбу?.. Теперь ребенок напоминал о себе часто, будил даже ночью резкими и требовательными толчками, и тогда она настораживалась, замирала, прислушиваясь к этой жизни, бившейся в ней, и стыдилась недавних мыслей…

Под вечер, когда спадала дневная жара, Ксения шла за деревню, в поле. Густые и длинные тени от телеграфных столбов падали в степь, оранжевый свет заливал хлеба, далекие увалы пашен, фиолетово-темные на закате; копилась по низинам сумеречная мгла, потом наползала деготно-черная тьма, и хлеба сливались с землей. Слышно было, как тарахтели по закаменевшей дороге телеги, это ехали с дальних участков женщины, и Ксения, чтобы не встречаться с ними, сворачивала в сторону. Порою они пели песню, старинную, на тягучий лад, дрожь от колес проникала в голоса, они тоже дрожали, и было во всем этом что-то надрывно-печальное, от чего Ксении хотелось плакать… С тех пор как Ксения перебралась в Черемшан-ку, она еще пи разу не показалась на улице, на народе, ей становилось не по себе, когда она вспоминала, как бегала в то злопамятное утро около скотного двора, останавливала людей, уводивших коров, упрекала их в несознательности, даже пыталась угрожать… И как она дошла до такой слепоты и умопомрачения?

Она возвращалась домой задами, кралась безлюдными проулками, перелезала через прясло своего огорода, с трудом переваливая располневшее тело. Приходили с работы отец и братья, шумно мылись во дворе, голые по пояс, и Клавдия поливала им на руки, игриво плескала из ковша. Слышно было, как фыркают от удовольствия Роман и Ни-кодим, как сопит отец, как скрипят под ладонями их плечи; довольно смеется Клавдия, хлоная по мокрой и сильной спине мужа, и тот, словно стыдясь ее несдержанности, сердито кричит, чтобы она поскорее давала ему полотенце.

За ужином братья жаловались — такая жара, что в поле невозможно прикоснуться к раскаленным частям машины, в кабине трактора задыхаешься от пыли, угораешь от керосина. Потом они начали делиться тем, что услышали за день от других, и голоса их дрожали от гнева. Каждое утро в Черемшанку наезжали Коробии к Анохин, вызывали по очереди тех, кто в свое время увел свою корову, и советовали продать ее снова. На кого не действовали просьбы и уговоры, тем угрожали, и в конце концов мужик присаживался к столу и писал заявление, предлагая колхозу купить у него корову. Было особенно нелепо, что массовые закупки скота вели сейчас, когда стало уже очевидно, что сена в нынешнем году заготовили значительно меньше, чем в прошлом, что кормов не хватит даже на то стадо, которое имелось. Но это не останавливало Коровина, и он, как на службу, приезжал в правление, садился за председательский стол и, поставив карандашом птички в списке, начинал свой трудовой день. Нюшка бегала из конца в конец деревни, приглашала, кого приказывали, на беседу с секретарем райкома. Ему ревностно помогал Анохин, и, когда секретарь, израсходовав свои доводы, был уже бессилен повлиять на какого-нибудь упрямца, Иннокентий недвусмысленно намекал, что собрание имеет право поступить с несознательным членом артели со всей строгостью — лишить, например, половины приусадебного участка, а при особых обстоятельствах даже выслать из Черемшанки. Не сдавались, не уступали только немногие, вроде Дымшакова и Авдотьи Гневышевой… Упорствовал пока и бывший парторг Мажаров, не уезжал из Черемшанки, словно не признавал себя побежденным и надеялся что-то доказать и себе и людям. Они подали с матерью заявление, чтобы их приняли в колхоз, и теперь каждый день по нарядам бригадира ходили в поле… После того как его исключили на том бюро из партии, Ксения не видалась с Константином и, по совести, даже боялась столкнуться с ним где-нибудь на улице — она не хотела показываться ему с таким животом, с лицом, обезображенным темными пятнами. А Мажаров, точно щадя ее, тоже не показывался… Никодим как-то высказал догадку, что скот скупают, чтобы выполнить непосильные обязательства по мясу, но Ксения отказывалась верить этому, хотя в душу уже закрадывалось сомнение — ведь не было никакой логики, никакого здравого смысла в том, что совершал сейчас Коро-бин! Решившись на такие крутые меры, он мог теперь пойти на что угодно, чтобы доказать, что взятые обязательства выполнимы. Эта догадка походила на правду; об-наруживались кое-какие прорехи и провалы в плане, и нужно было сразу как-то на ходу исправлять их. После первых оттепелей в Черемшанку привезли прямо из инкубатора четыре сотни утят, зоотехник Зябликова металась, не зная, где их размещать, чем кормить. На окраине деревни всю зиму пустовала изба, туда на голый грязный пол вывалили пушистые, беспомощно попискивавшие желтые комочки. Протопив печь, сварили три чугуна пшенной каши, накрошили на доске сваренные вкрутую яйца, налили в железные противни воды… Утята трепыхали крылышками, сбивались, дрожа, в кучи, никто не знал, как их кормить, как за ними ухаживать. На другой же день они стали дохнуть, а через две недели изба опустела, остался лишь загаженный пол и разбросанная по нему пшенная каша…

Роман, бешено посверкивая глазами, рассказывал о ходивших по деревне слухах, ругал себя за то, что поддался газетной шумихе и поверил, будто на самом деле в нем здесь нуждаются. Он похудел, ходил мрачный, но сквозь злость и недовольство пробивалось в нем что-то упрямое, словно он жил и работал сейчас в Черемшанке только потому, что хотел кому-то что-то доказать… «Пусть Аникей не надеется, что процарствует до второго пришествия! — говорил он. — Видно, не все идет складно, если ему приходится идти на обман и хитрость». В Приреченске началась сдача мяса по обязательству, и рассказывали о случае с председателем соседнего колхоза, ставшим посмешищем всего района. Он купил в райпотребсоюзе тонну масла, поступившую в продажу населению, и сдал вместо мяса, потому что такая замена разрешалась. Конечно, колхоз на этом терял много денег, но зато председатель оказывался в выигрыше перед районным начальством. Не успел он проделать эту операцию, как масло, сданное им, закупил другой председатель колхоза. Ни мяса, ни масла на складе не прибавилось, но с обязательствами дело продвинулось вперед. На эту злополучную тонну уже зарился третий, но тут хитрость раскрылась, и Коробину, несомненно знавшему об этих махинациях, пришлось строго наказывать всех. Поговаривали, что он добивается каких-то особых льгот для своего района, так как засуха якобы нанесла огромный урон всем хозяйствам. Он просил областной комитет прислать комиссию, которая на месте установила бы размеры бедствия и освободила район от повышенных поставок. Что в этих слухах было правдой, что выдумкой, установить было трудно. Однажды, оказавшись в предзакатный час в поле, Ксения услышала густой утробный рев стада, оглушительные, частые выстрелы кнута, дробный и глухой топот копыт. По дороге, взбаламутив пыль, точно под прикрытием красной завесы, двигалось большое стадо, за ним, сбившись в кучу, угрюмо шагали женщины. Около пастуха, который шел обочиной дороги и не позволял коровам разбредаться, суетилась маленькая остроносая женщина с заплаканным лицом, и Ксения узнала в ней зоотехника Зябликову.

— Куда это вы их гоните?

— Под нож гоним! На бойню! Куда же еще! — сердито ответила Зябликова. — Но могу я этого видеть, не могу!.. Таких породистых телок и отдаем на убой! Иные уже в запуске были! Им телиться скоро…

— Зачем же вы это делаете?

Зябликова взглянула на нее отчужденно и зло.

— Что вы, маленькая, Ксения Корнеевна!.. Я, что ль, это делаю?..

— А женщины куда идут?

— Да вы что, с луны свалились! — Зябликова глумливо рассмеялась. — Не видите, что ли? Тут же ихние коровы, которых они колхозу продали!

Она отмахнулась от нее и побежала на помощь пастуху, носившемуся за резвыми телками. Закат будто обливал кровью и рожь при дороге, и пестрое стадо, и молчаливую толпу, вразнобой бредшую за стадом. Рябая жилистая доярка, поравнявшись с Ксенией, узнала ее и надрывно крикнула:

— А-а, стоишь?.. Любуешься?.. Твоя работа — радуйся! Ксения отступила в сторону, будто ее толкнул этот выкрик.

— Ладно тебе, Лукерья!.. — пожалел кто-то из толпы. — Не она наших коров отбирала! Она вроде Нюшки-сторожихи, на посылках была!..

Ксения не двигалась, сразу отяжелев от прихлынувшей к лицу и рукам слабости, дышала затрудненно и хрипло. «Только бы не свалиться на глазах у них, — подумала она, — только бы не стало дурно…» Огненный жгут боли вдруг полоснул поясницу, скрутился так, что у нее потемнело в глазах, и, сделав несколько мучительных шагов, она зашла за копну сена, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на землю. Давно прошло стадо, утихла боль, погас закат, утонула в сумерках деревня, а она все еще сидела и боялась шевельнуться. Пересиливая новый приступ, она поднялась и, часто передыхая, доплелась до своего амбарчика и повалилась на кровать… Мать звала ужинать, но она отказалась…

— Может, время уже? — пытала Пелагея. — Смотри, девка, родить — некогда годить! Может, достать лошадь да в район тебя отвезти?..

— Успею еще…

Словно стыдясь, она умолчала о пережитом диком приступе боли и, когда мать ушла, долго лежала, глядя на синий проем двери, со страхом ожидая, когда снова опояшет ее огненный жгут. Остывая после дневной жары, сухо потрескивала железная крыша, за бревенчатой стенкой, в глухой крапиве, точили темноту кузнечики — без устали, почти не переставая. Потом послышались легкие, летучие шаги, и Ксения поняла, что это Васена. Сестра встала, упираясь руками в косяки, покачиваясь на порожке — тоненькая, гибкая.

— Ну, как мы себя чувствуем? — звонко и весело спросила она.

Смеясь, она присела на край кровати, нашарила в темноте руку Ксении, крепко стиснула ее.

— Знаешь, я на тебя уже не обижаюсь, — доверительно проговорила она. — Я ведь тоже тогда как с цепи сорвалась!.. Если хочешь знать, я даже горжусь тобой!..

— Брось ты… — Ксению уже опять мутило от накатывающей в пояснице боли.

— Не веришь?.. Да о тебе вся деревня говорит, как ты в райкоме держалась.

Резкий спазм вдруг перехватил дыхание, и Ксении показалось, что она теряет сознание.

— Васена!.. Только не пугайся. — Она не узнавала свой изменившийся голос— Иди скажи маме — кажется, начинается… Не переполоши весь дом!..

Сестра вскочила.

— Около правления стоит машина из райкома! Коро-бин и Анохин еще здесь!..

— Ты с ума сошла! Не смей!

— Да долго ли тебя отвезти? Это же не шуточки!..

— Васена, я про-ошу… — Боль мешала ей говорить. — Не надо… Лучше я на коленях в больницу поползу, чем на этой машине… Не хочу!.. Понимаешь?

Васена исчезла, словно растворилась, и каждая секунда превращалась для Ксении в вечность. «Ну почему они так долго? Что за бесчувственные люди!.. Как они не понимают!..» Ее словно сунули в горячий душный мешок, и она задыхалась. «А что, если я умру? Что, если умру?..» Потом ее вели, держа под руки, по тропинке к дому, что-то нашептывала мать, но Ксения плохо понимала. У ворот стояла лошадь, на телеге поверх сена лежали подушки и одеяло. У нее подкашивались ноги, тряслись руки, она не могла разогнуться, и Никодим легко, как маленькую, подхватил ее. Телега дернулась и затряслась по неровной дороге, отец погонял лошадь, по бокам сидели Васена и фельдшерица из медпункта, но Ксения уже не соображала, где она и что с нею, ее тошнило, мотало из стороны в сторону, горячий пот заливал глаза. Лишь на мгновения, когда боль отступала, Ксения видела глубокое и темное небо над собой, там, словно по широкому большаку, неслась звездная пыль Млечного Пути, мигали и качались звезды. Подвода уже была далеко в ночном поле, когда одна чистая, как слеза, звезда покатилась на землю. И снова Ксению ломала и корежила боль и она думала, что сейчае, вот сейчас она не выдержит и закричит!.. Всхрапывала лошадь, гудела, как чугунная, под колесами дорога, и около перелеска Ксения, почувствовав потуги, выдохнула пересохшими, искусанными в кровь губами:

— Оте-ец! Остановись!.. Я не могу!.. Не доеду!.. Уйдите все! Уй-ди-те, умо-о-лякьу вас!..

Они сняли ее с телеги, отнесли в сторону от дороги и положили за темным кустом на одеяло, и Ксения истошно завыла, судорожно напрягаясь, цепляясь за жесткую траву… Потом ее слуха коснулся сверлящий визг и голодное хрюканье, и Ксении показалось, что она бредит.

— Что это такое? — крикнула она. — Васена! Что это такое?

— Не волнуйся, Ксюш, не волнуйся! — зашептала сидевшая у изголовья сестра. — Это свиней везут в клетках на мясопоставки! Вот они и надрываются!..

Под руку Ксении попался стебель полыни, она выхватила его с корнем, разгрызла, и отравная горечь опалила рот. Над нею нависал косматый куст, где-то далеко, на самом краю степи, вспыхивали и трепетали бледные сполохи, отсветы сухой грозы, громыхали на дороге тяжелые машины, дымно курилась в свете фар густая пыль, она забивала глотку и обессиливала…

Ксения не сразу поняла, что муки ее кончились, боль и напряжение вдруг ушли, в ногах закопошилось что-то горячее и мокрое, и она услышала пронзительный плач, от которого у нее дрогнуло и зашлось сердце. Фельдшерица кутала это живое и плачущее существо в пеленки, смеялась, и смех ее казался Ксении странным и неуместным.

— С доченькой вас! С доченькой!

Ксения лежала будто раздавленная, ноги ее омертвели, стали ватными, и она не могла свести колени. Девочка плакала, не переставая, точно жаловалась, и Ксения подумала, что фельдшерица, наверное, грубо пеленает ее, и вслед за этой мыслью набежал, накатил страх — не урода ли она родила.

— Покажите мне ее! — Ей показалось, что ее не услышали, и она властно и требовательно повторила: — Покажите мне ее! Дайте ее сюда!..

Время шло уже к ночи, когда Авдотья постучалась к Дымшаковым. Ребятишки давно спали, Анисья, убрав со стола, чинила платьишко дочери, Егор сидел на лавке, разув одну ногу, и, подняв сапог к свету, разглядывал отставшую подошву. Ответив на приветствие Гневышевой, постучал прокуренным пальцем но каблуку с железной, наполовину стершейся подковкой.

— Каши просят! — И, вздохнув, сокрушенно добавил: — Ну, скажи, горит на мне обувка! Не успею надеть — и уже сымай, прохудилась…

Авдотья скинула с головы платок, открыв уложенные кругами косы, присела к столу, покрытому новой пахучей клеенкой.

— Извиняй, Егор Матвеевич, что так припозднилась, — проговорила она, не справляясь с дыханием после быстрой ходьбы. — Пока с фермы прибежала да своих утихомирила, а на дворе уж глаз выколи…

— Да чего ты поклоны бьешь? — Егор усмехнулся. — Первый день меня знаешь, что ли?

Он кинул портянку под лавку, надел на босу ногу сапог, придвинулся к столу, достал кисет.

— Видишь, какое дело, Егор Матвеевич. — Она словно не решалась сразу поведать о том, чего ради явилась в неурочное время. — Надо бы в Москву тебе съездить и похлопотать за нас всех, а?..

— Дошел сегодня и твой черед? — быстро спросил Егор. — Вызывал Коробин?

— Битый час нынче надо мной изгалялся! — Авдотья помолчала, собираясь с силами. — Или, мол, корову веди, или партийный билет на стол! Для чего же, спрашиваю, вы партию так ставите? Значит, если сведу корову — буду сознательная, пригодная, а если откажусь, то вы уж меня и за свою считать пе будете?

— Ну и как же ты? На чем порешила?

— Сам смекай, раз к тебе пришла…

Егор свернул толстую цигарку из обрывка газеты, привстав с лавки, потянулся к лампе, пососал, пока не потемнел хвостик цигарки, не затеплился искоркой.

— В Москву легко за песнями ехать, а с голыми руками и соваться нечего!..

— Зачем с голыми? Письмо повезешь, все подпишут. У кого душа в пятках не ночует!.. Я же не от одной себя к тебе явилась… Мажаров тоже это дело одобряет…

Анисья стояла у печки, будто пригорюнившись, сложив руки на груди, усталая и дремотная, но было очевидно, что она не пропускает ни слова. Обычно она не имела привычки встревать в разговор, если дело не касалось ее кровно, но тут не вытерпела.

— Да не вяжите вы его новой веревкой! Не вяжите! — тоскливо запричитала она. — Мало ему накостыляли по шее? Мало? Хотите совсем доконать мужика? У него вон дети растут, от земли не видать, их поднимать надо!.. Ты погляди, на кого он стал похож — чисто почернел, обуглился, как полено в печке!.. Не трожьте его! Найдите кого помоложе…

Авдотья слушала ее, не прерывая, лишь в глазах ее сквозила непривычная суровинка, будто их сковывало ледком.

— Не голоси зря, Нисятка! — не то утешая, не то укоряя Анисью, тихо ответила она. — На то он и Дымша-ков, чтоб ему больше других доставалось. Не какой-нибудь пристебай, за три медных гроша купленный! А шишки и пышки поровну в жизни не делятся, кто за других страдает, тот иной раз дотла горит — такая уж судьба!

По лицу ее прошла тень, но голос звучал напряженно:

— Я одна маюсь с ребятами, а совесть не продаю. А ежели Егор за твою юбку спрячется, что тогда нам, бедным бабам, делать? Нет, ты уж его, как наседка, не прикрывай собой!..

— А кто ж за него вступится, если я не пожалею? — понимая, что ей, как всегда, придется смириться с чужой волей, но не желая выглядеть неправой, ответила Анисья. — Да и как его одного отпускать? Не знаешь ты его, что ли? Если он там закусит удила, разве кто сторонний удержит его? Сам расшибется и других подавит — чисто бешеный делается, когда что не по правде!

— Можно и на пару с кем-нибудь отправить, — размышляла Авдотья. — На мой бабий ум, так я б уговорила братца твоего, Корнея. Мужик он самостоятельный, от людей уважение имеет, да и нравом потише, в случае чего схватит Егора за руку…

— А на какие шиши они будут разъезжать? — сердито спросила Анисья. — Не ближен свет ехать, а Москва — она деньги любит!

— Не бойся, денег мы насобираем. Что одному не под силу, то все поднимут, как соломину. — Авдотья сунула руку в карман тужурки и разжала на ладони смятую пятирублевку. — Вот, берите, на развод!.. Завтра другие принесут, так что голодать им не придется!

— За правду не грех и поголодать! — Егор вздохнул, распрямил плечи.

— Из Новых Выселок, говорят, тоже двое отправились в Москву! — неожиданно переходя на шепот, сообщила Авдотья. — Слышали, что там делается? Я только нынче узнала…

В Новых Выселках последнее время стали прославлять одну доярку. О ней заговорили в области, имя ее начали упоминать в районной газете, во всех сводках ей отводили первое место. Земляки в шутку называли ее «героиней без пяти минут», а сама она уже всерьез верила, что награда не за горами. Коровы у нее были куда лучше, чем у других доярок, кормов ей отпускали больше; выделили на ферме специальный закуток, отгородили дощатой перегородкой. К прославленной доярке постоянно наведывались корреспонденты и целые делегации из других районов, и она охотно делилась своим опытом. По ее словам выходило, что «секрет» ее успеха заключается в том, что она строго следовала научным советам, выдерживала рационы кормления и искусно делала массаж вымени. Не совсем понятно было только, почему таких результатов ие могут достичь ее подруги по ферме, но и тут был наготове ответ — не все люди одинаковы и на производстве, да и в любом другом деле. Что ж, видимо, так, соглашались те, кто сомневался, и все прощались с дояркой, довольные тем, что познакомились с ней и увидели, как она работает. Слава ее все росла, о ней начал упоминать на совещаниях Пробатов, а Коробин без нее не начинал ни одного актива, где она непременно сидела за столом президиума, потом выступала, да так ловко, с прибауточками и шутками, что зал отвечал ей радостным смехом и долго хлопал в ладоши. Все шло бы так и дальше, если бы, на беду ее, не вернулся из армии отслуживший свой срок сержант. В деревне сержанта ждала невеста, тоже доярка, быстро сыграли свадьбу, и, так как должности ему сразу подходящей не нашлось, его определили учетчиком на ферму, поближе к жене. По армейской привычке сержант нес свою службу аккуратно и дотошно, завел толстый журнал, записывал туда каждый надоенный литр молока, проставлял и жирность, строго учитывал расход кормов. Он был доволен и легкой работой, и тем, что тут же бегает мимо него молодая жена, что он всегда может подойти к ней, полюбоваться, как она доит коров, сказать ей ласковое слово, коснуться ее плеча, подмигнуть, вгоняя ее в краску. Одно было ему обидно: молодая жена его, сколько ни старалась, не могла и наполовину приблизиться к результатам знаменитой доярки, хоть все делала по ее советам, переняла всю ее ловкость и сноровку. И тогда сержант, на свой страх и риск, решил выведать «секрет» знаменитой доярки, то, что, по всей видимости, она хранила в тайне от других. Он являлся на ферму еще затемно, забирался на перекрытие, под самую крышу, и оттуда, согнувшись в три погибели, наблюдал за каждой ее дойкой. И на четвертый день углядел: подоив коров, доярка взяла пустое ведро, отвернула кран водопровода, наполнила ведро до краев и, подойдя к бидону с молоком, быстро вылила туда воду. У сержанта перехватило дыхание, потом он, как коршун, сорвался вниз, закричал: «Так вот ты как добиваешься своих рекордов, гадина!» С дояркой сделалось дурно, на шум сбежались товарки, привели ее в чувство. Она чуть не валялась в ногах у сержанта, говоря, что сделала это первый раз в жизни, но тот остался глух к ее словам. Погрузив на телегу бидоны, он отвез их на сдаточный пункт и велел определить жирность во всех бидонах, а не в одном, как это в виде особого доверия делали раньше. Оттуда он прямым ходом бросился в бухгалтерию. Когда он сличил свои записи в журнале учета со сводками, которые посылались в район, то все стало ясным. Каждый день знаменитой доярке дополнительно приписывались десятки литров, которые якобы поступали от нее на выпойку телят и другие колхозные нужды. В бухгалтерии забегали, засуетились, будто открыли настежь все окна, такой там поднялся сквознячок. Председатель тут же зазвал сержанта к себе в кабинет, хотел замять скандал, уладить все миром, но сержант не позарился на посулы и не испугался угроз. Он сам был немалой угрозой председателю и, покинув его кабинет, пошел по деревне, останавливаясь у каждой избы и рассказывая о том, что вскрыл сегодня на ферме. К вечеру в правление явились коммунисты и потребовали, чтобы парторг открыл собрание. Они тут же освободили его от обязанностей, а на его место выбрали сержанта. А народ все подходил и подходил, и новый парторг сказал председателю колхоза, что он бы на его месте тоже провел общее собрание, и тот, напуганный участью парторга, согласился, и люди повалили в клуб. Колхозники сняли и председателя, решив отдать его под суд за очковтирательство и обман. Не дожидаясь конца собрания, он побежал в кабинет и позвонил Коровину. Собрание продолжалось без него, сержант вносил одно предложение за другим, и люди, до отказа набившие клуб, взметывали кверху руки. Они отстранили от работы и бухгалтера и доярку, велели ей вернуть все премии, полученные от колхоза, — радиоприемник, швейную машину, поросенка. Коробин прибыл незамедлительно, пытался отменить эти решения, но люди не стали его слушать. «Вы знали, что сводки дутые? — кричали они в ответ. — Скажите честно народу! Знали или нет?» Он так и уехал ни с чем, заявив, что райком и райисполком не признают такого собрания. А сержант и молодой секретарь комсомольской организации укатили в Москву добиваться правды…

— Вот отчего Коробин сегодня был смурной, — досказала Авдотья. — Вроде и строжится и грозит, а сам побаивается!.. Кабы знатьё, я бы с ним еще похлестче разговаривала!

Егор слушал Авдотью, вскрикивая от нетерпения и радости, то и дело оглядывался на жену.

— Порадовала ты меня сегодня, Авдотья Никифоров-на, дай я тебя расцелую! — Егор встал, и не успела женщина отстраниться, как он по-мужски сильно обнял ее. — Вот бы все были такие, как ты!

Авдотья ушла, а он долго не мог успокоиться, тряс за плечи Анисью, шептал:

— Слышала, что делается, а? Сильны мужики!.. Сильны!

Всю ночь он лежал, уставясь немигающими глазами в сумеречный потолок, в губах его не гас окурок, мерцал, раздуваясь при затяжках, посверкивал, как светлячок. Анисья засыпала, вновь просыпалась, ворчала в сердцах:

— Да спи ты, окаянный!.. Ну чего изводишь себя? Горе ты мое луковое!..

Но Егор был уже далеко от нее, вышагивал по Москве, терялся в ее озаренных светом улицах. Ему довелось видеть столицу в своей жизни дважды, и оба раза мельком, — когда проезжал мимо нее на фронт и когда возвращался обратно после победы домой. Первый раз она проплыла на рассвете, в жгучей морозной дымке, насупленная и малолюдная, ощетинившаяся зенитными батареями, железными надолбами, второй — в теплый июньский полдень, пронеслась, как на цветной карусели, звенящая, хмельная, с толпами женщин на перронах, они бросали в теплушки цветы, приготовленные для других, и Егору повезло — он стоял у распахнутой настежь двери, сжатый солдатскими плечами, но изловчился и поймал па лету букет — росный, душистый, и чуть не разревелся, как маленький, от нахлынувшего счастья… Когда это было? Да и было ли на самом деле или привиделось в далеком сне?.. Два дня прошли в лихорадке сборов. С утра до позднего вечера к Дымшаковым забегали женщины, молча совали трояки, пятерки и так же молча исчезали. Одни присылали парнишку или девчонку вроде бы затем, чтобы вернуть взятые в долг деньги, другие делали все открыто, не таясь, но таких было немного, иные удивляли Егора своей смелостью, другие — трусостью и робостью, а третьи — загадочностью. Заговорщически подмигнув, отдала свою пятерку Нюшка и пошла прочь, напевая. Чудно получилось с Прохором Цапкиным. Он бежал по улице, чумовой после похмелья, пиджак нараспашку, нечесаный чуб болтается, как мочалка, натолкнулся на Егора, с минуту смотрел, будто не узнавая, потом что-то затеплилось в его глазах. Помычав, он сам опустил кулак в карман Егора, разжал его там, оставляя скомканные деньги, проговорил, дыша винным перегаром: «В случае чего рвись к самому главному! Действуй в таком разрезе!» И, отскочив от Дымша-кова, словно подходил к нему прикурить, размашисто зашагал дальше. Но, пожалуй, больше всего поразил Егора бригадир Тырцев. Он явился чуть свет на конюшню, топтался около лошадей, сутуло гнулся, покашливая в кулак, пока не осмелился: «Говорят, в Москву собираешься?» Егор сделал вид, что не расслышал. Но Ефим не обиделся, вытянул из кожаного бумажника десятку и протянул ему: «На вот, бери! Может, пригодится!» В первую минуту Егор хотел оттолкнуть его руку, крикнуть что-то обидное этому аникеевскому холую, но сдержался и молча взял деньги. Если в мужике заговорила совесть, значит, не до конца его сломали, значит, еще не угасла в нем искорка, которую можно раздуть. Не стоит ни на ком ставить крест, даже на самом пропащем на первый взгляд человеке…

В последний вечер, в сумерки, зашла Черкашина и принесла записку двоюродному брату, жившему в Москве.

— Не виделись мы с братаном несколько лет — сколько раз звал в гости, а я все никак не соберусь. — Она прошлась по избе, задымила папиросой. — Поможет ли чем, не знаю, но приютить у себя должен, или он мне не родня! Так и скажите ему в случае чего. — Она наморщила смуглый лоб, словно силилась вспомнить, что еще хотела сказать им на прощанье. — Не мне, мужики, учить вас уму-разуму — дело само покажет, но помните, не в чужой город едете, а в свою столицу, и стучитесь во все двери, как в свои!..

И уже к ночи снова заскочила Авдотья, положила на стол лист бумаги, густо усеянный закорючками подписей.

— Уломала, да не всех! — Она печально вздохнула. — Деньги дают все, а подписываться некоторые боятся. Но все ж вон сколько фамилий проставили — гляди.

Егор глядел во все глаза, и губы его растягивала улыбка.

— Здорово! Я так, по совести, не ожидал, что почти вся Черемшанка подпишется! Ты пойми, если человек поставил тут свое имя, его через колено не сломаешь!

Оказалось, что легче было собрать деньги и подписи, чем уговорить Корнея. Уперся мужик, и ни в какую: «Чего я там забыл, в Москве? Кто там нас ждет? Да и зряшная эта затея!» И только когда его стала совестить родная семья, он сдался:

— Ладно, пусть будет по-вашему, но наперед знайте, что ничего мы не выходим!

Когда стемнело, они вскинули заплечные мешки, куда положили харч и по смене белья, по обычаю, присели на лавку перед дальней дорогой и, обняв родных и близких, шагнули через порог…

Москва открылась под вечер, в зареве огней, гомоне, звоне. Поезд медленно полз вдоль перрона, мимо пестро и ярко одетой толпы, подмывающе-радостно на весь вагон гремел марш, пассажиры нетерпеливо лезли к выходу, забивали узкий проход чемоданами, узлами, корзинами. Было что-то торжественное в этом прибытии в столицу, праздничное настроение, как ветер, обвевало всех, даже дети притихли на руках, полуоткрыв рты, широко распахнув удивленные глаза…

Егора и Корнея вместе со всеми вынесло на перрон, потом на шумную привокзальную площадь, бросило в суету не знающего тишины города. Егор был не робкого десятка человек — и в войну до самого Берлина дошел, и немало повидал за свою жизнь, но тут будто сжался весь, замкнулся, и только диковатые глаза его все время были настороже, чтобы ничего не пропустить зря, не оплошать. Но держался он все равно смелее, чем Корней, который хотя и прожил несколько лет в городе, но совсем потерялся среди сутолоки и гама. Людей было много — в глазах рябило, а никому до него нет дела, один он, как щепка, брошенная в бурный поток, и несет его неведомо куда. Хорошо, что отправились в такой путь вдвоем…

Подчиняясь торопливой толпе, спустились в сверкающее огнями метро, здесь, как в светлом и просторном доме, вроде было потише, они огляделись, расспросили, как им добраться по нужному адресу. Оказалось, попали удачно — родственник Черкашиной жил в одном из переулков на Таганке, и туда можно было доехать на метро. Корней повеселел, смелее поглядывал по сторонам, но все же чувствовал, хотя и не признавался в этом Егору, что его удручает не только суета и толкотня, но и собственная одежда. Надел как будто лучшее, что у него было, пиджак совсем новый, несколько раз надеванный, брюки ношеные, но добротные, сапоги так надраивал, что они и теперь еще блестели, отражали свет. И все же городские выделялись — были одеты, может, не богаче их, но красивее… Когда выбрались из метро и шагали уже по улице, прямо под ноги кинулась белая кудлатая собачонка, словно комок шерсти, и залилась, как звонок. Егор сердито цыкнул на нее, но собачонка не откатывалась, а лаяла, дергая тонким, как у змеи, язычком, пока ее не оттащил в сторону туго натянутый ремешок. Корней приметил, что лаяла она только на них. Вроде не из-за чего было расстраиваться, но у Корнея от встречи с этой паршивой собачонкой остался нехороший осадок на душе. Подправил настроение милиционер, к которому они обратились. Он высунулся из прозрачного стакана, где находился на посту, и растолковал им, как найти нужный переулок, да так подробно, что они больше уже никого не спрашивали.

Дом был старый, кирпичный, на шесть этажей, у каждого подъезда горела лампочка под козырьком, так что они живо отыскали и этаж и квартиру, где проживал брат Чер-кашиной. Сначала очутились в длинном, скупо освещенном и неуютном коридоре, по обе стороны шли двери, одна дверь была раскрыта настежь, из проема падала яркая полоса света, неслись женские голоса. Оттуда выкатилась на трехколесном велосипеде кудрявая белокурая девочка, звякнула звоночком: «Вы к кому?» — и тут же, не слезая с машины, завертела педалями, и Егор с Корнеем двинулись следом за ней. «Вот здесь!» — сказала девочка и поехала дальше. За дверью, около которой они стояли, гудели рассерженные голоса — похоже, там крупно ссорились. Егор и Корней переглянулись — стучать или подождать? Однако торчать у чужой двери тоже было неудобно, и Егор решительно, но с должным уважением, не очень сильно три раза ударил сжатым кулаком.

— Да! Да! — недовольно отозвались из глубины квартиры.

В крохотной прихожей их никто не встретил, и опять вышла неприятная заминка. А сердитый мужской голос выговаривал:

— Деньги еще сама не научилась зарабатывать, а счету им не знаешь!.. Это ж надо — последний рубль на такси прокатывать!

Егор дал знать о себе ненатуральным кашлем, и тогда, раздвинув рукой занавеси, в дверях показался тучный рыжеволосый мужчина в шлепанцах на босу ногу. В его пухлые, по-женски округлые плечи врезались темные подтяжки, на нем были форменные брюки — широкие, черные, отороченные синим кантом.

Вглядевшись, они с трудом узнали в этом огрузневшем человеке того шустрого и конопатого мальчишку, что носился с ними в детские годы по Черемшанке.

— Неужели ж это ты, Егор, и ты, Корнюша? Да вы чего там стоите? Раздевайтесь и проходите!..

— Выходит, мы, Сема, — усмехаясь, ответил Дымша-ков. — Удивляешься, что поизносились?

— Ах ты боже мой! Нюся! Люба! — Он кинулся обратно в комнату. — Смотрите, кто к нам нагрянул! Наши, че-ремшанские!

Егор и Корней вступили в просторную комнату с высоким белым потолком, золотистым абажуром над круглым столом, лаково поблескивающей мебелью, мягким диваном с разноцветными вышитыми подушечками, покосились на свои сапоги.

— Будьте как дома! — Хозяин кивнул в сторону дочери, стоявшей у окна, спиной к гостям. — Вот мое чадо! Кончила десятилетку, в институт не прошла, шатается где попало, да еще претензии предъявляет — одень ее с ног до головы по-модному! Будто отец кует деньги-то!..

— Папа, перестань! — не оборачиваясь, сказала дочь. — Постыдился бы при посторонних…

— Какие же они посторонние? Мы вместе собак гоняли по деревне! — с вызывающей гордостью ответил отец.

«Тут и без нашего гостеванья своих забот по горло!» — тоскливо подумал Корней и присел на краешек дивана. А Егор уже по-свойски расхаживал по комнате, разглядывал картинки на стенах, без спроса взял книгу с этажерки и стал листать ее. Из второй комнаты выплыла хозяйка — полная женщина в пестром халате, румянощекая, с густо накрашенными губами. «Не иначе как чепурилась, красоту наводила, — отметил про себя Корней. — Немолодая, а туда же!»

— Земляки Семена? Будем знакомы! — Женщина энергично пожала мужикам руки. — Очень приятно! Сейчас организуем чаек! Люба, перестань дуться. Сбегай-ка в магазин. А ты, отец, помоги накрыть на стол…

Тут и Егор положил на место книгу и начал раздвигать во всю длину стол, сходил с хозяйкой на кухню, принес никелированный чайник, зеркально отразился в нем — строгий, услужливый, готовый исполнить любую просьбу властной женщины.

«Быстро прижился, — удивляясь расторопности зятя, думал Корней. — С таким не пропадешь. Ему лишь зацепиться, а там не отдерешь!» Сам же он все время чувствовал себя неловко, связанно, на хозяйку поглядывал с неодобрением — не любил баб, которые командуют в доме. Но, судя по всему, хозяин не замечал простиравшейся над ним власти и охотно во всем подчинялся жене. Перекинув через плечо полотенце, он доставал из буфета чашки и блюдца, любовно перетирал их и расставлял на белой скатерти.

Не прошло и получаса, как они сидели вокруг заставленного снедью стола, выпили по рюмке красного вина, и брат Черкашиной уже наседал с расспросами: ну, как там сестра, как колхоз, много ли получили на трудодень? Егор отвечал неспешно, степенно и вдумчиво, не торопился разом выложить все деревенские новости и пока почему-то помалкивал о том, зачем они прикатили в столицу, словно ждал, когда его спросят об этом. И дождался.

— А какие дела у вас в Москве? — не вытерпела хозяйка.

Ее интерес можно было истолковать и так — мол, долго ли земляки намереваются прожить у них, но Егор, прежде чем ответить ей, напустил на себя невесть какую таинственность, ровно сомневался, говорить ли хозяевам все начистоту. Это было так непохоже на зятя, привыкшего обычно идти напрямки, рубить наотмашь, что Корней растерялся: чего он хитрит, чего выгадывает?

— Дело у нас не простое, и, может, вы присоветуете, с какого боку его расчинять. — Егор задержал свой взгляд на хозяйке, будто возлагал на нее все надежды. — Хотим пробиться к большому начальству…

Хозяйка вся подобралась, посуровела, хозяин отставил полное блюдце чаю, сложил на груди руки. Выслушав рассказ Егора, он оттянул подтяжки, щелкнул ими по пухлым плечам и, бросив насупленный взгляд на дочь, сказал:

— А вот мы ничего не ценим! Кусок хлеба, если надкусим, в ведро бросаем!.. Привыкли — в булочную пойдешь, чего хочешь выбирай, в «Гастроном» — тоже. Нам и кажется — раз у нас хорошо, то и везде люди так живут! Возьмите, к примеру, наше депо…

— Может, Виктора Борисовича позвать из сороковой? — рассуждала вслух хозяйка. — Он работает в газете и все знает… Извините, я сейчас!

Через несколько минут она вернулась с молодым худощавым человеком в роговых очках. Егор не только повторил ему то, что рассказывал до этого, но и выложил на стол письмо черемшанцев. Журналист слушал неспокойно, часто вскакивал, скреб пятерней черную курчавую шевелюру, внимательно вприщур разглядывал письмо, словно хотел разобрать каждую подпись-закорючку.

— Вот так, дорогой товарищ, — как бы ставя точку, сказал он. — Думаю, что лучше всего вам податься в министерство, а потом, если уж не поможет, — туда! — Он поднял указательный палец кверху, извинился, что его еще ждет недописанная статья, и вежливо распрощался.

— А что, если пригласить Конькова из тридцать восьмой? — опять гадала женщина. — Он где-то на контроле стоит, чуть ли не в самом ЦК — мимо него разный народ идет!

Корней простил женщине и накрашенные губы, и даже ее чрезмерную властность — значит, имеет право, раз верховодит в доме. Она пришла в сопровождении военного человека в аккуратных хромовых сапогах, в новом кителе. Выглядел он молодцевато, но держался смущенно, даже робко, было ясно, что явился он сюда, лишь уступив настойчивой просьбе, слушал Егора рассеянно и как бы с неохотой.

— Конечно, мимо меня проходят большие люди, но я уже сказал Анастасии Петровне, что не имею права обращаться к ним с личными просьбами. — Он нерешительно потирал розовые ладони. — Я поговорю с одним товарищем из бюро пропусков, он наведет справки и посоветует, к кому можно попроситься на прием.

До поздней ночи Анастастия Петровна приводила к себе самых разных людей, живших по соседству, — все они с интересом выслушивали рассказы Егора, хотя он заметно выдохся и говорил обо всем уже без прежнего злого воодушевления.

На новом месте Егор и Корней спали плохо, проснулись по деревенской привычке рано, когда в квартире никто еще не вставал, и, чтобы зря не докучать хозяевам, тихонько выбрались на улицу. Над Москвой синело небо, вспыхивали лужи на политом асфальте, слепяще посверкивали хромированные части на машинах, с влажным шелестом проносившихся мимо, широкая улица, казалось, вздрагивала и гудела.

Они добрели до ближнего сквера, сели на скамейку, порылись в заплечных мешках, достали по куску хлеба, по картошке, пожевали.

— Может, нам лучше в гостиницу определиться? — сказал Корней. — Неизвестно, сколь тут еще придется околачиваться, а людям докука…

Егор посмотрел на него насмешливо.

— Это с каких капиталов ты на гостиницу заришься? Нам на нее, что ль, деньги насобирали? Умный мужик, а порешь черт знает что… Гляди, тебя еще в театры разные котянет или в рестораны! У нас с тобой не Деньги, а слезы!..

— Чего ты кипятишься? — Корней нахмурился. — Уж и сказать нельзя!.. Может, хозяева на совесть нашу надеются, а мы будем сидеть у них на шее!

— Потерпят!.. Давай-ка не терять время и ладить путь в министерство.

Они еле втиснулись в переполненный автобус, но сегодня в человеческой толчее чувствовали себя увереннее. Видно, немало хороших людей жило в этом городе, даже если судить только по одной квартире на Таганке. Худенькая кондукторша с кожаной сумкой через плечо и рулоном розовых билетов бодро выкрикивала названия остановок; в проеме несходящихся дверей с хохотом и визгом висели парни и девчата — должно быть, торопились на занятия или на работу; щеголеватый черноглазый суворовец в аккуратной шинельке и брюках с алыми лампасами вскочил и уступил место Корнею. За окнами автобуса разворачивалась одна улица за другой, возникли шумные площади, забитые автомашинами и пешеходами, за каждым поворотом таилась неожиданность, и Егор с Корнеем, заглядевшись, чуть не прозевали нужную остановку.

У многоэтажного здания министерства они долго осматривались, прежде чем вошли в просторный вестибюль. Мимо, обгоняя их, спешили люди — кто с портфелями, кто с пустыми руками, одни бежали вверх по широкой лестнице, другие прыгали в открытые, без дверей, кабины лифта, похожие на порожние ковши землечерпалки. Ковши эти безостановочно двигались вверх и вниз, цепочка очереди, тянувшаяся к лифту, уменьшалась, но подходили все новые и новые люди и все постепенно исчезали в ненасытном лифте.

— Хитро придумано! — восхитился Корней. — Сколько же тут народу заседает? Не одна, видать, тысяча… И каким же они делом занимаются?

— Чудак человек! — Егор усмехнулся. — Раз Министерство сельского хозяйства, то, значит, хлопочут о нашем колхозе, о нас с тобой…

Корней покосился на зятя, но промолчал. Егор и тут знай твердит свое, прокаливает тебя до самого нутра…

Потом они ходили с этажа на этаж и всюду не поспевали — то начальника вызвали на срочное совещание, то он уехал в ЦК, то у него только что началось заседание, и неизвестно, когда оно кончится. Время незаметно подоспело к обеду, и в министерстве снова наступили суета и оживление, многие толпились у буфета, некоторым еду доставляли прямо в кабинет — проворные женщины в белых наколках несли ее на подносах, прикрытых белоснежными салфетками. Егор и Корней тоже пробились в буфет, постояли в очереди, взяли по порции сосисок, выпили по стакану сладкого чаю и снова двинулись в путь, как на работу…

— Интересно, сколь тут будет верст, если все коридоры пройти? — прикидывал Корней. — Дома я в день могу свободно сорок прошагать, а тут полдня ходим, а ноги уже отнимаются…

Егор не отвечал, в диковатых глазах его загорались лихорадочные, пугавшие Корнея огоньки. К счастью, им попался добросердечный сотрудник и, посочувствовав, сказал, что он на их месте пошел бы прямо к министру или к одному из его заместителей. Они приняли совет и, прочтя на обитой кожей двери табличку с фамилией неизвестного им заместителя, постучали и вошли в его приемную. Секретарша сидела за высокой конторкой, окруженная несколькими телефонами, и не расставалась с трубкой.

Женщина выслушала их внимательно и вежливо. Она сразу расположила их к себе, была уже в годах и одета просто.

— Заместитель министра сейчас занят и, вероятно, до конца дня не освободится, — не обнадеживая, ответила она. — А по какому вы вопросу?

— Да вопрос у нас серьезный, — уклончиво проговорил Егор. — Хотелось бы, значит, по душам потолковать…

— По личным делам он принимает по пятницам, — с тем же обезоруживающим радушием ответила секретарша. — Если желаете, я запишу вас на очередь…

— Эх! Да дело наше ведь не терпит! — Егор заволновался, затерзал в руках кепку. — Не по своей воле мы тут…

Он начал было рассказывать, что за нужда заставила их приехать в Москву, но секретарша, не дослушав, мягко и застенчиво улыбнулась.

— Товарищ, я ничего не могу для вас сделать, кроме как записать вас на пятницу. Поймите, я не распоряжаюсь временем заместителя министра.

— Та-а, — протянул Егор, и лицо его погасло. — Неделю нам тут прожить — больно накладно будет…

Он переглянулся с Корнеем и все же попросил секретаршу записать их. И опять они вышли в длинный коридор.

— Вот и будем так крутиться вокруг собственного хвоста! — в сердцах проговорил Егор.

— А что, если дождаться его у этих дверей и, как выйдет, прямо к нему: так, мол, и так?..

— У него на лбу не написано, кто он такой, а потом гляди, сколько тут дверей, может, он и не из этой выйдет!

— Все может быть, — согласился Корней и, наклонясь к плечу зятя, вдруг зашептал жаркой скороговоркой: — Кабы знатьё, можно б и в щелку пролезть — сунуть кому в руку, так живо наладят к любому начальнику!..

— Да ты ошалел, мужик! — Егор отпрянул от шурина, посмотрел на него с тяжелым укором. — Тебя на какое дело сюда послали? Добиться правды хочешь, справедливости и для этого советуешь подкупить кого-то!.. Да и не нуждается тут никто в твоей взятке!

— Да я как лучше. — Корней прятал глаза. — Не ведаешь, с какой стороны и подступиться… Не грех и в обход попробовать…

— Чего же нам тут, у себя дома, хитрить?

Они вышли на улицу и побрели по Москве, останавливаясь у ярких витрин, глазели на выставленные там вещи, заходили в магазины, там было суетно и шумно, перекусили в кафе-автомате. Корней обычно радовался, как ребенок, разным новшествам, но тут остался равнодушным и к удобствам и к быстроте, с которой его обслужили машины… Поздно вечером, почти валясь от усталости, они добрались до Таганки, их встретила обеспокоенная хозяйка, собравшаяся уже идти на розыски.

— Пустые наши вышли хлопоты! — удрученно сказал Егор. — Посмотрим, что завтра будет.

Но новый день не принес им радости. Они уже совсем отчаялись и поговаривали, не ехать ли на вокзал за билетами, но на третий день им повезло. Утром, снова очутившись в вестибюле министерства, они увидели несколько человек, одетых, как и они, по-деревенски, и Егор быстро прилепился к ним, узнал, что это механизаторы с Кубани, вызванные на сегодняшнюю коллегию. Он оживился, подмигнул Корнею и, когда механизаторы пошли в конференц-зал, двинулся вместе с ними. «Не отставай, шурин! — шепнул он Корнею. — Кажись, нам пофартило!» Так они без пропуска прошли мимо строгого вахтера, протиснулись в зал заседаний и, чтобы не бросаться никому в глаза, присели у стены, за чужими спинами. Посреди полукруглого зала торчала несуразная колонна, она мешала видеть стол президиума, за которым вскоре появились руководители министерства во главе с энергичным, коренастым и бритоголовым человеком.

— Это кто такой будет? — шепотом спросил Егор у соседа.

— Как кто? — в свою очередь удивился тот. — Министр…

Егор опять подмигнул Корнею, но тот вобрал голову в плечи и старался быть незаметным, потеряться среди множества незнакомых людей. А вдруг ненароком подойдет кто и спросит, по какому, дескать, праву вы тут сидите? Стыда не оберешься! А Егору хоть бы что, он мигом освоился, шептался о чем-то с соседями, чутко ловил каждое слово, посмеивался, когда всем было смешно. На трибуне перед столом президиума выступал бригадир тракторной бригады, белозубый, загорелый до черноты, будто прискакал из обожженной солнцем степи. Держался он с завидным достоинством, бойко отвечал на вопросы министра, жаловался на нехватку запасных частей, критиковал работников министерства, которые слишком редко наезжают к ним, затем с мужицкой запасливостью и дотошностью перечислил все, чего недостает его бригаде, чтобы работа шла как часы. Он так и сказал — «как часы», и все одобрительно засмеялись. Министр пообещал выполнить все его просьбы, и бригадир, довольный и улыбающийся, покинул трибуну.

«Вот и нам надо так», — подумал Егор и, когда объявили перерыв, потянул Корней за руку. И как тот пи упирался, но минуты через три они стояли у самого стола президиума, в трех шагах от министра, занятого разговором с каким-то механизатором. Егор подвигался все ближе, и министр уже один раз посмотрел на него внимательно, и Корнея бросило в пот. Ну что за мужик! По самой опасной кромке идет!.. А ну как выпроводят взашей, когда обнаружат, что они воровски пробрались туда, куда их не звали?

— Вы ко мне, товарищи? — услышал он вдруг вопрос, обращенный к Егору, и похолодел от страха.

Но Егор вел себя отчаянно. Он протянул руку министру, назвал себя, подтолкнул к нему Корнея.

— Два дня обиваем ваши пороги, товарищ министр! Может, вы нам чем поможете?

«И чего лезет на рожон? — заныл душой Корней. — Зачем сразу злить человека, поминать про какие-то пороги? Язва, а не мужик! Никакого подхода не знает!»

А Егор уж совал министру потрепанное за дни скитаний письмо. Министр читал письмо, нахмурясь, и Корней с ужасом вдруг осознал, что вот сейчас, в эту минуту, и решается судьба Черемшанки.

— Прошу вас после коллегии зайти ко мне, — отдавая письмо, сказал министр.

Со лба Корнея уже капал пот, но, услышав слова министра, он качнулся к нему и хрипло выдохнул:

— Премного вам благодарны…

Но Егор и тут не удержался, сдерзил:

— А секретарша ваша пропустит нас?

Министр улыбнулся, и эта улыбка обнаружила его молодость и даже некоторую застенчивость, хотя глаза по-прежнему были строгими — точно он выверял что-то в двух мужиках, стоявших перед ним.

— Ну, с секретаршей я как-нибудь договорюсь, — сказал он.

Мужики вышли в коридор, оба потные и распаренные, как после бани. Лицо Егора победно сияло, рот не сходился от необоримой улыбки.

— Везучий ты, черт! — восхищенно басил Корней. — Скажи в деревне, где мы оказались, ей-богу, не поверят!..

Часа через полтора они сидели в просторном кабинете министра. Буфетчица принесла по стакану чаю с ломтиками лимона, плетеную хлебницу с печеньем, но мужики, как ни угощал их министр, не притронулись к еде. Не чаи распивать они сюда явились, каждая минута дорога, не забыть бы чего, не упустить, а то потом вспомнишь, да поздно будет…

Вначале говорил Егор — все как на духу, ничего не утаивая, и Корней слушал его завороженно, будто и не ведал ни о чем. Министр иногда прерывал его, выспрашивал подробно, записывая что-то в раскрытый на столе блокнот, а то вдруг без всякой причины вставал и начинал ходить по кабинету мимо золотившихся у стен снопиков пшеницы. Неужто пронял его Дымшаков своим рассказом? Когда Егор умолк, министр обернулся к Корнею — не хочет ли и он чего-нибудь добавить?

На какое-то мгновение Корней растерялся, потому что совсем не собирался говорить, ведь Егор и так растолковал о всех деревенских бедах, но вдруг ни с того ни с сего стал рассказывать о том, как он прошлой осенью перебрался в Черемшанку. Поехал, правда, туда с неохотой, но куда же было деться, если вся семья стояла за возвращение в родную деревню? Тогда только он один противился, а сейчас все в семье твердят о том, чтобы вернуться обратно. Разве на такие мытарства меняли они городскую жизнь? И не в заработке и удобствах дело, а в самой жизни, в самих порядках, на которые тошно смотреть…

— Может, что не так сказал, то простите, — прикладывая руку к груди, горячась и сбиваясь, говорил он. — Выложил все как есть!.. Мыслимо ли, чтобы мы в деревне одним днем жили, как будто завтра не лучшая жизнь настанет, а конец света? Все как у нерадивого хозяина, которому сроду терять нечего. У нас про таких говорят — если нет хлеба, то играй свадьбу, может, куски останутся!..

— Как, как? — не понял министр.

Корней повторил, и министр совсем помрачнел, отошел к окну, поглядел на текущую внизу улицу.

— Страшноватая поговорочка, — наконец сказал он.

Он набрал номер на белом телефоне, стоявшем на отдельном столике, назвал себя, стал расказывать о только что прошедшей коллегии. По тому, как он отвечал на вопросы человека, слушавшего его на другом конце провода, можно было догадаться, что он разговаривает с кем-то из тех, кто занимал должность повыше.

— Сейчас у меня сидят два колхозника из области, которую последние месяцы расхваливают во всех газетах и ставят в пример всем, а между тем там творится безобразие… Нет, я не преувеличиваю. Я и раньше вам говорил о подобного рода сигналах, но вы считаете, что Пробатов вне всяких подозрений. Да никуда я не лезу, да еще впереди самого батьки!.. Страдают ведь от этой затеи люди…

Неизвестно, что отвечал другой человек, но, судя по всему, между ним и министром согласия не было. Министр как бы нехотя опустил трубку, помолчал, не глядя на мужиков, потом снова стал набирать номер. В лице его появилось что-то упрямое и даже злое, словно он отваживался на что-то.

— Извините, что вынужден обратиться к вам за поддержкой и советом… Заведующий отделом, с которым я только что говорил, отнесся, по-моему, несерьезно к тому, что грозит нам большими неприятностями…

Министр рассказывал обо всем, что услышал от Егора и Корнея, терпеливо, не упуская ни малейшей подробности, припоминал другие сигналы, которые приходили из этой же области, и, похоже, на сей раз его слушали не только внимательно и не перебивали, но и сочувствовали тому, о чем он тревожился.

— Если вы не возражаете, я подошлю одного из ходоков к вам… Он коммунист, но на бюро райкома его уже исключили из партии за то, что он возражал против всей этой неумной затеи. Копию письма я тоже вам пошлю. А по линии министерства, я считаю, нужно послать на место авторитетную комиссию — пусть хорошенько во всем разберется. Мы не имеем никакого права не отвечать на такие коллективные просьбы!..

Он положил трубку, выпрямился, и лицо его словно обмякло, порозовело, осветилось застенчивой улыбкой — казалось, ему за что-то неудобно перед мужиками из Черем-шанки.

— Вас, товарищ Дымшаков, примут в ЦК. Будьте настойчивы и откровенны, как и тут, в министерстве. Как это говорят в народе — если мести избу, то мести чисто, нечего сор по углам заметать!.. Желаю вам успеха!.. Да, в ЦК подробно расскажите, за что вас исключили из партии. Предварительно позвоните вот по этому телефону. — Он взял листок бумаги, написал красным карандашом номер, и Егор, приняв от него этот листок, долго тряс ему руку и все норовил заглянуть благодарно в глаза. Министр проводил их до двери, и скоро они снова шагали по шумной московской улице.

— Понял, как все тут идет? — хватая шурина за полы пиджака, спрашивал Егор. — Министр нашу сторону тянет, и повыше, в ЦК, нашу нужду понимают и готовы помощь оказать!

— Говори спасибо, что на хорошего человека напали! — твердил свое Корней.

Через два дня, когда Егору удалось побывать в ЦК, а Корней достал билеты на обратный путь, они стали прощаться с Москвой — поблагодарили добрых людей, приютивших их, вскинули отощавшие мешки за плечи и вечером пошли пешком на вокзал, чтобы напоследок полюбоваться столицей.

По пути Егор заартачился и сказал, что он век себе не простит, если не побывает на Красной площади, когда-то еще ему доведется побывать здесь, и Корней не стал спорить, хотя для этого нужно было сделать немалый крюк. Они добрели до Красной площади и увидели живую очередь, текшую к Мавзолею через всю площадь.

Прежде чем влиться в человеческий поток, они огляделись, подошли поближе к Мавзолею. Тут руки их сами собой потянулись, сдернули с голов кепки, и они долго стояли так, не замечая мелко моросившего дождя. Стыли у входа часовые, будто отлитые из металла; омытый дождем темно-красный камень источал каплю за каплей с живыми зернами отраженного света; на земле, на черных брусках, как в глубокой воде, плавали осыпавшиеся с голубоватых елей иголки, сочно блестела изумрудная, коротко подстриженная трава. Установленные высоко на крышах прожекторы рассеивали свет по мокрой брусчатке мостовой, за кремлевской стеной над белым куполом дворца жарко полыхал в их лучах флаг.

Медлительно и торжественно разлился над площадью бой кремлевских часов на Спасской башне, и мужики будто очнулись, поспешили стать в очередь, пошли в почти безмолвной толпе…

Чеканя шаг, промаршировал к Мавзолею караул, шаги его гулко отдавались по всей площади, и новые стражи ка-менно застыли у входа.

Егор вдруг потерял счет времени. Ровно забыл обо всем на свете — и то, что где-то в Черемшаике у него жена и ребятишки, и то, что пора уезжать домой, — как будто долго и мучительно добирался он до этого святого места, чтобы увидеться с Лениным и высказать ему все, что наболело. «Ты бы, конечно, за такие дела по головке никого не погладил, а, прослышав про нашу беду, первым делом позвал мужиков к себе, чтобы узнать, как оно было по правде… Да разве мы без понятия, разве держимся за эту самую корову кому-то назло? Да кто бы стал с нею возиться, если бы не наша нужда?..» Он не слышал, о чем вполголоса переговаривались шедшие рядом люди, не замечал, как озирался вокруг будто отделившийся и живший от него на особицу Корней, и мысленно уже делился с Ильичей всеми деревенскими невзгодами…

В эту ночь Коробин спал плохо, с вечера глушил себя снотворным, среди ночи поднялся, ощупью добрался до буфета, налил полстакана водки, выпил, снова лег, но сон не шел. Лишь перед рассветом он задремал, провалился в глубокую яму, но тут же очнулся, вспомнил, что вчера вывело его из себя. «Ах, какой негодяй! Какой негодяй! Ну кто бы мог подумать, что этот тихоня Вершинин, которого все в райкоме за глаза звали красной девицей, способен выкинуть такой номер?» Давило в виски, голова была угарно тяжелой. Размяв ладонями лицо, он прошел на кухню, умылся, фыркая, растирая до красноты и скрипа шею. Нет, скажи, какой неблагодарный и мелкий человек! А он-то этого зеленого деятеля, еще мальчишку, согласился оставить во вторых секретарях, и вот на тебе — предал в самые трудные дни!..

Все началось с пустяка: Вершинин получил анонимное письмо о каких-то обсчетах покупателей в одном из сельмагов района. Вернее, это был не магазин, а обыкновенный ларек, бревенчатая избушка с узким оконцем, не отапливаемая зимой: полупустые полки, заставленные бутылками водки, коробки спичек в виде пирамидок, банки рыбных консервов, слипшаяся карамель в ящиках и на полу мешки отсыревшей соли. Вершинин решил расследовать все сам, поднял за два месяца документацию и неожиданно обнаружил то, на что и не рассчитывал. В копии отчета райпотребсоюзу заведующий ларьком сообщал, что им продано населению сто девяносто семь бараньих тушек. Эта цифра вызвала сомнение Вершинина. Он стал доискиваться, насколько она правдива, опросил многих покупателей, и заведующий наконец сознался, что продана была только одна тушка, остальные он по просьбе начальства приписал, чтобы валовой показатель в районе был повыше. Тогда Вершинин принялся самовольно проверять отчетность в других ларьках, и, когда Коробину доложили, он разоблачал уже восьмой по счету магазин. Коробин срочно вызвал Вершинина к себе, приказал прекратить всякие проверки, но тот заупрямился и заявил, что он доведет это дело до конца. Не помогли никакие намеки, что он может лишиться своего положения, — молодой секретарь стоял на своем. Он, видите ли, не намерен покрывать очковтирательство и жульничество, ему дорога честь района! Нужно было принимать какие-то меры. Коробин попросил заведующего райпотребсоюзом не допускать Вершинина для ревизии ни в один магазин. Неужели даже урок, преподанный Мажарову, ничему не научил его? Или, наоборот, он позавидовал скандальной известности черемшанского парторга? Тогда почему он промолчал на том бюро, где решалась судьба Мажарова, а полез на рожон теперь? Пример Мажарова оказался заразительным: стоило появиться в областной газете критической статье «Народник из Че-ремшанки», как об этом болтуне заговорили всюду — в каждом селе, в аппарате обкома, в любой захудалой конторе района, заговорили как о смелом и необычайно принципиальном товарище, а он, Коробин, получил в те дни полтора десятка анонимных писем, где его смешивали с грязью. Он пожаловался в областной комитет госбезопасности, но там, вежливо выслушав его, отказались разыскивать авторов анонимных писем. «У нас совсем иное направление деятельности», — сказал работник комитета. «А кто же будет оберегать авторитет партийных работников от оскорблений?» — спросил он. Работник комитета и тут нашелся: «Если кто теряет авторитет, то тут уж ничем не поможешь! Главное, работать надо так, чтобы такие письма в принципе были исключены!» Отчитал как мальчишку! Что же будет, думал он, если все пойдет так дальше? Даже при старике Бахолдине он мог с любого провинившегося, что называется, «снять стружку», заставить считаться с его указаниями, а нынче все будто взбесились, пробирают первого секретаря райкома на каждом собрании, и он ничего ни с кем не может сделать…

Засуха, изнурительная, отупляющая жара, каждодневные поездки по району, в пыли и духоте, бессонные ночи, люди, постоянно осаждавшие его разными просьбами, — все это измотало и издергало Коробина. Суховеи будто иссушили и его самого — он похудел, осунулся, стал раздра-жительным и злым, уже не слушал, что советовали ему другие работники, находя любые советы никчемными. Когда райкомовцы надоедали ему, он вызывал к себе председателей колхозов, но и тут срывался, упрекал их, что они неповоротливы и ленивы, не понимают, что им грозит, если в срок не выполнят обязательств. И, уже не веря их заверениям, садился в «газик», гонял машину из села в село. Хлопал, как парус, выгоревший брезент над головой, надсадно ревел мотор, пыль забивала машину, лезла в глотку, хрустела на зубах. Около правления колхоза выскакивал из «газика» серый, потный, отчужденно выслушивал, что ему докладывали, строго наказывал, чтобы колхоз не расходовал ни одного литра молока в свободную продажу, на выпойку телятам, запретил выдавать молоко на трудодни — все должно идти в план, и только в план! Люди слушали его молча, отводили глаза, и было непонятно, соглашаются они с ним или нет, выполнят его распо-ряжения или сделают все по-своему, едва осядет пыль за его машиной. Он не знал, кому из председателей можно верить, кому нет, возвращался домой усталый, разбитый, опасаясь, что за то время, пока его не было в райкоме, могло случиться что-то неприятное…

Вода освежила лицо, но голова оставалась по-прежнему тяжелой. Он насухо вытер волосы, нехотя пожевал бутерброд, стоя у стола, с отвращением хлебнул из стакана вчерашнего чаю и заторопился.

Дежурный в приемной спал, положив голову на стол. Разбудив его и узнав, что не было никаких звонков и телеграмм из области, Коробин прошел в кабинет и начал разбирать почту. Надо бы позвонить Анохину, подумал он, но тут же услышал знакомые шаги в пустом коридоре — на ловца и зверь бежит. Анохин появился в дверях, как всегда тщательно выбритый, в свежей рубашке. Его собранность и аккуратность рождали у Коробина чувство уверенности, прочности, какого-то постоянства. Пока такие люди рядом, можно надеяться и верить, что все обойдется…

— Очень рад, что ты пришел сам — я только собирался звонить тебе! — Коробин пожал руку Иннокентию и втиснулся в кожаное кресло. — Хочу обсудить с тобой ситуацию и посоветоваться…

Лицо у Анохина было какое-то отсутствующее, и слушал он непривычно равнодушно.

— Нам придется расстаться с Вершининым! — Коробин тяжко вздохнул. — После того, что он натворил, вряд ли стоит держать его секретарем, сам понимаешь… Но сделать это нужно без особого шума — мы и так сыты по горло разными скандалами…

— А мотивы? — деловито осведомился Анохин.

— Надо добиться, чтобы он ушел по собственному желанию, скажем, по болезни или но иной причине, — размышлял Коробин. — Но если заупрямится, придется поднажать…

— Не будешь же ты сочинять ему «персональное дело»? — В голосе Анохина послышалась осуждающая нотка. — Он же совсем безгрешен…

— Ну, это как сказать! Если покопаться, то у любого кое-что найдется! — Коробин покрутил пальцем в воздухе, штопором ввинчивая его вверх, рассмеялся, но, взглянув в бесстрастное лицо Иннокентия, оборвал смех. — По совести, мне не хочется портить ему биографию — парень молодой, мало битый, со временем образумится. — Он ласково коснулся ладонью колена Иннокентия и улыбнулся. — Вчера поздно вечером я обговаривал наши дела с Инверовым, получил на все его согласие и, главное… — Коробин придержал дыхание, — он одобрил твою кандидатуру… Пост второго секретаря за тобой!.. Я давно мечтал работать с тобой рука об руку, и теперь ты наконец займешь по заслугам то место, которое тебе принадлежит по праву! Так что разреши тебя поздравить.

Он следил за выражением лица Иннокентия в надежде, что вот-вот оно просияет, но Анохин не только принял эту новость с будничным спокойствием и достоинством, но даже как будто заскучал. Конечно, когда долго ждешь повышения и оно наконец приходит, у человека уже нет сил радоваться. И наоборот, если на тебя сваливается то, о чем ты и мечтать не смел, ты готов, как мальчишка, кричать от восторга.

Коробин вспомнил, как он обрадовался на днях, когда ему доверительно рассказали, что его вместе с Лузгиным и Любушкиной собираются представить на звание Героя Социалистического Труда. Инверов под «строгим секретом» выдал ему эту тайну, и Коробин так ошалел от счастья, что потерял всякую способность владеть собой. Повесив трубку, он вдруг вскочил, забегал по кабинету и начал смеяться. Он не мог удержать этот рвущийся из глотки нервный, клокочущий смех, пока на глазах его не выступили слезы… Но вслед за безудержной радостью сразу хлынула на него волна тревоги и панического страха, словно он, получая высокую награду, кого-то обманывал и обман этот рано или поздно могли обнаружить, Ведь, поведав ему о таком «секрете», Инверов тем самым как бы давал понять, что теперь он, Коробин, должен сделать все, чтобы оправдать высокий аванс.

— Мне показалось или ты на самом деле недоволен тем, что я тебе сообщил? — спросил он.

Анохин посмотрел в сторону, поверх головы Коробина, когда-то он перенял эту манеру от самого секретаря.

— К сожалению, я не могу принять это предложение…

— Ладно дурачиться! — Коробин нахмурился. — Мне не до шуток.

— Нет, я вполне серьезно. — В лице Анохина появилось неожиданно злое, даже хищное выражение. — Я прошу вообще освободить меня от работы в райкоме… Я хочу поехать учиться в Высшую партийную школу.

Когда до Коробина дошел смысл этих слов, первым желанием его было заорать на Иннокентия, ударить наотмашь, но он лишь бросился к окну, сцепил в замок руки и долго глядел на пустынную площадь перед райкомом, на кривую тень от коновязи, на бродивших там пестрых кур, потом медленно повернулся к Анохину.

— За кого ты меня принимаешь, Иннокентий Павлович? — Он вдруг осип от волнения. — Я же не барышня, чтобы поверить тебе, будто ты рвешься к науке!.. Ты просто испугался ответственности!

— О какой ответственности ты говоришь? — уклончиво ответил Анохин. — Были времена полегче, потяжелее, до уж об ответственности мы никогда но забывали!.. Я ведь с партийной работы не ухожу. Так что обвинять меня в трусости глупо… А поучиться любому из нас не мешает.

— А я не отпущу тебя! Не дам своего согласия! — зло выкрикнул Коробин. — Посмотрим тогда, что у тебя из этого выйдет!

— А какой тебе смысл удерживать меня? — нервно потирая руки, спросил Анохин. — Моя жизнь здесь сложилась неудачно, а с тех пор, как от меня ушла Ксения, мне тут трудно работать. Если хочешь быть авторитетным, нужно жить так, чтобы о твоей личной жизни никто ничего не знал… Я приготовил документы, так что выносите решение на бюро, и я поеду…

— Ничего-о, еще потерпишь! Высшая партийная от тебя не уйдет! — Коробина снова захлестывала мутившая разум злоба, но он уже не противился ей. — Без теории пока обойдешься!.. Ты и так любого научишь, как надо руководить… А пышки и шишки разделим с тобой поровну!

— Ты меня с собой одной веревкой не вяжи, я только выполнял твои указания и подчинялся в порядке партийной дисциплины, даже тогда, когда был несогласен с тобой!

— Ну и сукин ты сын, Анохин! — Коробин с нескрываемым презрением поглядел на смиренно сидевшего в кресле человека, ужасаясь тому, что еще недавно считал его главной своей опорой. — Значит, ты был слепым орудием в моих руках? Тогда, конечно, тебя надо не отпускать, но гнать, и гнать как можно скорее, чтобы ты тут не смердил!.. Корабль не тонет, а крысы уже бегут!..

— Ну ты!.. Говори, да не заговаривайся!.. — Анохин рывком поднялся с кресла и предостерегающе поднял руку. — Не тебе передо мной выламываться, сам по горло сидишь в грязи, и никто это не знает лучше меня… Так что давай без паники, расстанемся по-хорошему…

Коробин не узнавал стоявшего перед ним человека — Анохина будто подменили, он говорил заносчиво и грубо, не скрывая антипатии и даже враждебности, заранее уверенный, что добьется своего. Все годы Иннокентий оставался в известной мере загадкой для него и только один раз, в Черемшанке, неожиданно приоткрылся. После того как им не удалось уломать Егора Дымшакова и мужик ушел из правления злой и непокорный, Анохин вдруг предложил: «А что, если подмочить его? До тех пор, пока мы Дымшакова не унизим в глазах односельчан, мы с ним не справимся. Поймать на чем угодно — на воровстве, на женщине, на подачке от Лузгина, и тогда он в наших руках!» — «Но зачем? — возразил Коробин. — Он хоть и вредный мужик, но только заводила и демагог». — «Ни-че-е-го-о, — насмешливо протянул Анохин. — Не грех одного человека и замарать, если это пойдет на пользу всем!» Коробин понимал — Иннокентий верил, что с помощью лжи и подлости можно воздействовать на людей и даже воспитывать их. Значит, он был способен на все, чтобы выгородить себя, мог утопить кого угодно…

— Уходи! — тихо проговорил Коробин и снова отвернулся к окну. — Скажи в общем отделе — пусть приготовят какие нужно бумаги на бюро… И скатертью дорога!..

Анохин постоял за его спиной, словно раздумывал над тем, что ему сказать, чтобы унижение не было столь явным и чтобы последнее слово осталось за ним. Но, так, видимо, ничего и не придумав, он притворно вздохнул и пошел к двери. Но на пороге задержался и хмыкнул:

— Желаю успеха!

Коробин не пошевельнулся. Конечно, этот проходимец предрекал полный провал. Но еще посмотрим, кто будет в выигрыше!

Размеренно и мелодично отбили время стенные часы, и Коробин, придя наконец в себя, опустился на жесткий стул, уперся локтями в толстое стекло на столе, обхватил голову руками. Как же работать дальше? Кому верить? Один! Совсем один!

Правда, его окружало немало людей, многим льстило внимание секретаря, и он, чтобы не прослыть чинушей и бюрократом, допускал к себе подчас даже таких шептунов, которых откровенно не уважал. Коробииу доставляло удовольствие то, что он знает о человеческих слабостях и грехах тех, кто находился в подчинении у него, словно это делало его сильнее и неуязвимее, как будто он не только возвышался над этими мелкими, ничтожными страстями, но и застраховывал себя. Кроме того, это давало возможность предупредить многие непредвиденные неприятности, не говоря уже о том, что никто не осмелится обмануть его.

Измена Вершинина, уход Анохина словно выбили землю из-под ног, и Коробин вдруг с горечью и потерянностью обнаружил, что его знания о людях — не больше чем бесполезные пустые сплетни и нет никакого смысла хранить их в своей памяти. Беда была даже не в том, что друзья пошли против него и оказались его личными врагами. Откровенный, похожий на бегство уход Анохина будто предвещал приближение несчастья. Словно зрела уже где-то, нависала над ним неотвратимая туча, чтобы в положенный срок наползти и обрушиться опустошительным ливнем. Откуда она появится? Что нужно сделать, чтобы предотвратить ее разрушительный приход?

Он вздрогнул от резкого телефонного звонка и не сразу поднял трубку. — Ты что там, заснул? — услышал он недовольный голос Инверова. — Отлучился на минуту… Скажи он правду — сидел и мучился, что от него ушел человек, о судьбе которого они договорились только вчера, — и получишь очередной нагоняй. Сверху гораздо легче наорать, чем разобраться в истинных причинах любой неурядицы. Коробин давно уяснил себе — кто меньше отвечает за конкретное дело, тому проще и жить и работать. А тут голова разламывается от дум, заткнешь одну прореху, а уж обнаруживается другая, и так без конца…

— Да что ты вареный такой сегодня? — сердился Инверов. — Уж не заболел ли не ко времени? Нам сейчас хворать некогда! Доложи-ка обстановку!

— Все идет пока по графику, — сказал Коробин, внутренне подтягиваясь. — Через полчаса я буду иметь полную сводку за вчерашний день…

— Ну вот наконец я слышу голос не мальчика, а мужа! — Чувствовалось, что Инверов улыбается и, наверное, как обычно, поглаживает свою атласно выбритую голову. — Учти, Сергей Яковлевич, что мы держим равнение на твой район! А кому, как говорится, многое дано, с того… и так далее…

«Сказать ему об Анохине или нет? — колебался Коробин. — Нет, пока повременю, а то разозлится, и опять окажешься виноватым».

— Область тоже успешно справляется с планом, — дружески делился Инверов. — Заводы даже не успевают обрабатывать поступающий из колхозов скот! Мы решили в некоторых районах немного сдержать сдачу, но, чтобы не выглядеть трепачами и болтунами, разрешили отдельным передовым хозяйствам не гнать скот, а оставить его временно у себя, конечно выдав государству сохранные расписки. Это обоюдно выгодно… Нам, во всяком случае. За этот срок мы подрастим молодняк, дадим большой привес…

— Но в нашем районе вся сдача подходит к концу. Нам не подо что давать сохранные расписки.

— Не прибедняйся, Сергей Яковлевич! — Инверов рассмеялся. — Неужели ты думаешь, что такой орел, как Лузгин, не припрятал добрый куш? Не знаешь ты этого оборотистого мужика?

— Насколько я знаю, он сдает то, что мог бы уже и не сдавать…

— Значит, плохо ты его раскусил! — В голосе Инверова рождалось раздражение. — Пригласи его к себе, расскажи, каких выгодных льгот мы добились от заготовительных организаций, и я не сомневаюсь, что он клюнет!

Спину Коробина внезапно окатил холодок страха. Да что они там, с ума посходили? Это же будут липовые сохранные расписки, никакого скота уже нет и быть не может ни у нас, ни в других районах. Хранить-то ведь нечего! Неужели надеются на то, что эти расписки никто не предъявит к оплате, что о них забудут? Но это же чудовищный обман!

— А Иван Фомич в курсе? — спросил он.

— А я для тебя что, недостаточно авторитетен? — Инверов засопел в трубку. — Ты забыл, с кем разговариваешь, Сергей Яковлевич?

— Простите, Николай Васильевич… Вы меня не так поняли! — торопливо ответил Коробин, чувствуя, как трубка сразу отяжелела в его руке. — Я в том смысле, — кому эта удачная идея пришла в голову?

— Областным комитетом партии мы руководим коллегиально, — сухо прервал его Инверов. — Вот так… Пригласи Любушкину, всех, кого найдешь нужным, намекни, что они представлены к награде, — больше будут стараться! Ясно? Вот так и действуй, а там и победа, и отдых, и заслуженная слава! Ну, бывай!..

Положив трубку, Коробин еще минуту-другую цепенел у стола, потом притянул за горлышко графин, отпил несколько глотков, и его залихорадило, хотя на улице стояла жара. Конечно, и поначалу он понимал, что брал на себя немыслимо тяжелую ношу, но не сомневался, что при желании можно свернуть и гору, надо только людей настроить на боевой лад. Когда он понял, что ноша взята не по силам, он тоже не растерялся: ездил по колхозам, подгонял, подстегивал председателей, ликвидировал то, что мешало. Немало крови попортила ему история в Новых Выселках. Он стал смотреть сквозь пальцы на приписки, мелкие жульничества: что поделаешь, люди вынужденно идут на всякие хитрости и изворачиваются, чтобы выбраться из тяжелого плена взятых обязательств, ведь пеклись они не о себе, не о личной корысти, а старались любыми путями уберечь честь своего района. Поэтому судить их слишком строго он не мог. Но все же Коробин не представлял, что наступит день, когда ему самому придется согласиться на прямой обман и подлог, участвовать в афере, да еще толкать на это других. Ну хороню, Лузгина не нужно уламывать, этот прохвост сам пойдет на все. Но как быть с Любушкиной и другими председателями, которые и так тянут общий воз через силу?

Боль в голове стала невыносима, и он принял таблетку пирамидона. Явилась Варенька, и с этого момента дверь в кабинет уже не закрывалась, секретарша впускала к нему одного посетителя за другим.

Первые дни после избрания первым секретарем Коробин являлся в райком в праздничном настроении, как в театр. Ему нравилось принимать людей, нравилось удовлетворять несложные просьбы, выслушивать благодарность. Он испытывал особенное удовольствие, когда к нему обращался кто-нибудь из старых товарищей или знакомых, тут он всласть наслаждался своим положением, показывая, на что способен. Но все это скоро наскучило, надоело, и, когда он понял, что дела в районе идут из рук вон плохо, тешиться этим было уже трудно. Теперь он принимал людей торопливо, наспех, иногда даже не предлагая посетителю сесть. Прежде чем человек успевал излить душу, он останавливал его: «Ближе к делу! О чем просите?»

Сегодня он был особенно рассеян, отвечал невпопад, легко соглашался со всеми и, поймав вдруг на себе удивленный взгляд, отворачивался. Ему вдруг все опостылело, не захотелось видеть тех, кто толпился у него в приемной и ждал совета и помощи.

Отпустив всех сотрудников, он вышел из райкома последним, долго и бесцельно расхаживал по душным, безлюдным улицам, пока не вспомнил о том прибежище, где его всегда могли выслушать, посочувствовать и даже в чем-то понять.

Он немного стыдился своих отношений с этой женщиной, скрывал, что приложил немалое усилие, устраивая ее заведующей кафе-закусочной. Не раз он слышал, будто к ее рукам прилипают те мокрые медяки, которые летят на железный поднос, в пену от пива, но свои дела она вела аккуратно, и к ней не могла привязаться никакая ревизия. От злых наветов, если ты работаешь за стойкой или прилавком, не избавишься никак, будь хоть святой! Сам же Коробин привязался к Лизе, рядом с нею ему было легко и приятно, она не требовала от него никаких заверений и клятв, не мучила бабьими упреками и подозрениями. Бывало, от нее он узнавал о предстоящих изменениях и перемещениях в области недели на две-три раньше, чем эта новость становилась достоянием всех. Народ разболтался, каждый говорит, что думает, особенно под градусами, ничего невозможно скрыть и сделать секретным! Однако — и это Коробин ценил, — зная немало интимных подробностей о чужой жизни, Лиза была скрытной. Она никогда бы не стала хвастаться своими отношениями с секретарем райкома: жизнь научила ее держать язык за зубами. На их встречи Лиза смотрела трезво и просто, и уже одно это делало ее в глазах Коробина желанной и дорогой подругой. У нее, как нигде в другом месте, он чувствовал себя удивительно свободно — перед Лизой не нужно было притворяться, застегивать на все пуговицы душу и делать вид, что в жизни его ничего не интересует, кроме выполнения планов по мясу и молоку, будь они прокляты!

Он постоял в густой тьме за углом, сторожко поглядывая по сторонам, затем нырнул в калитку, пробрался двором среди выброшенных из кафе высоких завалов пустых ящиков и, став на низкое крылечко спиной к двери, три раза стукнул каблуком.

— Вот определенно знала, что ты сегодня придешь! — светясь в темноте белым атласным халатиком, сказала Лиза.

— Ладно выдумывать! — Коробин засмеялся, защелкнул на замок дверь. — Еще начнешь сочинять, будто любишь меня, и все такое прочее, а? — Он притянул ее к себе.

— До чего ж вы, мужики, поганые! — Лиза попробовала отстраниться, но Коробин крепко прижал ее к себе. — Наизнанку перед вами вывернешься, а вам все мало!..

— Брось! Нельзя и пошутить! — бормотал Коробин, не веря ее словам и вместе с тем желая, чтобы они были правдой, потому что теперь у него уж не оставалось никого, кроме этой женщины. — Я верю тебе! Просто так брякнул…

Словно хмель ударил ему в голову.

— Ну, чего мы тут стоим? Пойдем к тебе, — разнежен-но шептал он. — Я ужасно соскучился…

Коровин прошел в светлую комнату с зашторенными наглухо окнами, к круглому столику, на котором поблескивала бутылка водки, лежала в тарелочках закуска, и, налив полстакана, жадно, одним дыханием выпил, захрустел свежим огурцом. Заметив в стеклянной пепельнице окурок, он нахмурился:

— Твой? Или кто гостевал у тебя недавно?

— Сказать — не поверишь! — Лиза остановилась посреди комнаты и откинула на спину волнистые, цвета спелой соломы волосы. — Час тому назад твоего разлюбезного дружка выпроводила!..

— Анохина? Врешь! — Он поднялся и, грозно насу-пясь, сделал шаг навстречу ей. — Чего этому прохвосту нужно от тебя?

— Не раздувай ноздри! Так я тебе и поверила, что ты его из-за меня ненавидишь!..

— Какого черта он сюда притащился? — Коровин уронил на пол огурец и, шагнув к Лизе, раздавил его. — А-а, черт!.. Давай не крути, меня не проведешь!

— И не собираюсь! Он тебе похлестче давал характеристику, так что вы квиты! — Она рассмеялась. — Руку и сердце мне предлагал! На полном серьезе!.. Забудем, мол, неприятное прошлое, уедем жить на край земли, куда, в общем, сама пожелаю, и заживем, как голубки, любя и воркуя… Я ему детей нарожаю, а он мне будет по гроб жизни верный!

— Ну и что же ты ему сказала? — насупясь, спросил Коровин. — Неужели в морду не плюнула?

— Зачем? Я и мечтать о таком не могла, это же для меня лучший подарок в жизни!..

— А яснее не можешь?

— Видишь ли, Сережа, мы, бабы, прощаем мужикам многое, но не все подряд. Так и я. Открыла дверь настежь и говорю: тубо! На место!

Коробин захохотал, стянутое суровостью лицо его пошло вдруг морщинками, он замычал от радости.

— Ай да Лиза! Вот за это хвалю!.. Так ему, подлюге, и надо! Куда же он манил тебя? Он ведь в Москву собирается, в Высшую партийную.

— Это он тебе для отвода глаз порол про школу-то! Никуда он не собирается, да и не примут его туда. У него даже полного среднего нет. Надо же было как-то от тебя отвязаться, вот и выдумал!.. Просто дает деру, чтоб о нем тут забыли, и концы в воду!..

— Пускай чешет! — Коробин махнул рукой, вкладывая в этот жест все презрение к человеку, обманувшему его ожидания, подошел к Лизе, тронул нежный, смуглый от загара подбородок. — Скажи, а за меня бы ты пошла? Только честно! Я не обижусь…

— Начистоту хочешь?

— А зачем обманывать? И так кругом одно вранье, так хоть ты скажи правду!..

Лиза выпила, жмурясь, подышала на руку.

— 3а тебя я бы тоже не пошла, Сережа. Хоть на одну доску с Анохиным я тебя не ставлю…

— Причина? — Он жалко и пьяно ухмыльнулся. — Рожей не вышел?

— Э-э, кто из баб глядит теперь на рожу? — Лиза грустно улыбнулась. — Просто вы, мужики, стали какие-то ненадежные, что ли… Носите штаны, как мужикам положено, и хоть считаете себя хозяевами жизни, а увая^ать вас вроде не за что. Пойти за вами, закрывши глаза, не пожелаешь… Чего-то не хватает, чтобы целиком держаться за вас, верить, что хребет у вас крепкий. Ни силы у вас настоящей, ни убеждений. Спать с вами еще можно, но детей от вас рожать — страшно!.. Лучше уж одной мыкаться и только на себя надеяться, — Лиза положила руку ему на плечо. — Вот тебе и вся моя правда… Ты не хуже других, но и в тебе того, что нам, бабам, нужно, тоже нету, — не обижайся, Сережа, но ты тоже мужик без хребта!

— Наговорила чепухи всякой! — забубнил Коробин. — Больно разборчивая стала! Ну, допустим, я не по тебе, а как идейный товарищ Мажаров? Его тоже в общую свалку валишь?

— Костю ты не трогай! — Лиза встрепенулась. — Такие редко в жизни попадаются! Он хоть и блажной немного, но огонь у него в душе для людей горит, и возле него согреться можно. Но Костя тоже не для меня, вернее, я не для него.

Она хоть и захмелела, но говорила по-прежнему легко и свободно, и Коробин обиженно и молча слушал ее, пил, все подливая себе из бутылки, и уже порой плохо соображал. Лиза сбросила халатик, села на кровать, протянула руку к выключателю, щелкнула и прошептала в темноту:

— Ну, хватит переживать!.. Иди сюда, я тебя пожалею!

Вглухую полночь поезд стал замедлять ход перед знакомой станцией, и Степа-ну показалось, что вот сейчас, вместе с поездом, не выдержав напряжения последних минут, остановится и его исстрадавшееся сердце. Уже более часа он торчал в темном тамбуре, курил одну сигарету за другой, смотрел на проносившиеся за стеклом перелески, мигавшие издалека огоньки каких-то деревень и, услышав дробный перестук колес на стрелках, дернул на себя дверь. Он чуть не задохнулся, жадно хватая ртом теплый, парной после недавнего дождя и дневной жары воздух и саднящий ноздри запах угля и дыма.

— Успеете, гражданин! Успеете! — сердито забубнила сзади проводница. — Свалитесь, а нам за вас отвечай!

Не слушая, он подхватил чемодан, соскочил на ходу с подножки вагона, пробежал по сухо потрескивающему песку, оглушаемый ударами сердца, и вдруг остановился, увидев, что, кроме него, никто больше не сошел с поезда. Перрон был пуст, лишь на краю маячила одинокая фигура дежурного с флажком. Под козырьком высокого фонаря мельтешили ночные мотыльки, тени от них суетно метались по желтому песку.

Все здесь было привычным, давным-давно обжитым, мало что изменилось за годы его скитаний — и низкое кирпичное здание вокзала, и густые заросли палисадов по обе его стороны, и маленький без окон домик с огромной вывеской «Кипяток». Новыми были только серые башни элеватора, высившиеся за станцией.

Минутная остановка истекла, вагоны за его спиной судорожно дернулись, проскрежетали, как тюремные ворота, и он вздрогнул, словно еще не совсем веря, что стоит на родной земле. Когда это было, в каком лагере он слышал похожий лязг железа за спиной? Неужели это будет жить в его памяти всегда?

Поезд прогрохотал мимо, гул его прокатился окрест, растаял вдали. Стало так тихо, что он услышал беспокойную возню птиц, гнездившихся в палисадах, услышал, как из двух тускло поблескивающих кранов кипятилки звучно падают в каменный желоб капли.

Дежурный лениво проволочился мимо, покосился на его полосатый чемодан с двумя цветными наклейками, на перекинутый через руку шуршащий плащ, светлую шляпу, смерил с ног до головы подозрительным взглядом, и этот взгляд больно и обидно уколол Степана. Он даже как-то внутренне сжался и замер. Хотя ему вроде нечего было уже бояться — он был у себя дома, на родной земле. И все же, пока он мотался по чужбине, и потом, когда проходил всякие проверки, больше всего ему не давала нокоя мысль о том, как его встретят в родной деревне. Поймут ли его черемшанцы, простят ли ему столь долгое скитание в чужой стороне, или люди будут вот так поглядывать на него с косым прищуром и не будет ему веры ни в чем, сколько бы он ни оправдывался, сколько бы ни старался работать за десятерых. Ему-то казалось, коль совесть его была чиста и он ничем не замарал себя перед родиной, что за одни муки и страдания его можно будет приветить и обогреть. Ведь стоит ему обернуться назад и вспомнить, что он пережил, что перевидал за эти годы, самого берет оторопь: неужели он через все это прошел? Через голод, и боль, и унижения, и остался жив, и сохранил себя для других — неужели это было под силу вынести одному человеку? И справедливо ли после всего натыкаться вот на такие взгляды и думать, что люди отвернутся от тебя и ты останешься жить чужим среди своих?.. Впрочем, он никого не хотел укорять сейчас, никто не виноват, что так сложилась его судьба, и он готов был теперь снести все обиды, потому что стоял на своей земле, в тридцати километрах от порога родной избы, и оставалось еще переждать одну ночь, чтобы быть счастливым до конца…

Он поднял чемодан, вошел в зал ожидания, прочитал все лозунги и плакаты на стенах, шевеля губами, долго разглядывал расписание поездов. Тут было светло и чисто, вдоль стен стояли широкие диваны с высокими спинками, на одном сладко похрапывал рыжий мужик. Правая рука его, отброшенная в сторону, с раскрытой ладонью, словно просила чего-то.

Он внимательно всмотрелся в его лицо, в надежде, что узнает в нем какого-нибудь знакомого, потом, приставив чемодан к стене, обошел вокруг вокзала, постоял на безлюдной площади, вслушиваясь в полузабытые шорохи ночи. Все волновало его душу, томило неясным предчувствием какого-то чуда, которое могло свалиться на него в любое мгновение. Лаяла где-то в поселке собака, проржал в ночном поле конь, зашумели в ветвях потревоженные чем-то птицы, туманилась за площадью широкая улица — сонная, тихая, без единого огонька.

«И мои тоже сейчас спят и не ведают, что я уже вот он, рядом», — подумал он, и опять замутило, залихорадило всего, будто в предчувствии тяжелой и непоправимой беды.

Пока бросало его по разным городам на чужбине, какими только думами не иссушал он душу: и то, что Авдотья давно отголосила по нему, давно схоронила, привела в избу чужого мужика, чтобы легче было поднимать на ноги ребятишек, и не с кого будет спросить за то, что сломается его жизнь и уже ни починить, ни поправить ее. Но настигало порою страшное и думалось, что, может, и в живых-то никого нету и он приползет к пустой избе. Чего только не лезло в голову, чем только не травил он себя, не казнил и сейчас был бы благодарен судьбе лишь за одно: что они живы, что он увидит их. Словно он прошел за эту мучительную минуту по ночной избе, ощупью, впотьмах и услышал сонное дыхание детей…

Поднявшись на крыльцо с другой стороны вокзала, он заметил прислоненный к стене забрызганный грязью мотоцикл и вернулся в зал ожидания. Мужик уже проснулся, сидел потягиваясь, почесывая затылок и косился на цветные бирки, привязанные к чемодану.

— Не пойму чего-то, — сказал он, широко зевая. — Не по-нашему, что ль, написано?

— Заграничные, в аэропорту навешивают…

Мужик вскинул круглое курносое лицо, усыпанное мелкими веснушками, с минуту вприщур глядел на него.

— Выходит, это ты из-за границы катишь?

— Выходит…

Степан так истосковался по родной речи, что радовался каждому вопросу незнакомого человека. В вагоне он больше слушал других, а сам не встревал в разговор, боясь, что с непривычки не сразу вспомнит нужное слово и оконфузится, но тут он точно припал к ключу с чистой прозрачной водой и пил жадно, взахлеб, не передыхая. Он смотрел на мужика так, будто уговаривал его — говори, родной мой человек, выпытывай, все скажу, что хочешь…

— Погостить едешь или насовсем? — Голос у мужика был шепелявый, с дрожащей в нем веселой смешинкой — казалось, у него во рту не хватает переднего зуба и он словно высвистывает слова в эту щелку.

— Домой еду, к своей семье…

— Это из какой же ты деревни?

— Из Черемшанки…

— А-а, — рассеянно протянул мужик. — Это соседнего района будет. Как же! Слыхал про вашу деревню!..

Судя по всему, его уже разбирало немалое любопытство, с которым он не мог совладать.

— Послушай! — Мужик хлопнул себя ладонью по лбу. — Как тебя звать-то?

— Степаном… Фамилия — Гневышев…

— Вот здорово! — Мужик радостно хохотнул. — И моя фамилия такая же. А зовут Кузьмой… Ну и дела! И долго ты гулял по этой самой загранице?

— Да с самой войны…

Кузьма свистнул, сдернул с головы кепку, шаркнул ею по лицу, как бы смахивая последние остатки сна, и вдруг предложил:

— Слушай, а хочешь, я тебя до самого дома доставлю, а? Вот только немного развидняет…

— Но тебе же не по пути! — Степан заволновался снова, нашарил в кармане пачку сигарет, щелкнул по ее дну, выбивая сигарету. — Закуривай!

— А какое твое дело — по пути мне или пе по пути? — важничал Кузьма, разминая прокуренными пальцами сигаретку, разглядывая золотистый ободок. — Я что — без понятия живу? Человек столько лет дома не был, а я не могу его уважить!

Он будто не хотел оставаться в долгу и показывал широту своей натуры, свою способность удивить всякого, если на то будет его воля.

— Для моего коня тридцать верст не крюк! С ветерком прокачу, только кустики будешь считать! А дома тебя ждет кто или ты уже давно на том свете ходишь? Баба есть? Детишки?..

— Двое, — расслабленный нежностью к этому безвестному случайному спутнику, отвечал Степан и думал, как бы ему отблагодарить его. — Мальчишке, когда я на войну ушел, было два года, а девчонка тогда только родилась…

Ему бы тут удержаться и больше ни о чем не спрашивать, но Степан уже не мог остановиться, точно, затянутый страшной высотой, падал с высокого обрыва, падал и обмирал душой, не в силах противиться тому, что жадно хотел знать.

— Про Авдотью Гневышеву случаем ничего не слыхал?

— Про Авдотью? — переспросил мужик, и лицо его напряглось и тут же расправилось лучистой улыбкой. — Вроде слыхал, что доярка у них такая есть, нонче весной ее патретик в районной газетке печатали, так я приметил — справная такая баба, куда с добром — может, твоя и будет, а?

— Может, может, — как эхо отозвался Степан.

— А я бабу свою тоже вот привозил к поезду, к матери поехала, рожать. — Кузьма сунул сигаретку за ухо и стал рыться в резиновом, свертывавшемся, как спираль, кисете, сыпать крохотной щепотью махорку на обрывок газеты. — Такая, понимаешь, история — что ни год, то у нас прибыль! Не успеешь привыкнуть к одному, а по избе уж другой бегает, есть-пить просит, на ласку тянется…

— Небось жену во всем винишь? А ты тут вроде ни при чем?

— Я-то? — переспросил Кузьма и нежданно осклабился весь, засиял улыбкой, худая шея его пошла малиновым цветом. — Да я радый, пускай бегают!.. Земля, она вон какая — места на всех хватит! В случае чего и потесниться можно! Верно?

Он вдруг сорвался, побежал посмотреть, на месте ли его мотоцикл, слышно было, как он пробовал его заводить, дрыгая ногой и вызывая рыкающий взрыв. Наконец машина прочихалась, несколько раз выстрелила, а потом загудела, ровно и сильно рокоча и наполняя вокзал шумом.

— Да-а-вай! — Кузьма появился в дверях, улыбчивый и торжественный, как будто ему предстояло совершить нечто необычное, а не трястись по ухабистой дороге. — Бага-жишко в руках будешь держать или на спину приладим?

— Как хочешь…

— А я сейчас про вашего одного мужика вспомнил!.. О нем у нас весь район говорит!

— Кто такой?

— Есть там у вас в Черемшанке Дымшаков, Егором звать вроде…

— Как же, знаю! Не человек — огонь!

— Вот! Вот! — обрадованно подхватил Кузьма. — Я про то и толкую!.. Значит, он и есть, точно! Он с одним своим сродственником недавно в Москву подался правду искать…

— А из-за чего сыр-бор разгорелся?

— Обманом стали коров отбирать! — Кузьма сбил на затылок кепку, глаза его на круглом лице сияли, будто две начищенные медные пуговицы. — А они наперекор этому делу стали — и ни в какую! На них жмут по-всякому, и пугают, и посулами берут, а они стоят на своем. И вот подались в Москву, говорят, в самый Кремль достучались, а свое выходили… Да что я тебе с пятого на десятое буду пересказывать — дома все узнаешь без всякого вранья, до нас, может, докатилось с довеском — сарафанное радио, оно не всегда точно передает!

Степан верил и не верил Кузьме, хотя тот рассказывал обо всем так, что трудно было не верить. От Егора Дымшакова можно было ожидать и такое — этот пройдет через все стены, а своего добьется!

— Что теперь в вашем районе творится — карусель чистая! — Кузьма не то захлебнулся, не то всхлипнул от восторга. — Уполномоченные забегали, как тараканы, когда их из избы выкуривают!.. Наобещать наобещали, а долг отдавать нечем, вот и бегают по домам, у кого поросенка просят продать, у кого гуся, у кого куренка, да разве этой малостью такую дыру заткнешь?

Кузьма схватил чемодан и выскочил на крыльцо. Степан вышел следом. Еще не светало, но предрассветная муть уже разбавляла густую темень, сквозь нее проступали ближние домики станционного поселка, виднелась, как глубокий шрам, дорога.

— Вот бы с таким человеком познакомиться, как ваш Егор, а? — Кузьма закинул ногу, плотно уселся на переднее сиденье, засмеялся. — Ну, держись за меня, если жизнь не надоела!

Они оседлали мотоцикл, и не успел Степан оглянуться, как машина вынесла их за окраину поселка, запылила, несмотря на прошедший ночью дождик, помчалась среди отливающих медью хлебов, рывком оседая в рытвинах и точно обрывая все внутренности…

— Как же ты жену вез по такой дороге?

— А она у меня привычная! — гогоча, отвечал Кузьма и все прибавлял газу. — Легше будет рожать, когда растрясет как следует!.. Физкульту-у-ра, брат!

Надрывисто ревел мотоцикл, то взмывая вихрем на бугры, то плавно стелясь по низине, и порыжелая рожь зыбилась перед глазами, как море, готовое захлестнуть крупной волной узкий коридор между хлебами. Чемодан бултыхался сбоку, рвал руку, но Степан не чувствовал ничего — ни свистящего ветра в ушах, ни резких толчков на рытвинах. Он видел себя бредущим в жалкой оборванной колонне пленных, падающим от изнурения и слабости. Иногда колонна растекалась, превращалась в толпу, и тогда ее со всех сторон окружали на мотоциклах автоматчики, лающими голосами подгоняли отставших. Порою раздавался сухой, как треск палки, выстрел, и кто-то оставался лежать на дороге, зарывшись лицом в теплую пыль чужой земли. Зловеще клекотали машины, удушливая вонь от выхлопов застилала все вокруг, и Степану казалось, что еще минута, другая, и он тоже не выдержит и рухнет, и свет померкнет в его глазах…

— Ну как там за границей жизнь: слаще нашей? — кричал на ветер Кузьма, стараясь перекрыть гул мотоцикла. — Или как говорят: хорошо там, где нас нет?

— У кого карман набит, тот и живет! — также орал в ответ Степан. — Да не в сытости счастье!.. Обклей тебя деньгами, а если душа голодная, то какая в том радость!

— Вот! Вот! — соглашался Кузьма, но не унимался, пытал еще: — А ты чего долго плутал-то? Не пускали, что ль?..

— Контузило меня, оглушило, и я в плен угодил, понимаешь?.. Чуть не подох в лагере — не знаю, как и вынес все!.. А под конец, когда немцев прижали, они стали подчистую решать людей жизни! И наш лагерь хотели извести!.. Мы в побег ударились и через другую границу перемахнули — в Голландию попали!.. А как война кончилась, я хотел домой сразу, а тут вести дошли — кто был в плену, того дома в лагеря сажают за измену… Тут я призадумался. И домой боюсь писать — как бы худо ребятишкам и жене не было. Да и стращали охочие люди изо дня в день — мало, мол, что сам пострадаешь и вся твоя жизнь под откос пойдет, но и на детей твое клеймо ляжет, всю жизнь будут с ним жить и не соскребут… Вот так я и промучился несколько лет. А потом начал хлопотать и в посольство наше писать. Да и здесь натерпелся страху — а вдруг, дескать, откажут, тогда куда, в петлю лезть? Раз-ре тебя там кто станет после этого на работе держать? Мигом за ворота вышвырнут — и подыхай как собака… Нет, браток, этого тебе не понять, что значит без родины жить! Сказали бы — ползи до России ползком, и пополз бы, лишь бы до своих добраться, хоть умереть, но дома, на своей земле…

— Оно известное дело — родина! — радостно подытожил Кузьма.

Они вырвались из перелеска на бугор, и внизу в рассветной дымке открылась родная деревня.

— Это не твоя Черемшанка будет? — закричал Кузьма. Избы еще тонули в молочном тумане, но где-то за ним уже всходило солнце, расцветая желтым цветком.

Степан не выдержал, вскинул руку на плечо мужика.

— Останови, друг!

Мотор заглох, Степан слез, разминая одеревеневшие ноги, долго глядел с бугра на деревню.

— Теперь я сам дойду…

— Ага! — Кузьма догадливо заулыбался. — Супризом хочешь? Понимаю!..

Степан порылся в чемодане, достал кожаные перчатки, протянул мужику.

— Обидеть желаешь?

— Нет, от души дарю, чтоб память была! — Степан насильно вложил в руки Кузьмы перчатки. — И жду тебя с женой в гости, слышь? Непременно! И с Егором тебя познакомлю — хорошие люди должны знать друг друга!..

Они простились, Кузьма вскочил на мотоцикл и скоро скрылся в золотистой на восходе завесе пыли…

Ковыльная трава на бугре чуть шевелилась под слабым рассветным ветром. Степан чиркнул спичкой, закурил, но, сделав две-три затяжки, загасил сигарету подошвой ботинка и, рванув чемодан, пошел напрямик через поле, по бездорожью, с хрустом давя высохшие стебли бурьяна.

Увидев вдалеке трех подростков, он остановился, передохнул.

Они шли овражной низиной и вели на привязи трех разномастных коров. Он двинулся наперерез им, царапая кожу чемодана, чуть не волоча его по бурьяну. Ребятишки придержали коров и, похоже, стали ждать, когда он подойдет ближе.

Степан уже хотел крикнуть им что-то, но они опередили его и поздоровались первыми, как заведено всегда в русской деревне, и он окончательно почувствовал себя дома. От взгляда его не укрылось, что они встретили его с некоторой настороженностью, переглянулись между собой — нездешний вид его не вызывал, видимо, их доверия, а может быть, смущало то, что он с чемоданом лез напрямик по заброшенному полю, а не шел, как все люди, по дороге.

— Ты чей? — спросил он паренька, загорелого до смуглоты, с розовым облупленным носом.

— Я Дымшаков!

— Ив самом деле похож! — обрадованно подтвердил Степан и обернулся к другому веснушчатому, белобрысому пареньку. — А ты кому родия?

— Черкашин я…

— Ага!.. Ну и как мать? Здорова? Все в сельсовете работает?

— Там…

Он встретился глазами с третьим подростком — темно-русым, державшимся чуть замкнуто и строго. В то время когда его сверстники улыбались, он был не по-детски задумчив, словно чувствовал себя взрослее их.

— А… ты?

Мальчик, точно раздумывая, сузил густые ресницы, потом вскинул стриженую голову.

— Гневышев…

Степану показалось, что он ослышался, но перед ним сияли родные до боли глаза Авдотьи, и, сделав неуверенный шаг вперед, он проговорил, тяжело ворочая языком:

— Что ж мы, сыночек, не признаем друг друга, а?

Мальчик побледнел, отступил от него, глаза его расширились, потом он рванулся к нему, повис на шее, за-хлебываясь от крика:

— Тя-а-ть-ка-а!.. Тя-а-ть-ка мой!.. — По щекам его текли слезы, он глотал их, и смеялся, и повторял как одержимый: — Тя-а-ть-ка-а!..

Прижимая сына к себе, Степан гладил его узкие плечи и тоже ничего не видел от слез.

— Пойдем скорее домой! — опомнился наконец Пе-тюнька и потянул отца за собой. — А то мамка на ферму уйдет!..

Он взял отцов чемодан, но, отойдя несколько шагов, вспомнил о корове и повернулся к товарищам.

— Покараульте нашу Пеструху, ладно? А я потом ваших попасу!..

Степан подчинился сыну, а тот, не выпуская чемодана и большой отцовской руки, все оглядывался на него и обжигал нестерпимо счастливым взглядом. Уже попадались на улице первые знакомые черемшанцы, узнавали Степана, бросались навстречу, жали руки, обнимали, и он шагал, жмурясь от полыхавшего в стеклах окон солнца, и голова его кружилась, как хмельная.

Едва они ввалились на свой двор, как Петюнька истошно закричал:

— Ма-а-ам-ка-а!..

Авдотья выскочила на крыльцо, испуганно охнула;

— Да что с тобой, господи?..

Она видела пока одного лишь сына и не обращала внимания на того, кто стоял рядом, но вот беспокойный взгляд ее коснулся застывшего, побелевшего лица незнакомца с седыми прядями надо лбом и угольно-черными бровями…

— Степа… — побелев, тихо выдохнула она, — Неужто ты?

Силы вдруг оставили ее, и она не удержалась бы и рухнула с крыльца, если бы он не подбежал и не подхватил ее на руки. Она не кричала в голос, как все женщины, встречавшие своих мужей после долгой разлуки, только уцепилась за полы его плаща и, уронив голову ему на грудь, тряслась и исходила тихими слезами. Он не успокаивал, не утешал ее, а сам судорожно глотал слезы, никого не видя, еще не веря до конца, что кончились все его муки…

Степан первым заметил русоголовую девочку, испуганно жавшуюся к крылечной балясине, и понял, что это его дочь, и поманил:

— Иди ко мне, Машенька…

Девочка оглянулась на дядю Мажарова, стоявшего рядом, он подтолкнул ее, и она робко, точно по хрупкому льду, шагнула к отцу, ухватилась за его протянутую руку и прижалась к ней щекой.

Так, не выпуская из объятий Авдотью, облепленный детьми, он вошел в избу и опустился на подставленный какой-то старухой табурет. Что это за бабуся? Где и когда он видел ее глаза?

— Это Мажаровы — мать и сын, — уловив его взгляд, пояснила Авдотья. — У нас квартируют…

— Это какие! Уж не те ли самые?

— Да, да, те самые! — ответил за хозяйку Константин и, шагнув от порога, пожал Степану руку.

Степан не отпускал от себя ни на шаг ни детей, ни Авдотью, пока она не вспомнила, не всплеснула руками:

— Батюшки! Я совсем ополоумела от счастья! Коровы-то мои, поди, ревмя ревут!

— Я тоже пойду с тобой на ферму! — Степан поднялся.

— Ты же устал с дороги, отдохни, — просила Авдотья, но по глазам ее было видно, что довольна она без меры. — Я живенько их подою!..

Но Степан не захотел расставаться с нею даже на какой-то час и, сбросив плащ, вышел вместе с Авдотьей на улицу. Деревня уже проснулась: хлопали калитки, выгоняли овец, шли за водой к колодцу.

Доярки на ферме мигом сбежались, целовали Авдотью, иные плакали, стоял такой гам и крик, что ничего нельзя было разобрать.

— Иди, Дуня, иди домой! — наперебой уговаривали они. — Мы разберем твоих коров и подоим. Один раз в жизни такое бывает! Иди!..

И Авдотья уступила, взяла Степана за руку, и так, не разнимая пальцев, как молодые, они снова шли по улице, опять здоровались со всеми, но будто никого не видели.

Изба уже опустела, ребята убежали пасти корову, Макаров с матерью ушли в поле, сквозь распахнутые настежь окна доносился шум улицы.

— Помыться бы мне, — сказал Степан, — а то я пропылился насквозь…

— Может, на речку сходим? Искупаемся?

— В самый раз!

Они остановились посредине избы, посмотрели друг на друга и, точно сговорившись, молча обнялись и стояли так, не дыша, слушая, как бьются в счастливом ладу их сердца. Потом Авдотья, открыв сундук, стала вынимать мужнины рубашки — старые, еще памятные ему, чисто выстиранные, отутюженные, и совсем новые, недавно только сшитые.

— Ну как, по душе тебе? — спросила Авдотья и развернула одну рубашку — небесно-голубую, с открытым воротником и короткими рукавами. — Нынче весной в сельпо зашла, гляжу — какой красивый материал, дай, думаю, сошью еще одну рубашку — вернется к лету и наденет ее…

Он вдруг тихо опустился перед ней на колени, плача, начал целовать ее пахнущие молоком руки, и она стояла, чуть запрокинув бледное лицо, и глаза ее тоже были полны слез. Она не отнимала от него свои руки, шептала дрожащим от волнения голосом:

— Встань, Степа… Родной мой!.. Ребята могут прибежать…

— Ну и что? Пусть видят, какая у них мать! — бормотал он, ловя подол ее платья, зарываясь головой в ее колени. — Если бы я сейчас умер, мне бы не было страшно! Разве есть другой такой счастливый человек на земле?

— А я? — спросила Авдотья.

Спустя полчаса они спустились по овражку к речке, перебрались на другой ее берег, пошли скошенной луговиной к синевшей вдали старице. Пахло сохнущим сеном, земляникой, шелестела под ногами жесткая стерня, плыл в вышине, делая размашистые круги, коршун, всплескивала в ближнем озерке рыба.

В тени развесистого куста, на желтом песочке они бросили полотенца и стали раздеваться. Степан, оставшийся в одних трусах, вдруг увидел, что Авдотья, сняв платье, сидит в рубашке, поджав колени.

— Ты что? — спросил он.

— Отвыкла я… — созналась она и вся вспыхнула огнем.

— Вот чудная! — Степан рассмеялся, подбежал к ней, поднял ее на ноги. — Давай помогу…

— Нет! Нет! Ты иди, я сама…

Чтобы не смущать ее, он бросился в воду, и она раздалась под его сильным телом. Авдотья вошла следом, окунулась, прикрывая руками грудь.

— Это ранило тебя сюда? — Она коснулась пальцем розового шрама на его плече.

— Нет. — Он помолчал. — Это в лагере… Как я тогда не подох — не понимаю, всякую падаль собирали и ели, лягушек живыми жрали, мышей… А как увидят, что ты несешь в барак что-то, сразу бить! Ну вот мне и досталось!..

— А это? — Она тронула другую синеватую отметину ниже лопатки: будто кто секанул топором.

— Осколком шарахнуло, когда в плен меня взяли… Истек весь кровью, не помню, как подобрали, а когда очнулся, вижу — не к своим попал…

— Бедный ты мой! — Она погладила его по голове, прижалась щекою к его горячему плечу. — И у нас тут жизнь нелегкая. — Авдотья из-под руки посмотрела на другой берег старицы, на стога сена, уходившие к лесу, на зеркально чистую воду, отражавшую белый пух облаков. — Один Аникей дышать не дает…

— А я легкой жизни не ищу и не хочу! Уж лучше с Аникеем драться и знать, за что ты дерешься, не быть сытым каждый день, чем жить на чужбине! Хуже тюрьмы всякой, хуже каторги! Живешь и не знаешь, зачем и кому нужна твоя жизнь…

Он разгладил ее брови, с капельками воды, провел рукой по заалевшей щеке и улыбнулся.

— Нам теперь с тобой ничто не боязно, верно? Поплывем к тому берегу?

— Поплывем…

В те годы, когда Аникея определили кладовщиком и вручили ему ключи от амбара, он и не помышлял о какой-то особой выгоде, работал на совесть, вел строгий учет всему, что принимал и отпускал. Впервые смутили его покой мешки — добротные, уемистые, пахнувшие льном. Степан Гневышев, бывший в ту пору председателем, закупил большую партию и наказал беречь их только под зерно. Аникей крепился долго и в конце концов не выдержал — незаметно подменил пять штук своими, подержанными, и с этого дня жил в постоянном страхе: а вдруг Степан начнет проверять, в сохранности ли тара? Аникей вовсю трепал краденые мешки, чтоб поскорее износились, но однажды, когда повез в них поросят на базар, натерпелся такого страху, что продал чуть не за бесценок свой визжащий товар. Все ему казалось, что кто-то подойдет и, ткнув в мешок пальцем, крикнет на весь базар: «Вор!» Через какие-нибудь полгода он брал со склада все, что ни бросалось в глаза, но к нему уже невозможно было придраться — каждая утечка оформлялась или числилась на ком-то другом. В колхоз наезжали разные уполномоченные, Аникей по запискам Шалымова выдавал им продукты, не обижая при этом ни себя, ни бухгалтера, расходы позже отражались в накладных, а записки он, как велено было, рвал.

Скоро Аникей стал ворочать крупными делами через подставных лиц, скупал краденый лес и остродефицитные материалы, шифер, железо, направо и налево совал взятки. Председателю он не говорил правды: должен сам обо всем догадываться, не маленький! Пусть-ка попробует достать законным путем! Аникей пережил немалый испуг, когда вышло наружу дело с краденым лесом, чуть не сел тогда вместе с матерыми жуликами на скамью подсудимых, каждый день ждал, что за ним придут. Но пришли за Степаном, тот все взял на себя — и сгинул… Аникей не роптал, когда у него забрали ключи от склада и передали Сыроват-кину, и хотел одного — чтобы о нем забыли, притих, затаился, и тучу вроде пронесло мимо… А зимой опять выпала удача — к нему в дом поселили уполномоченного из области. Аникей держался замкнуто, боялся быть навязчивым, но при случае, например, после субботней бани, за самоваром или рюмкой, «открывал душу», выказывал себя рачительным хозяином, болевшим за любой промах в колхозном хозяйстве. То ли пришелся он по душе уполномоченному, то ли повлияла речь на собрании, где Аникей призывал сдать родному государству все до зернышка, раз так нужно для победы, но спустя два месяца черемшанцы голосовали за него как за нового председателя. С тех пор Лузгин шел в гору, ни разу не спотыкался, всегда знал, чем живет сейчас начальство в районе и в области, чувствовал себя полновластным хозяином Черемшанки.

И кто бы мог подумать, что спустя столько лет, когда он вошел в полную силу, и фамилия его каждый день мелькает в областной газете, не говоря уже про районную, и он желанный гость всюду, к нему вдруг вернутся нелепые, казалось, навсегда позабытые страхи! И теперь он боялся не того, что у него найдут краденые мешки, нет, сейчас будто подмывало всю его жизнь, и он уже не мог спастись, как раньше, затаясь или покинув родные места; нынче, если и отпустят подобру-поздорову, то за ним поползет несмываемый грязный след… А началось все с пустой угрозы, каких он немало слышал за эти годы. Поздним вечером они с Никитой тихо брели в темноте, усталые, разморенные дневной жарой, и возле заброшенной старой усадьбы, из гущи непролазного кустарника, раздался сипловато-хмельной голос: «Гуляете, братья-разбойники? Ну-ну, дышите, пока есть время, скоро вам полный карачун будет!» Ломая кусты, брательник бросился на голос, оступился в яму, прихрамывая, выполз, задыхаясь от злобного бессилия: «Вот этими бы руками… как собаку… задушил!» Никита был по-медвежьи силен, если схватит, то и взаправду из его рук не вырвешься, но кому была нужна сейчас его дурная сила? Только позже Аникей разгадал в угрозе что-то новое, будто человек и не грозил ему, а объявил, что его ждет, объявил спокойно, как приговор.

С того вечера Аникей старался приходить домой засветло, а если запаздывал, приезжал на машине или до самого двора его провожал брательник. Дома Аникей приказывал Серафиме плотно занавешивать окна, закрывать на все засовы двери, не зажигать большую лампу. Ночи стояли душные, как перед грозой, в горнице было нечем дышать, распахивали двери в сени, но легче не становилось. Аникей спал тревожно, просыпаясь от любого случайного шороха или писка, и стоило лишь подумать о чем-нибудь, потянуть за ниточку мысль, как она уже не могла остановиться, разматывая бесконечный клубок до рассвета. Чем же обозлил он людей? Ведь последние два месяца пытался многих задобрить, никому не отказывал в просьбах, но никто ни разу не сказал ему спасибо, будто так и надо… Неужели они не прощали ему отобранных коров? Но он же расплатился со всеми, и не по дешевке, а дал хорошую цену, но тут, наверное, сколько ни давай, все будет мало! Иногда Аникей не отпускал от себя Никиту, оставлял ночевать, и тогда они, взяв дробовик, с опаской и осторожностью пробирались овражком к реке, и, молча раздевшись, лезли в теплую от дневного зноя воду и, крадучись, той же тропкой возвращались обратно…

Встреча у заброшенной усадьбы начала было забываться, когда однажды брательник чуть свет забарабанил кулаком в дверь.

— Ты что, Никита? Горим мы, что ли?

— Горим, но без дыма! — простонал брательник, — Дымшак со своим шурином уже больше недели как по Москве гуляют!..

— Ну и пускай гуляют, раз у них денег много! Нам-то какая забота!

— Денег у них хватит — ты об них не болей! Всем миром, всей деревней на дорогу собирали!

У Аникея отпала охота шутить, он забегал по горнице, размахивая портянками, искал запропастившиеся сапоги, наградил тычком Серафиму, бросился в сени к рукомойнику, лил воду на загривок.

— Это, выходит, целый месяц! Втихомолку! За нашей спиной. А,мы сном и духом не ведали! Это Мажарова и Дымшака работа! — кричал он. — С чем хоть подались-то? Не с пустыми же руками?

— Письмо повезли — вся Черемшанка подписалась! Аникей опустился на табуретку, совал в рот куски хлеба, зачерпывая со сковородки растекшиеся желтки яичницы, и не находил ни одной спасительной мысли.

— Кто сказал-то? Может, брешут?

— Краем уха сам услышал — бабы шептались в мойке, а я за дверью стоял… Бригадир Тырцев и тот деньги на это дело жертвовал.

— Сегодня же в три шеи выгоню!

— Не горячись, Аникей!.. Еще хуже можешь сделать! Не кидай солому в огонь, жару и так хватает!..

— Так что же, прикажешь сидеть и ждать, когда нам руки назад скрутят? Нет, я им живой не дамся!.. Не может того быть, чтоб я на них управу не нашел!.. Иди к шоферу — пусть заводит «газик»!

Он заранее знал, что зря сгоняет в район машину, но сидеть на месте не было никакого терпения. Пока едешь, двигаешься, есть хоть видимость, что можешь что-то сделать, что ты по-прежнему в силе…

Не переводя дыхания, он прыжками одолел райкомов-скую лестницу, двинулся, не глядя на секретаршу, прямо к темному тамбуру двери, но Варенька встала на пути, развела в стороны руки:

— К сожалению, Аникей Ермолаевич, нельзя! Товарищ Коробин никого сегодня не принимает!

Его будто окатили с головы до ног ледяной водой, и он не сразу отошел от тамбура. Последние месяцы он, никого не спрашивая, входил в кабинет секретаря, тот всегда радовался, увидев его, и вставал навстречу. Нет, тут что-то кроется! Неспроста дан секретарше такой наказ!

И Аникей смирился. С Варенькой не имело смысла ссориться — вроде малая сошка, а от нее многое зависит. Аникей притворно завздыхал, расхаживая по приемной, сделал скорбное лицо и «по секрету» выложил ей про ходоков. Варенька отнеслась к этой новости довольно спокойно, но в ответ на доверительность поманила пальчиком и, когда Аникей наклонился к ней, подставляя ухо, зашептала, показывая глазами на тамбур:

— У него комиссия из Москвы… Понимаете?.. Бахолдин написал письмо, и вот теперь будут все проверять! Только!.. — И секретарша приложила пальчик к губам, строго свела бровки.

— Так он же помер, Бахолдин-то!.. Что пользы теперь проверять?

— Вот умер, а факты живые… Говорят, он написал это письмо в день своей смерти, понимаете?

На лбу Аникея проступил пот. Он вдруг понял, сколько весит теперь каждое слово ушедшего из жизни секретаря и какой печатью доверия скреплено. Такому письму не поверить нельзя, поэтому будут рыть до конца, вроде сам Бахолдин незримо, вместе с членами комиссии, станет обходить знакомый район. От такой комиссии не спрячешься за бумагами, ее не обведешь вокруг пальца, не ослепишь цифрами сданного мяса!

Покружившись по комнате, Аникей подсел к Вареньке — а что, если набросать записку Коробину, сообщить о ходоках? Может, она положит ему на стол? В его положении знать о таком факте не мешает.

Варенька согласилась. Нацарапав несколько слов о ходоках, Аникей в конце спрашивал, как ему быть: подождать, пока Коробин освободится, или ехать домой?

Секретарша в кабинете не задержалась, тут же вернулась, торопливая и нахмуренная.

— И чего я вас послушалась? — в сердцах прошипела она. — Себе же хуже сделала! Так посмотрел на меня, что я чуть сквозь пол не провалилась!

— Но записку он прочитал?

— И не подумал! Скомкал — и в карман!

«Значит, не до меня, — растерянно отметил Аникей. — Выходит, дело труба… Здесь выручать меня не будут. Но кто же тогда протянет мне руку?»

Вконец расстроенный, он вышел на крыльцо, постоял, щурясь от яркого солнца, потом медленно побрел через пустынную площадь. Около деревянных рассохшихся трибун в густой тени лежала, развалясь, большая, жирная свинья с розовыми поросятами, и Аникей, не выдержав, дал ей пинка. Свинья зло взвизгнула, вскочила на короткие ножки и затрусила от него, похрюкивая. «Распустились, черти! Даже свинье не отведут подходящего места!» Обгоняя его, спешил на работу служилый люд с портфелями и сумками, матери тащили за собой в детский сад сонных детей, кое-где открывались магазины и ларьки. Аникей вышагивал неторопливо, страстно желая, чтобы кто-нибудь окликнул его. Но, как назло, не попадался никто, кто бы знал его в лицо, и он слонялся по городку, никому не нужный, хотя некоторые, что бежали мимо, на ходу раскрывали газету и читали в ней, что он по-прежнему держит знамя соревнования и идет впереди всех. Какая тоска!.. Ну хоть бы одна живая душа повстречалась!.. А что, если наведаться к Лизавете? Она баба умная и дошлая, должна быть в курсе, знать про обстановку…

В этот ранний час кафе пустовало, в нем было прохладно и чисто, жужжал вентилятор, шевеля тюлевую занавесь на окне. У буфета, словно поджидая его, стояла в белом халате сама хозяйка.

— Голова идет кругом, Лизавета! — ложась грудью на стойку и понижая голос до шепота, признался Аникей. — Не знаешь, чего и ждать — то ли орден на грудь, то ли под зад коленом, а может, и того хуже!

— Я ворожить не умею! — Лиза усмехнулась, облизывая полные яркие губы. — Да и какая вам будет радость, если я вас помоями напою? Новости такие, что благодарить не захотите!..

— Не томи, я внакладе не останусь, — пообещал Аникей. — Лучше загодя знать, что на тебя свалится.

— Тогда идите за тот столик, вон в углу… Что подать прикажете?

— Мне никакая жратва в рот не лезет!.. Но все ж дай что-нибудь, чтоб вид был, мол, не зря я у тебя сижу…

Он выпил рюмку коньяку и, косясь в большое окно, за которым, как в кино, дребезжала и двигалась улица, напряженно и нервно слушал Лизу, терялся, не зная, чему верить из того, что слышал, а что отбросить, как мусор и сплетни. Ходили слухи, что Инверов нагнал страху в статистическом управлении и оно сделало большие приписки к плану. Это грозило секретарю обкома исключением из партии, а то и судом; поговаривали, что и сам Пробатов ведет себя неуверенно, что кресло под ним зашаталось, того и гляди, слетит с высокого поста; один из секретарей, ведавший в области торговлей, выступил на закрытом бюро с прямыми обвинениями в очковтирательстве и обмане. В обкоме разлад, понаехало несколько комиссий, и во всех райкомах идут тщательные проверки…

— Сохранные расписки выдавали? — строго, как следователь, спрашивала Лиза.

— Как все, так и я…

— Деньги под это дело брали?.. Ну вот! А если предъявят эти расписки, чем будете расплачиваться? Есть в Черемшанке хоть какая живность, годная на мясо?

— Откуда? Я же раньше всех весь скот на бойню погнал! — Аникею показалось, что он отвечает не этой умной бабе, готовой помочь ему, а судье. — Ведь знал, видел, что ловушка, а полез в нее, как глупая мышь! Черт меня угораздил!

— Выход один — сдавай, что добудешь, — говорила Лиза, точно диктовала. — У кого поросенка выпросишь, у кого гуся или курицу…

— Да разве этакой малостью заткнешь дырку? — Аникей обхватил голову руками, закачался из стороны в сторону. — И отбрехаться, что заставили, тоже нельзя. Сам наперед выскакивал, других за собой манил… Принеси-ка, девка, мне еще грамм двести, а то перехватило — дышать нечем…

В кафе шумно ввалились гурьбою шоферы, расселись за соседним столиком. Они, видимо, перегоняли рейсом новые машины — зеленые, свежекрашеные грузовики выстроились вдоль улицы около кафе. Лиза приняла у них срочный заказ и ушла на кухню.

— Ну и что же с этими ходоками? — нетерпеливо спросил самый моложавый, непоседливый парень, стучавший все время ложкой по столу. — Добрались они до самого?

— А вот слушай, — ответил рыжий водитель в синей спецовке. — Прошли они, значит, в Кремль и стали караулить около Большого, дворца, чтоб не прозевать, когда поедет в машине Сам…

У водителя было широкое, полное лицо, и оттого, что он был при этом редкозуб и щербат, казалось, что он все время ухмыляется.

— Дежурный, конечно, их сразу заметил и говорит — не положено, дескать, тут долго толкаться. А они ни в какую — ходят себе и ходят… Но тут, на счастье, откуда ни возьмись подъезжает генерал, видать, шишка не маленькая, весь в орденах. «В чем, спрашивает, дело?» Ну, тогда они начистоту — нас, мол, деревня послала. Будем ходить до тех пор, пока не пробьемся к Самому. Видит генерал, делать нечего, и звонит Самому — как прикажете поступить? Чего Сам ему сказал, доподлинно неизвестно, но генерал отвез мужиков в гостиницу. Отвели им отдельный номер, сказали — отдыхайте пока. Велел их хорошо накормить…

«Будет брехать-то! — хотел крикнуть Аникей, но продолжал жадно слушать. — Мужики еще домой не вернулись, а уж про них сказки складывают!.. Да, может, это и не наши черемшанские — все нынче осмелели…»

— Ну, как наелись они досыта, генерал снова за ними приехал, — айдате, мол, к Самому. Ну, тут уж им стесняться нечего— давай они все выкладывать как есть: и про то, как коров отбирают, и как племенных телок на мясо режут, и как все хозяйство на разор идет — все до соринки выложили! В ЦК, мол, по одному решают, а они там, в районе, что хотят, то и делают!.. Спервоначалу Сам не поверил, а потом видит, что мужики правду говорят, страсть как разозлился, вне себя сделался!.. Напоследок один ходок просит ему бумагу подписать, чтобы на месте им худого не сделали за то, что с жалобой пробились. Но Сам говорит — езжайте, и без всякого сомнения! Пускай только тронут — ответят по всей строгости закона!

Водитель выхватил торчащую за ухом папиросу, глубоко затянулся, но тут подошла Лиза и сказала, что в кафе курить запрещается, и ему пришлось гасить папиросу о край тарелки.

— И что им теперь будет? — спросил верткий парень. — Я, конечно, про тех, кто из мужиков соки давил.

— Известно что — судить будут всем народом! Непременно! — ответил за рыжего водителя кто-то из сидевших за столиком. — Соскребут у некоторых с рожи красивую вывеску!

«Ишь какой быстрый нашелся! — Аникею стало невтерпеж слушать эти россказни. — Развязали языки, черти! Шибко грамотные все стали!»

Он подозвал Лизу, расплатился и как ошпаренный выскочил из кафе. «Совсем ты, мужик, вожжи из рук выпустил, — укорял он себя. — Пока сидишь тут и слушаешь всякую напраслину, может, та комиссия, что сидела у Коровина, ходит уже по Черемшанке да ищет тебя…» Он растолкал спавшего в «газике» шофера и велел ему вовсю гнать домой. Машину трясло и мотало на ухабах, а Аникей прикидывал, что можно сделать, чтобы уйти от расплаты. Лучше всего, конечно, было бы заболеть — слечь на два-три месяца в больницу, тогда весь тарарам пройдет без тебя. Больного трогать не позволят, а там, гляди, и несчастье бы миновало. Народ поначалу крепко злится, тут ему под руку лучше не попадай, а потом отойдет и даже пожалеть может, если покаешься да попросишь у мира прощения… А пока суд да дело, не дремать надо, не ждать, когда тебя спихнут в яму, а заваливать эту яму чем ни попадя!.. Не заезжая к себе, он попросил свернуть к правлению, вызвал Шалымова, зоотехника Зябликову, посадил их в машину и скомандовал: «В луга!» Он оживился, сам тянул на пароме канат, подмигивал насупившемуся бухгалтеру: «Чего такой невеселый, министр финансов? Кончится ненастье, вёдро будет!» Шалымов не отзывался, смотрел на искрометную реку, на палый лист, кружившийся в водовороте за паромом. На лугу Ерема, щелкая кнутом, сбил стадо в кучу, и Аникей забегал среди коров и телок, тыкая коротким пальцем: «Эта годится?» — «Кто ее знает!» — отвечала еле поспевавшая за ним Зябликова. «Ты брось прикидываться: „Кто ее знает!“ — сурово останавливал ее Аникей. — Специалист ты или пришей кобыле хвост? Бракуешь ты эту телку или оставляешь?» — «Эта или другая — какая разница? — покорно говорила Зябликова. — Тут уж все равно, если мы решились губить стадо, от которого получаем приплод!» — «Ладно слезы пускать! — утешал Аникей. — Дай только срок, мы и не такое еще стадо сколотим, а сейчас нам нельзя государство подвести! Делай метку да переправляй на ту сторону, и завтра чуть свет пусть всю партию гонят в район!» Он пробыл на лугу до сумо-рек, выбраковал полсотни коров и телок, и ровно его обрызнули живой водой. Он совсем приободрился, когда, возвратясь в правление, узнал, что ему звонили из райкома и приказали слушать очередную радиоперекличку. Вначале Инверов задавал вопросы некоторым секретарям райкомов, которые не выполняли задания по сдаче мяса, потом долго и нудно говорил сам, и Аникей опять заскучал. В голосе Инверова не было знакомой уверенности. Он угрожал кому-то, обещая взыскать по всей строгости, и тут же предупреждал, чтобы никто не смел разбазаривать основное стадо. «Это преступно!» — сказал он, и Аникея зазнобило, он подумал, что Инверов назовет его фамилию, и лишь минутой позже сообразил, что секретарь обкома не мог узнать, что Аникей только что был в стаде. «Как же мне поступить? — затомился он. — Гнать завтра или придержать? И спросить некого — кругом один!» Озираясь, он прошел сумрачным коридором, сунулся в боковушку к сторожихе.

Нюшка торчала у зеркала в маркизетовом розовом платье и прихорашивалась. Вот бабы! Вся-то у них забота, чтоб морду наштукатурить!

— Это по какой еще причине ты чепуришься? — присаживаясь на табуретку, спросил Аникей.

Нюшка не обернулась, стояла к нему спиной, крутопле-чая, в туфлях на босу ногу, пощипывала брови.

— В гости позвали, вот и наряжаюсь!..

— Куда же это нелегкая тебя несет? Вроде свадьбу нигде не играют!

— Туда, куда тебя не позовут! — Отмахиваясь от надоедливых его расспросов, Нюшка повела голым локтем, тряхнула завитыми волосами. — Не слышал разве, Егор с Корнеем из Москвы сегодня вернулись? К ним и собираюсь…

— Переметнулась, вражина, к тем, кто моей гибели хочет? — Аникей вскочил и двинулся к Нюшке, держа на весу кулаки. — Ишь как заговорила, паскуда!

— Убери ручищи-то! Убери! — крикнула Нюшка и попятилась к окну. — Моду какую взял — кулаки показывать да честить почем зря! Я подневольная тебе, что ли?.. Давай заворачивай и не ходи ко мне больше! Ты не зеркало, чтоб в тебя глядеться!..

— Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела!

— Слыхали! — Нюшка накинула на плечи косынку, презрительно скривила крашеные губы. — Конечно, будь твоя воля, ты бы и рот всем замазал, и уши, и глаза, но по-твоему теперь не будет… А я век не забуду, как ты костерил меня, когда я про коров сказала, — будто я у тебя батрачка какая!..

— Что заслужила, то и получила! — опустив кулаки, сказал Аникей, готовый пойти на мировую, тихо добавил: — Чего между своими людьми не бывает, Нюша! Не твой бы поганый язык, никто б и не догадался брать назад своих коров!..

— А я ничуть не каюсь, что сказала тогда людям правду! По крайней мере, меня теперь за человека считать стали!

Аникей не успел ответить, а Нюшка уже схватила с вешалки жакетку и хлопнула дверью.

«Зря я с нею так, — с запоздалым сожалением подумал он. — Может, последнюю нитку порвал, и уже не свяжешь… И зачем себе лишних врагов плодить? И так вся деревня против… А эта теперь как пойдет трепаться, не остановишь, под замок не посадишь… Нет хуже, когда баба, с которой ты спал, начнет славить тебя!»

Он понимал, что уход Нюшки не походил на очередную их ссору, немало случалось всяких обид и размолвок за эти годы, нет, это походило на конец, и вела она себя так потому, что больше не считала его сильным, способным устоять в новой драке.

Он бродил по боковушке сторожихи, разглядывая убогое ее убранство, брал в руки Нюшкины безделушки — нитку бус на комоде, черного гипсового кота со щелкой на спине. Порывшись в кармане, бросил в эту копилку три монетки — слышно было, как стукнулись о пустое дно. Немного, видать, накопила…

Дохнув на лампу, он ощупью выбрался в коридор, спустился по лестнице, но у самых дверей его чуть не сшиб Никита.

— Ты, Аникей? — Брат наклонился к нему, просипел в лицо: — Беда, брательник!..

— Постой! — Аникей подошел к черневшей в темноте машине, тронул за плечо дремавшего шофера. — Валяй домой, Вася… Я пешком дойду…

«Газик», мигнув красным огоньком, пропал в конце улицы, и Аникей схватил Никиту за плечо:

— Что стряслось? Да тише, не ори на всю деревню!

— Ори не ори, а уже про это вся Черемшанка знает!..

Степан объявился!..

— Гневышев? — Внутри у Аникея будто что-то оборвалось. — Да что ты, очумел? Разве с того свету возвращаются?

— Видать, ничем себя за границей не замарал, раз на родину разрешили вернуться. Говорят, весь как лунь белый…

«Вот она и замена мне», — подумал Аникей, но не это страшило его сейчас. Черт с ней, с должностью, с властью! Нет, приход Степана, назло ему воскресшего из мертвых, таил в себе что-то более грозное — точно был он вестником тяжелого возмездия…

— Что же делать теперь?

— На мой ум, я бы перво-наперво побежал и поздравил бы с приездом, — ответил Никита. — Что промеж вами было, может, кошки давно песком забросали…

— Ну что ж, чему быть, того не миновать. — Аникей понурил голову, тронул брательника за плечо. — Пойдем. Была бы честь оказана… В крайности, от чужого стола не стыдно и отойти.

Двор Гневышевых был полон народу, в избу не протолкнуться, люди стояли у освещенных, настежь раскрытых окон, чутко ловили каждое слово тех, кому посчастливилось пробиться в горницу. Там раздавались взрывы смеха, кто-то под окнами переспрашивал: «Что он сказал? Что?» — «Да тише вы, дьяволы! — успокаивал всех сердитый голос. — Дайте послушать!»

Аникея и Никиту заметили не сразу, но, узнав, привычно расступились, и они шагнули через порог.

Степан сидел за столом в добротном черном костюме, в светлой рубашке с синим галстуком, ладный, не здешний, похожий на ученого. Рядом кустились дети, Авдотья, а дальше сидели Мажаров, Дымшаков, Черкашина, Корней Яранцев и даже Нюшка примостилась с краю. Степан слушал Егора и согласно покачивал белой, ковыльно-седой головой.

— С возвращением тебя, Степан Григорьевич! — сказал Аникей громко, точно на свадьбе, когда поздравляют молодых, и, разведя в стороны руки, двинулся к столу. — Долгонько тебя поджидали!.. Но верили, что такой человек нигде не пропадет! Старая гвардия — она из железа кованная, в огне каленная, ей износу нету!..

В избе мертвела тишина, и спину Аникея окатил холод. Побледнев, поднялась Авдотья, сурово глядя на нежданного гостя, а Степан даже не шевельнулся, хотя Аникей уже стоял перед ним, все еще широко держал руки, готовый обнять и расцеловать вернувшегося из дальних странствий хозяина. Тогда Аникей, не расставаясь с приветной улыбкой, протянул через стол руку, но она повисла в воздухе, и он поспешно и воровато убрал ее за спину.

Степан наконец поднял глаза, долго и пристально разглядывал Аникея и через силу выдавил:

— Должок пришел отдать?

— Какой должок? — Аникей обрадовался, что Гневы-шев все же заговорил, деланно рассмеялся. — Я что-то про долг не помню, но если что брал, то отдам с радостью.

Хоть сегодня!

Степан опять молчал, а все напряженно глядели на него и ждали. Наконец, погладив ладонью скатерть, он снова поднял голову.

— Навряд ли тот должок по силам тебе, Аникей. — Степан говорил медленно и тихо, пересиливая себя. — Ты взаймы взял целые годы — подвел меня под суд, в лихолетье оторвал от родины, издевался над Авдотьей и ребятишками!.. Половину жизни ты у меня украл!..

— Я к тебе по-хорошему пришел, Степан, а ты меня поносить вздумал! — Аникей отступил от стола. — Смотри не просчитайся, а то и копейки обратно не получишь, если на то пошло!..

— Нет, Аникей, пришла наконец твоя пора расплачиваться! И сполна! — Степан уперся кулаками в стол, поднялся, выпрямился. — А теперь уходи из моей избы, не порть нам хороший разговор! Ты в нашей радости лишний!

Аникей остолбенело торчал посреди горницы и не двигался с места. Заорать бы, завыть, броситься на них с кулаками, но здесь уже никто не боялся ни угроз его, ни силы, ни власти. Никита потянул брата за рукав. И Аникей попятился, грузно повернулся и, уже не видя никого, пошел из избы… Нетерпеливо перебирая связку ключей, Пробатов сидел перед открытой дверью балкона, ждал, когда жена и дочь соберутся и уйдут на пляж. Но они, как па-зло, не спешили, бестолково расхаживали по просторному, застланному ворсистым ковром номеру, разыскивали брошенные где попало вещи и говорили, говорили без умолку о всякой ерунде. Ну сколько же можно! Он шевельнулся в плетеном кресле, опять звякнул нанизанными на кольцо ключами. Его уже выводила из себя эта пустая болтовня, хотелось крикнуть: «Ну хватит вам, идите наконец!» Но он лишь плотнее сжимал губы, не оборачиваясь на раздражающие шорохи за спиной, заставлял себя глядеть на голубые колокольчики вьюнка, оплетавшего железную решетку балкона, на синь моря под легким, как поземка, туманом. Внизу, у захлестнутого зеленью подножия гор, просыпался белый южный город; стеклянную гладь бухты резали стремительные глиссеры; парили чайки; в порту били склянки, и вместе с этим прозрачным звоном катился оттуда и слитный гул — не то шум воды, не то говор толпы, и, поглощая все звуки, летела над побережьем, над белыми санаториями крикливая беспечная музыка, усиленная мощными репродукторами… И как им не надоест дотошно обсуждать наряд какой-то иностранки, поразивший их воображение, когда они гуляли по набережной, восторгаться фальшивой дурацкой картиной о трех бездельниках, отправившихся путешествовать на плоту?

Но вот, кажется, они закончили свои сборы. Уходят. Раскрыв пестрый зонтик, жена щелкнула сумкой и, тяжело шагая, подошла к нему.

— Ты остаешься? — В зеркальных очках ее отразилась дверь и балкон и клочок неба.

Он мотнул головой.

— Мы придем к трем, к самому обеду… И я прошу: не терзай себя! Ну какой в этом смысл?

Он и на этот раз ничего не ответил. Жена постояла, держась за спинку кресла, хотела еще что-то сказать на прощанье, но вздохнула и отошла.

Он прислушивался к их удалявшимся шагам, голосам под балконом и хрусту гальки, а когда наступила тишина, понял, что уход жены и дочери не принесет ему желанного облегчения. Какое-то время в нем еще кипело раздражение. Ну почему они ведут себя так, будто ничего не случилось? Неужели не понимают, что они должны теперь жить иначе, чем все годы до этого? Странно. Всю ягизнь он верил, что у него, как и у всех, есть семья, куда он может явиться разбитый от усталости и где незаметно и легко снимут эту усталость, сумеют смягчить очередную неприятность. Жена постоянно заботилась о том, чтобы он вовремя поел, отдохнул, носил безукоризненно чистые рубашки и разнотонные галстуки, надушенные носовые платки и свежее белье. Она почти никогда не вмешивалась в его деятельность, не лезла со своими советами, настолько работа мужа представлялась ей высокой и недоступной ее пониманию, и лишь однажды, в самый разгар мясного бума, она робко спросила: «А не зря ты, Ваня, влез в эту историю?» Он только посмотрел на нее и ничего не сказал…

Дочь выросла симпатичной и простой девушкой, не страдала заносчивостью и скорее стеснялась высокого положения отца. И вот теперь, когда разразилась большая беда, когда рухнуло все, чем он жил, вместо того чтобы стать ближе и роднее, как это должно быть в пору семейного несчастья, они будто отдалились от него. Неизменной и преданной оставалась одна мать. Он навестил ее перед отъездом на юг, она прислонилась к его груди и заплакала. Сколько он ни добивался, так и не узнал, отчего она плачет. Ведь он не умер? Ну, случилась беда, с кем же не бывает? Голова, руки и ноги при нем, он будет работать в другом месте, пониже, поскромнее, что из того? Мать молча гладила его по голове, как маленького, и слезы катились по темным морщинистым щекам. Он уехал с таким чувством, словно простился с нею навсегда…

Пробатов протянул руку к сифону с газированной водой, нажал изогнутый рычажок. Белая шипучая струя ударила в дно стакана, высыпали крохотные светлые, как жемчужинки, пузырьки, и, пока он пил медленными, тягучими глотками, они лопались и гасли. Вода на мгновение освежила его, но зато явилась опустошающая усталость, и он закрыл глаза, чтобы переждать расслабляющий приступ. «Может быть, немного подремать?» — подумал он, обманывая себя.

Он почти не спал с тех пор, как они приехали на юг, лежал, глядя в белый потолок с поблескивающей от уличных фонарей люстрой, и все рылся, рылся в памяти, стараясь отыскать свой первый неверный шаг. И почему-то постоянно возвращался к той метельной ночи, когда он нагрянул в Приреченский райком и не пожелал разобраться в том, что их в ту пору мучило и волновало… Не с этой ли ночи он слушал только тех, кто говорил ему приятное, и яростно обрушивался на любого, кто возражал ему? Он сам начал обманывать себя и в конце концов потерял истинное представление о том, что происходило вокруг. Одно цеплялось за другое, и лишь летом он скорее угадал, чем почувствовал, первый толчок надвигающейся катастрофы. Стояла сушь, горели хлеба, сенокосы дали нищий сбор, и он написал докладную. Он не жаловался, не просил ни о каких скидках и льготах, просто рассказывал, в каком тяжелом положении оказалась область. Срочно прибывшая из Москвы комиссия подтвердила страшную засуху, были составлены многочисленные акты, область освободили от ряда поставок, отдельные плановые задания снизились наполовину. Однако секретари соседних областей, находившихся почти в таком же положении, опротестовали это решение. Не обошлось и без оскорбительных намеков, что области, о которой так много было сказано высоких слов, не пристало просить о льготах и идти на всякие хитрости. К Пробатову тогда уже просочились слухи о всевозможных приписках и очковтирательстве. Но он бездумно отмахнулся от этих оскорбительных наветов… Или все началось позже, когда он принял совет Инверова, будто бы разумный и дельный, и, сам того не ведая, дал повод для прямого обмана, влез в постыдную историю с сохранными расписками. Вот почему вторая комиссия из Москвы держалась сурово и замкнуто: несколько вежливых молодых людей без особого труда обнаружили, что за сохранными расписками на скот ничего нет.

Перед комиссией он не оправдывался, не сваливал вину ни на Инверова, ни на других секретарей, потому что сам себе уже не находил оправдания. Провалился как руководитель, не сумел разобраться в экономике области, вел людей за собой вслепую — значит, не требуй снисхождения, не жди сочувствия, умей мужественно держать ответ, во всем виноват только ты, ты сам, и никто больше!.. Через неделю его вызвали в Москву, и, прилетев вечером в столицу, он ехал на машине с аэродрома, глядел сквозь завесу дождя на пылающие в потоках огни фонарей и думал — вот, где не надо, он льет! Поднимаясь по широкой лестнице гостиницы «Москва», он почувствовал тошноту и головокружение, прислонился к прохладным перилам, переждал. В душном номере он еле добрался до мягкого кресла. «Может быть, вызвать врача?» — испуганно спросил помощник. «Сейчас пройдет», — сказал он. Еще не хватало раскиснуть, вызвать у кого-то чувство сострадания!.. Проведя ночь в полусне, в полубреду, он принял утром холодный душ, побрился, наскоро позавтракал, сел в присланную за ним машину, внутренне уже готовый ко всему.

«Почему же тот, кто поддержал нашу задумку, теперь призывает меня к ответу? — размышлял он, глядя на проносившуюся за стеклом пеструю шумную улицу, — Не ради же того, чтобы испортить мне биографию, он теперь решился наказать меня! Ведь он тоже, как и я, верил, что можно одним скачком добиться быстрого успеха и в конечном счете выиграть большую хозяйственную битву! А может быть, ему, так же как и мне, приходится держать ответ и перед собой, и своими товарищами в руководстве ЦК и как-то объяснять свои заблуждения и ошибки? Конечно, другого выхода у него нет, и он вынужден подчиняться неумолимой логике жизни, силе экономических законов, которые я сам сбросил со счета, когда безрассудно и легко пошел на эту авантюру… Вероятно, в этом и состоит особенность нынешнего момента, когда любой человек в партии, как бы высоко он ни стоял, какой бы силой характера и власти ни обладал, его субъективная воля бессильна перед ее коллективным разумом, перед необратимостью демократического процесса…»

Он никак не рассчитывал, что его сразу примет первый секретарь, и на мгновение смутился перед его хмурым и недобрым взглядом, брошенным как бы вскользь из-под опухших век. У него было сердитое и недовольное лицо с капризно оттопыренной нижней губой, через седину сквозила розовая кожа на голове. Он сухо кашлянул, переложил какие-то бумажки на столе, поднял голову, и стекла очков его тоже сверкнули холодно и непримиримо. Он начал вполголоса, но скоро в голос его проникло раздражение, затем он опять заговорил ровно, точно спохватился и решил не распалять себя, и неожиданно спросил Проба-това: «Вас ознакомили с материалами и выводами комиссии?» — «Да». — «Вы согласны с ними? Можете ли что-нибудь добавить к тому, что нам стало известно?» — «Нет». — «Говорят, вы не совсем здоровы?» — «Нет, я здоров! — Он встал, сознавая, что должен был сделать это раньше. — Мне бы только хотелось, чтобы вы верили… Я не преследовал никаких личных целей, никакой корысти…» — «Вы бы лучше рассказали, как дошли до жизни такой!» — Секретарь опять вспылил. Пробатов промолчал, хотя резкость так и просилась на язык. «Не без вашей личной помощи!» — хотелось ему сказать. Но он знал о проекте решения, по которому его снимали с поста секретаря обкома, записывали строгий выговор, знал, что. с его ближайшими товарищами поступили более жестко — исключили из партии Инверова, председателя облисполкома, некоторых секретарей райкомов. «Езжайте пока, подлечитесь. — Голос секретаря прозвучал миролюбиво и почти дружески. — Л там посмотрим, на какой работе вас лучше использовать». Не потому ли щадил его, что чувствовал себя тоже виноватым? Из гостиницы Пробатов позвонил жене, и через пять дней они вошли в этот большой неуютный номер с двумя комнатами, ванной, вишневыми, под цвет ковра, плюшевыми гардинами, массивной мебелью…

Пробатов не слышал, как появилась женщина, прибиравшая здесь по утрам, и увидел ее, когда она, держа в руках тряпку, остановилась возле кресла. Она ходила бесшумно в своих суконных тапочках, одетая в поношенный, но чистый голубенький халат, из-под белой в горошек косынки выбивались седые пряди.

— Кто же сейчас в комнате сидит! — улыбаясь, сказала она. — Уж так хорошо на воле дышится, не уходила бы с улицы… Или у вас ванна сегодня?

«Какое славное лицо! — подумал он. — Совсем как у мамы».

Он видел эту женщину почти каждый день, но не заговаривал с нею, может быть, мешало присутствие жены и дочери, но теперь, глядя в ее иссеченное морщинками загорелое лицо крестьянки, не вытерпел:

— Вы здешняя?

— Считайте, здешняя, — с глубоким вздохом ответила женщина, видимо жалея о чем-то. — Раньше в колхозе робила… Из-под Костромы я…

— Нравится вам здесь?

— Живу, не жалуюсь, чего мне… — Губы ее не покидала легкая усмешка. — В тепле, сытая каждый день, одеть-обуть есть чего, что мне, старухе, надо?

— Так… — Ему как-то не хотелось оборвать разговор, и он спросил: — Пишут вам земляки? Как у них там, в колхозе-то?

Улыбка погасла на лице женщины.

— Трудно живут…

— Да, да! — закивал он и поднялся, чувствуя, что стало невыносимо жарко. — Впрочем, вы, кажется, правы — мне на самом деле назначена ванна!..

Он перекинул через плечо мохнатое полотенце, спустился в полуподвальный этаж, где помещались ванны, и скоро уже лежал в воде, шевеля до смешного укороченными ногами. Тело сразу покрылось матовыми бисеринками, порозовело, в него вступила теплая истома, и, полуприкрыв глаза, он машинально следил за стоявшими на кромке ванны песочными часами. Из верхнего пузырька текла, не останавливаясь, струйка песка, и ему невзначай представлялось, что песок отмеряет не секунды и минуты, а жизнь. Он думал о женщине из Костромы, кровно связанной со своей деревней: она хоть и жила здесь хорошо и сытно, в ней болью отзывалось то, что происходило сейчас на родной земле. А он? Что же случилось с ним, если он перестал понимать людскую боль? В таких случаях принято говорить — переродился, оторвался от масс, но разве эти казенные слова могут что-то объяснить, хотя бы ему самому? Сейчас, оглядываясь назад, он старался убедить себя в том, что у него тогда не оставалось иного выбора, но в глубине души не верил в это. Вся беда была в том, что в ту метельную ночь, когда ему позвонили из Москвы, у него не хватило ни мужества, ни смелости, не хватило того, что имелось в избытке в молодые годы. А может быть, он просто боялся лишиться всего, к чему привык, — быть в центре внимания большого коллектива людей, в центре политических страстей, быть в числе избранных, призванных решать трудные и сложные дела партии и государства? Нет, он не дорожил своим положением. В ту пору, когда решалась эта непродуманная затея с тремя годовыми планами, он ведь и не смог бы убедительно обосновать свой отказ, он еще недостаточно глубоко разобрался в экономике области, да и вряд ли его отказ остановил бы события. Секретарь просто отбросил бы его в сторону как человека, не понявшего зова времени, ведь в тот момент ему важно было подхлестнуть с помощью одной инициативы все остальные области и на примере ее показать, какие неограниченные возможности таятся там, где люди работают с огоньком!.. Конечно, он не посчитался бы с возражениями Пробатова. Однако как легко он нашел лазейку и оправдал себя! Жертва! Почти без вины виноватый!

— Вы не уснули, Иван Фомич? — раздался за стеной кабины голос сестры, и он увидел, что верхний пузырек песочных часов был пуст. Ему стало холодно до озноба, он ухватился руками за стенки ванны и поднялся, скользя по ее ослепительно белому дну.

— Спасибо, — тихо ответил он и набросил на плечи широкую, в голубых разводах, махровую простыню.

Ванна взбодрила его, он почувствовал себя помолодевшим и сильным. Через час-другой к нему снова придет усталость, ставшая теперь постоянным спутником. Но сейчас ему было хорошо, он глубоко, с наслаждением дышал, тело под мягкой простыней приятно горело, облитое острым испаряющимся холодком. Он быстро оделся, пружинистым шагом поднялся в номер, где нужно было немного полежать после ванны, но не задержался тут и минуты. На открытой двери балкона, качаясь, отражались в стекле зеленые ветви деревьев, за бухтой кипело светляками море, и Пробатова потянуло туда.

Пробатов забрел в пустынное место, по- дальше от людской суеты и толчеи, от лежавших на пляже темно-коричневых, словно обуглившихся на солнце, обнаженных тел. Здесь, под прикрытием серых валунов и колючего, звенящего на ветру кустарника, он мог раздеться догола, не стыдясь своего оплывшего жирком живота, дряблых мускулов, бледной, сухой, начинающей стареть кожи. Он долго любовался мозаикой разноцветных камешков под прозрачной водой; играла, дробилась на воде искрометная рябь, и отсвет ее зеркально падал в глубину — испещрял дно золотистыми прожилками.

Глаза устали от блеска воды, Пробатов лег ничком на теплый песок, опустил на скрещенные руки голову и в ленивой полудреме смежил набухшие веки. Шелестело за спиной море, усиливался ветер, с тяжелым хрустом обрушивались на берег волны. Отступая, они волочили за собой говорливую гальку, а подбираясь к ногам, обдавали тело щекочущими брызгами. Пробатов не шевелился.

Снова и снова он пытался припомнить и восстановить в подробностях тот злополучный день, за которым ждал его страшный обвал, но, как ни странно, такого дня не оказывалось, прошлое было соткано из тысячи мелочей, собиравшихся, как железные опилки вокруг магнита, и разобраться в них было сейчас ему не под силу.

«Как ты смел, — спрашивал он себя, — посчитать свой ум, свой опыт, свою волю единственным мерилом, истиной, обязательной для всех? Как пришел к мысли, что тебе дозволено пренебречь опытом и мнением других людей, пусть несогласных с тобой и не всегда во всем правых? Ведь ты просто отбрасывал напрочь все, что не соответствовало твоим представлениям! Ты ни разу не задумался, по плечу ли тебе должность, хватит ли у тебя ума, чуткости и способностей, чтобы вести за собой столько людей, решать их судьбы! Зачем кривить душой сейчас? Хоть один раз ты усомнился в своей способности? Или всегда верил в непреложность правила — чем более ответственное положение ты займешь, тем труднее будет обнаружить твою непригодность? Твой авторитет начнут щадить и оберегать, а если за промахи и проберут с песочком, то на закрытых заседаниях. Под рукою у тебя найдется необходимый штат сотрудников: подобранные с умом и толком, они снабдят тебя любыми справками и материалами. И чем выше ты поднимешься, тем меньше останется людей, которым будешь подчиняться ты сам, но зато увеличится число подчиненных тебе. Может быть, крах твой произошел потому, что ты не выдержал испытания властью, забыл, что зависишь от тех, кем был выбран, что должен считаться с их убеждениями и советами, что ты не имел никакого права безрассудно растрачивать самое дорогое, что у тебя было, — доверие людей, наделивших тебя этой властью? И, подчиняя людей своей воле, разве не тешился мыслью, что лучше, яснее других видишь не только конечную цель, но и пути достижения общего блага? Да, ты вынужден был пойти наперекор желаниям и интересам отдельных людей, но ты же считал, что делаешь это ради них самих, ради общей пользы! И лишь теперь стало ясно — ты не обладал прозорливой способностью глядеть далеко вперед, был просто лишен элементарного уважения к тем, кто не соглашался с тобой, не пожелал их выслушать, хотя сам без конца твердил, что умение слушать других должно быть главным в работе любого партийного работника. Но стоило тебе самому получить письмо Мажарова, как ты ослеп от злобы и тщеславия, тебе померещилось, что кто-то покушается на твой авторитет, и, вместо того чтобы выслушать этого честного и мужественного человека, разобраться, что переживает целая деревня, ты со всей яростью, как чинуша и самодур, расправился с ним, лишь бы выглядеть правым в глазах своего аппарата, лишь бы доказать, что все идет, как задумано… А вспомни, как пришлись тебе не по душе слова Конышева на одном из заседаний бюро о том, что три плана, взятых областью, ей не по силам, что это легко доказать, сравнив только две цифры — себестоимость молока и мяса во многих колхозах равна закупочной цене! Надо немедленно заявить, что мы ошиблись, что выполнять при таком положении взятые обязательства — значит идти на прямой обман и наносить невосполнимый вред всем хозяйствам, всей экономике области. Первым твоим побуждением было тогда — немедленно, на ближайшем пленуме — вывести Конышева из состава бюро, но ты вовремя одумался и силой своей власти поставил его на место: пусть товарищ Коны-шев заботится лучше о том, как организована торговля, как идут дела в прокуратуре и суде, а сельским хозяйством займутся те, кто разбирается в этом получше! Но, может быть, позорнее всего то, что ты не стал слушать смертельно больного друга и оттолкнул его от себя!..»

Пробатову стало душно, горячие струйки нота потекли от висков к щекам, и он перевернулся на спину. Роптало у ног море, разбрызгивая мелкую водяную пыль, нещадно палило солнце.

И хотя после ванны врачи запрещали купаться в море, он встал и, слегка пошатываясь, забрел по пояс в воду, переждал, когда распластается по песку пенная волна, и бросился в гребень следующей, отдался на ее волю. Он плыл саженками, фыркая, а отплыв за границу прибоя, лег на спину, широко разбросав руки. Мягкий всепоглощающий свет окружил его со всех сторон… Звучала над городом надоевшая мелодия, на берегу смеялись и кричали люди, прогрохотала в бухте якорная цепь… Он видел белые дворцы, легкие, вознесенные на высоту ажурные дома, похожие на вправленные в зеленоватую яшму светлые камни, недвижное, будто нарисованное, нежное облачко над горами, и оттого, что он смотрел вприщур, все это расплескивалось в глазах радужными лучами, вызывая чувство нереальности, и хотелось раствориться в этом блаженном и вневременном покое…

Он едва доплыл назад и долго не мог отдышаться. Тяжело билось сердце, горячий звон наполнил голову… Но стоило прилечь на лесок, как он тут же опять спросил кого-то невидимого: «А какая же тогда цена тем, кто бездумно шел за мной? Ведь они видели, как от непосильного напряжения рушатся хозяйства, но никто из них не воспротивился моей команде. Во имя чего они молчали? Не во имя же ложно понятого единства?..»

Ему вдруг стало одиноко и тоскливо среди голых валунов, на безлюдном клочке земли между каменистой тройной и тревожным, неутихающим прибоем. Он быстро оделся и пошел на голоса и смех, мимо пестрых зонтиков, воткнутых в песок, мимо плетеных топчанов и шезлонгов, где, беззащитно раскинув руки и закрыв глаза, лежали люди; у самого берега плескались дети, пухлые голыши шлепали ладошками по воде; из чаши бухты вырывались остроносые глиссеры и неслись по синему простору; над пляжем на каменистом выступе лепился маленький ресторанчик, и Пробатов завернул к столику под полосатым тентом. Ему принесли стакан сухого вина, он пил и без интереса разглядывал женщин, удивительно милых в своих простеньких цветных сарафанчиках, разглядывал будто впервые их ноги с тонкими щиколотками, розовыми, младенческими пятнами, с ярко, кроваво раскрашенными ногтями. Может быть, он старомоден, но он находил это безвкусным, хотя, вероятно, кто-то видит в этом свою прелесть…

За кустами акации шумел фонтан, из длинного клюва птицы, похожей на цаплю, била упругая струя воды, и солнце, просеиваясь сквозь зеленые ветви, вплетало в нее золотоносную нить; откуда-то наносило запах молотого кофе и жареного мяса, но все поглощало властное и све-жее дыхание моря…

К обеду он опоздал, жена и дочь уже заканчивали трапезу — иначе он не мог назвать их священнодействие за столом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила жена, и он опять возмутился. Почему они относятся к нему как к тяжелобольному человеку? Он здоров, совершенно здоров!

Увидев их надутые, обиженные лица, он не стал оправдываться, без всякого аппетита ел все, что ему подавали, косился на лежавшую у края стола свежую газету, пе читал, а только делал вид, что читает. «Как они не могут понять, что я болен более тяжелой болезнью — болезнью совести?..»

Он дождался, когда жена и дочь удалятся к себе в номер, и, бросив на стол скомканную салфетку, поднялся. Спустившись в парк, он бесцельно побрел по усыпанной мелким гравием дорожке, прислушиваясь к ворчливому скрежету под ногами. Ах, какая тоска! И ни одной родной души кругом. Многих из тех, кто отдыхал здесь, он не раз встречал на разных совещаниях и пленумах, знал по отчеству, но нельзя же подойти и попросить — мол, побудьте со мной, что-то мне сегодня не по себе…

С теннисной площадки, огороженной высокими сетками, доносились глухие удары по мячу. Пробатов постоял в тени магнолии, украшенной восково-белыми цветами, потом вошел на площадку, сел на гнутую деревянную скамейку и несколько минут следил за игрой. Играли двое — высокий, начинавший седеть мужчина, сухоногий, жилистый, ловкий в движениях, видимо, тренер — Пробатов не раз его видел на площадке, — и стройная, светловолосая девушка в короткой спортивной юбочке и такой же белой спортивной тенниске. Она посылала длинные и резкие подачи через сетку, металась то в один, то в другой квадрат площадки, гибко прыгала, отражая сильные мячи партнера. Она поспевала и к самой сетке, когда тренер давал низкие срезы, легко отбивала мяч.

Пробатов, замирая от нежности и волнения, разглядывал ее светлые волосы, туго стянутые желтой ленточкой, по-детски наивное лицо с полуоткрытыми губами, маленькую грудь, вздрагивавшую при беге, литые иожки, обутые в заграничные кеды. У нее была шоколадного загара кожа, и, когда она рывком кидалась за мячом, будто пластаясь в полете, открывались то темная полоска спины, то бронзовый упругий живот. Удары мяча уже отдавались в виске — бум! бум! «Все кончено, — твердил он себе, — для. тебя все кончено, и ты напрасно терзаешь себя этой иллюзией жизни. Ни одна девушка, похожая вот на эту, уже никогда не будет твоей, ушло твое время, и незачем обманываться. А что, собственно, кончено? У тебя же никогда ничего не было, кроме той истории…»

Это было в одну из тяжелых послевоенных зим. Хлебозаготовки затянулись до Нового года, и он иногда до полуночи высиживал в обкоме, дожидаясь сводок из районов и звонка из Москвы. Однажды, поднимаясь на второй этаж, он услышал дробный стук каблучков и увидел взбегавшую по другому крылу лестницы молодую женщину. Вскоре она сменила пожилую секретаршу, которая давно просилась на пенсию, и для Пробатова началась какая-то новая, влекущая, но опасная жизнь. Никогда прежде с ним не случалось ничего похожего! Он считал, что в его годы, с таким чувством ответственности за других он просто не способен увлечься, влюбиться, и вот на тебе — будто помолодел, ощущал свое тело, упругость мускулов. Он потерял всякую осторожность и позволил себе забыться настолько, что однажды в присутствии помощника взял ее за руку и засмеялся. Помощник бросил на него недоуменный взгляд, отвел глаза, и, когда за ним закрылась дверь, Пробатов сказал самому себе — пора кончать. Он зашел в своей страсти слишком далеко. Этой вольности ему не простят. Он перевел секретаршу в общий отдел, затем устроил ее в приемную председателя облисполкома и, теперь, встречая ее лишь изредка, слегка приподнимал шляпу, кланялся… Женщина отвечала кивком, проходила мимо как слепая…

Удары по мячу следовали один за другим, чаще и чаще, ракетки взблескивали и словно звенели струнно натянутыми решетками. Пробатов отвернулся от девушки, наблюдая за поджарым тренером, который, похоже, выдыхался рядом с этой не знающей усталости юностью. Ты, мой друг, напрасно обманываешь себя, твое время тоже ушло, как бы ты красиво тут ни прыгал!..

Впрочем, чужая слабость не облегчила собственного тяжелого настроения. Во рту у него стало сухо, он поднялся, чтобы пойти в номер и выпить боржоми, свернул в глубину парка и начал плутать по извилистым дорожкам. Быстро надвигались сумерки, погружая парк в прохладную темень. Присев на первую попавшуюся скамеечку, Пробатов жадно дышал. Сверлили воздух неутомимые цикады, пряно пахло нагретыми за день цветами, в глубине парка звучала музыка, невдалеке на освещенной веранде качались в медленном танце гибкие тени и кто-то напевал гортанно и нежно. Бесхитростная мелодия растравляла сердце, вызывая тоску, и, чтобы заглушить ее, он встал, но, не сделав и трех шагов, замер: за темными кустами кто-то вдруг назвал его фамилию, и Пробатов шагнул в сторону, под густой навес ветвей.

— Это какой Пробатов? — спросил женский голос, и Иван Фомич сжался, согнул голову, точно ожидая удара. — Неужели тот самый?

— Тот, то-от! — ответил густой мужской бас. — Из-за этой сволочи пострадало немало честных людей. Он-то делал себе карьеру, а всех других заставляли на него равняться, расплачиваться за его успехи!

Слова падали тяжело, увесисто, с тем безжалостным и холодным откровением, когда люди, чувствуя себя безнаказанными, осуждают человека, заранее зная, что он уже бессилен ответить на оскорбление. В первое мгновение ему захотелось рвануться сквозь кусты, закричать, заставить наглеца просить прощения, но он не двинулся с места, будто оглушенный. «Боже мой! Ну что я им сделал! И при чем тут карьера? Как я докажу теперь каждому, что у меня и в мыслях не было корысти? Ведь все судят меня по делам, и мне никогда не оправдаться ни перед этими незнакомыми людьми, ни, главное, перед теми, кого я вынудил на эту затею… Беда не только в том, что я подорвал хозяйство всей области… Да, да, потребуются годы, пока возместятся все потери!.. Но ведь куда страшнее то, что я заставил участвовать в этом обмане массу людей… И увлекал их не как некий Пробатов, а от имени партии!.. Нет, нет, никакой жизни не хватит, чтобы загладить свою вину перед людьми!.. Разве может простить меня Мажаров? Разве не осудил меня мой самый верный друг — Алексей Бахолдин?..» Но что это? Кто-то, кажется, защищает его, пытается как-то оправдать перед этими чужими людьми? Пробатов напряг слух, в изнеможении закрыл глаза, боясь проронить хотя бы одно слово. Голос человека был бесстрастно-спокоен и глубок. Ивану Фомичу даже показалось, что он знает его, но это было скорее желание вырваться из страшного одиночества, чем истинная догадка, — голос человека напоминал ему кого-то из тех, кого он знал давно, а потом забыл…

— Я его совсем не оправдываю. Он, конечно, виноват, что ввязался в эту авантюру, но поймите, что он и не мог избежать ее! И не потому, что вместо него нашелся бы другой, нет, он просто исчерпал себя и был исторически обречен, как определенный тип руководителя!

— Нельзя ли популярнее?

— Пожалуйста!.. Была в нашей жизни целая полоса — исторически неизбежная, когда мы работали на голом энтузиазме, иногда на одном нечеловеческом напряжении всех сил, — таковы были объективные условия нашего движения вперед. И такие вожаки, как Пробатов, горячие, способные зажечь других, воодушевить, повести за собой, дать верную команду, были на своем месте… Но время команды нрошло, наших людей уже не нужно агитировать за Советскую власть… И должны прийти новые руководители, вооруженные наукой, способные дальше двигать теорию, познавать те объективные законы, которыми мы часто пренебрегали… Иначе мы не сможем сделать и шаг вперед!..

Он был по-профессорски сух и беспощаден, этот человек, которого Иван Фомич принял вначале за своего защитника; он выносил приговор, не подлежащий никакому обжалованию…

Пробатов суетливо расхаживал по каменистой площадке, с которой открывался вид на город и море, затопляемые густой тьмой. С далеких распадков мигали, разгораясь все ярче, огни санаториев, издали казалось, что там сквозь черные шатры деревьев двигается веселое факельное шествие. Огни гирляндами спускались к набережной, змеисто струились в воде, будто достигая дна; на молу вспыхивал и гас рубиновым огоньком маяк; иногда в тревожную глубину моря падал с берега светлый дымящийся луч прожектора, скользил по волнам, и все, что попадало в эту живую полосу, озарялось таинственным сиянием — и мокрые весла, вскинутые над водой, и дымки пароходов, и словно опутанный паутиной парусник, стоявший на рейде, и красное пламя флага. Изредка пробиваясь сквозь шум города, сюда, на площадку, доносился шум прибоя.

Пробатов старался думать о чем-нибудь другом, убеждал себя, что завидует тем, кто сейчас под покровом южной ночи живет беспечно и весело — смеется, поет, танцует, кому-то признается в любви, но его хватило ненадолго… «Никуда тебе не убежать от самого себя, — сказал он, — твои уловки наивны!.. То, что стряслось с тобой, нельзя ни смягчить, ни вылечить самовнушением. Ты не сможешь вернуться, как другие, к какой-либо работе, и не только потому, что всюду по пятам тебя станет преследовать дурная слава обанкротившегося деятеля, нет, твоя беда в том, что ты продолжаешь считать себя живым, а для всех ты уже мертв…»

Пробатов стал подниматься по тропинке к санаторию и на повороте остановился у могучего эвкалипта, подпиравшего корявыми, узловатыми ветвями темный свод неба, провел ладонью по обнаженному стволу дерева, прислушиваясь, как устраиваются на ночлег, возятся в густой кроне птицы. В бесстыдной наготе дерева было что-то беззащитное, доверчивое, почти человеческое…

Отсюда, с высоты, море казалось огромным и черным, как вспаханная степь. Где-то в темном ее провале блуждали зыбкие огоньки, будто там шла ночная пахота и на-встречу из степи медленно ползли тракторы. Напоминание было волнующе-близким, и Пробатов, закрыв глаза, прислушался — вот сейчас вместе с клекотом тракторов ветер донесет запах развороченной земли, горьковатый дымок. Но наваждение исчезло — сочилась в уши мелодия вальса, слитный гул города в разгар вечернего веселья, лицо омывали теплые волны воздуха с пряным запахом цветов. Зачем же он стоит здесь, раздавленный усталостью и тоской?.. «Как это ужасно, — подумал он вдруг с пронзительной, отрезвляющей ясностью, — ведь мне казалось, что я достаточно знал, о чем думают люди в деревне, а сам, принимая желаемое за сущее, каждый день подрубал сук, на котором держался!.. Да, он прав, мой последний обвинитель!.. Я более или менее походил на марксиста, когда рассуждал о чуждом мне мире капитализма, но я даже отдаленно не походил на марксиста, когда наблюдал происходящее у меня на глазах, и, вместо того чтобы понять, какие процессы идут в глубинных истоках моей страны, доверялся наивному убеждению идеалиста, поклонявшегося всесильному значению бумажки, слову и потерявшей силу догме. И выходит, что я никакой не марксист, а обычный эмпирик…»

А если оглянуться назад и спросить себя с беспощадностью: «А всегда ли ты был настоящим коммунистом?» — хватит ли у тебя мужества признаться, что ты был им, может быть, только в первые годы Советской власти, когда носился на рыжем скакуне в партизанском отряде, выкуривая из таежных падей беляков, когда радостно шел за той правдой, что светила всем? Да, потом ты учился, много читал, но, говоря по совести, так и остался безграмотным, стихийным энтузиастом, и жизнь доверенных тебе людей ты тоже строил ощупью, полагаясь на мнение только одного стоявшего над тобой человека. Все, что ты делал, ты делал искренне, но кому нужна эта твоя искренность и преданность, если они стали выражением твоей человеческой слепоты и теоретической неграмотности? Ты усвоил некоторые железные догмы, как ты полагал, верные на все случаи жизни, и даже не подозревал, что в жизни, где ты и себе отводил руководящую роль, идут объективные процессы, независимые от твоей воли и желания, существуют еще не познанные тобой законы, и настанет день, когда они жестоко начнут мстить тебе за то, что ты не принимал их в расчет…

Он снова шел по тропинке, спотыкаясь о камни, и удивился тому, что даже не заметил, что отошел от эвкалипта. Он был во власти одного желания — поскорее добраться до номера, свалить с себя эту непомерную усталость, освободиться от грызущей сердце тоски. Один! Совсем один в целом мире! И хоть криком кричи — никто не поймет тебя, никто тебе не посочувствует… Кому ты нужен теперь, отброшенный самой жизнью, как износившаяся вещь? А может быть, это и к лучшему, что рядом нет ни одной живой души — ни о ком не надо жалеть, думать, а сразу оторваться от всех и уйти… Навстречу попадались какие-то люди, кто-то стоял на ступеньках у широкого входа, но Пробатов никого не замечал, не слышал, будто весь налитый гнетущей и мутной болью. Ноги не слушались его. Войдя в номер и увидев, что никого нет, он вздохнул с облегчением. Ну вот и хорошо!..

Это был выход, по крайней мере честный, он мог бы снять хотя бы часть вины, которую люди не прощают даже После смерти. Правда, было жалко мать, он представил себе ее лицо, подумал, как она будет убиваться, как останется на старости лет безутешной… Достал чистый лист бумаги, пляшущими пальцами взял карандаш. «Мама, прости… — Горло захлестнуло будто петлей. — Ты поймешь меня, иначе я не мог… — Внизу на площадке играл оркестр, шаркали подошвы, ему показалось, что он слышит вдали смех дочери. — Простите и вы, родные и близкие…» Он не подписал эти несколько слов, боясь, что войдут жена и дочь. Вытащив из шкафа чемодан, порылся, нашарил в углу браунинг. Железо холодило руку. Браунинг показался удивительно тяжелым. Он лег на диван, лицом к спинке, навалился грудью на дуло, нащупывая сосок, и выстрелил…

На земле уже хлопотала осень, собирая в роще вороха отпылавшей листвы, провожая на юг журавлиные стаи — они проплывали длинными, покачивающимися косяками над Черемшапкой, роняя в ясную тишину скрипучее курлыканье. Иногда они летели так низко, что был слышен тугой шелест их крыльев. Прощальный крик журавлей бередил сердце тоской по неведомым странам, щемящим сожалением о жизни, в которой так много потерь и разлук. Исподволь надвинулись затяжные дожди, лили день и ночь, не переставая. Захлебнулись от мутных потоков овражки, раскисли дороги, копотный, тяжелый дым стлался по разбухшей от влаги земле. Вся деревня погрузилась в мглистые сумерки, будто ушла под воду. Потом в разрывах облаков проглянуло чистое, словно выстиранное и заново подсиненное, небо, наступили погожие, холодные и прозрачные дни. По утрам бодряще подмораживало. Из края в край Черемшанки разносились звонкие голоса ребятишек, бежавших в школу…

В один из таких деньков Константин поднялся рано, прошел седым от инея двором, толкнул плечом калитку. Улица была тиха и пустынна, лишь где-то поблизости с льдистым шорохом лилась вода. Он не сразу догадался, что это облетает с тополя чудом уцелевшая последняя блеклая листва. Под редкими и слабыми порывами ветра, налетавшего невесть откуда, с макушки тополя срывались два-три листа, каляных, охваченных ночным заморозком, кувыркались в воздухе, бились хрупкими льдинками о другие листья, сшибая и увлекая их за собой, и тогда казалось, что это течет сверху, ломаясь и похрустывая, зеленая водопадная струя.

Константин стоял не шевелясь, слушая, как сбрасывает листву тополь, потом будто очнулся, провел рукой по голому подбородку, испытывая непривычную неловкость. Неужели это потому, что вчера вечером он наконец сбрил свою надоевшую бородку?

Протарахтела мимо телега, доверху груженная белыми кочанами капусты, возчик Саввушка сдернул с головы кепку и потянул вожжи, заваливаясь назад.

— А я гляжу издали, будто незнакомый какой мужик стоит! — радостно закричал он и засмеялся. — Срезал метелку — и враз помолодел! Теперь от девок отбою не будет!.. Хошь не хошь, женишься, а? Дом-то твой рубят?

— Под крышу вывели, скоро отделку начнут.

— Добро! Была бы крыша над головой, а невесту тебе мы живо сыщем!

Саввушка отыскал на возу крупную кочерыжку, обстругал ее перочинным ножом, подал Константину.

— Побалуйся, пока председателя еще не встретил. А то как на Егора наскочишь, забудешь, как тебя зовут! — Саввушка покачал головой, вздохнул. — Ну что за окаянный мужик! Прибежал чуть свет на конюшню, будто я без него не разберу, где у меня хомуты, а где седелки! Наорал зря, потом на ферму поскакал, а сейчас, поди, уже около правления разоряется, дает прикурить тем, кто на работу опоздал… Да-а, этот мужик теперь никому покою не даст — себя загоняет до смерти, но и другим тоже продыху не будет!..

— Ничего, обомнется, дай срок. — Константин смеялся, не разжимая губ. — Это пока ему все в диковинку, а там войдет в колею и ровно потянет…

— Вроде необъезженный конь, что ли?.. Навряд ли Дымшак кому позволит взнуздать себя — не тот характер!.. Уж Аникей как только ни пробовал с ним, с какой стороны ни подходил, хотел ему в зубы удила всунуть, а кончилось тем, что сам без зубов остался!..

— Ну что ж, — раздумчиво протянул Константин. — Или он поймет, что надо считаться со всеми нами, или нам придется отказаться от него самого.

— Да разве такие мужики валяются на дороге? — в сердцах крикнул Саввушка. — Ему же, дьяволу, цены нет! А если зарвется — всем беда будет!.. Укорачивать его вовремя надо и правду в глаза резать, на правду он всегда отмыкается… А ты, поскольку рядом с ним, почаще ему оглобли заворачивай, чтобы не уросил без ума.

Он дернул вожжи, телега качнулась, перекашиваясь на одну сторону, с верхушки воза скатился тугой кочан капусты, запрыгал, как мяч, по гребням застывшей грязи.

Константин подобрал его, хотел бросить Саввушке, но тот уже сворачивал в ближний проулок. Не выпуская кочана из рук, он пошел следом за подводой, подгоняемый безотчетной тревогой… Неужели Дымшакову будет не по силам эта новая ноша? И умен, и смел, и бескорыстен, и все-таки он до конца не понимает, какая ответственность легла на его плечи. Как это трудно — вести за собой других, отзываться на голос каждого человека! Но ведь никто и не рассчитывал, что Дымшаков сразу повернет по-иному всю жизнь в Черемшанке — он принял нелегкое наследство от Лузгина, не скоро залатает все прорехи в хозяйстве. И хотя люди с охотой выбрали его своим вожаком, они давно перестали верить только словам, кто бы их пи произносил, им нужно на деле доказать, чего ты стоишь… Они со временем забудут обиды, которые нанес им Лузгин, но снова отвернутся от любого, кто станет по старинке командовать. Прошлое всегда учит, но, пока человек на своей шкуре не познает многого, пока его мысль не станет выражением его собственного опыта, ему не достичь той душевной щедрости и глубины, без которых немыслим подлинный руководитель.

Но прошлое, видимо, учит не всех, и иные, пройдя через тяжкие испытания, остаются глухими к тому, чего требует от них жизнь. Константин вспомнил, как на пленуме областного комитета, куда его пригласили вместе с Егором, Лузгиным и Черкашиной, запальчиво и истерично кричал с трибуны приреченский секретарь Коробин, каялся, бил себя в грудь, изображая себя жертвой пробатовского диктата, и как Дымшаков гаркнул на весь зал: «Какой ты коммунист!.. Уж чья бы корова мычала!» Коробина не стали слушать, и он сошел с трибуны под осуждающее гуденье… В Черемшанку возвращались на председательском «газике», возбужденные, горластые, вспоминали обо всем, что слышали на пленуме, вели себя так, словно Лузгина не было в машине, словно он не сидел впереди, рядом с шофером, намертво вцепившись обеими руками в железную скобку. За всю дорогу Аникей не сказал ни одного слова, дергался на ухабах, глядел на рыскавшие по колеям световые пятна от фар, и с его бугристого лба катились капли пота. Лишь перед самым въездом в Черемшанку он, не оборачиваясь, хрипло спросил: «Ч-чего, мужики, со мной будете делать?» За всех ответил Дымшаков: «Надо народ спросить — он лучше нас знает!..» У правления «газик» поджидала целая толпа, и Константин сразу попал в чьи-то объятия. Все откуда-то уже проведали, что и ему, и Егору, и Ксении вернули партийные билеты. Константин начал было делиться новостями с обступившими его че-ремшанцами, но Агаша Пономарева нашлась: «Айдате лучше в клуб! Там все и расскажете — вон сколько народу собралось, можно и собрание провести!» Ее голос потонул в одобрительном шуме, толпа отхлынула от машины и повалила в клуб. И хотя никто никого не извещал, скоро клуб был набит до отказа, пришлось даже открыть окна, чтобы было слышно и тем, кто не сумел протиснуться в зал. Константин попеременно с Егором рассказывали о том, что происходило на пленуме. Стояла напряженная тишина, в распахнутые окна врывались шорохи ночи, бились о стекла ламп ночные мотыльки. Вопросам не было конца, пока в заднем ряду не подняла руку Авдотья Гневышева. «Правду или нет говорят, что Константина Андреевича забирают от нас в райком?» Зал загудел, и Авдотья крикнула: «А что до меня, то я бы их сейчас обоих выбрала — Егора председателем, а Константина Андреевича парторгом, и душа была бы на мосте!» Казалось, от грохота ладош и криков рухнут стены. Константин несколько раз вскакивал, чтобы унять разбушевавшийся зал, но ему не давали говорить. Он чувствовал, как теплеют и набухают веки… Получалось совсем не по Уставу, что его выбирали парторгом на общем беспартийном собрании, и он, как мог, пытался это объяснить людям, а Дымшаков хохотал во все горло: «Ниче-го-о-о!.. Покрепче будет!..» Однако, когда речь зашла о нем самом, вышла непредвиденная заминка. Едва назвали его фамилию, как у края сцены вынырнула Анисья, замахала руками: «Стойте, мужики! Стойте, бабы!» Зал затих. «Сто раз отмерьте, прежде чем за Егора руку подымать! В своей избе он и бог, и отец, и ребенок малый, я за всю жизнь от него ничего худого не видела, но характер у него — надо бы круче, да нельзя! Не пожалейте потом!» Катился по рядам смех, до слез хохотал сам Егор, потом, смущенно покашливая, признался: «Правду баба говорит — уж такой я сотворен!» Лицо его посуровело, и, глядя немигающими глазами в зал, он заговорил с хрипотцой, волнуясь и сбиваясь: «Потачки мне, конешно, не давайте!.. Чуть что… если зарвусь — не щадите! Вяжите по рукам и ногам и гоните с глаз долой!.. Помните моего покойного тезку Егорку Чурова? Он, бывало, как напьется, так на всех с кулаками лезет, а в своем доме рушит, что попадает под руку: самовар так самовар, посуда — так бей посуду! Не удержи его — он печь развалит и за крышу примется!.. Женка с перепуху звала соседей, они вязали Егорку, и он сразу становился смирней смирного… Вы же меня тверезого выбираете и не первый год знаете — я своих сил, какие есть, не пожалею!.. Но и вы не жалейте меня, если я покажу свой дурной характер!..» Его не дослушали, и над головами людей взметнулись и закачались живые руки и долго не опускались… О Лузгине совсем будто забыли, хотя он сидел за столом президиума, не поднимая глаз, положив на кумачовую скатерть вздрагивающие руки. Но в конце собрания выскочил на середину зала кладовщик Сыроваткин, покрутил жилистой шеей и попросил слова. «Мы должны, граждане колхозники, поблагодарить родную нашу партию и правительство, что они помогли нам вывести на чистую воду таких горе-руководителей, как Аникей Лузгин!» Зал взорвался негодующими криками: «Ах ты, лизоблюд окаянный!», «Связать его одной веревкой с Аникеем и под суд!». Люди не успокоились до тех пор, пока не решили передать дело о бывшем председателе и его помощниках в районную прокуратуру. Расходились глубокой ночью, под звездами, гомонили на всю деревню, и до самого рассвета не гасли в избах огни…

— Константин Андреевич!

Наперерез через улицу бежала Васена, точно сигналя ему красной, зажатой в руке косынкой, как крылья бились полы ее черной распахнутой тужурки.

— Что случилось? — Константин бросился ей навстречу, выронил из рук кочан.

— Не пугайтесь! Ничего страшного! — Васена тяжело дышала, глядела на Константина, будто не узнавая его. — Какой вы чудной без бороды!..

— Какая чепуха! — Он по-прежнему ждал, встревоженный одним ее видом. — Да говорите же, в чем дело!

— Наши уезжают из Черемшанки!

— То есть как? — растерянно спросил Константин. — Вся ваша семья?

— Нет, не вся!.. Тятя с мамой и Ксюша!

— Как это? Я только вчера видел Корнея Ивановича на ферме, и мы вместе кое-что придумали…

— Ну вот, а сегодня ночью он ходил по избе и вздыхал… Я подумала, что он заболел, и спрашиваю: тебе, мол, нездоровится, тятя? «Да нет, просто не спится…» А утром, как сели за стол, он и объявил, что решил уехать в город насовсем… С ним, дескать, поедет мать, и Ксюша, и дедушка, если захочет… Ромка и Дым стали его уговаривать, но нашего тятю с места не сдвинешь, когда он что задумал…

— Пойдемте сейчас же к вам! — решительно заявил Константин и взял Васену под руку. — Нельзя, чтобы они уезжали, поймите! Ради чего же мы добивались справедливости? Чтобы такие люди, как ваш отец, покинули родную деревню? Нет! Нет! Мы должны уломать его!.. А Ксения Корнеевна — ее-то что заставляет уезжать отсюда? Ее-то уж я совсем не понимаю!

— Мне кажется, что она уезжает из-за вас…

Ему показалось, что он ослышался, но в Васене все было вызовом — и чуть осипший от волнения голос, и бледное, почти бескровное лицо, и застывшие в напряженном изломе брови.

— Вы большая выдумщица, Васена! — опустив голову, сухо сказал Константин.

— Не верите? — Васена резко отняла локоть и, отстраняясь от Константина, смотрела на него с испытующей строгостью. — Она сама призналась мне, что не хочет жить там, где вы живете… Раньше я, дурочка, думала, что она на самом деле ненавидит вас, и еще защищала, спорила с ней, а теперь все поняла… Она же сама с собой борется, она просто бредит…

— Ну зачем вы? Не надо! — настойчиво попросил Константин. — Не будем об этом…

— Ага! Не будем? Я так и знала! — словно уличая его в чем-то, злорадно проговорила Васена. — Впрочем, как знаете, мне все равно!.. Хоть оба отсюда сматывайтесь, не жалко! Слышите?

Она заплакала и бросилась бежать по улице.

— Васена! Куда вы? Погодите!

Он кинулся было следом за нею, но наткнулся на туго натянутую веревку и чуть не упал. Веревка была привязана к вбитому в землю колышку, и на другом ее конце ошалело металась белая коза. Константин остановился, вытер вспотевший лоб и медленно зашагал дальше. Где-то в соседнем дворе жалобно мычал теленок, перекликались, пробовали голоса петухи… «Ну хорошо, догоню я ее, — думал Константин, — а дальше что? Ведь не могу же я сказать ей то, что она хочет услышать от меня! А сказать ей правду — значит оттолкнуть от себя человека, может быть, самого преданного и близкого мне во всей Черемшанке, если не считать Ксению…» О Ксении он думал не переставая с того памятного бюро, когда их исключили из партии и когда она стояла у стены, бледная и гневная, и глаза ее горели мятежным блеском. Если бы он не чувствовал в тот день себя таким униженным и бессильным, он пришел бы к ней и признался во всем… Чего же он ждал эти три месяца, на что надеялся?.. Когда-то он трусливо и малодушно бежал от нее, боясь, что она станет обузой, помешает совершить в жизни что-то настоящее, а возвратись через десять лет, снова ничего не понял — ни ее чувства, ни ее метаний. И может быть, теперь терял ее второй раз в жизни, но уже безвозвратно…

Он быстро пересек улицу, пробежал двором и задержался перед дверью в сенях. В доме звучали рассерженные голоса, но стоило ему перешагнуть порог, как голоса смолкли.

Почти вся семья Яранцевых была в сборе, он не видел только Ксению и Васену. Хозяин дома стоял на коленях возле раскрытого сундука и что-то торопливо запихивал туда, отмахиваясь от жены, которая пыталась помочь ему. По горенке, попыхивая папиросой, расхаживал Роман, иа корточках около стены сидел в ватнике Никодим, мрачно следил за суетливыми движениями отца, рядом с ним горбился в потертом кожушке дед Иван, как нахохлившаяся на насесте старая птица.

— Добрый день! — громко сказал Константин и обежал горенку. — А где же…

Он тут же осекся, наткнувшись на сердитый взгляд Пелагеи.

— С ребенком пошла погулять, — сказала она, но, очевидно устыдившись своей неучтивости, тихо добавила: — Скоро придет!.. Видите, какой у нас в доме ералаш поднялся!.. Одной загорелось ехать, другому вся жизнь стала вдруг не по нутру, вот и выпряглись все и тащат кто куда…

— Не зуди, мать! — сурово остановил ее Яранцев. — Пришел, значит, нам такой срок, а днем раньше, днем позже — какая разница?..

— Теперь больно все умные стали, не приведи господь! — не вытерпев, фальцетом крикнул дед Иван. — Никто ии с кем не считается, всяк сам по себе и все врозь, куда кривая вывезет, — так и живем:, пока смерть не подкараулит… А там уж думать нечего — полный расчет придет!

— Как же так, Корней Иванович? — разводя руками, проговорил Константин. — Выходит, все в семье против, а вы уезжаете!

— А я никого не неволю! — Корней хлопнул крышкой сундука и поднялся, отряхивая пыль с колен. — И никому не клялся, что буду тут свой век доживать… Земля вон какая — все по ней ездят, куда желают, а я чем хуже других?

— Да кто же вам запрещает ездить? — горячо возразил Константин. — Для этого совсем не обязательно бросать родной дом! Сами в Москве побывали, хлопотали за всех и вот на тебе — плюете на все и бежите куда-то!.. Не верите, что жизнь тут наладится — так, что ли?

— Наладится-то наладится, а мне уж ни к чему. — Корней присел на сундук, нашарил кисет в кармане, стал сворачивать цигарку. — Устал я…

— Мы вам путевку выхлопочем в санаторий! — пообещал Константин, загораясь робкой надеждой, что ему удастся убедить старика в своей правоте. — Подлечитесь, отдохнете, а там мы и о пенсии подумаем…

Константин не заметил, как покинули горенку и сыновья, и жена, и дед Иван и он остался наедине с Корнеем, словно все надеялись, что без них он сумеет уговорить главу семьи.

— Вроде что-то отболело во мне и отвалилось, как короста, — вздохнув, проговорил Корней, и над головой его поплыл, расползаясь, ленивый дым. — Сам не знаю, что со мной сделалось… То, что вчера было главней главного, сегодня совсем стало не нужно!.. Что вы будете тут с Дымшаком плантовать — мне все едино… Извиняй, конечно, говорю, как оно есть…

— Но разве вам безразлично, как будут жить здесь ваши дети? — уже злясь на себя, что он так беспомощен и жалок, допытывался Константин.

— Пускай остаются — я им не судья! Я им сопли по-вытирал, поводил на помочах — хватит! — Корней не докурил цигарку и дрожащей рукой вдавил ее в землю цветочного горшка. — Они молодые, могут сто раз споткнуться и опять идти. А мне уж ничего не надо — будем вон с матерью внучку нянчить, и вся недолга. Пенсию себе исхлопочу, и заживем, как в песне поется, — молодым, дескать, завсегда дорога, а старикам, выходит, почет. Имею я право?

— Имеете, конечно, по зачем вы тащите за собой дочь?.. Ее здесь уважают, любят!.. Она вон в какой драке устояла и победила!

— Да я, может, из-за нее-то и еду отсюда! Кому я тут нужен, старый пень? И без меня жизнь встанет в свою колею… А ей как здесь жить? Вот посуди — осталась одна, как столб при дороге: хоть и всем видать его, а никому до него дела нет, все мимо едут… Еще скажешь, что на собрании ей в ладоши хлопают? Да что с тех ладошек, когда домой явится и опять одна?.. Все знают, от кого у нее ребятенок, кому она нужна с таким довеском?

— Да как вы можете так говорить? — почти в отчаянии крикнул Константин. — Да если хотите знать, то я…

— И про то догадываюсь! — сурово перебил его Корней и поднялся. — Да надо бы раньше про то думать, а сейчас, коли ветка от дерева отломилась, ее веревкой не притянешь, не приживется она… Может, на стороне она скорей корешки пустит и дело себе найдет, и человека, на которого можно будет опереться.

На пороге горенки показалась Ксения с белым свертком на руках, и Корней осекся, замолчал. Константин замер, боясь сделать лишнее движение навстречу Ксении, не спуская глаз с ее смуглого, омытого светом лица.

— Здравствуйте! — сказала она, придыхая и глядя на него с непонятной нежностью. — Боже мой! Вы сейчас совсем похожи на того Мажарова, с которым я когда-то танцевала в Доме культуры, помните?

Он кивнул и сделал робкий шаг к ней, наклонился над ребенком. В раструбе одеяла виднелось пухлощекое розовое лицо в кружевном чепчике, покрытый белыми крапинками нос, восково прозрачные веки с белыми, словно в муке, ресницами. Девочка сосала во сне пустышку.

— Сегодня утром, не поверите, она совершенно сознательно улыбнулась! — восторженно рассказывала Ксения. — Смотрела, смотрела и улыбнулась!.. Прямо чудо какое-то, правда?

Она стала разматывать одеяло, устраивая девочку в скрипучую плетеную кроватку, а он глядел на нее не отрываясь, дивясь той перемене, которая произошла с нею. Она как будто жила уже какой-то другой жизнью, далекой и от него, и от всего недавнего, и было в этой недосягаемости и отрешенности что-то такое, что вызывало и чувство зависти, и удивления, и не до конца осознанной ревности. Даже внешне она была в чем-то иной, точно материнство высветило ее всю изнутри, и озарение это проникло в глаза, в улыбку, в голос, придав ему неуловимую мягкость.

— Ну вот, часа два она будет спать! — Ксения наконец оторвалась от дочери. — Если пустышка выпадет, ты ей, тятя, дай, ладно? А мы немного пройдемся…

Корней качнул головой, угрюмо проводил их глазами. На кухне уже никого не было, одна мать возилась около печки и, отшатнувшись от шестка, улыбнулась Константину просящей и скорбной улыбкой.

Не сговариваясь, они пересекли улицу и зашагали напрямик к роще. Шуршали под ногами вороха ржавых листьев, за облетевшими деревьями, внизу под обрывом густо синела река в стружках мелкой ряби.

— Скажи, зачем ты едешь?

Он не заметил, как вырвалось у него это «ты», словно не было между ними долгих лет разлуки, просто он вчера послал ей записку: «Приходи в рощу, буду ждать тебя у серых камней», — и она пришла на свидание.

— Мне тяжело тут сейчас— Она прислонилась к толстому стволу тополя. — Ведь это подумать только, что я здесь вытворяла!.. Какой-то бред!., Кто же мне все это простит?

— Но где же, как не в родной деревне, ты сможешь доказать, что ты… ну, совсем не такая? — опять начиная беспричинна тревожиться, проговорил Константин. — Все же понимают, не твоя это вина!..

— Думаешь, спишут мой грех, потому что была глухая и слепая? — Ксения горько усмехнулась. — Нет, нет, куда-нибудь подальше, где никто меня не знает, и чтоб все заново!..

Лицо ее точно гасло, и каждое слово отдавалось в нем острой болью. Над ее головой в серых сучьях висел тонкий круг паутины, в нем сверкали оттаявшие после ночного заморозка бисерные капельки. Ксения стояла, запрокинув бледное лицо, и в расширившихся глазах ее дрожали слезы.

— Прости меня, Ксюша, — опустив голову, глухо сказал Константин.

— Не надо, Костя!.. Не надо!

— Не уезжай! — с безотчетным отчаянием попросил он, боясь, что она не дослушает и уйдет, уйдет именно в эту минуту, когда от ее слова зависела вся его жизнь. — Я виноват перед тобой больше, чем все. Но ведь я был тогда совсем мальчишкой. У меня никогда никого не было, кроме тебя!..

— О чем ты? Замолчи! — плача, выкрикивала она и пятилась уже от него. — Я не могу!.. Пойми, не могу!.. Ты же знаешь, от кого моя дочь… Да и вообще не о чем говорить… Зачем обманывать друг друга!..

— При чем тут твоя дочь, если я люблю тебя? — сбивчиво и торопясь говорил он и все пытался поймать ее руки и удержать в своих. — Для меня просто нет дороже и ближе человека, чем ты!..

— После всего, что случилось, Костя, я не смогу быть с тобой! — Казалось, она справилась со своим смятением, заговорила тихо и сдержанно. — Я не хочу любви из жалости!.. Я не хочу никаких скидок ни для себя, ни для тебя!.. Что-то ушло вот отсюда! — Ксения прижала руки к груди. — Я сама не знаю и не понимаю, но лгать не умею — нету во мне того, что было еще недавно… Не осуждай меня и прости…

Она оттолкнулась от дерева и пошла, шурша желтыми листьями, неуверенно, точно ощупью, в потемках. Константин бросился за нею, схватил за руку, и теперь она шагала рядом, подчиняясь его воле и силе.

— Я не верю, что мы должны вот так расстаться!.. Это бессмысленно и дико! — Он все крепче стискивал ее пальцы. — Может быть, тебе нужно побыть одной, даже на время уехать, прийти в себя — пусть будет так!.. Но я буду ждать тебя, сколько ты захочешь! Слышишь, Ксюша? Ждать и писать тебе!.. А ты только отвечай, что здорова, что все в порядке, хорошо?..

— Хорошо. — Она вынула из рукава тужурки скомканный платок, приложила к глазам. — Ты дальше не иди со мной… Не стоит! Я лучше одна…

— Когда ты едешь?

— Да, наверное, раньше вечера не соберемся…

— Тогда позволь мне проститься с тобой…

Он положил руки на ее плечи, бережно притянул к себе, увидел близко-близко ее огромные, испуганные, полные влажного блеска глаза, трепетные ресницы и. коснулся губами ее дрожащих губ. Они и не поцеловались, а лишь обожгли друг друга дыханием, и Ксения отпрянула, пошла, не оглядываясь, закрыв ладонями лицо…

А вечером вместе с Егором Дымшаковым и Васеной он провожал Яранцевых за деревню, шел, вслушиваясь в протяжный скрип колес, ловил рассеянно-улыбчивый взгляд Ксении, сидевшей с ребенком на узлах. Корней и Пелагея пристроились позади, насупленные и молчаливые. Не глядя ни на кого, скреб сапогами окаменевшую грязь Дымшаков, суровый, непреклонный. Не спуская зареванных глаз с матери, вприпрыжку бежала за телегой Васена — она впервые надолго разлучалась с родителями… Вырастали вдоль большака телеграфные столбы, облитые заходящим солнцем, от них тянулись в степь длинные тени, с повисших проводов и черных крестовин с сухим шорохом сыпались воробьи, пропадали в бурой щетинистой стерне. За сжатым полем у самого перелеска нежно голубели озимые, точно там разлилось чистое озеро…

На опушке Никодим натянул вожжи. Егор обнял Корней, Пелагею, пожал руку Ксении, помолчал, сурово сжав губы.

— Гляди, шурин, ежели подопрет, что свету невзвидишь, вертайся!.. Мы обиды помнить не будем — примем, так и быть!..

— И на том спасибо! — коротко ответил Корней. — Хоть смейся, хоть плачь, все одно больше одной жизни не проживешь!.. А нам уж немного осталось!.. Прощевай, не поминай лихом!.. Гляди нос не задирай, лучше поворачивайся к людям не брюхом, а ухом…

Словно опасаясь нового раздора и ссоры, Никодим по-нукнул лошадь, и телега рванулась, загрохотала по чугун-но затвердевшей колее, Васена кинулась к матери, заплакала в голос, побежала рядом с подводой, что-то выкрикивая напоследок.

— Эх, не удержали мужика! — устало и грустно сказал Константин.

— Кто же ему виноват? — тихо возразил Егор. — Сам захотел…

— Сам-то сам, а мы-то с тобой ни при чем тут, что ли?.. Нет, Егор Матвеевич, мы с тобой хоть с утра до ночи можем говорить разные слова, но если не поймем, чего люди хотят, к чему стремятся, так и не одного еще человека упустим…

— Да, это верно. — Дымшаков вздохнул, помолчал. — Мне тоже спервоначалу показалось, что не хитрое это дело — всякие там распоряжения давать… А вот придет иной с пустяковиной к тебе — лезет, надоедает, а на поверку эта пустяковина для него важней всего на свете…

Телега уже скрылась за бугром, а Константин стоял и глядел, как перелесок, насквозь пронизанный солнцем медленно ронял последние красные листья…

— Ну, куда сейчас? — спросил он.

— Пойдем на наряд, люди, наверное, уже собрались…

Они подождали Васену и торопливо пошли обратно к темнеющим на закате избам Черемшанки.

Content

Елизар Мальцев

― ВОЙДИ В КАЖДЫЙ ДОМ ―

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ