Семен Исаакович Злотников

Кир

© Злотников С., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

История одной мести

Копенгаген. 2013-й год. Премьера пьесы «Дурацкая жизнь».

После дружеского банкета с артистами и гостями режиссер Олуф Харальд пригласил меня в свой кабинет, где после рюмки-другой прохладного аквавита показал толстенную тетрадь с густо исписанными страницами. На русском языке.

– Сам Бог послал мне тебя, – отчего-то волнуясь, произнес Олуф. И пояснил, что с полвека назад осужденный на смерть человек по имени Кир доверил его деду Кнуду Харальду неоконченную рукопись. Историю своей жизни. Фактически исповедь. И прошептал на ухо последнее признание. Собственно, то, о чем умолчал на суде и чего сам записать не успел. Или не смог! Так что, волей судеб, заключительная глава этого исповедального повествования – может быть, самая трагическая! – была записана со слов автора, уже после его гибели. Дед Кнуд, по словам Олуфа, холодел при воспоминании о страшной тайне, доверенной ему Киром.

После ухода Кнуда Харальда из жизни рукопись перекочевала к его сыну Эрику Харальду, а затем и к внуку. Как истинный человек искусства Олуф не удержался и на собственные средства перевел исповедь Кира на датский язык и даже издал небольшим тиражом. Просто, как он объяснил, из уважения к истории, ставшей семейным преданием.

– Это, может, единственный случай в мировой мемуарной практике, – заметил Олуф, – когда книга дописана человеком, никогда не читавшим ее целиком.

Так, пробудив мое любопытство, он предложил мне подумать о пьесе, основанной на исповедальных записях Кира. Разумеется, если они меня впечатлят.

Замечу, что любое практическое предложение, исходящее от театра (тем более зарубежного), для драматурга важно и лестно. По возвращении домой я самым внимательным образом ознакомился с рукописью. И не один раз. С каждым прочтением меня все больше поражала невероятная судьба ее автора. Казалось, сам Бог послал мне такой сюжет и героя, которому невольно сочувствуешь.

Впрочем, спустя какое-то время, измучившись, я позвонил Олуфу и признался в своем бессилии написать для театра пьесу по мотивам исповеди Кира. Тут нужен Шекспир, сказал я.

Между тем эта трагическая история уже поселилась во мне и будоражила мое воображение. Размышляя о Кире, я вспоминал судьбы библейского Давида, античного царя Эдипа, новозаветного Иисуса Христа – тоже сполна вкусивших тяжких испытаний, уготованных человеку в нашем мире.

Тут, пожалуй, стоит заметить, что не все из описанных Киром исторических событий (вроде, похорон Сталина и некоторых других) так уж буквально совпадают с комментариями по ним же в учебниках по отечественной истории второй половины ХХ века. Но и тут я соглашусь с ирландским философом-пантеистом Иоанном Скотом Эриугеной, сравнившим историю людей с переливающимся множеством оттенков павлиньим хвостом. Сколько людей, полагал он, столько на самом-то деле историй!

И вот, наконец, русский вариант книги Кира публикуется в первозданном виде, без последующих «датских примесей». Естественно, с благословения любезного Олуфа Харальда.

Семен Злотников

1

Я знаю, мне нет оправдания, и пишу эту исповедь не потому, что ищу прощения.

Нет кары, соразмерной тому злодеянию, что я совершил – пускай по неведению, пусть по злой воле.

Коварство, проклятье и рок – лишь слова, неспособные передать и сотой доли несчастий, доставшихся мне от рождения.

Пережитое мною с трудом способно поместиться в судьбе обычного человека.

О, если бы мне до всего намекнули, что ждет меня впереди, – я бы тут же сказал: перебор!

И тогда бы взмолился: увольте!

Теперь, когда все позади, остается вопрос, ответ на который, возможно, получу по ту сторону жизни: за что мне были посланы такие испытания?..

2

Сразу должен предупредить случайного читателя этих записок, ищущего отдохновения или веселья: увы, ни того, ни другого он в них не найдет – разве что голую правду о жизни, не приукрашенную одеждами художественного вымысла.

В тесной клетке без окон, с двойными стальными дверями самой зловещей тюрьмы Дании – фантазии не идут на ум: не до них мне!

Навряд ли разумно с моей стороны пытаться вернуться к истокам собственной жизни и заново переживать ее ужасы, но – все же это лучше уныния монотонного ожидания конца…

3

Итак, меня зовут Кир, и родился я не сегодня.

Лист с дерева случайно не слетает – и уж тем более имя к человеку так просто не прилепляется.

Как ни лестно мне было представлять себя некой далекой реинкарнацией древнего победоносного царя Кира, привет мне скорее был послан от Кира – святого мученика.

Родного отца я в глаза не видел – почти всю свою жизнь, до того самого рокового дня…

Мать моя посвятила мне жизнь: замуж не шла, мужчин или подруг до себя не допускала и даже на работу – дворничихой в нашем дворе – отлучалась исключительно по ночам, покуда я спал.

Сразу скажу, что она на меня никогда не кричала.

Тем более даже пальцем не тронула.

Но и доброго слова – увы! – от неё я не слышал.

Мы с нею практически не разлучались.

Общались едва односложно и по необходимости.

И пользовалась она преимущественно повелительными глаголами, я же – неуверенными наречиями.

Сестер или братьев мне Бог не послал, о чем я не раз сожалел.

Любая попытка обзавестись дружочком в образе кошечки или щенка (молчу про соседских детей) матерью моей пресекалась решительно и на корню.

– Посторонние нам ни к чему, Кир! – произносила она тягуче, пронизывая меня, как рентгеном, тяжелым взглядом своих немигающих глаз цвета дождевой воды, и прибавляла: – Ради тебя одного, Кир, живу, уж поверь!

Полные света слова – ради тебя одного живу! – отчего-то при этом звучали с угрозой.

В первый класс я пошел в восемь лет, с опозданием на год – все по той же причине: мать моя не желала со мной разлучаться.

Но и там я садился у окна, чтобы она могла меня видеть, стоя через дорогу от школы, в скудной тени засохшего ясеня.

Во все мои ученические годы она ни разу не отлучилась с поста у мертвого дерева.

И сколько её ни просили не мучить меня и себя – она продолжала стоять, как стояла, и неотрывно глядела в мою сторону.

Поскольку все просьбы и мольбы ничем не кончались – в конце-то концов её и оставили в покое.

Не раз и не два доводилось мне слышать: «вот мать!», «вот безумная мать!», «вот не мыслит жизни без сына!», «вот это любовь!».

Люди ошибались…

Я и теперь, спустя вечность, мог бы вспомнить любую морщинку на её некрасивом и непроницаемо угрюмом лице, по памяти перечесть следы от царапин, порезов или ожогов на её крепких, жилистых руках и даже число заусениц вокруг обкусанных ногтей – но я не припомню, когда бы она из-за меня потеряла голову.

За годы, что мы с нею прожили в тесной каморке, я много раз видел, как она улыбалась во сне, но – никогда наяву.

Безумной она не была и хотела всегда одного: не потерять меня из виду!

И потом, на протяжении всей моей жизни, её безмолвная тень неизменно следовала за мной, и не было дня или мгновения, когда бы я не ощущал её присутствия – находился ли я рядом или за тысячи километров от неё…

4

Я так никогда и не спросил у неё: любила ли она меня хоть сколько-то и хоть когда-нибудь (должно быть, из боязни услышать: нет!).

По той же причине, наверно, и сам я не пытался определить свое чувство к ней – если можно назвать этим словом мое состояние абсолютной зависимости от неё.

Я только денно и нощно помнил о ней (помнил, не вспоминал!) и всегда был предельно чуток к любым её проявлениям в мой адрес – будь то недовольный вздох, выражение глаз, нечаянное касание или окрик.

Еще в раннем детстве я пристрастился мысленно рисовать насекомых, птиц, зверей, каких видел и знал; всякий раз, помню, я пририсовывал к туловищу муравья, стрекозы, кошки или вороны до боли знакомую женскую голову.

Или, решая задачу, я выходил на дорогу из пункта «А» и всегда точно знал, кто движется мне навстречу из пункта «Б».

Я мог бесконечно петлять и кружить – мы с ней неизменно встречались!

Когда я разглядывал в микроскоп икринки лягушек, первое, что я представлял – её на моем месте у окуляра и себя на предметном столике на месте икринки: холодный зрачок её глаза с другой стороны микроскопа, многократно увеличенный, казался мне фантастическим чертовым колесом.

Смотрелся ли я в зеркало, или глядел на огонь, или заглядывался на облака – всюду мне рисовались знакомые черты…

5

Жизнь состоит из бесконечного времени, наполненного иллюзиями и заблуждениями, и редких прозрачных мгновений ясности и простоты.

Иногда я отчетливо понимал, что иначе как гипнотическим мое состояние не назовешь.

На неё, как на солнце, я не мог глядеть: у меня темнело в глазах.

Любое слово, произнесенное ею, казалось откровением, содержание которого мне предстояло разгадать.

Для меня было важно, что и как она обо мне подумает, и если я чего и страшился больше всего на свете – так это её разочарования во мне.

Поступки, которые я совершил в этой жизни (как и проклятья, что я заслужил!) – я совершил только потому, что она так хотела.

И все мои устремления, сколько их было, получается, не стоили ломаного гроша!

И всего лишь недавно я по-настоящему осознал чудовищный план моей жизни, рожденный в её изощренном мозгу.

Она фактически прожила мою жизнь вместо меня.

Я был в этом мире всего лишь слепым орудием в руках смертельно оскорбленной женщины, жаждущей отмщения…

6

Ютились мы в дворницкой – девятиметровой комнате под самой крышей.

В квадратном окошке плавало небо, по сто раз на дню менявшее краски и настроения – от безоблачно-синего или радостно-розоватого до уныло-серого или тоскливо-свинцового.

На грязной стене надо мной в черной деревянной рамке висела старая семейная фотография с изображенным на ней огромным семейством, и сразу под нею тушью коряво начертанное, грозное пророчество от самого Исайи: «Выпьешь до дна чашу ярости моей!»

Пока я был маленький, я не понимал, для кого оно предназначалось, а когда наконец осознал – уже было поздно…

Перевернутый вверх дном ящик из-под египетских фиников служил нам обеденным столом, на старой косолапой вешалке висели мои самопальные парусиновые штаны, рубашонка из линялого ситца да захудалое пальтецо, а также два её платья, большого размера мужской пиджак, который она надевала по важным поводам, дырявый ватник и рабочий комбинезон.

Питались мы в основном черствым хлебом и пили воду из крана.

Спали на полу, на газетах; газетами и укрывались.

Отопление в нашем крошечном жилище не работало.

Тепло в служебном помещении жилищной конторы нам бы ничего не стоило, но мать моя его принципиально отключила.

Голод, как это ни странно, терзал меня меньше, чем сырость и холод. (Впоследствии, нежась на райских перинах фешенебельных дворцов и отелей, я закрывал глаза и вспоминал мою всегдашнюю детскую тоску по солнцу!).

Электричества у нас не было по той же необъяснимой причине, что и тепла.

Раз в году, 31 февраля, в день поминовения её невинно убиенной семьи, зажигалась самодельная свеча, похожая на древесный обрубок с обвислыми сучьями, и мы оба, каждый в своем углу, терпеливо следили за тем, как она догорала.

Как бы я ни уставал за день, ложиться мне разрешалось не раньше полуночи; новый же день начинался до света.

Когда мать моя смыкала вежды – я плохо представляю себе до сих пор: покуда я спал, она мыла четыре подъезда нашего тринадцатиэтажного дома, подметала двор и улицу, выносила мусор в ржавый, раздолбанный контейнер; плюс зимой разгребала завалы снега.

Похоже, она не спала вообще.

В пять утра, если я почему-то заспался, она молча окатывала меня ледяной водой из ведра и невозмутимо наблюдала, как я пулей вскакивал и собирал тряпкой воду обратно в ведро и потом бежал с ним в ближайший туалет на седьмом этаже, в конце коридора.

Чаще, впрочем, я сам успевал вскочить и облиться – и дальше, в той же последовательности вытирал пол и бежал в туалет и обратно, после чего уже начинался день, полный неизбежных трудов и осмысления…

7

Неизбежное осмысление включало в себя ежедневное чтение вслух трагедий Софокла (все семь трагедий я знал наизусть), а труды – изнурительный бег по этажам, отжимание от пола, шпагаты и всякого рода растяжки, упражнения для пресса и спины, а также закаливающее тело и дух битье лбом о бетонную стену каморки, до первой крови.

Покуда я бегал туда и обратно, вверх-вниз по бесконечным лестничным пролетам (тринадцать этажей, триста тридцать восемь ступеней по тринадцать подъемов и спусков), мать моя тот же путь, для контроля, проделывала в лифте и спокойно поджидала меня внизу или наверху.

Когда мне исполнилось семь, к неизбежным трудам добавились воскресные походы на кулачные бои, проходившие на заброшенных окраинах Москвы, всякий раз в другом месте – будь то кладбище, опушка пригородного леска или мусорная свалка…

8

Нелегальные бои прозывались кулачными, хотя дрались там как попало и чем попало, до полного уничтожения противника.

Правил не существовало, ценность человеческой жизни в расчет не принималась, и если кто выходил на ристалище, другого выбора у него уже не было – либо выстоять, либо умереть.

Под свист и улюлюканье толпы зрителей окровавленному победителю торжественно вручался специальный приз – бутылка убийственной бормотухи «Солнцедар», а несчастного поверженного – неважно, живого или бездыханного! – немедленно и без сожалений там же и закапывали.

В день моего первого десятилетия – солнечным утром 13 декабря! – мать моя преподнесла мне подарок: впервые выпустила на мусорную арену.

Первый же мой поединок на извилистом бережку Сучара-ручья мог стать для меня и последним.

По жребию мне выпало сразиться с одноглазым рябым гигантом двухметрового роста Жорой Пятикопытовым по кличке Циклоп, тринадцати пудов веса, со слоновьими ногами и кулачищами размером с хорошие гири.

Жора смотрелся типичным философом, не суетился и двигался неторопливо, охотно допускал противника до себя, и так и быть, позволял порезвиться, добродушно разводил руками и с ленивой ухмылкой пропускал десяток-другой ударов, после чего хватал зарвавшегося дуэлянта и безжалостно разрывал, как тряпку, на куски.

При виде меня – я ему доставал до пупа – он первым же делом смачно в меня высморкался.

И так мне ударило в грудь этой самой соплёй, выпущенной из Жориной ноздри, как из катапульты, что я поскользнулся от неожиданности и рухнул на мокрый снежок.

Толпа надо мной ревела и улюлюкала, била хохотом по ушам и царапала душу (с тех самых пор я страдаю при виде толпы!).

Меня обзывали ублюдком, сморчком, а я барахтался в грязи, корчился от боли и унижения и удивлялся странному недоброжелательству людей.

«Я упал, а им меня совершенно не жалко!» – недоумевал я, параллельно открывая для себя главный закон бытия: не падать!

И также меня занимало, как помню: где мать моя в эту минуту и что она чувствует, видя, как меня убивают?

А ничего, судя по каменному выражению её лица, она не чувствовала; просто стояла поблизости, не проявляя сострадания и не пытаясь прийти мне на помощь.

Наверно, тогда, в десять лет мне в последний раз безудержно захотелось назвать её по имени, позвать…

Я было почти уже пошевелил непослушными губами, почти выговорил: «мать моя» (мне от рождения запрещалось звать её мамой, а только единственно — мать моя!), как меня обожгло и затопило зловонным водопадом мочи; он безжалостно бил из жуткого жерла трубы, торчавшей из Жориных штанов.

Я вертел головой и катался по снегу, пытаясь спастись и не захлебнуться – и все же повсюду меня с роковой неумолимостью настигали тошнотворные струи циклоповых излияний.

Я тонул в них, не помнил себя и мало уже реагировал на крики: «добить огольца!» – и только мечтал вырваться из этого дурно пахнущего кошмара.

Наконец, мой мучитель схватил меня, ослепленного и беспомощного, за ногу, раскрутил между небом и землей, как дискобол раскручивает диск, и закинул подальше в подернутый тиной Сучара-ручей.

Плавать я не умел, и, понятно, меня потянуло на дно.

Все же я не сдавался и отчаянно барахтался.

Смеркалось уже, когда я кое-как выбрался на опустевший берег.

Брезжил рассвет, когда я добрался до дома.

– Ну вот я и дома! – сказал я себе, укрываясь газетами.

– Ну вот ты и дома! – почудилось мне во тьме…

9

После того памятного (увы, не последнего) поединка с Циклопом меня не однажды еще наскоро закидывали сырой землей или, в спешке, мусором, ветками хвои, не оставляя таблички или колышка для памяти.

Как-то я месяц (возможно, и три!) провалялся без памяти в заброшенном сарае.

Но всякий раз, приходя в себя, я возвращался домой – ползком или на четвереньках, сам или при помощи добрых людей.

Увы, мать моя ни разу меня не спасла, не утишила боль, не пожалела…

Когда я, случалось, заболевал – она не звала докторов, не спешила за лекарствами или пищей для подкрепления сил, но садилась на пол под Исайей и молча, не мигая, глядела на меня глазами цвета дождевой воды.

Гулять мы ходили не в ближний к нам парк с детскими игровыми площадками, аттракционами и прудами, а далеко, почти за город, к старому полуразрушенному вокзалу, где подолгу бродили в молчании по шпалам, дыша дымом и смрадом проносящихся мимо поездов; домой возвращались, минуя депо, стадион, психиатрическую лечебницу, дом культуры, кирпичный завод, наконец, кое-как перебирались по старой канализационной трубе на другой берег Сучара-ручья.

По стечению необъяснимых обстоятельств я, бывало, оказывался один на один с жутко несущимся на меня поездом или соскальзывал в речку с трубы и тонул.

И опять же случайный прохожий вытаскивал меня из воды или я сам из последних сил выбирался на берег.

Мать моя, повторюсь, ни разу меня не спасла…

10

Вопреки бытующему мнению, будто детство – счастливейшая пора нашей жизни, могу сказать, что не переживал периода более зависимого и унизительного.

Я не ведал родительской ласки, улыбок друзей, простых радостей… Я хронически голодал, одевался в рванье, тысячу раз был смертельно бит; моя гордость жестоко страдала от колких насмешек и злых пересудов, и я решительно не понимал, почему в моей жизни все именно так, а не как у других.

Счастливым то время не назовешь…

Но что не ломает – то, говорят, укрепляет!

Парадоксальным образом детство мое, полное аскетизма, обид и недоумения, не только меня не ослабило, но закалило и сделало практически неуязвимым.

К тринадцати годам я из болезненного заморыша превратился в стройного голубоглазого юношу с правильными чертами лица и непокорной копной русых волос.

Я мог пулей взлететь на тринадцатый этаж, подпрыгнуть и, как птица, зависнуть в поперечном шпагате, бесконечно долго простоять без помощи рук на голове, пробежать марафонскую дистанцию и не запыхаться, протаранить лбом стену в полтора кирпича (не бетонную!). Наконец, мне не было равных в кулачных боях.

До школы, на другой конец города, мы добирались пешком: час туда, час обратно.

Были школы поближе, но мать моя выбрала эту единственную оставшуюся только для мальчиков, без девочек.

По улицам мы продвигались гуськом – я тащился следом за ней на коротком собачьем поводке, жестко пристегнутом к ремню на штанах, с перевязанной стопкой тетрадок в руках (о портфеле, по тем временам, можно было только мечтать).

У чугунных ворот школы она отцепляла поводок, и мы наконец разлучались: она направлялась к засохшему ясеню, я – в свой класс.

Ритуал этот после уроков неукоснительно повторялся – только в обратном порядке…

Я одинаково хорошо успевал по литературе, химии или математике, но предпочтение все же отдавал истории с географией.

Однажды услышанное я запоминал навсегда – что избавляло меня от зубрежки.

Благодаря Большой Советской Энциклопедии я удерживал в памяти тысячи названий материков, островов, океанов, морей, рек и озер, гор, отрогов и плоскогорий, впадин и пустынь, знал наперечет названия малых и больших стран и городов мира, имел представление о значительных исторических событиях, случившихся со времен потопа и до наших дней.

Также, по мнению моих учителей, я обладал врожденными аналитическими способностями.

В самом деле, по отдельным деталям я моментально догадывался о механизме в целом.

Так, например, в первом классе, случайно увидев изображение мужских и женских половых органов, я немедленно сообразил, как они взаимодействуют (что впоследствии и подтвердилось!)…

Отчего-то не помню, когда я смеялся и смеялся ли я вообще.

Не то чтобы у меня отсутствовало чувство смешного – просто внешне оно не проявлялось.

Ровесники в классе интуитивно меня побаивались – чего еще можно ждать от неулыбчивого человечка!

Я и сам никого не пускал в мою жизнь.

Придя в школу и сев за парту, уже не вставал – разве что в туалет, когда становилось невмоготу.

Если кто-то со мной заговаривал, я обычно кивал в ответ либо мотал головой.

И также тупо молчал и опускал взор, когда меня звали побегать, поплавать или в кино.

Я приучил себя при общении не улыбаться: едва улыбнулся – и уже ты в плену!

Лишь однажды я сделал исключение для своего соседа по парте – Алмаза Галимуллы…

11

Теперь-то я понимаю, что все мои встречи или знамения, посланные мне по жизни – странного вида прохожий, треснувшее зеркало, внезапный порыв ветра, посвист иволги, белка, перебежавшая лесную тропу, или падающая с неба звезда – происходили по плану.

Не могли же они возникнуть случайно: ворона, за хвост которой я уцепился, когда нечаянно выпал из окна; или тощий, облезлый кот, принявший смерть вместо меня от крыс-людоедок; или тот же Галимулла – зеленоглазый уродец с хищным ястребиным профилем и горбом повыше лопаток.

Алмаз, как он мне объяснил, в переводе с татарского языка означает бриллиант чистой воды, а Галимулла – ни больше ни меньше, как Аллах Всеведущий.

Аллах, который Аллах, Он, может, и знает все наперед и назад – вот только Галимулла был полон неведения, когда согласился сидеть рядом со мной.

Помню, он лихо стянул со спины новый ранец и вывалил на парту татарские сладости и печенья.

– Куший, чо хочиш, каныш, и скольки хочиш! – воскликнул Алмаз от всей своей маленькой большой души.

Увидев мое замешательство, он сам стал щедро совать мне пахучие леденцы.

– Я татарын, каныш, панимаиш? – весело смеялся он и тряс меня за руку. – А каныш – значит друг, понимаиш?

Отчего-то я глянул в окно на мать мою, не спускавшую с меня глаз, и нерешительно помотал головой.

– Да куший, каныш, не баись! – засмеялся Алмаз. – Мамушка мой сделил дли мине!

При слове «мамушка» маленький горбун неожиданно горячо прижал обе руки к груди, будто там у него неожиданно образовалась дыра.

У меня же при этом – впервые, наверное! – слезы из глаз потекли.

– Ты чиво? – изумился Алмаз и погладил меня по плечу.

И тут мы увидели друг друга по-настоящему (а когда люди видят друг друга по-настоящему, между ними возникает незримая связь, нарушит которую разве что смерть!).

Алмаз был первым, кто дал мне почувствовать вкус сладкого.

Он же первым открыл для меня целый мир – мир большой, любящей семьи…

Сколько раз, лежа на ледяных газетах, я представлял моего друга утопающим в жарких перинах и то, как приятно ему просыпаться в родительском доме, где его все любят и нежат.

Меня, восьмилетнего мальчика, не знавшего отца, потрясали восторженные Алмазовы рассказы о его десяти братьях-богатырях и пяти сестрах-красавицах, о добрейших родителях, обожающих и балующих своих детей, о многочисленной шумной родне, верных друзьях и веселых знакомых.

У меня натурально захватывало дух, когда он перечислял своих знаменитых предков: Чингис-хан, называл он уверенно, породил Джучи-хана; Джучи-хан, в свою очередь, подарил жизнь Кызыл-тину; а Кызыл-тин, пришло время – Ювашу; Юваш оставил после себя Иши; а Иши – Мамета; а Мамет – Куташа; и после Куташа, благословение Аллаху, еще родились Аллагула, Кузей, Ебардула, Мунчак и Юрак…

– Ты не думый, каныш, я давно на свете живу! – любил повторять Алмаз не без гордости.

Я помню, меня восхищала его убежденность – что он не вчера родился и не завтра умрет.

Вместе с тем он заметно печалился и нередко размышлял вслух о краткости отпущенной человеку жизни и, словно предчувствуя собственный близкий закат, торопил и подстегивал время, стремясь успеть самое главное.

Продолжение рода – великого рода Галимуллы! – вот что больше всего заботило моего маленького друга.

У десяти его старших братьев, которые были женаты, рождались девочки, будто назло, иногда даже по три за раз – что, по словам Галимуллы, угрожало существованию их древнейшего рода.

Женщина, говорил он, у татар в великом почете – но все-таки до известного предела!

Любой нормальный татарин денно и нощно молится о даровании ему сына – поскольку, как объяснил мне Алмаз, согласно древнему поверью, только сын после смерти отца возвращает его обратно на землю.

– А если нет сына – то кто возвратит? – в ужасе вопрошал и хватался руками за голову маленький Галимулла.

Моей детской фантазии, признаюсь, недоставало, чтобы осмыслить сам ход процесса: рождение сына, затем смерть отца и новое его рождение…

И сколько бы ни толковал мне Алмаз про вечную душу отца, которая не умирает, а где-нибудь парит и только дожидается зова любимого сына, – у меня все равно оставались вопросы, вроде тех, что занимают ум любого мало-мальски мыслящего младенца: как это все получается и с какой целью?

Тем не менее вслух я своих сомнений не высказывал, слушал внимательно, не прерывая, и никогда над ним не смеялся.

Похоже, я был единственным в мире существом, которому он поверял свои помыслы и секреты.

Алмаза в семье обожали и баловали, обещали любую красавицу – пусть только он чуть-чуть подрастет.

Галимулла же терпеть не хотел и после уроков, вместо того, чтобы гонять с другими мальчишками в футбол или резаться в карты и покуривать, решительно отправлялся на швейную фабрику или молокозавод, в трамвайно-троллейбусный парк, больницы, прачечные и пункты общественного питания, где и высматривал ту единственную, что родит ему сына.

Удивительным образом он догадался, что ему бесполезно разыскивать суженую среди ровесниц – восьмилетних девчонок, и по-умному сузил круг потенциальных претенденток.

Приметив красивую, статную женщину с бедрами как у слона, мой маленький друг подходил к ней и без обиняков предлагал руку и сердце (он всерьез полагал, что женщина с бедрами как у слона – как раз то, что надо!).

Бывало, признавался Алмаз, в ответ они смеялись ему в лицо, обзывали уродцем, случалось, и шлепали.

И также встречались особы, желавшие видеть его инструмент – назовем его оным.

Тут он умолкал и стыдливо краснел, удивляясь бестактности женщин.

Они не знали, о чем просили!

Самые отъявленные шутницы бледнели и падали в обморок еще прежде, чем он успевал предъявить оный инструмент во всем его грозном величии…

12

Воистину, я не великий поклонник описаний половых органов, постельных сцен или оргий, и если я сам в моей исповеди упоминаю о чем-нибудь подобном – то делаю это вопреки вкусу и принципам, исключительно в интересах полной правдивости моего невеселого повествования.

Итак, изъясняясь витиевато, со стороны оный инструмент Галимуллы (тот самый, что он без отказа демонстрировал на фоне щуплого детского тельца первоклассника) – действительно смотрелся инородно.

Говорить откровенно, как это выглядело… попросту не с чем сравнить… разве только представить кузнечика с торчащей на километр стрелой башенного крана…

Оный, казалось, у Галимуллы существовал отдельно и недостаточно сообразуясь с желаниями и возможностями своего хозяина.

Галимулла, например, как всякий мальчишка, любил побегать – но оный при этом болтался, волочился следом, доставляя неудобства и влияя на скорость.

Только Галимулла пытался сосредоточиться на вечном и непреходящем, как оный упрямо увлекал его в низменные сферы.

Галимулле приходилось постоянно одергивать оный, показывая, кто из них главный.

Нередко бывало, бедняге Галимулле доставались удары, на самом-то деле предназначенные для оного.

Оный, в отличие от своего хозяина, арифметики не терпел.

Стоило Зое Петровне (подслеповатой старой деве с милым поросячьим лицом, впалой грудью и безразмерными слоновьими ногами!) произнести: один плюс один, как из алмазовых штанов томно и неторопливо выползало пробудившееся чудовище и билось о парту, будто в припадке эпилепсии.

И с этим мой друг был не в силах бороться – поскольку и сам с неподдельным изумлением взирал на происходящее.

Всех в классе при этом, понятное дело, охватывало карнавальное ликование.

Зоя Петровна сначала кричала, потом вдруг хваталась за эбонитовую указку и уже со всей яростью одинокой жизни обрушивалась на Алмазова разбойника.

– Зачем мне все это, каныш? – иногда вопрошал Алмаз, бриллиант чистой воды, рассеянно поигрывая детскими ручонками отнюдь не игрушечным оным.

Увы, ни тогда, ни теперь у меня нет ответа на этот вопрос: почему мы такие, а не другие?..

13

Время шло, мы взрослели, однако же мечта моего верного друга о той единственной, что полюбит его великой любовью и подарит ему сына, все не исполнялась.

А после смерти отца он и вовсе переменился: больше молчал, почти не шутил и редко улыбался; и, что особенно настораживало, – он, как бывало, после уроков уже не совершал дерзких набегов на женщин, но понуро отправлялся в лес или к речке, где подолгу сидел и печально глядел на воду.

Однажды… как помню, стоял февраль… пора низкого неба, туманов и слез… в тот день Галимулла явился в школу с опозданием, к большой перемене, чего с ним прежде не случалось.

В зеленых глазах его читались решимость и отвага.

– Сегодня, каныш! – решительно прошептал Галимулла и без каких-либо объяснений потащил меня в дальний угол школьного двора, к полуразрушенному корпусу старой мужской гимназии.

Там он неспешно достал из карманов отцовского тулупа бутыль с самогоном, вату, бинты, катушку суровых ниток с иголкой и широченный, до блеска заточенный татарский нож с цветной инкрустацией на рукояти.

Наконец, аккуратно все это разложив, Галимулла подчеркнуто неторопливо повернулся ко мне.

И тут мы с Алмазом опять, во второй раз, увидели друг друга по-настоящему…

Неважно, когда и в какой связи я рассказывал Галимулле библейскую версию о сотворении Богом Евы из ребра Адама – только верно то, что впервые о ней он узнал от меня!

На меня же, в итоге, легло неподъемное бремя быть Богом…

Он еще ничего не сказал – я уже содрогнулся.

И первым желанием было бежать, звать на помощь и всеми доступными средствами уберечь моего бедного маленького друга от верной гибели.

Между тем я застыл на месте, словно загипнотизированный.

Помню, он взял в руки нож и отчаянно прошептал, что, в случае моего отказа, он сам, на глазах у меня, отсечет себе оный (по самые яйца, цитирую, так и сказал!) …

С тех пор я не однажды себя спрашивал: мог ли я в ту минуту остановить моего друга?

И сам же себе всякий раз отвечал: нет, не мог!

Кто однажды решился ступить на тропу, откуда не возвращаются, – тот с нее уже не свернет.

Вольно при этом кричать и стенать, рвать на себе волосы и бить в колокола – только назад, увы, пути не бывает…

Не спуская с меня испытующих глаз, Галимулла протянул мне старинный татарский нож с глубокими зазубринами и кусачки.

Помедлив, я принял нож в правую руку, а кусачки – в левую.

Потом поменял их местами, должно быть, решив, что орудовать кусачками мне будет сподручнее правой рукой.

И тут же, как помню, меня осенило, что для начала, мне, скорее всего, понадобится нож, и опять поменял их местами.

– Да поможет тебе Аллах, каныш! – рассеянно пробормотал Галимулла, напряженно глядя наверх, будто увидел там, в небе кого-то.

Так, с ножом и кусачками наперевес, я стоял и ждал, покуда мой друг обнажился по пояс, постелил тулуп на полу и потоптался на месте, как бы приноравливаясь к импровизированному операционному столу.

Не мешал я ему, когда он молился, закрыв глаза и приблизив обе напряженных ладони к лицу.

Не торопил, и пока он вертелся, пытаясь по солнцу определить правильное направление – на Мекку.

Наконец Галимулла вытянулся и замер.

– Тут режь, каныш! – подчеркнуто отрешенным тоном повелел Алмаз, поглаживая пальчиком, как в последний раз, искомое ребро, аккуратно помеченное фиолетовыми чернилами.

Не успел я, однако, прикоснуться к нему, как он с диким воплем: «Шайтан!» подскочил и принялся бить себя по лбу и сокрушаться, какой он ишак! и как он забыл! как мог позабыть!

Я стоял перед ним на коленях и не понимал, в чем моя вина.

– Великий Аллах до того, как забрать у Адама ребро, говорится в Коране, наслал на него сладкий, как рахат-лукум, сон! – прошептал он, пронзительно глядя на меня.

Не успел я ему возразить – что я не Аллах, а он не Адам! – как он с яростным воплем «Аллах акбар!» влил в себя без остатка бутыль самогона…

14

И вот он лежал предо мной, обнаженный по пояс, а я недвижимо склонился над ним, обуреваемый самыми противоречивыми чувствами.

С одной стороны, я безмерно желал добыть для него ту единственную, о которой он так сильно мечтал, а с другой – я не мог взять на себя роль Аллаха.

Впервые меня раздирали сомнения, вроде:

– что, если вся эта история о происхождении женщины из мужского ребра является чьим-то чудесным, но вымыслом?

– и что мне с ним делать, с ребром, уже после того, когда я (по настоятельной просьбе Алмаза: предельно бережно!) отделю его от плоти?

– и куда и к кому мне бежать с ним (Алмаз не сказал, а я не спросил)?

– и вообще, размышляя, я не мог постичь парадокс превращения примитивной кости в женщину…

Я медлил, короче, как будто ждал знака.

Как вдруг я едва устоял от удара под дых холодного северного ветра.

Почти одновременно меня обожгло горячим дыханием юга.

По левую руку от меня пошел дождь, а по правую – снег.

Почва подо мной содрогнулась, солнце померкло, землю окутал мрак, а на черном небосводе – что меня, собственно, потрясло! – возник разъяренный, пылающий лик матери моей.

Перекрывая бурю, она мне кричала, чтобы я оставил в покое пьяного в дым татарчонка, немедленно возвращался в класс и садился за парту у окна, и что не для того она тратит жизнь, чтобы я все испортил.

За доли мгновенья, что я глядел на неё и пытался осмыслить, каким это образом мать моя оказалась на месте солнца, – я практически ослеп.

На лице вместо глаз у меня образовался черный провал, через который ворвались ветры ярости и отчаяния.

И тут я впервые не смог удержаться и погрозил ей ножом:

– Оставь нас, прошу! – вдруг потребовал я, сам поражаясь собственной смелости.

– Ты не знаешь, что просишь! – раскатисто расхохоталась мать моя.

– Но я обещал! – крикнул я.

– Ты, что ли, Бог, чтобы обещать? – скатилось с небес.

– Бог хочет любви, и мой друг тоже хочет любви! – слабо возразил я, почти теряя надежду на понимание.

– Только Богу дано хотеть невозможного! – возразила она тем же тоном, полным презрения.

Тут я молчал.

И не знал, что ответить.

Черный огонь бессилия жег меня изнутри.

Я чувствовал, как во мне закипает кровь, лишая последней способности мыслить и противостоять.

– Все равно, он просил, и я обещал! – закричал я наверх из последних сил. – И пускай я не Бог – я ему помогу! И пускай я не Бог – все равно, я его не оставлю! И пускай я не Бог! – бунтовал я и рвался, – пускай я не Бог!..

Как ни странно, однако, но с каждым моим восклицанием: «пускай я не Бог!» во мне самом с еще большей силой крепла решимость исполнить самое заветное желание моего единственного друга.

Пока мы с ней так препирались, она спустилась с небес и повисла вровень со мной.

Мне сделалось невыносимо жарко.

– Кир! Кир! – находило и жалило меня солнце, куда бы я ни бежал в поисках спасения.

– Но я обещал! – кричал я, отчаянно размахивая руками.

– Опомнись, ты, дурень! – раненым зверем ревело оно, подражая голосу матери моей.

– Но я обещал! – продолжал я хрипеть, как в удушье…

Не знаю, как долго продолжалось это безумие, подобное светопреставлению.

И не вспомнить уже, когда все опять возвратилось на круги своя.

Только, очнувшись, я вдруг обнаружил Алмаза Галимуллу в луже крови и мать мою со старинным татарским ножом с глубокими зазубринами в глазу…

15

В чем я не раз с удивлением убеждался и к чему уже вряд ли привыкну – так это к безраздельной власти слов над беззащитной реальностью.

В самом деле, как мы ее, эту реальность, назовем – такой она, реальность, нами увидится!

Услышав про наводнение, мы представляем реку, вышедшую из берегов, но при слове «потоп» уже видим, как хляби небесные с устрашающим грохотом обрушиваются на бедную землю и как исчезают под безжалостной водой города, страны и материки, как гибнет в отчаянии и муках все, что имело дыхание жизни.

И не так вроде бывает страшно, когда войну называют вооруженным конфликтом, убийцу – похитителем жизни, а насильника и маньяка – душевнобольным…

Само словосочетание «детская комната» способно навеять светлую грусть по канувшей в Лету поре, когда можно ползать среди лошадок и слоников, машинок и паровозиков и не испытывать никаких забот.

По злой иронии Судьбы маленький ад, в котором я оказался после известных событий, симпатично именовался Детской комнатой при Районном отделе внутренних дел № 13.

Попадали в нее, минуя разъезжавшиеся в стороны бронированные двери и литую стальную решетку вертикального хода, а как возвращались – то тайна, покрытая мраком.

От бетонных стен и низкого потолка веяло холодом и тоской.

Окон в этой обители зла не наблюдалось, единственным источником света служила тусклая лампочка под низким потолком, слабо освещавшая невиданных размеров женоподобное существо, царственно возлежавшее на гигантском троне красного дерева, с парчовым покрытием и платиновой табличкой с гравировкой на резной спинке: генерал-полковник милиции Каинова Н.А.

В пеньюаре цвета кровавой зари, в небрежно наброшенном поверх могучих плеч кителе с золотыми генеральскими погонами, с зеленым бантом на огненно-рыжей, будто охваченной пламенем, квадратной голове с двумя белесыми, близко посаженными глазками-буравчиками, глядящими страстно и пронзительно из-под тонко ощипанных дужек бровей, с неровной порослью усов над тонкой верхней губой и замусоленной папиросой в черных щербатых зубах – всем своим видом начальник Каинова Надежда Авелевна являла собой симбиоз женщины и солдата.

– Свободны! – громовым голосом объявила генерал двум рогатым полковникам, притащившим меня к ней за ноги, жестоко избитого, окровавленного и окованного пудовыми ржавыми цепями.

– Служим Советскому Союзу! – в унисон прокричали полковники и бесследно растворились в сумеречном пространстве каземата.

По всему судя, мы остались вдвоем – только я и она.

Я не мог ее видеть, поскольку валялся у подножия трона, лицом в ледяной бетон.

Не в силах поднять головы, я только слышал ее тяжелое с присвистом дыхание и затылком чувствовал на себе обжигающий холодом взгляд.

Я покрылся корочкой льда, пока мы молчали.

– Ну хорош! – наконец прозвучало набатом в замогильной тишине Детской комнаты.

– Хорош, матереубивец! – хрипло повторила генерал, мощной дланью хватая меня за воротник моего суконного пиджачка времен Первой мировой войны и мощно вознося над собой.

«Цепи на мне тяжелее меня!» – отчего-то подумалось мне.

Минуту-другую она внимательнейшим образом разглядывала меня на расстоянии вытянутой руки.

Вид у меня был еще тот – судя по тому, как она вдруг брезгливо поморщилась, вследствие чего ее нижняя губа невероятным образом сомкнулась с дужками бровей.

– Ты Данту читал? – неожиданно вопросила Каинова Н.А., устрашающе похлопывая черными щетками искусственных ресниц.

Я хотел ей сказать, что читал, и не однажды, но только простонал: а-а…

– Вот и я тоже чувствую, что не читал! – с дьявольской улыбочкой на устах констатировала она. – А когда бы читал, – продолжила, встряхивая меня, как нашкодившего кота, – то, может, и знал бы про Ад, что ждет тебя не дождется!

Без преувеличения, автор «Божественной комедии», после Софокла, входил вторым номером в круг нашего обязательного чтения.

Я мог бы цитировать генералу строки из «Ада», из первой части трилогии великого флорентийца («Чистилище» и «Рай» мать моя находила занудными и необязательными), но малейшее шевеление разбитыми в кровь губами доставляло мне страдание.

– Гляди! – властно воскликнула генерал, вознося меня еще выше, под потолок; при этом сама она оставалась неподвижной, и только ручища ее непостижимым образом удлинилась, подобно стреле башенного крана.

И тут же с тяжелым грохотом, как по команде, разъехались в стороны бетонные полы каземата, открыв моему потрясенному взору огнедышащий зев гигантской пропасти, буквально кишащей мириадами человеческих существ, терзаемых бесчисленными популяциями ядовитых змей, а также лютыми львами с вздыбленными гривами, тощими волчицами и прочими подобиями ежей, ехидн, шакалов и гиен.

Несметные тучи малярийных комаров и навозных мух, диких ос и свирепых слепней носились туда и сюда под музыку Вагнера и безжалостно жалили, кололи и пили из несчастных кровь.

Разум мутился от стонов и криков адовых пленников.

С окаянного дна на меня вдруг пахнуло зловонием и тоской.

Вероятно, и в самых своих невероятных фантазиях я бы не смог увидеть воочию все девять кругов Ада, когда-то так точно и образно описанных Данте Алигьери.

«Здесь кладбище для веривших когда-то, что души с плотью гибнут без возврата!» – припомнилось мне.

– А ну-ка, не жмуриться, матереубивец! – встряхнув меня, страшным голосом воскликнула генерал.

Я открыл глаза, повинуясь приказу.

Воистину, зримая реальность, представшая моему потрясенному взору, в разы превосходила возможности человеческого воображения.

Крики и мольбы тонущих в реках кипящей смолы, страждущих в объятиях скопищ мерзких червей, горящих на вечных кострах, раздираемых диким зверьем на куски, пронзаемых насквозь, как кинжалами, стальными хвостами крылатых драконов – проникали в меня до костей и корябали душу.

Страшный вопль раненого зверя вырвался из меня и кубарем прокатился по всему периметру каземата.

– Не орать, не люблю! – грозно осадила меня Надежда Авелевна.

Кажется, я все-таки закричал и задергался из последних сил, от чего пиджачок затрещал и расползся по швам – и я полетел в тартарары…

16

– Слава Богу, живой! – непривычно по-доброму прозвучал голос матери моей.

Едва я открыл глаза – она положила мне руку на грудь и попросила не волноваться, а тихо лежать, как лежу.

– Сынок, будешь жить! – интригующе пообещала она.

Между тем мое тело, казалось, кричало от боли – совсем как после смертельных сражений на берегу Сучара-ручья.

«Сынок… будешь… жить…» – повторял я про себя, почти осязая на вкус языком каждую буковку слова: ж-и-т-ь…

Неожиданно я обнаружил себя лежащим на матраце с подушкой (чего прежде со мной не случалось) и укрытым старой солдатской шинелью.

В воздухе витали запахи щей на сальце с обжаренным луком.

Поистине, мне снились сны – один фантастичней другого!

Наконец, в слабом утреннем свете, нечетко, на фоне решетки я различил мать мою, задумчиво что-то помешивающую ложкой в старом, помятом солдатском котелке времен Первой мировой войны.

– Вот доварю, и поешь! – наконец, долетел до меня шепоток, подобный ласковому дуновению ветерка.

Четыре насквозь прозаических слова – «вот!» «доварю!» «и!» «поешь!» – прозвучали сонетом.

Удивительные на слух слова: щец на сальце с поперченным лучком, капусткой квашенной, морковкой, лавровым листком и чесночком – протекали в меня, не встречая препятствий.

– Уж поверь, таких щец ты еще не едал! – стоя ко мне спиной, мелодекламировала она, призывно почмокивая губами.

– Ну чего, оклемался малец? – послышался хриплый, до боли знакомый голос.

– Не убили, спасибо, товарищ Каинова Надежда Авелевна! – процедила сквозь зубы мать моя.

И тут же мне вспомнились жуть и кошмар, пережитые мной этой ночью в Детской комнате № 13.

«Так то был не сон, и она мне не снилась, а существует!» – подумалось мне.

– Так били не до смерти, до полусмерти! – как будто расстроилась генерал.

– Гляди, если что! – погрозила ей мать моя.

– Как просила – так били! – как мне показалось, с обидой и некоторой толикой сожаления повторил хриплый женский голос.

– Не дай Бог помрет – ворочу с того света! – произнесла мать моя, впрочем, без пафоса.

– Немногих, однако, встречала оттуда! – заметила вскользь генерал.

– Тут случай такой… – начала было мать моя и умолкла. – Тут случай особый… – сказала и стихла; как будто утратила нить или забыла слова.

«О ком это они говорят? – безуспешно гадал я, взирая на женщин. – Неужели обо мне?»

– Да живой, говорила, не помер! – должно быть, заметив мой взгляд, обрадованно закричала Каинова Надежда Авелевна, на сей раз представшая в образе старшины сверхурочной службы Министерства внутренних дел СССР.

– Пробудился, сынок! – наконец, обернулась ко мне лицом…

17

О, лучше бы я не проснулся тогда и лучше бы мне было не видеть ужасный татарский нож, что торчал по самую рукоять в левом глазу матери моей!

Тут я заново, можно сказать, пережил поистине чудовищное убийство моего любимого друга Галимуллы и также необъяснимое ранение матери моей.

Какие-то факты я, может статься, и преувеличил.

К примеру, Детскую комнату № 13 я поначалу воспринял в Дантовом, если можно так выразиться, освещении – тогда как на деле она представляла собой типичную камеру пыток для провинившихся подростков.

Невероятная генерал Каинова Надежда Авелевна по пробуждении оказалась старшиной милиции и происходила, насколько я понял, из одних мест с матерью моей, а гигантский трон красного дерева, на котором она демонически доминировала, был обыкновенным крашеным стулом.

В остальном я, надеюсь, не отдалился от буквы документального повествования…

Кормили они меня в четыре руки – я едва успевал открывать рот.

Наконец, насытившись щами, я откинулся на подушку и зажмурил глаза.

Нож в левом глазу матери моей торчал, как упрек и напоминание о том, что мне хотелось забыть.

Я всего ожидал в ту минуту – только, однако же, не того, о чем она мне поведала…

18

Но прежде она проводила за дверь старшину-генерала и лишь потом, помолчав, завела леденящую разум историю…

19

«Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте!» – когда-то воскликнул великий Шекспир и повторился: есть!

Отсюда, из камеры датской тюрьмы, где я в муках и скорби пишу эти строки, он мне представляется милым романтиком, так и не изведавшим истинных, а не придуманных трагедий.

Скорее Данте – не Шекспир – живо вспоминался мне на всем протяжении материнского повествования:

«…Трехзевый Цербер, хищный и громадный, Собачьим лаем лает на народ,

Который вязнет в этой топи смрадной. Его глаза багровы, вздут живот,

Жир в черной бороде, когтисты руки; Он мучит души, кожу с мясом рвет.

А те под ливнем воют, словно суки; Прикрыть стараясь верхним нижний бок, Ворочаются в исступленье муки»…

Мне так все и виделось: разверстые небеса и падающие на землю громы и молнии, смерчи, ветра, ураганы, тайфуны, тонущие в сере и пепле города и веси, ревущий в беспамятстве скот и люди, тщетно молящие о пощаде…

20

Начала она буднично и без нажима, и рассказ ее звучал спокойно, без пафоса, в третьем лице – так, будто совсем не она являлась центральным действующим лицом тех, повторюсь, леденящих разум, событий.

Временами, по мере того, как она углублялась в прошедшее – течение речи её замедлялось, глаза вдруг цепенели, а лицо покрывала смертельная бледность.

Любой другой на её месте стонал бы и выл, проклиная судьбу и день, когда появился на свет.

Она же на протяжении всего повествования ни разу не всхлипнула, не зарыдала.

Даже сегодня, зная ответ на вопрос, из какого источника мать моя черпала силы для выживания, – я не перестаю поражаться её стойкости и самообладанию…

21

Итак, в белорусских лесах, как поведала мать моя, на хуторе Диком, в семи верстах от местечка Чапунь, что на Ислочь-реке, проживали испокон веку старый Кастусь с любимой супругой Ефимией, одиннадцатью сынами и двумя двенадцатилетними дочурками-близняшками – Даяной и Бездной.

Всех одиннадцать братьев, к слову, она перечислила по именам, в порядке рождения, с описанием внешности и привычек, дурных и хороших.

У братьев уже были жены и дети, число которых она затруднялась припомнить в точности – сто, а может, триста.

Мужики промышляли охотой на зверя и рыбной ловлей, бабы рожали детей, возились с огородом, окучивали картофель, ходили за птицей и скотом, пряли пряжу, латали одежду и варили щи.

Жили они небогато, зато без обид: спать ложились всем скопом в большой светлой горнице, не голодали и были одеты-обуты – чего еще надо, казалось бы?

Тут, помню, мать моя вдруг замолчала; обычно бесстрастные, цвета дождя, глаза затуманились и потеплели; разошлась паутина морщинок у рта и на лбу; на тонких губах промелькнуло подобье улыбки…

Однажды близняшки бродили по лесу с лукошками и на болотах, у Волчьей впадины, наткнулись на чужака.

Будто брошенный куль, он валялся во мху вниз лицом и едва дышал.

При виде бродяги Даяна, со слов матери моей, до смерти перепугалась и кинулась бежать.

Что касается Бездны – она не сробела и даже приблизилась к чужаку, перевернула на спину.

Перепачканный кровью и грязью, отвратительно смердящий, мужчина являл собой жалкое зрелище.

Она вспоминала, как тащила несчастного на себе.

Три долгих, как жизнь, года бедняга провел без движения, в коме (мать моя подчеркнула с нажимом – «как жизнь»).

Три года поила Бездна своего принца (как про себя она его пророчески называла!), кормила с ложечки, мыла, чистила, подстригала ногти и волосы, натирала целебными травами и мазями, дважды на дню ворочала во избежание пролежней.

Даяна тем временем, со слов матери моей, грязла в разврате: то ее видели в старом хлеву с пастушком с соседнего хутора; то застукали с трактористом на гумне; а то – в неглиже под кустом с коновалом Захаром Оспой.

Что ни вечер, Даяна тащилась в Чапунь, за семь верст, на танцы под гусли с баяном; назад возвращалась под утро; пробуждалась за полдень; долго томно позевывала, потягивалась и поплевывала в потолок; наконец, голышом, не спеша, направлялась на скотный двор, где орошала лицо и торс свежим козьим молоком; умывшись, блаженно выкуривала натощак косячок сушеной травы, осушала граненый стакан самогона и медленно, сладострастно заглатывала, как удав кролика, огурец пряного посола.

Ритуальный показ фокуса с огурцом неизменно сопровождался бурными аплодисментами прыщавых племянников, достигших тревожного возраста половой зрелости.

Точно в означенный час они ручейками стекались к скотному двору, строились по росту и томительно ожидали нового явления Даяны.

Особенно все возбуждались, когда вдруг, случалось, заканчивались огурцы…

Даяну просили не портить мальчишек – она же в ответ высовывала язык и, томно постанывая, производила им невероятные действия поршневого, а также и вращательного характера; когда ее били или секли, она не просила пощады и слез не лила, а только клялась когда-нибудь отомстить…

Однажды Даяна вскочила на принца и натурально заелозила, изображая всадника на коне.

И также без спросу, минуя сестру, залезала к несчастному под простыню и там, по словам опять же матери моей, производила что-то такое непотребное. Или вдруг целовала безмолвные губы пришельца – и уносилась прочь так же неожиданно, как появлялась.

Каково было Бездне сносить оскорбления – можно только догадываться!

За такое другая могла бы проклясть сестру, покусать, облить кислотой, извести, отравить – но Бездна терпела, о чем потом пожалела…

22

Пришелец однажды очнулся и, жмурясь в лучах восходящего солнца, сладостно пробормотал:

– Ах, Бездна!

– Ах! – тоже, в свою очередь, обрадовалась Бездна, – значит, все-таки существуют на свете Бог, Любовь и Справедливость!

Все слова, вроде слов: ликование, радость, восторг и чувство глубочайшего облегчения – наверняка прозвучат слабо или вовсе не прозвучат в сравнении с тем потрясением, что испытала простая крестьянская девушка.

Шок – вот что она испытала, если определить это одним словом!

Он смотрел на нее такими глазами, словно он и она были знакомы тысячу лет.

В самом деле, он, будучи в коме, все видел и слышал – только не мог говорить.

И влюбился в нее с первой встречи – еще на болотах…

И все эти годы любил и любить обещал – пока, говорил, не умру…

23

А вскоре Даяна куда-то пропала.

Какое-то время ее поискали и бросили.

Впрочем, никто, кроме Бездны, тогда не связал таинственное исчезновение Даяны с чудесным пробуждением юноши…

24

Между тем, как оказалось, возлюбленного Бездны звали Гедиминас, и происходил он из старинного рода литовских князей.

От самого – ни больше ни меньше – Витаутаса Великого.

Фантастично звучит, но родная сестра его пращура Сигизмунда, Софья Гольшанская, славно венчалась шестьсот лет тому законным браком с польским королем Владиславом Ягайло и по праву считается праматерью династии Ягеллонов, правившей в Чехии, Литве и Венгрии.

Не кого-то безродного Бездна спасла, получалось, от неминуемой гибели – но потомка великих королей.

Ну, в общем, они поженились.

Ничего за душой, кроме любви и нежности, у них не было.

Но они ни в чем и не нуждались: ночевали на сеновале (принцу в горнице хуже спалось), ели простую пищу, как все на хуторе, с охотой трудились и радовались тому, что живы.

Семерых сыновей, что у них родились за семь лет – Витовта, Люборта, Ольгерда, Жигимонта, Довьята, Товтила (имени седьмого сына мать моя тогда не произнесла, а я спросить не осмелился!), они по обоюдному согласию окрестили в честь великих предков Гедиминаса.

Вообще, по ощущению, пленительные картины из их быта на хуторе могли сравниться с жизнью в раю – как это было до змея.

Помолчав, мать моя задумчиво повторила: семь лет счастья…

25

В тот памятный, теплый и роковой августовский вечер большое семейство Кастуся и Ефимии собралось поужинать, как обычно, в яблоневом саду.

Всем места хватало за длинным столом – и детям, и взрослым.

В промытом вчерашним дождем воздухе детский смех мешался со стрекотом стрекоз, трелями птиц и кваканьем лягушек.

Казалось, ничто в тот день не предвещало беды.

Разве только в сумрачном небе дрались два орла, а третий, распластав крылья, за ними наблюдал…

Да петух вдруг запрыгнул на стол, затряс головой и закукарекал – так что все даже удивились и замахали на него руками…

Да хромая жена четвертого брата Кандрата просыпала перец на грудь и не на шутку расчихалась…

Да еще муравьи заползли в банку с сахаром…

– В общем, всего не упомнишь… – покусывая губы, рассеянно пробормотала мать моя.

И никто, вспоминала она, о плохом не подумал, когда к ним во двор, полыхая огнями, въехал гигантских размеров черный «Мерседес» в сопровождении двух джипов с вооруженными до зубов морскими пехотинцами Северного альянса.

Насколько, однако, безмятежно существовали обитатели Дикого хутора.

С другой стороны, дома, среди родных, купаясь в любви и понимании – страшного не ожидаешь!

Но вот из «Мерседеса» появился статный мужчина в черном приталенном пальто из лайки и черных же, отполированных до блеска полусапогах; одной холеной рукой он держался за женщину в черном, а другой – опирался на трость, сплошь инкрустированную золотыми гадюками.

С одного взгляда на них, в общем, было понятно, что они – люди непростые.

Таких тут не помнили даже по фильмам, которые крутил однорукий Пилип из Чапуня – один раз в три месяца, по понедельникам.

И также звучит фантастично, но факт: ни Кастусю с Ефимией, ни их одиннадцати сыновьям с женами и детьми даже не примерещилось, кто мог притаиться под царственными черными одеждами.

И только у Бездны при виде приехавших внутри будто что-то оборвалось: в женщине Бездна узнала свою сестру Даяну.

«Пришел мой конец!» – вдруг подумалось ей.

Инстинктивно рука ее потянулась к супругу – да так и повисла в воздухе: место с ней рядышком пустовало!

– Ну и где он, мой брат Гедиминас? – прозвучало над Бездной, как выстрел.

– Брат! Брат Гедиминаса! – обрадовались и распахнули пришельцу объятия хуторяне – но только ответом им вдруг прозвучали три предупредительных очереди из автоматического оружия.

– Не надо объятий! – недобро скривившись, процедил гость сквозь зубы.

– А также телячьих восторгов! – добавила женщина.

– Именно что обойдемся без них! – подтвердил со зловещей ухмылкой черный двойник Гедиминаса.

Дикий хутор – застыл.

Даже детские крики затихли.

Вдалеке пролетел черный с золотом шмель.

Большое и доброе сердце Бездны внезапно пронзило предчувствие беды.

Она побледнела.

Ее зазнобило.

Плечи и руки покрылись пупырышками.

Горло сдавила тоска, стало трудно дышать.

Слезы сами собой покатились из глаз.

И со дна ее памяти всплыла на поверхность ужасная по своим последствиям история, рассказанная мужем вскоре после его чудесного воскрешения…

26

…Когда-то давно, по преданию, красавица-дочь знаменитого Казимира Гольшанского Мария, состоя в законном браке с престарелым молдавским господарем Иллеша, подпала, как это бывает, под чары безродного писаря приятной наружности и родила от него двух мальчиков-близнецов.

Обычно по тем временам обманутый муж долго не размышлял, а хватался за саблю и сплеча разрубал грешницу по вертикали на две половины.

Однако не зря же, по многим свидетельствам, старый Иллеша слыл изувером: у глупого писаря он великодушно отнял жизнь, а неверной жене – предварительно прокляв, подло подарил…

Мария с позором вернулась к папаше (родного отца не сравнить с обманутым мужем!).

Не раз, и не два, и не три Казимир отдавал замуж дочь, а только мужья ее мёрли и гибли – от страшных болезней, на войнах, в дворцовых интригах – или сами кончали с собой, а чаще бежали от Марии в ужасе, как крысы с тонущего корабля.

Благодать, подразнив, миновала Марию.

Сыновья, повзрослев, передрались до смерти.

Проклятье господаря Иллеши, похоже, работало, как швейцарские часы.

И дальше в роду Гольшанских, как назло, на протяжении четырех столетий рождались близнецы, отмеченные каиновой печатью.

Вот так частная вроде история об адюльтере со временем приобрела поистине библейский характер…

27

Ужас сковал Бездну крепче всяких цепей.

«И зачем это он объявился у нас? – размышляла она. – И для чего это с ним целых два взвода солдат с оружием наизготовку? И как вообще он их отыскал в этом забытом Богом и людьми белорусском местечке?»

Припомнилось ей, как они с ее милым лежали однажды в лесу на ложе из незабудок и смотрели, как над ними плывут почти призрачные перистые облака; а потом он ее целовал до самозабвенья, и она его целовала до забытья; потом он вдруг сел и заплакал, крепко ее обнял и воскликнул, что за мгновение с нею готов променять все княжества этого мира; и даже, сказал, что уже променял, в подтверждение чего продемонстрировал письмо брату Альгирдасу, в котором отрекался от трона во имя любви.

Ослепленная счастьем, тогда она даже не поинтересовалась, кому он доверил отнести послание брату…

И теперь появились эти двое – Альгирдас с Даяной!

– Вот кто был у него почтальоном! – со стоном выдохнула мать моя и повторила: – Даяна была ему почтальоном!

«Мама моя…» – несмотря на запрет, подумал я с болью.

– Это она, Даяна, соткала и раскинула смертельную паутину, из которой нам было уже не выбраться! – в отчаянии выкрикивала она, обливаясь слезами и брызжа слюной.

– И это под ее истерические выкрики командос из Северного альянса безжалостно поливали огнем и металлом Дикий хутор! – потерянно восклицала она, горестно мотая из стороны в сторону седой головой с трагически торчащим из левого глаза татарским ножом.

– И это они, чтобы ты знал, – горько рыдая, добавила она, – Альгирдас с Даяной перебили всю нашу большую и дружную семью…

Я молчал.

Я испытывал бурю эмоций, сравнимых с потопом или извержением вулкана.

Жаркие, страстные, путаные и полные непрощеной обиды откровения матери моей проникали в меня до костей, её боль отзывалась во мне жгучим сочувствием.

– Мама… – неожиданно для нас обоих прошептал я и робко, едва-едва, кончиками пальцев (чего прежде не дозволялось!) ласково коснулся кончиков её волос.

– Отомсти, сын! – горячечным стоном взмолилась она, сжимая мне пальцы.

– Непременно, мама! – так же взволнованно, срывающимся шепотом пообещал я.

– Немедленно поклянись! – тут же потребовала она.

– Я отомщу! Отомщу! – дважды клятвенно повторил я…

28

Удивительно все же устроена человеческая память: не обиды и слезы, но именно эта минута близости с матерью моей вспоминается мне чаще других…

29

По совокупности страшных деяний – зверского убийства несовершеннолетнего Галимуллы и тяжелейшего телесного увечья, причиненного собственной матери! – трибунал из двенадцати судей приговорил меня к смертной казни путем четвертования на Красной площади с последующей презентацией обрубков рук, ног и туловища в разных жилых массивах столицы.

Как было объявлено в приговоре: «…Чтобы всяким другим тварям впредь неповадно было»!

После распятия на кресте, колесования и сжигания на костре четвертование считалось четвертым по важности наказанием в СССР того времени и с наглядной очевидностью выражало отношение общества к детям, не чтущим родителей своих.

Казней первых трех степеней, как мне разъяснили, удостаивались особо выдающиеся поэты, писатели, религиозные деятели, врачи, генетики, кибернетики и прочая диссидентская сволочь; что же до зверских убийств, откровенного разбоя, мздоимства и казнокрадства – то за них карали, как правило, с большим пониманием и с меньшей яростью.

Месяц март стоял на дворе – одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года.

Мне исполнилось полных тринадцать лет.

По сути, я был малолетним преступником и, как следовало из защитной речи адвоката Бориса Иоанновича Розенфельда, мог бы рассчитывать на куда более мягкий приговор.

И даже с учетом тяжести совершенных деяний меня, к примеру, могли бы отправить для отбытия наказания в банальную исправительную колонию для несовершеннолетних или в одну из модных по тем временам психушек для особо неуравновешенных подростков; да, наконец, элементарно, в примитивную тюрьму, а не четвертовать.

– Не бывало подобного в истории юриспруденции! – со слезами на глазах свидетельствовал Борис Иоаннович Розенфельд.

От него же мне стало известно о роли матери моей в нашем судебном процессе.

Это она, с его слов, объявила судьям, что мне давно не тринадцать лет, как записано в документе о рождении, а полных восемнадцать, и что судить меня можно и должно без снисхождения, как это принято в СССР (неточность в метрической записи она объяснила, сославшись на Великую Отечественную войну, разруху и неразбериху).

Трибунал ей поверил – понятное дело, кому еще верить, как не родной матери!

– Вот зачем она так поступила? – тоскливо взывал и рвал на себе и без того негустые волнистые волосы Борис Иоаннович Розенфельд.

– И зачем же губить свое же дитя? – вопрошал он меня, уже не сдерживая рыданий.

– Да зачем вообще человека губить? – натурально недоумевал он.

И долго еще он умолял меня не держать зла и простить наперед моих судей, не ведающих, что творят…

После, помню, я долго ворочался на мокром бетонном полу (никогда не просыхающем от слез тысячи тысяч безымянных узников) и только гадал, что он имел в виду, когда умолял простить всех и вся наперед?..

30

Я был в забытьи, когда в моей камере вспыхнули многоваттные лампы и послышались лязганье тяжелых металлических засовов, бой барабанов и злобный лай немецких овчарок.

Все двенадцать судей Особого Трибунала, заплаканные и безутешные, явились ко мне среди ночи, дабы известить о безвременной кончине великого вождя СССР Иосифа Виссарионовича Сталина и замене объявленной ранее казни на исправительно-трудовые работы на урановых рудниках где-то за тридевять земель, в Средней Азии, под Бухарой.

Уходя, все двенадцать судей поздравили меня с чудесным воскресением и уже по-людски выразили соболезнование в связи с трагической гибелью человека и адвоката Бориса Иоанновича Розенфельда.

Как мне рассказали, по выходе из тюрьмы он вдруг поджег сам себя и сгорел заживо.

– Кто бы знал, как я устал от несправедливости! – якобы страшно прокричал он, охваченный пламенем.

Итак, он был вторым после Галимуллы, кто любил меня и не выжил…

Оставшись один, я уже не уснул до утра, а ворочался и плакал по безвременно ушедшим: Алмазу Галимулле, Борису Иоанновичу Розенфельду и Сталину-Джугашвили Иосифу Виссарионовичу…

Последующие дни я провел в состоянии апатии, близкой к забытью.

Дотоле огромный и разноцветный мир вокруг потускнел и скукожился до размеров тюремного каземата.

Я лежал на холодном полу, не касаясь еды и воды и не отзываясь на ругань и пинки тюремщиков.

Меня мало смущали звериные нравы охраны – в чем-то похожем я рос.

Жажда, голод и холод меня не томили.

И только одно размышление – вроде догадки о некой абсурдной связи событий в моей странной жизни! – мучило меня и не отпускало.

В самом деле, если подумать, гибель Галимуллы повлекла за собой самосожжение добрейшего Бориса Иоанновича Розенфельда и вскоре же, что факт, скончался Иосиф Виссарионович Сталин?..

Сама собой в моем юном мозгу создалась цепочка смертей, ни одной из которых я не желал – но в которых винил себя одного.

Тоска и раскаяние снедали мне душу.

Пожалуй, впервые я думал о смерти.

Подумывал – сразу мне биться башкой о бетон или все же мучительно медленно умирать от голода и обезвоживания организма.

В одну из таких тяжелейших минут, пронизанных сонмом сомнений и удушающего страдания, дверь в камеру с тяжелым скрежетом распахнулась и в мутном проеме возникла мать моя…

31

– Встань, сын! – приказала она, когда мы остались вдвоем.

Я, если честно, не думал вставать, а только вдруг ноги сами собой подтянулись к животу, а руки отжали мое, казалось, безжизненное туловище от пола.

Едва я поднялся, меня пронзило осознание моей бесконечной зависимости от любой прихоти этой маленькой, хрупкой женщины с торчащим из глаза татарским ножом.

И того, что и впредь её власть надо мной будет полной и безграничной…

Так мы, стоя, молчали какое-то время.

Я до сих пор его слышу, это наше с нею молчание в мрачном зловонии каземата.

Как молчат два смертельных врага перед схваткой: когда все понятно без слов.

Как близкие люди молчат: когда излишни слова.

Как молчат двое, скованные одной цепью, без всякой надежды ее разорвать…

Наконец мать моя смачно высморкалась в заскорузлую ладонь и размазала сопли по грязной стене.

– Однако, тут сыро! – сказала она, брезгливо поморщившись.

– Ну ясно, не дома! – подумала вслух.

– Ты, однако, давай, не болей! – попросила и так вдруг меня обняла, что я ощутил биение её сердца: оно билось яростно и гулко, как колокол на ветру.

– Я годков тебе малость прибавила, Кир… – прошептала она (в её голосе слышались слезы). – Ты меня, что ли, прости…

То было впервые, что мать моя плакала при мне.

И просила впервые.

Однако же скоро она изложила мне план, который иначе, как дьявольским, не назовешь…

32

Согласно её плану, на рудниках мне надлежало собрать миниатюрную атомную бомбу с хорошим тротиловым эквивалентом (урана просила она не жалеть и сыпать побольше!) и «жахнуть» ею по ненавистным погубителям нашего несчастного отца и малолетних: Витовта, Люборта, Ольгерда, Жигимонта, Довьята, Товтила.

Определенно, заявила она, нам нужен Взрыв с большой буквы, а не маленькой.

То есть мощности бомбы с привычной конвенциональной начинкой нам с нею уже было недостаточно…

Лично мне, сразу должен сказать, термоядерные фантазии матери моей показались – чрезмерными, что ли.

В пять лет я узнал из газет, на которых спал, о душераздирающих трагедиях Хиросимы и Нагасаки.

Дети легче относятся к смерти, чем взрослые, это известно.

Однако ж, помню, меня потрясли описания одномоментной гибели в страшных пожарищах тысяч ни в чем не повинных детей, женщин и стариков.

При одной мысли об этой трагедии слезы душили меня.

Для мести, пожалуй, достаточно, думалось мне, и конвенционального заряда…

Сам Бог, прослезилась она, пробудился, когда оборвалась жизнь Иосифа Виссарионовича Сталина, и заменил мне смертную казнь каторгой на рудниках.

И сам Бог, повторила, послал нам старый портфель с чертежами атомной бомбы (она нашла его на чердаке нашего тринадцатиэтажного дома среди завалов строительного мусора, оставленного после ремонта крыши).

Божьи дела, прошептала она, демонстрируя сложенный ввосьмеро лист папиросной бумаги с подробнейшими текстовыми и графическими инструкциями по изготовлению миниатюрной атомной бомбы.

Вот когда пригодились мне тренинги по быстрой фиксации в памяти звуков и образов – будь то многофигурная художественная композиция Ильи Ефимовича Репина «Запорожские казаки пишут письмо турецкому султану», или подробные карты шоссейных и проселочных дорог от Москвы до Берлина, или Седьмая блокадная симфония Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, которую мать моя очень ценила и даже пробовала бомотать…

– Береги себя, Кир! – напоследок шепнула она.

– Береги себя, Кир! – звучит во мне до сих пор.

– Береги себя, Кир! – слова, что забыть не могу…

33

Пятеро вертухаев звериного облика грубыми пинками подняли меня до рассвета, заковали в кандалы и запихнули в последний ряд нескончаемого строя каторжан.

– Илья Владимирович Воньялу-Нинел, к вашим услугам! – радушно прошамкал старичок с перебитым носом и совершенно без ушей.

– Добро пожаловать в ад, Кир! – воскликнул Воньялу-Нинел, едва я в ответ пробормотал свое имя.

– Р-разговор-рчики, с-суки, в с-строю! – Непонятно откуда возник генерал Дондурей по кличке Бешеный Пес (недаром, как позже мне стало известно, среди арестантов поговаривали, будто он натурально пес, притворившийся человеком).

– Вставай, проклятьем заклейменный… – неожиданно затянул мой новый знакомый и немедленно схлопотал нагайкой по голове.

– Великая социалистическая революция совершилась, ура! – злобно прогавкал генерал несчастному старичку прямо в лицо.

– Пощадите дитя! – простонал Воньялу-Нинел, закрывая меня своим тельцем (в тюремной робе я впрямь выглядел моложе своего возраста!).

– Мальца, в самом деле, за что! – вдруг послышались голоса.

– Озверели вконец!

– Никого не жалеют!

– Грудных скоро станут садить!

– И беременных женщин!

– Пор-рву на кус-сочки, с-сожжрру и не падавлюс-сь! – хищно оскалился пес-генерал.

– Фу, Дондурей… Я сейчас! – послышалось сверху, и оттуда же прогремели три коротких автоматных очереди.

И тут же три тела упали на землю.

– Ну-ну, кто еще хочет слова? – сорвалось с небес.

– Маршал Смерть… – прошептал Воньялу-Нинел, показывая пальчиком наверх.

– Маршал Смерть, маршал Смерть! – пронеслось-прокатилось вдоль серых рядов заключенных.

Где-то в облачных черных развалах возник грозный всадник в маршальских доспехах и с дымящимся автоматом Калашникова на вздыбленной груди.

Он, словно песня, летел на красном коне с четырьмя пропеллерами по обе стороны крупа, глаза его горели нездешним огнем, по небритым щекам текли струи дождя, из отверстого рта валил дым, немедленно смешиваясь с облаками.

Издали он представлялся вполне библейским специалистом по искоренению порока.

Впрочем, конь вблизи оказался большой надувной игрушкой.

– В счастливую пору моей эмиграции, помню, в Женеве, – светло прослезился Воньялу-Нинел, – и я на таком же катался.

– Р-р-разговорчики, с-суки, в стр-рою, р-р-равнение на с-средину! – прорычал генерал Бешеный Пес и, печатая шаг, приблизился к Смерти.

– Товар-рищ! мар-ршал! – выкрикивал он, чеканя слова и подпрыгивая на каждом слове. – З-заключен-ные! четыр-режды! кр-расноз-знаменной! тюр-рьмы! им-мени! Владимир-ра! Ильича-а! Ленина-а! по с-случаю! пр-разднования! с-смер-рти! и! безвр-ременной! кончины! великого! вождя! и! учителя! Иосифа! Виссар-рионовича! С-сталина! па-ас-стр-роены!

– Ну, что ли, здорово, ублюдки! – слегка дрожащим от слез голосом приветствовал нас маршал Смерть.

– З-здр-равия! ж-желаем! тав-вар-рищ! ма-ар-ршал! – всех опередил и ответил за всех Бешеный Пес.

– Да расслабься, Игнат! – устало махнул рукой Смерть и медленно спешился.

– Вву-ву-вольно-о-о! – провыл генерал.

– Ну-ну, – безразлично поморщился маршал, – кто тут у нас еще алчет истины и справедливости?

– Н-ну! н-ну! кто-о! ещ-ще! алчет! ис-стины! и с-спр-раведливости?! – повторил Бешеный Пес во всю мощь своих легких.

Судя по воцарившейся гробовой тишине, никто не алкал – ни того ни другого.

– Все алчут, – тоскливо заметил Смерть, – не все признаются.

– Отнюдь! – подтвердил генерал.

– Не орал бы ты, брат… – попросил его Смерть, потирая виски. – Поскольку товарищ Сталин уснул, и не будем его будить.

– А мож-жет, р-разбудим, тав-вар-рищ ма-ар-ршал? – несмело прорычал Пес.

– Как, научи? – вопросил маршал Смерть и, махнув рукой на субординацию, сам обнял Бешеного Пса и разрыдался.

– Я… пр-равда… н-не з-знаю… тов-вар-рищ… м-ма-ар-ршал… – тоже не удержался и заскулил генерал.

– И как же мы будем жить без него, брат Игнат? – безутешно бормотал маршал Смерть.

– Э-эх, д-да к ч-чему т-тепер-рь ж-жить? – откликался Пес.

– Не хотим жи-ить без товарища Сталина-а! – раскатистым стоном прокатилось от края и до края тюремного двора.

– Без товарища Сталина мы не хоти-им! – заголосили по-вдовьи тысячи тысяч вертухаев, вооруженных до зубов.

– И мы без него не хоти-им! – осиротело завторили тысячи тысяч арестантов, осужденных на муки.

– Вообще, без него нам не жи-ить! – возопили, сливаясь в хор, жертвы и их палачи.

И тут вдруг случилось как будто то самое, ради чего эта Жизнь затевалась: все обнялись!

Все тысячи тысяч охранников, карманников, убийц, насильников, террористов, пацифистов, ревизионистов, членовредителей, садистов, мазохистов, конформистов, взяточников, коррупционеров, контрреволюционеров, евреев и прочих извратителей идеалов СССР – все обнялись!

И все эти люди, возможно, впервые не прятали слез и плакали не от обид или унижений, а – только от чувств!

И, может, впервые не мучились, не сомневались, не лгали, не завидовали, не проклинали, не унижались, не унижали, не вредили, не травили, не доносили, не клеветали, не преследовали, не истязали, не калечили и не казнили, а только – отдавшись внезапному чувству единения с ближним, доверчиво льнули друг к другу и поддерживали: сильный – слабого, зрячий – слепого, а великодушный – униженного и оскорбленного.

Смерть вождя одним махом, как говорится, сблизила души заблудших.

– Вот подобного ради, должно быть, и стоило выносить все невзгоды революционной борьбы… – картаво пробормотал Воньялу-Нинел, смахивая грязными костяшками пальцев набежавшие бусинки слез.

Казалось, сама Любовь снизошла вдруг с небес на людей – та Самая, не нами придуманная, но изначально лелеемая Создателем этого мира (кем бы Он ни был!).

Сам Создатель в то утро, похоже, расчистил небо от тяжелых облачных завалов и явил нам сверху свой лик, схожий как две капли воды с ликом Иосифа Виссарионовича Сталина.

Воистину, апофеозом той удивительной сцены прозвучали прощальные слова усопшего вождя, обращенные непосредственно к нам:

– Братья и состры! – произнес он на удивление тихо, но как-то так, что всем было слышно. – Захадытэ на похарыны маи, нэ пожалээте. – После чего улыбнулся с присущим ему одному знаменитым сталинским прищуром и добавил хитро: – Жду!

Наверняка никакими словами не передать, какой тут поднялся переполох.

– Товарищ Сталин, куда вы? – одновременно всплеснули руками и хором запричитали тысячи тысяч навеки осужденных. – Вернитесь, не оставляйте нас сиротами! – кричали они. – Без вас мы теперь пропадем!

– Только вперед, на похороны товарища Сталина! – пузырящимися губами решительно пробормотал маршал Смерть.

– Т-только впер-ред, на пох-хор-роны товар-рища С-сталина! – протяжно и рвано пролаял Бешеный Пес.

– Только впер-ред! – вдруг возбудились и заработали прикладами было поникшие и благостные вертухаи.

– Только впер-ред! – отозвалось эхом в наших заблудших сердцах. – Только впер-ред!..

34

Тут скажу, опережая и невольно путая событийный ряд моего нелегкого повествования, что впоследствии мне довелось хоронить королевских особ, великих герцогов и князей.

Никакого сравнения с похоронами Иосифа Виссарионовича Сталина-Джугашвили!

Вселенских размеров Москва не вмещала всех желающих проститься с человеком, который при жизни, образно выражаясь, стал памятником.

Площади, проспекты, тупики, улочки, улицы и переулки бурлили жаждущими убедиться воочию, что любимый вождь умер.

Все горько плакали.

Тех, кто не плакал, немедленно ставили к стенке и расстреливали.

Небо над городом из-за несметного количества галок и ворон, налетевших незнамо откуда, окрасилось черным, от их вещего карканья лопались барабанные перепонки.

По всему пути от тюрьмы и до Красной площади, куда мы неслись, подобно гигантскому стаду обезумевшего скота, земля у нас под ногами колыхалась, как живая (живой она и была!), и вослед нам летели нечеловеческие стоны и проклятья.

Ни я, ни мои сотоварищи по несчастью не видели тех, кого мы нещадно давили.

Мы совсем не желали им смерти, поскольку не испытывали к ним зла.

И посейчас, вспоминая наш смертоносный бег по Москве, я глохну и слепну от непреодолимого чувства скорби и слез по невинно убиенным в то скорбное мартовское утро 1953 года.

Иногда, перебирая в уме наиболее абсурдные исторические события, я невольно сравниваю похороны Сталина с невероятным концом Помпеи или с варварскими бомбардировками Хиросимы и Нагасаки, где так же нелепо погибли миллионы людей.

Тут я, пожалуй, согласен с Сенекой, сказавшим однажды, что сила и величие подлинной трагедии – в её неотвратимости и необъяснимости…

Куранты на Спасской башне Кремля отбивали полдень, когда мы достигли Васильевского спуска, где нас поджидал маршал Смерть на красном коне.

Осыпанный черными перьями, словно пеплом, в парадном мундире, разодранном вдрызг, с кровоточащим ликом, поклеванным птицами, он мне живо напомнил несчастного царя Эдипа из одноименной пьесы «Царь Эдип», принадлежащей перу великого древнегреческого драматурга Софокла.

Можно только предполагать, что довелось испытать ему и коню, покуда они пробивались к искомой цели сквозь дикие орды галок и ворон.

Несмотря ни на что, он держался в седле и самообладания не потерял.

– Ублюдки, стоять! – произнес, как всегда, не повышая голоса, маршал Смерть.

– С-сучары, з-замри! – встал грудью у нас на пути Бешеный Пес.

– Отряхнуть с себя прах! – брезгливо поморщился маршал.

– Р-ра-аз-здевайсь! – приказал генерал.

Послушно, безропотно мы побросали на скользкие камни окровавленные одежды и обувь, по команде же послушно перестроились в цепочку по одному и в таком вот порядке, гуськом и на полусогнутых, гремя кандалами и стыдливо прикрывая руками знаки мужского отличия, послушно засеменили к Лобному месту, где стоял гроб вождя.

Отовсюду туда же, подобно ручьям, стекались, образуя безбрежное человеческое море, осиротевшие граждане СССР.

Моросил ледяной мелкий дождь, и дул пробиравший до костей северный ветер.

Добрый хозяин в такую погоду собаку из дому не выгонит.

В такую погоду и в зимней одежде озябнуть недолго, не то что голышом.

Но такова уж была последняя воля усопшего: всем горевать неприкрыто!

Великое горе действительно объединило и обнажило юных и старых, тщедушных и тучных, красивых и не очень…

– Когда меня хоронили, – шепотом вдруг произнес Воньялу-Нинел, – люди обнажали души, а не тела.

Я даже замедлил ход, решив, что ослышался: как могли его хоронить, когда он тут рядом со мной?

– Р-разговор-рчики, с-суки, в с-стр-рою! – послышался рык генерала по кличке Бешеный Пес.

Оглянувшись, я вдруг обнаружил поросшее свалявшейся шерстью чудовище с туловищем собаки и головой человека.

– Ан-ну, р-рот н-не р-раз-зевать! – злобно брызжа слюной, прорычал барбос.

Все же прозвища и имена к человеку случайно не пристают: действительно, без парадного генеральского мундира с золотыми погонами и фуражки с кокардой он натурально выглядел псом…

Наконец, миновав блокпосты, где нас трижды подвергли досмотру (вплоть до интимных зон), мы мало-помалу влились в печальную очередь алчущих лицезреть усопшего вождя.

Процессия двигалась медленно, по сантиметру в час.

Лучшие граждане СССР почитали за честь задержаться у гроба с покойным и поделиться с ним планами.

Менее уравновешенные и более искренние тут же, на месте кончали с собой.

Так, маршал Смерть с Бешеным Псом в отчаянии бились о гроб головой, покуда из них не вытекли мозги.

Самоубийц хоронили немедленно там же, под Лобным местом, в большой братской могиле.

Время, со слов незабвенного Блеза Паскаля, не знает остановки и неумолимо течет себе из Ничто – в Никуда.

Знойный август висел над столицей, когда подошла моя очередь замереть возле смертного одра величайшего из людей.

Я о многом успел передумать во все эти ночи и дни и даже что-то осмыслить:

– что этот мир, например, полон людей и что люди все разные (особенно это заметно, когда они неодеты!);

– что горе людей объединяет (особенно такое, как смерть Иосифа Виссарионовича Сталина!);

– что не хлебом единым жив человек (мы не ели, не пили несколько месяцев – и, можно сказать, ничего!);

– что солнце для всех светит одинаково (правда, не всем от того одинаково тепло!);

– и что день лучше ночи…

Еще на подходе к Лобному месту я разглядел в скорбящем кругу членов сталинского Политбюро – застывших у гроба Лаврентия Павловича Берия, Никиту Сергеевича Хрущева, Лазаря Моисеевича Кагановича, Георгия Максимилиановича Маленкова, Климента Ефремовича Ворошилова (вспоминаю, естественно, самых любимых и почитаемых в народе).

Стояли они, как им было завещано, без одежд, по уши в вороньих какашках, и отчего-то уже не улыбались.

Я их легко узнал по портретам, висевшим повсюду на улицах, в парках, на стадионах, площадях, вокзалах, станциях метро, в подземных переходах, школах и тюрьмах.

Любой урок в нашей школе – будь то чистописание, химия или физкультура – непременно начинался демонстрацией слайдов с изображениями всех этих руководителей партии и правительства, а заканчивался клятвами верности (им же!) и хоровым многоголосым исполнением Интернационала.

И посейчас по ночам мне, случается, снятся все эти пламенные революционеры, несгибаемые большевики, верные сподвижники и неутомимые продолжатели великого дела коммунизма…

35

До сих пор в моей исповеди я неукоснительно придерживался фактов, имевших место и время.

Но, однако ж, теряюсь, когда меня расспрашивают о моих ощущениях от Сталина в гробу.

Ощущения сложные – если одним словом.

Долгие годы я тщетно старался стереть из памяти ту поистине нестерпимую картину, что предстала моему взору, едва я отважился заглянуть внутрь вожделенного саркофага.

Много лет я молчал, щадя чувства людей, любивших покойника (впрочем, я не встречал отщепенцев, не любивших покойников!).

Втайне, про себя я надеялся, что кто-нибудь из миллионов граждан, видевших Сталина в гробу, однажды расскажет, что видел.

Однако правдивых свидетельств я так и не обнаружил.

Похоже, кому-то не хочется правды.

Короче, в дубовом гробу на месте любимого вождя бездарно ютился, облепленный червями, будто грязью, старый, вонючий, облезлый и мерзкий козел…

36

Пока мы добрались обратно до наших тюремных одежд, брошенных как попало на Кремлевской набережной, миновали засушливое лето, дождливая осень, наступила суровая зима.

За год похоронных мытарств, питаясь лишь тем, что нам Бог посылал (вороньим посевом, считай, вперемешку с мышиным говном), мы слегка отощали и выглядели неважно.

Многие из нас в холода отморозили уши, носы и конечности; кому-то еще в толчее повредили ключицы; кто сам мог ползти, а кого-то тащили на себе; других оставляли на дороге, уже за ненадобностью…

Все эти лишения лично на мне отразились не сильно.

Разве что – подрос я, возмужал.

Не всем повезло выживать с колыбели…

Я сам уцелел и еще к месту сбора каторжан вынес на себе добрейшего Илью Владимировича Воньялу-Нинел, пережившего у гроба Иосифа Виссарионовича Сталина-Джугашвили сердечный приступ и еле стоявшего на ногах.

Сколько он ни молил меня его бросить – я упрямо тащил его на себе в стужу и зной, как самого близкого и дорогого друга.

То был мой долг (а не подвиг) за его удивительную человечность и сочувствие ко мне.

Я тогда и представить не мог, кем на самом-то деле оказался этот щупленький старичок по имени Илья Владимирович Воньялу-Нинел.

Пока же скажу: он был третьим по счету, кто был со мной добр (после Галимуллы и Бориса Иоанновича Розенфельда)…

Лохмотья, что я торопливо напялил, представились мне праздничным королевским одеянием.

Вернулось забытое за год ощущение конфиденциальности личного пространства, без которого мы подобны деревьям без листьев (изгнание из райского сада Евы с Адамом, если подумать, имело для них и свои положительные стороны!)

И не было вроде войны – а только за время всенародного траура по любимому вождю наши ряды поредели.

Кого затоптали, кто с горя лишился разума, а кто, не раздумывая, отважно последовал заразительному примеру маршала Смерти и Бешеного Пса.

Особенно были заметны потери среди вертухаев: если прежде нас было поровну – тысяча тысяч конвоируемых на тысячу тысяч конвойных, то теперь это соотношение существенно изменилось в нашу пользу.

То ли они растерялись, лишившись своих командиров, или их испугало наше численное превосходство – только они уже не осмеливались, как прежде, плевать в наши души, топтать нас и глушить прикладами, выкалывать нам глаза и обрывать уши, мочиться на нас и нецензурно оскорблять.

Понурые и жалкие, они топтались поодаль, раздираемые дилеммой: попирать ли, как и прежде, наше человеческое достоинство или расслабиться, с учетом новых обстоятельств.

В наших рядах между тем начиналось брожение: раздавались голоса, требующие «призвать вертухаев к ответу» и «живьем топить их в мутных водах Москва-реки».

В ответ на что наши мучители не замедлили передернуть затворы автоматов Калашникова.

Тут-то запахло грозой.

– Кажется, налицо революционная ситуация, – ожил и восстал до того бездыханный Воньялу-Нинел, – когда верхи уже не могут, а низы – не хотят!

Кто-то из наших горячих голов уже разбирал на булыжники Кремлевскую набережную и с корнем выковыривал фонарные столбы.

– Вчера было рано, – решительно пробормотал Илья Владимирович, доставая камень из-за пазухи, – завтра будет поздно!

Тут и мне кто-то сунул в руки кирпич.

Помню, я растерялся и даже не знал, что с ним делать.

– По закону революционного жанра, мой юный друг, – мягко заметил Воньялу-Нинел, – если не мы их, то они – нас!

Похоже, он понимал, что творилось со мной.

«Но если мы не станем кидать в них камни, – подумалось мне, – существует вероятность, что и они в нас не выстрелят?»

– Выстрелят! – будто читая мои мысли, потрепал он меня по затылку. – Всенепременнейше выстрелят! – ласково повторил он.

Тут я на деле убедился в поразительной способности Ильи Владимировича предугадывать события: едва мы поперли на них – как они тут же стали по нам стрелять.

Пространство между ними и нами в мгновение ока заполнилось горами бездыханных тел каторжан.

Но нас все равно было больше, и мы были злее, и нам, по сути, нечего было терять.

Под проливным автоматным огнем, спотыкаясь и падая, захлебываясь в крови и умирая, мы таки добирались до них, и валили их наземь, и рвали на части, и били до тех пор, покуда последний из них не отдал Богу душу.

Но и после того, как мы с ними покончили, некоторые из наших не могли остановиться и топтали с проклятьями безжизненные тела палачей…

37

Но только мы обнялись, только вдохнули воздух свободы и расслабились, как опять оказались в железном кольце войск карательного назначения.

На этот раз против нас, наряду с пехотой, были брошены организованные соединения мотопехоты, тяжелой артиллерии, также танковых бригад, поддерживаемых авиацией стратегического назначения с воздуха и глубоководными ракетоносцами со стороны Москва-реки.

– Народ и армия, вижу, не едины… – затравленно озираясь, пробормотал Воньялу-Нинел.

Мы лежали нос к носу под пулями, инстинктивно вжимаясь в землю и не решаясь поднять голову.

– Вот, пожалуйста, налицо вопиющий пример преступной войны правящей верхушки против своего народа в целях укрепления своего господства… – зажмурив глаза, резюмировал Илья Владимирович.

«Это больше похоже на бойню, чем на войну!» – отчего-то подумалось мне.

Само это слово – война! – вызывало во мне образ некоего кровавого ритуала, имевшего свой свод неписаных установлений.

Я уже говорил, что благодаря регулярному чтению Большой Советской Энциклопедии я имел представление о значительных исторических событиях, случившихся со времен Потопа и до наших дней.

Когда мне хотелось узнать о предмете подробней, я направлялся в нашу школьную библиотеку и там погружался в первоисточники.

По Плутарху, к примеру: «Грешно нападать без причины, воевать оружием с безоружными, а также добивать до смерти молящих о пощаде».

Но то, что я видел в то слякотное февральское утро 1954 года на Кремлевской набережной, опрокинуло все мои (и Плутарха!) познания о войне.

Надо мной в вихрях адского пламени кружили, как стаи невиданных чудищ, отдельные части человеческих тел.

Толпы обезумевших людей метались в чаду и дыму в поисках спасения и не находили его.

Прощаясь с жизнью, они проклинали судьбу…

Изнывая под тяжестью рухнувших на меня тел, я терялся в мучительных догадках:

– что, спрашивал я у себя же, творится с людьми?

– куда подевались былое величие духа и благородство?

– где жалость к ближнему?

– где доброта?

– где ум, честь и совесть?

– возвышенность чувств и намерений?

– и почему так получается у людей, что чем дальше – тем хуже?

– и что с нами будет со всеми, если у нас так продолжится?..

– Ну будет валяться! – послышался окрик, и в то же мгновение целая серия сокрушительных пинков коваными кирзовыми сапогами – в пах, под дых, по почкам и по голове (хорошо, не в висок!) – прервали мое размышление о странностях человечьего бытия.

– Будешь! сучонок! знать! – приговаривал Сапог, как будто отсчитывая удары. – Будешь! знать! как мамку! не слушаться!

– Трижды, четырежды прав был Дантон, – возопил Воньялу-Нинел, – по поводу революции, пожирающей своих детей!

– А ты! – разошелся Сапог, переключаясь на бедного старика, – до последних! своих! дней! будешь харкать! своей! Революцией!

– Прости ему, Боже, ибо не ведает он, что творит! – обращаясь к кому-то наверху, прокричал Илья Владимирович.

– Прости ему, Боже! – меж тем изгалялся Сапог, волоча свою жертву за ноги к ближайшему телеграфному столбу.

Я пытался кричать, чтобы били меня – не его! – но из разбитых в кровь губ наружу летели лишь хрипы и стон.

Последнее, что я увидел, теряя сознание, – черную, окровавленную подошву, грозно нависшую надо мной…

38

Я не сразу, очнувшись, понял, где нахожусь и что со мной.

Первое, что ощутил я, – тотальную, одуряющую сознание боль во всем теле.

Бывало, меня избивали нещадно, ломали и гнули, топили и хоронили – но такого страдания, как на кресте, я еще не испытывал.

Жгучая боль от ран на кистях стекала к плечам и далее по позвоночнику вниз, достигая ступней.

Прибитый гвоздями к столбу по рукам и ногам, промежностью я оказался на крошечном выступе, похожем на рог бегемота (гуманные граждане Древнего Рима придумали выступ для облегчения веса приговоренного к казни; заодно, как догадываюсь, для продления удовольствия!).

Малейшее шевеление доставляло мне неисчислимые страдания.

Очень хотелось пить.

Капля талой воды из Москва-реки представлялась заветным пределом мечтаний.

Усилием воли я все же заставил себя оглядеться.

Тяжелейшее зрелище, представшее моему взору, на миг отодвинуло на дальний план мои собственные муки: тысячи тысяч таких же, как я, каторжан, уцелевших в свинцовой метели, так же, как я, корчились в муках танталовых на телеграфных столбах – вдоль всей Кремлевской набережной.

Среди тысячи тысяч вповалку застывших, безжизненных тел, скучая, бродили сотрудники внутренней контрразведки и коротким контрольным выстрелом в голову добивали тех, в ком теплилась жизнь.

Следом внаглую шли мародеры и бессовестно грабили бывших людей: снимали с них кольца, цепочки, браслеты, на ком они были, шарфы, головные уборы, одежду и обувь (не гнушаясь даже нижним бельем!).

В небе, чуя добычу, кружили стервятники.

На ветру волчий вой мешался с шакальим.

Почти нереально курились на фоне пейзажа после погрома походные армейские кухни, разбитые наскоро тут же, под стенами древнего Кремля.

Там и сям отмокали от ратной работы бойцы невидимого фронта: кто грелся и млел возле импровизированного костерка, кто играл на баяне, кто подпевал, кто ел кашу или хлебал щи, или сушил портянки, или гнал самогон, или грыз ногти, или сочинял стихи, или строчил донос, или онанировал, или старательно сопел и похрюкивал в удушающих объятиях околокремлевских проституток, или вспоминал прошлое, или строил планы на будущее…

– Ах, смерть и жизнь… – вдруг послышалось мне; и опять повторилось: – Ох, жизнь и смерть…

– Илья Владимирович! – Не веря своим ушам, я дернулся и едва не лишился чувств, так мне сделалось больно.

– Дэ-дэ… д-диалектика… Кир… – произнес, запинаясь, мой старший товарищ, с трудом ворочая языком. – Еще одно… наглядное подтверждение… справедливости закона… единства… и борьбы… противоположностей…

– Неужели вас тоже распяли? – в ужасе предположил я, сознавая всю риторичность своего вопроса.

– Тоже… на слух… звучит компанейски… – прошамкал мой друг.

Он еще находил в себе силы шутить!

– Я… похоже на то… уже не жилец… – продолжал он с усилием. – Чудо и везение… что нас распяли… на одном столбе…

С каждым последующим словом его речь делалась менее понятной.

Однако же он настоятельно попросил меня выслушать его повесть и запомнить для грядущих поколений…

39

Рассказ его длился три дня и три ночи, и последними были слова: да здравствует революция!

Случалось, он бредил, стонал, вдруг сердился, выкрикивал революционные лозунги или кому-то угрожал либо чего-то доказывал – а потом, приходя в себя, неизменно справлялся о моем самочувствии.

– Мой юный товарищ… как вы? – через силу интересовался он.

– Нормально… – обычно ответствовал я, дабы дополнительно не огорчать его.

О, я молил небеса о его – не своем! – избавлении от крестных мук.

И я плакал от радости – каюсь! – когда он оставил эту юдоль страданий.

Спасибо Судьбе, его страдания на кресте протянулись три дня – не три года, как это выпало на мою долю…

Общаться нам с ним удавалось в ночные часы, когда вежды слипаются сами собой и трудно противостоять сну.

В остальные часы суток мы редко бывали одни – поскольку, помимо специального караула (трех насквозь обкуренных бойцов), под столбом постоянно топтались отдельные личности или группы людей.

Поражал интерес, с каким они обсуждали между собой, каково нам приходится на кресте.

Одних, например, занимали длина, конфигурация шляпок (гибрид ромашки с грибом поганки!) и степень ржавости гигантских гвоздей, а также наклон и надежность опор, предательски потрескивающих под напором ветра.

Других волновало, что мы не одеты (лохмотья на бедрах не в счет) и можем на раз простудиться.

Третьих коробил откровенный натурализм наших поз на кресте и неподдельное страдание на лицах.

Четвертые гадали, как долго мы этак продержимся и от чего сдохнем (мало кто говорил, что умрем!): от удушья, тотального обезвоживания организма, заражения крови, помутнения рассудка или позора.

В единичных случаях нам нерешительно сочувствовали и сравнивали с восставшими гладиаторами, а Москву – с Древним Римом.

Чаще же нас обзывали неблагодарными подонками, грязными выродками, изменниками социалистической родины и предателями СССР.

Нередко слова моего старшего товарища по несчастью заглушались звуками фанфар, автоматных очередей или пушечной канонады, доносившимися из-за зубчатых стен древнего Кремля, где, по всему судя, не затихала борьба за власть («Король умер – да здравствует король!» – помню, с усталой иронией констатировал Илья Владимирович!).

Оставалось терпеть – поскольку ответить на оскорбления не представлялось возможным.

Труднее всего было сносить ругань и издевательства трех обдолбанных караульных, неотлучно торчащих под столбом: дни напролет они резались в карты, игра у них шла на плевки (кто доплюнет до нас с трех раз!), что нам особенно докучало.

– Верх неразвитости – плевать человеку в лицо, когда он не в силах хотя бы утереться! – как-то не выдержал и воскликнул в сердцах Воньялу-Нинел.

В основном они мазали мимо (благо висели мы высоко), но когда попадали – я плакал.

То были слезы бессилия и обиды – за нас, и жгучего стыда – за них.

Но на самом-то деле все мои боли и унижения покажутся пустяшными на фоне истории жизни распятого старца…

40

– Знайте, Кир, – начал он свою исповедь, – что мое настоящее имя…

Спасибо гвоздям, я бы упал со столба – настолько меня поразило услышанное: как оказалось, на одном со мной телеграфном столбе был распят подлинный, а не поддельный руководитель Великой Социалистической революции Владимир Ильич Ульянов-Ленин (поддельный, с его же слов, лежал в мавзолее на Красной площади!).

И сегодня еще звучит во мне дробный, то слабеющий, то набирающий силу и непреклонность голос моего великого друга.

Впрочем, многое из того, о чем он поведал, давно досконально изучено и описано в тысяче тысяч манускриптов и книг о нем же.

Позволю себе лишь пролить свет на факты, не известные никому.

Итак, 21 апреля 1870 года в семье скромного инспектора народных училищ Симбирской губернии и застенчивой дочери земского врача родился на редкость кудрявый и златовласый мальчуган, которого тут же назвали Володей Ульяновым.

Но мало кто знал (а кто знал – те уже не живут), что практически в тот же день и час, с разницей в тринадцать минут, там же, в особняке, только ниже этажом, в тесной каморке без окон, примыкающей к кухне, благополучно разрешилась от бремени кухарка дружной семьи Ульяновых Варвара Никитична Жуть-Мордюкова.

И тоже мальчиком, и тоже на удивление златовласым и кудрявым.

Павлом назвали (в скобках заметим, что имя Павел корнями восходит к латинскому «paulus», что в переводе на русский язык означает: маленький, незначительный; как по насмешке Судьбы, этому самому маленькому и незначительному Павлу Жуть-Мордюкову выпала честь быть похороненным в мавзолее на главной площади СССР!).

Кому-то, возможно, могло показаться чудом, что в одном доме (!) и в одно время (!), на разных этажах (!) и от разных матерей (!), всего-то с разницей в тринадцать минут, родились двое мальчиков-близнецов – но только не членам весьма просвещенной семьи Ульяновых.

«Наконец-то, – улыбались они, – налицо результат системного увлечения главы семейства кулинарией!»

Все в доме любили кухарку Варвару и, памятуя о главной заповеди Господа: плодитесь и размножайтесь! – дружно приветствовали явление в мир еще одного человечка.

И только Мария Александровна Ульянова, мама маленького Володи, совсем не обрадовалась рождению этого ребенка и посадила его на цепь.

Почитай, пятьдесят с лишком лет без малого безвыходно провел в темнице внебрачный сын дворянина и кухарки, покуда за ним однажды не пришли…

– Я вспомнил про Пашу Жуть-Мордюкова… – с горечью признавался мне создатель первого в истории человечества государства рабочих и крестьян, – я вспомнил о нем… когда мне стало ясно… что Коба (партийная кличка Иосифа Виссарионовича Сталина-Джугашвили, на которую он отзывался) …этот… дышащий коварством и злобой… нечеловек… отдал подлый приказ меня извести…

Позабыв про боль и затаив дыхание, я внимал последним словам вождя мировой революции.

Боги, казалось, низверглись на землю и стали людьми, со всеми вытекающими последствиями…

– Двое моих доверенных лиц… – между тем продолжал Владимир Ильич, – два пламенных революционера… садовник Кузьма… и доктор Тимошкин… доставили моего единокровного братца… на дачу… в Горках… тайком… в холщовом мешке…

Дальнейшие события кому-то наверняка напомнят дурной детективный роман с банальными переодеваниями, подменами персонажей, погонями, драками и прочей лабудой, обычно присущей авантюрным романам.

Но поскольку я тут ничего не придумываю, то остается согласиться с великим русским писателем Федором Михайловичем Достоевским, сказавшим вслед за не менее великим Шекспиром: мол, еще поискать второй такой примитивный театр, как этот наш мир!

Павел, по счастью, был жив, хотя выглядел плачевно: не стоял на ногах, ползал на четвереньках, к общению не тяготел, бессмысленно щурился на свету, чесался и дергался, как при Альцгеймере.

При этом мой друг, по собственному признанию, со слезами на глазах разглядывал это подобие человека и горячо благодарил Судьбу, что это не он пятьдесят два года тому назад родился в темной, тесной каморке, примыкающей к кухне.

За неимением сил и времени Владимир Ильич опустил детали встречи со своим человекоподобным родственником и только заметил, что жутко страдал, покуда тому на лицо приклеивали знаменитые ленинские усы и бородку, рядили в костюм и галстук в горошек.

Спешно простившись с любимой женой (после они так и не свиделись!), он той же ночью бежал из своей золотой клетки в подмосковных Горках и долгих пятнадцать лет прятался по конспиративным квартирам под разными именами и фамилиями.

Он опять начинал с нуля, только теперь у него за плечами был богатейший опыт теории и практики революционной борьбы.

К началу 1937 года под его революционными знаменами собрались тысяча тысяч недовольных СССР – от крестьян и рабочих до представителей передовой интеллигенции и видных военачальников.

– В одну… и ту же реку… увы… – сокрушенно заметил Владимир Ильич, – два раза… не ступишь…

В общем, как это бывает, их предали и арестовали.

Точнее, подумав, поведал вождь, предали лично его, а потом уже арестовали всех остальных.

Еще точнее, помедлив, простонал Ленин: пытал его лично сам Сталин – в Кремле, в своем кабинете, на дыбе, каленым железом, и он таки не удержался и продиктовал ненавистному Кобе имена с адресами всех недовольных СССР.

При других обстоятельствах признание Владимира Ильича в минутной слабости, повлекшей за собой, как снежный ком, гибель невинных людей, могло бы меня шокировать и даже послужить основанием для презрения; но он был распят на кресте, и он умирал и раскаивался.

Да и не мне осуждать его…

41

Уходя в мир иной и прощаясь навеки, любимый вождь мирового пролетариата дважды для верности продиктовал мне секретный номер валютного счета в швейцарском банке (и раза, пожалуй, хватило бы при моей абсолютной памяти!).

– Все золото партии большевиков… ваше… мой мальчик… – прохрипел он с трудом напоследок. – Да здравствует революция!..

42

По какому наитию Владимир Ильич мог предвидеть, что я не умру, – остается загадкой!

Уже через два-три часа, по свидетельству знаменитого средневекового врача Парацельса, у распятого начинается необратимый процесс деградации мышц, ума и эмоций.

Я же три года провел на кресте, скудно питаясь предутренними росами да изредка объедками, что по ночам приносил мне в клюве старый белый ворон.

О вороне речь впереди – пока же замечу: три года лишений вполне могли меня подкосить.

Из тысячи тысяч распятых уже на четвертые сутки в живых фактически оставался я один…

До сих пор затрудняюсь с ответом, когда у меня спрашивают о моих ощущениях на кресте.

Сказать, что мне было невесело, – мало.

По сути сказать – ничего не сказать.

На первых порах, помню, пока был жив Ленин, мои частные переживания на фоне его глобальных страданий казались ничтожными и не заслуживающими внимания.

Что все мои боли, стыдил я себя, в сравнении с его Болью?!

Жалость к нему, похоже, уберегла меня от жалости к себе (известно, что вернее всего нас губит жалость к себе!)…

Потом, когда его сняли с креста и, как какой-то мешок с костями, выкинули в мутные воды Москва-реки, я впал в жесточайшую апатию и потерял желание жить.

Создатель, увы, обошел меня, не наделил счастливым даром писателя, и даже сейчас, спустя годы, я с трудом нахожу слова для описания тогдашнего моего состояния.

Если я скажу, что мной овладело чувство бесконечной тоски, или беспредельного отчаяния, или удушающей пустоты, или непреодолимой усталости – эти слова лишь в ничтожной степени способны отразить ту бездну, в которой я оказался.

На Суматре (где я никогда не бывал) любой человек, приходящий в мир, сравнивается с сосудом, полным желаний.

И любой из людей расходует свое содержимое – как ему заблагорассудится.

Конец всех желаний именуется смертью.

То есть внешне при этом ты можешь казаться живым и даже как-то функционировать, но фактически ты – мертв…

В четырнадцать лет я фактически умер!

Образно говоря, мой сосуд опустел, и ничто более на свете меня не удерживало – кроме гвоздей…

Будь то в моих силах – я бы уже тогда покинул эту юдоль заблуждений и страданий.

Умри я тогда на кресте, я бы избежал самого страшного, что может случиться с человеком…

Возможный читатель моих признаний, пожалуй, решит, будто самое страшное в жизни – это закончить свой путь на кресте.

Однако же, опережая рассказ, замечу: в будущем меня ожидало кое-что пострашней…

Время шло, а я между тем оставался живым – вопреки всякому разумному пониманию.

Пространство вокруг столба стихийно, как вешнее поле сорняком, заросло самодельными торговыми шалашами, рюмочными, шашлычными, пельменными, парикмахерскими и прочими заведениями ярмарочного толка.

Чуть дальше, под сенью Кремлевской стены расположились: походная баня, передвижной публичный дом, цирк-шапито с дрессированными слонами, тир для стрельбы из мелкокалиберной винтовки и тотализатор.

Помимо лоточников, шулеров, торговцев краденым, гадалок, фокусников и проституток, внизу подо мной постоянно толклись благообразные служители различных религиозных культов, юродивые, туристы, корреспонденты газет, художники-передвижники и представители Красного Креста.

Меня бесконечно донимали вопросами о моем самочувствии (я не знал, что ответить!), рисовали с натуры, снимали для кино, на моем фоне проводили свадебные мероприятия и фотографировались.

Толпы зевак под моим столбом горячо обсуждали и спорили, сколько я так еще протяну.

Мне предрекали летальный исход, и то, что я выжил, подтверждает тринадцатый постулат Платона, гласящий, что нам не дано знать того, о чем знать не дано!..

43

Затрудняюсь сказать, когда я перестал ощущать боль и впал в состояние прострации: на второй, десятый или сотый день.

Но однако же на второй, десятый или сотый день мне послышался голос, блаженством наполнивший все мое существо.

– Бедный Кир… – с невероятным сочувствием произнес голос.

Я скосил глаза и обнаружил большого белоснежного ворона, мирно восседавшего на моем плече.

В нежно-розовом клюве он цепко держал ломтик сыра и смотрел на меня без опаски; даже, сказал бы, с предельной доброжелательностью.

То явно был ворон, но белый – что меня, собственно, и удивило.

– Ну да, про меня говорят, что я – единственный в своем роде! – спокойно ответствовал ворон, без тени зазнайства.

Как сейчас помню, меня восхитил голос птицы: высокий и низкий одновременно, а также прекрасное, без вульгаризмов, произнесение русской речи.

Говорить из-за сухости губ я не мог – но все же я мыслил, чего для моего неожиданного гостя, судя по всему, было достаточно.

– Когда есть что сказать, – произнес он серьезно, – можно и помолчать.

В самом деле, по всем внешним признакам, птица молчала (сыр в клюве!) – а я ее слышал.

– Мыслишь – значит, существуешь! – коротко пояснил ворон, минуя нюансы.

«Cogito… ergo… sum…» – мысленно повторил я, но уже по-латыни, знаменитое изречение пытливого французского философа Рене Декарта.

– Да, верно, Рене! – неожиданно оживился ворон, будто получил весточку от старого друга или родственника, которого он давно не видел.

Я вдруг удивился неточности перевода гениальной фразы Декарта на русский язык: по-латыни, насколько я помнил, звучало: мыслю – значит, живу, а не существую; существовать, в конце-то концов, можно по-разному!

– Вот именно, не всякое существование – жизнь! – с радостью подхватил ворон. – Можно осмысленно присутствовать на этой земле, а можно влачить жалкое существование и прозябать без цели и смысла, уныло и пошло! Прав был Сократ, говоря: вообще бытие иллюзорно, и только присутствие мысли хоть как-то его оживляет!

Выходит, подумалось мне, многие беды на свете происходят от неточности перевода…

– Было время, – заметил мой гость, – когда люди общались без перевода и не путали бытие, извините, с существованием!

Так, неспешно общаясь, мы с ним дошли до Вавилонских событий, положивших начало нашему нынешнему кошмару.

Удивления, впрочем, заслуживает не столько предмет нашей с вороном незамысловатой беседы – но то, что я в эти минуты (или, возможно, часы) перестал испытывать несвободу.

Незаметно гнетущее чувство тоски и безысходности уступило место фантазиям и работе мысли.

Так, я в моих снах спасался с Моисеем из рабства.

Под стенами Трои я бился бок о бок с великим Аяксом (нам не было равных!).

Победой юного Давида над гигантом Голиафом я гордился как своей собственной.

С Александром Македонским мы покоряли мир…

Вопреки всем гвоздям и невзгодам я без особого труда перемещался во времени и пространстве, сражался и побеждал, влюблялся и радовался, ликовал и парил.

И, казалось, не было силы, способной помешать полету моей фантазии и омрачить этот праздник.

Неожиданно я ощутил на губах вкус голландского сыра и услышал насмешливый чуть и немножечко грустный голос моего пернатого спасителя:

– Я тебя не оставлю, Кир!

44

Я понятия не имел, приступая к исповеди, о подводных камнях и путаных тропах, поджидающих меня в пути (опять же, еще раз повторюсь, в силу писательской неопытности!).

Оказалось, не так это просто – скупо и внятно, а главное, правдиво изложить ход целой жизни (особенно собственной!).

Как я обнаружил, любое событие со временем незримо набухает, пропитывается, подобно губке, дополнительными смыслами и вызывает эмоции, о существовании которых я ранее не догадывался.

Готов поклясться, что за три с лишним года пребывания на кресте я плакал разве что от боли.

Тех слез жалости к себе, что туманят мне взор, когда я пишу эти строки, тогда у меня даже не возникало.

Вероятно, в минуты испытаний включается внутри нас некий спасительный механизм, помогающий забыть о себе (что-то вроде инстинкта самосохранения!).

И сегодня я меньше всего хотел бы просить о сочувствии к моим прошлым страданиям.

Просто подумал, что кому-то пригодится мой скромный опыт выживания в экстремальных условиях…

Итак, белый ворон сдержал свое слово: что ни день, он прилетал ко мне до рассвета и приносил с собой в клюве то шмат копченого мяса, иногда куриную ножку или ломтик пахучего сыра.

Однажды я все же поинтересовался, откуда еда.

– Да тут, за забором, ее завались! – устало пробормотал ворон, лениво махнув крылом в сторону Московского Кремля.

Но при всей калорийности кремлевских продуктов выжил я все же, как я полагаю, исключительно благодаря духовной пище, которою мой пернатый спаситель делился по-царски щедро и бескорыстно.

Любое мое размышление или немые вопросы встречали его живейшее понимание.

Поначалу меня удивляли его обширные познания в истории, географии, литературе и других гуманитарных дисциплинах (точных наук мы почти не касались по причине их точности).

Как-то он объяснил, что все сведения у него из надежного источника.

«Книга – источник знаний!» – немедленно вспомнился мне плакат на дверях нашей школьной библиотеки.

На что ворон мягко заметил, что книги пишутся людьми, а люди – увы! – полны амбиций и заблуждений.

– Говоря об источнике, я подразумевал Первоисточник! – поправилась птица с нажимом на слове: Первоисточник.

– Всем источникам – Первоисточник! – с предельной серьезностью подчеркнул ворон в ответ на мое затянувшееся молчание…

Подобным телепатическим манером мы и общались с ним на протяжении трех с лишком лет: стоило мне о чем-либо помыслить – как он немедленно откликался и легко разрешал мое любопытство или даже сомнения.

Я не помню, чтобы он сердился, срывался или повышал голос, и самые невероятные истории из его уст (точнее, клюва!) воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

Заявление птицы о близости к Первоисточнику естественным образом порождало вопросы, а именно:

– что представляет собой Первоисточник?

– и где Он находится?

– и как Его можно узнать?

– и как Он, собственно, функционирует и с какой целью?

– и вообще, что Им движет?

– вечная скука?

– желание перемен?

– элементарное любопытство?

– неутолимая жажда познания?

– или, возможно – некий дальний интерес, о котором нам не дано знать?

И еще в связи с этим меня занимал такой вопрос: что, собственно, было тогда, когда ничего не было?

На кресте, как ни странно, мой интерес к Вечности получил дополнительный импульс.

С новой силой и рвением я пытался охватить разумом необъятное и постичь непостижимое.

Первоисточник, по самом моем простом рассуждении, являлся первейшим источником в Природе (тут само слово говорило за себя).

Это могло означать, пояснял я себе же, что других первых источников, как таковых, до Него в Природе не наблюдалось (как таковой и Природы!).

Это, в свою очередь, означало, что ниже той точки, с которой начинался Первоисточник, ничего до Него…

И так я тонул всякий раз, оказываясь в болоте парадокса: то есть, с одной стороны, я признавал первенство Первоисточника, но и – параллельно! – пытался опять-таки дознаться, кто или что существовало до Него?..

– Что, Кир, головка не кружится? – осторожно поинтересовался ворон.

Голова в самом деле кружилась.

Обреченный на муки в условиях жесточайшей несвободы, вопреки всем смертям, я высоко парил духом, подобно орлу, в безвоздушных слоях Времени.

Бог знает, чего я искал!

К вопросу о Боге: мне было известно, что Он за шесть дней создал свет и тьму, воду и землю, и также все остальное и прочее, что растет, ползает, ходит, летает и плавает.

Другими словами, Он был (представить как версию, если Он был!) и являлся тем самым Первоисточником, послужившим началом всему.

Тут, опять же, со слов белой птицы, сокрыта неточность.

Точнее – подмена и преступление: первый же сотворенный человек возомнил себя Богом (Бог буквально, в переводе с навечно утерянного праязыка означает — Единственный!) и нагло присвоил себе лавры истинного Автора сотворения мира – Первоисточника…

– Именно что преступил! – устало откликнулся ворон на мой немой вопрос, как мог человек позволить себе переступить через своего Создателя. – Хаму подобный, он надругался над единственным родителем, исказил прекрасный замысел Творения и на века посеял в душах людей семена порока и неверия!

– Продал, короче, – заключил он, помолчав, – ни за понюшку табака!

Замысел… Прекрасный… Творения… – между тем медленно повторял я про себя, всем своим существом ощущая прилив невообразимого наслаждения.

Три простых слова прозвучали для меня откровением, и все дальнейшие размышления о частностях казались излишними.

– Представь ту же землю и тех же людей, – внушала мне птица, – но только без войн, болезней, смертей, нужды, страданий и горя; где никто не забыт, не унижен и не оскорблен и где всем хватает всего и все счастливы!

«О, если б на свете так было!» – всей душой размечтался я.

На мгновение мне показалось, будто я вижу его, этот прекрасный и удивительный мир.

И сегодня еще мне чудится – будто я его видел…

– Вообще, вопреки бытующему мнению, – подытожил ворон, – отсчет земной мерзости следует начинать не с изгнания людей из райского Сада, а с их появления в этом Саду. – И добавил: – Сам Сад никуда не девался, но жизнь в нем уже не та!..

45

Настоящая перемена в моей судьбе состоялась 25 февраля 1956 года и чудесным образом совпала с другим великим событием – знаменитым докладом Никиты Сергеевича Хрущёва на ХХ съезде Коммунистической партии Советского Союза.

И совсем уже невероятно, что произнес он свою историческую речь буквально подо мной, на Кремлевской набережной, на месте массовых пыток и казней.

Именно в тот памятный день тысяча тысяч делегатов партийного форума перенесли на руках высокую трибуну съезда из кремлевских палат под мой столб – чтобы, как мне объяснили потом, мои окровавленные ступни наглядно маячили над лысым черепом докладчика, как вещественное доказательство сталинских преступлений.

Тринадцать часов продолжался доклад, и все это время участники съезда недвижно стояли под пронизывающим февральским ветром и, затаив дыхание, выслушивали беспрецедентный перечень конкретных сталинских преступлений.

Кое о чем я уже знал, как говорится, из первых рук, о чем-то, однако, Владимир Ильич умолчал.

Выяснилось, в частности, что плюс к предательству и забвению идеалов революции, тотальному террору и геноциду собственного народа, этот неказистый, рябой и дурно пахнущий человечек с наступлением ночи превращался в гигантского вурдалака и до света глушил печально известный кремлевский бальзам, настоянный на человеческих муках, воплях, слезах, крови и проклятиях.

– В присутствии членов Политбюро! – бия себя в грудь, признавался Никита Сергеевич. – Ведь и нас, кровосос, заставлял, и мы пили! – выкрикивал он. – Потому как попробуй не выпить!

Этот чертов бальзам, как вытекало из доклада, никогда не кончался, поскольку в Кремль его доставляли со всех концов необъятного СССР, под давлением, посредством густой сети особых труб из нержавеющей стали.

– И что любопытно, – констатировал докладчик, – ни один царь на Руси, почитай, от князя Владимира Красного Солнышка, не жрал сие пойло в таких количествах!

Даже беглый сравнительный анализ, проведенный Хрущёвым, наглядно продемонстрировал собравшимся разительную разницу между солнцеподобным Владимиром и ночным вурдалаком Иосифом.

Князь, к примеру, потягивал горе людское помалу, по стопке, до ужина, для аппетита (вроде аперитива).

Печально знаменитому Ивану IV по прозвищу Грозный бальзам доставляли в дубовых бочках.

Великий царь Петр, побродив по европам, вернулся на родину с подробнейшими чертежами древнего римского водопровода.

Его-то, весельчака и рационализатора, и осенило использовать водоканал для бесперебойной передачи горестного бальзама на большие расстояния (за что он, собственно, и был прозван Первым Петром!).

То был, на языке строителей Вавилона, по-настоящему амбициозный проект.

Но при всем необузданном норове царя-модернизатора технические возможности того времени не вполне позволили ему претворить мечту в жизнь. Еще не изобрели подъемных кранов, экскаваторов, тягачей-вездеходов, трубоукладчиков, газосварочных аппаратов, нержавеющих труб и мощных насосов для прокачки бальзама по трубам; канавы копались вручную, вместо труб собирались деревянные желоба из плохо обструганных досок, с неизбежными щелями на стыках, из-за чего львиная доля бальзама бездарно терялась при транспортировке.

Тут Сталин, по образному выражению докладчика, всерьез переплюнул Петра (я вдруг представил за этой забавой великана-красавца Петра и карлика-уродца Сталина: оба, поддатые, на мавзолее принимают парад и плюются, кто дальше, в демонстрантов, на что последние в ответ радостно откликаются громоподобным «ура!»).

Умело пользуясь достижениями технического прогресса, подчеркнул докладчик, именно Сталин осуществил, наконец, вековечную мечту вурдалаков всех времен и народов: опутал страну густой сетью кровавого трубопровода и посредством гибких гофрированных шлангов и присосок натурально присосался к миллионам миллионов своих верноподданных.

– От Москвы присосался – до самых окраин! – истово сокрушался и отчаянно стучал по трибуне кованым каблуком ботинка Никита Сергеевич. – От самых окраин и до Москвы!

Всякий раз, приводя очередной факт преступных деяний кремлевского горца, он рыдал в микрофоны и посыпал голову пеплом из множества мешков, припасенных для такого случая и стоявших тут же, на трибуне.

Отношение депутатов к докладу Хрущева, насколько мне помнится, в основном носило одобрительный характер; тех, кто не аплодировал, или раздраженно размахивал руками, или кривился, или молчал, – тех немедленно пристреливали невидимые снайперы.

И уже в самом конце, как говорится, под занавес Никита Сергеевич оборотил свой пылающий взор на меня.

– Вот оно, – прохрипел он вконец сорванным голосом, – живое и вопиющее свидетельство культа личности!

Неожиданно я ощутил на себе растерянный взгляд недобитых делегатов ХХ съезда Коммунистической партии Союза Советских Социалистических Республик.

– На колени, товарищи! – грозно потребовал Хрущёв Н.С. тоном, не допускающим возражений, и сам первый рухнул всей тяжестью на пуховые подушки у ног. – И молите его, чтобы он нас простил, – простонал он, – от имени всех невинно казненных!

И сегодня еще я краснею, как вспомню тысячи тысяч почтенных людей на коленях, взывающих о прощении.

– Да прости ты нас, Кир, сволочей! – покаянно молил с подушек руководитель партии и правительства.

– Да, прости сволочей! – поддержали его делегаты.

– За предательство идеалов революции! – слезно стенал Никита Сергеевич Хрущёв.

– За ложь и обман! За голод и нужду! За все муки и мрак! – понеслись вслед за ним голоса над Москвой. – За красный террор! За разрушение церквей! За преступления против совести! За глумление над истиной! За индустриализацию! Коллективизацию! 37-й год! Психушки! Шарашки! Концлагеря! За тысячи тысяч репрессированных и павших в бездарных войнах! За покалеченные судьбы! За вдовство и сиротство! За депортации целых народов со своих земель – черт знает за что и куда! За попрание элементарных человеческих прав! За пренебрежение к живой жизни!

Я три года молчал, но тут, признаюсь, меня прорвало.

– Беру на себя и прощаю! – закричал я им из последних сил. – Прощаю за все, что было и не было! – пробормотал я, преодолевая тошноту. – Живите, как люди, наконец! – прошептал я, чтобы их успокоить…

46

Известно, что вскоре же после исторического доклада Никиты Сергеевича Хрущёва на ХХ съезде Коммунистической партии Советского Союза тысячи тысяч ни в чем не повинных людей, наконец, возвратились домой из тюрем и лагерей.

Мало кто помнит, однако, то необычайное воодушевление и энтузиазм, с каким тысячи тысяч людей тотчас же после знаменитого доклада голыми, можно сказать, руками и зубами выдирали из асфальта телеграфный столб и гвозди из моих рук и ног.

Меня от души поздравляли с чудесным освобождением, отчаянно за меня цеплялись и больно щипали, дабы убедиться в том, что я человек из плоти и крови, а не кукла, провисевшая три года на кресте.

Меня называли новым Спасителем и разрывали на части.

Я им говорил, что я вовсе не тот, за кого меня принимают, но они меня не слушали и только молились на меня.

От жарких объятий толпы меня спас призыв все того же Хрущёва Н.С. – бежать бегом на банкет в Кремле.

– Кто поспел – тот и съел! – в свойственной ему иносказательной манере пояснил Никита Сергеевич.

– Слава Хрущёву! щё-щёву!! ву-ву!!! – тут же, забыв про меня, закричали делегаты.

– Икра! шампанское! семга! белуга! расстегаи с зайчатиной! – начал было выкрикивать праздничное меню Первый секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, но его заглушили мощные крики «ура!».

По счастью, меня уронили в глубокую талую лужу, благодаря чему падение с высоты поднятых рук показалось не столь болезненным.

После жарких и липких объятий, признаний в любви и обожании контрастное купание в ледяной ванне слегка меня отрезвило и настроило на философский лад.

«По природе своей люди, в общем, добры…» – рассеянно размышлял я, инстинктивно уворачиваясь от нечаянных пинков ногами по голове.

Небо над Москвой озарилось радостными, разноцветными сполохами салюта.

С проплывающих облаков на головы ликующих граждан обрушился дождь двадцатипятирублевых купюр.

Не возьмусь описать ажиотаж, какой в связи с этим поднялся, – нечто подобное, по описаниям, творилось в Древнем Вавилоне после обрушения одноименной башни: те же разброд и сумятица, драки, поножовщина и членовредительство.

Та готовность, с какой люди гибли за деньги, помню, произвела на меня сильнейшее, незабываемое впечатление.

«Деньги – зло!» – повторил я про себя любимый афоризм незабвенного Владимира Ильича Ленина.

«Деньги – зло!» – решил я предостеречь их и, потеряв осторожность, высунулся из лужи…

47

Некий промежуток времени – собственно, от креста и до момента, когда я очнулся после чудовищного удара безымянным сапогом по голове, в область виска, – покрыт для меня мраком беспамятства.

Повествую о нем целиком со слов генерал-лейтенанта службы внешней разведки Комитета государственной безопасности СССР Макса Петровича Альцгеймера (однофамильца, как он пошутил, печально знаменитой болезни Альцгеймера!).

В общем, насколько я понял из общения с ним, эта самая служба (известная в мире своим неуемным любопытством) давно обратила внимание на то, что смерть меня не берет, и только ждала подходящей минуты, чтобы спустить меня с телеграфного столба на землю.

Упреждая вопрос, отчего они ждали так долго, Альцгеймер мне наскоро обрисовал ситуацию.

Вот что я понял: три года в стране продолжался траур по Сталину, в течение которого представители прогрессивного человечества по всему миру активно горевали и пили по-черному.

Особенно беспробудная атмосфера царила в рядах ленинского Политбюро, члены которого крайне тяжело переживали уход своего великого предводителя и бешено грызлись за власть.

Надолго опустели стадионы, концертные залы, театры и рестораны.

Заброшенными выглядели заводы, фабрики, школы, средние и высшие учебные заведения.

Застыли на полях трактора, комбайны и сенокосилки.

Не слышалось детского смеха – что, по признанию Альцгеймера, его особенно угнетало.

Решить что-либо на фоне тотального уныния не представлялось возможным, о чем Макс Петрович искренне сожалел.

От его извинений мне легче не стало, но больше мы с ним к этой теме не возвращались…

Итак, вкрадчиво и без пафоса продолжал Макс Петрович, он дождался, когда делегаты рванут на банкет, и без промедления перевез меня, беспамятного, в сверхсекретную клинику Комитета государственной безопасности СССР.

Там для начала меня тщательно обследовал консилиум из тринадцати светил советской медицины.

В течение долгих тринадцати дней они жгли меня каленым железом, топили в кислоте, травили ядами, били головой об стенку и закатывали под асфальт.

Отчаявшись разгадать секрет моей феноменальной выживаемости, они уже решились было на радикальное продольное вскрытие без наркоза – но тут, на мое счастье, вмешался генерал, не терпевший вида живой крови.

– Зачем издеваться, друзья? – мягко, с едва уловимой угрозой в голосе пожурил он настырный консилиум.

Целый год, пока я был в коме, лучшие умельцы из службы внешней разведки Комитета государственной безопасности СССР без устали пичкали меня премудростями разведывательной науки (тогда-то впервые на мне опробовали прогрессивный метод обучения во сне!).

Наконец, пробудившись, я вдруг обнаружил, что виртуозно владею любыми видами оружия; свободно и без акцента говорю на всех языках мира, включая древний иврит; понимаю птиц, зверей и животных; знаю про яды, умею читать микросхемы, составлять шифровки, прыгать с парашютом и без оного, управлять авто, самолетами и подводными лодками.

Тогда же, во сне, меня научили нравиться женщинам – с чем Альцгеймер меня и поздравил уже непосредственно перед выходом на первое самостоятельное задание…

48

Генерал-лейтенант Макс Петрович Альцгеймер стал четвертым по счету человеческим существом, о ком я по сей день вспоминаю с чувством глубокой благодарности (после маленького Галимуллы, адвоката Бориса Иоанновича Розенфельда и вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина!).

С первой же нашей встречи в его резиденции (куда меня, по понятным причинам, привозили с черной повязкой на глазах) между нами установились непринужденные, доверительные отношения.

Это был человек редких моральных качеств, без остатка посвятивший себя служению первому в мире государству рабочих и крестьян.

Если перечислить вкратце, его дальний предок Бомбаст фон Гройссшуллер появился в России еще при Петре и прославился первыми в Санкт-Петербурге распутными домами, при Екатерине стыдливо переименованными в публичные.

Спустя двести лет изрядно обрусевшие родители маленького Макса уже безраздельно владели домами подобного толка повсюду, где только ступала нога человека, – от Сахалина до Ашхабада.

Будущий генерал с младенческих лет был невольным свидетелем разнузданных оргий и вакханалий.

Не раз и не два – много раз он с болью и чувством глубокого отвращения наблюдал рабский труд женщины на потных полях произрастания мужской похоти.

В те еще времена, по его же признанию, он люто возненавидел эксплуатацию человека человеком в любом ее проявлении.

В возрасте пяти лет он втайне от родителей принял деятельное участие в первой русской революции 1905 года: носился без устали между штабами, разнося приказы и донесения, возводил баррикады под вычурными окнами публичных домов, подавал патроны, перевязывал раненых и даже в кого-то однажды стрелял, но промазал.

Три года борьбы и сражений не прошли для него даром: к восьми годам он отличался крутым нравом и выглядел на все десять.

После обидного поражения в 1907-м он ушел в подполье и под псевдонимом Альцгеймер совершал дерзкие набеги на телеграф, почту, банки и публичные дома.

Однажды, желая порвать последние связующие нити с прошлым, он навсегда избавился от фамилии Гройссшуллер, привычно ассоциирующейся с низменными пороками и венерическими заболеваниями, и стал называться Альцгеймером.

В газетах тех лет его нередко сравнивали с беспощадным заболеванием головного мозга – что юному Максу немножечко льстило.

25 октября 1917 года, кто помнит, стряслась Великая Октябрьская социалистическая революция.

На следующий день, 26 октября, семнадцатилетний Макс явился в Смольный дворец, где немедленно был представлен неисправимому оптимисту и карателю Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому, а уже 27 октября Феликс и Макс (или, если угодно, Дзержинский и Альцгеймер) были замечены в районе Финляндского вокзала, где дружно, в четыре руки размахивали карающим мечом революции.

Об этапах большого пути генерал-лейтенанта Альцгеймера (отнюдь не усыпанного розами!) при желании можно прочесть в Большой Советской Энциклопедии или книгах серии о пламенных революционерах прошлого, настоящего и будущего.

Любопытствующий наверняка задастся вопросом: как человек, прошедший горнило революций и войн, ссылок и репрессий, вражеских тюрем и советских концлагерей, потерь и предательств, мог еще сохранить веру и верность идеалам Свободы.

Нет сомнений, Макс Петрович Альцгеймер воскреснет однажды в памяти потомков как эталон несгибаемого революционера с полным набором известных качеств, присущих всякому несгибаемому революционеру, как то: угрюмым аскетизмом, непримиримостью к врагу, безрассудной отвагой, кристальной честностью, склонностью к самопожертвованию и вообще.

Помню, едва меня к нему привели, как он первым делом упал на колени и слезно умолял меня не держать в сердце зла и обиды на советскую власть.

Пока я недвижно стоял, он ползал вокруг меня, дергал за штаны и во всех моих бедах винил людей, коварством и подлостью узурпировавших эту самую власть, по его глубочайшему убеждению, самую прогрессивную в истории человечества.

– Увы, – говорил он с надрывом, – человеческий фактор все и всегда портит.

– Эх, кабы не люди! – хрустел он зубами и стискивал пальцы в кулаки. – Когда бы не люди! – кричал он в отчаянии.

– Цены бы не знали, – стонал генерал-лейтенант, – союзу рабочих, крестьян и примкнувшей интеллигенции, когда бы там не было людей!

– Человек и революция – две вещи несовместные! – восклицал он в порыве вольного подражания великому русскому поэту Александру Сергеевичу Пушкину…

В конце концов после его откровений, слез, уговоров и даже угроз я пообещал забыть все обиды на нашу социалистическую Родину-мать.

…Тут я со всей откровенностью должен признаться, во избежание возможного недопонимания: и в горячечном бреду, пребывая на грани между жизнью и смертью, я не винил в своих бедах Родину, но бесконечно благословлял – во что генерал, судя по всему, решительно отказывался поверить…

– Последнее дело, сынок, обижаться на мать, – по-отечески толковал мне Макс Петрович, вставая с колен. – Ей, бедной, и так достается, а тут еще люди!..

Действительно, мысленно я соглашался с Альцгеймером: нас много, а Родина – одна!

– Кто еще, как не мы с тобой, защитит всевозможные завоевания Великой Октябрьской социалистической революции? – вопрошал он у меня голосом, полным отчаяния, и сам же решительно отвечал: – Никто!

Или вдруг неожиданно приседал и предупреждающе прикладывал к тонким губам указательный палец правой руки:

– Помни, Кир, – говорил, озираясь, Альцгеймер, – повсюду враги! Ежу же понятно, что если не мы их, – шептал, – то они нас!..

Так, в общем, мы с ним толковали, пока он однажды…

49

Однажды шеф службы внешней разведки Комитета государственной безопасности СССР разложил на столе, как пасьянс, тринадцать фотографий пленительных девичьих образов и как бы играючи предложил мысленно выбрать одну из них и запомнить.

Сразу скажу, что один из тринадцати ликов мне был знаком.

И я бы не спутал его ни с одним другим ликом на свете!

Меня, помню, бросило в жар, потом в холод, и я испытал смятение чувств, какого со мной не случалось.

Прелестное существо с фотографии как две капли воды походило на ту самую, что являлась мне в сновидениях.

И по сей день в усталом мозгу вспыхивают, подобно светлячкам в ночи, картинки нашего с ней любовного буйства, имя которому – тайфун, ураган, апокалипсис!

Так и чудится мне, как она возникает волшебно, будто из воздуха, в моей подземной обители и, пританцовывая, приближается ко мне…

О, врожденное чувство стыдливости вряд ли позволит мне описать (да это и неописуемо!) хотя бы тысячную толику наших ночных безумств.

Ах, мы любили друг друга нежно и трепетно, томно и сладостно, страстно и ненасытно.

Слов я не помню (а вопли восторга не в счет!), я ее ни о чем не расспрашивал, и ее как будто ничего не интересовало.

Само Время, казалось, остановило свой бег и только с изумлением взирало на нас.

Мы не знали усталости, не ведали страха, сомнений, печали, и нас не заботило, что с нами будет.

Я видел сияние звезд глубоко под землей в моей конуре, вход в которую охраняли тринадцать латышских стрелков.

– Ну-ну, что ли, выбрал? – услышал я голос Альцгеймера.

Не в силах сдержать волнения, я потупил глаза и кивнул.

– Дай-ка минутку подумать! – как мне показалось, насмешливо пробормотал генерал-лейтенант и неторопливо простер свои белые руки над пасьянсом.

– Барух Ата Адонай Элогейну Мелех Ха Улам, – загундосил Альцгеймер, насколько я мог различить, используя тюркскую группу языков.

– Ми Ат? Ми Ат? Ми Ат? – страшно вращая зрачками, вопрошал он подчеркнуто приказным тоном.

– Ти-са-пер! Ти-са-пер! Ти-са-пер! – подвывал и взывал он, закатив глаза.

Внезапно и непостижимо фотографии под его пальцами пришли в движение, наподобие броуновского, и так же неожиданно залегли на столе – как замерли.

– Вот она, золотая рыбка! – с одного раза безошибочно определил старый разведчик. – Что, угадал?

Я молчал, потрясенный магическим даром Альцгеймера.

– Твой вкус одобряю! – решительно похвалил он, с прищуром разглядывая фотографию, словно видел ее впервые.

– А хороша ведьма, а! – скорее утвердительно, чем вопросительно заметил генерал-лейтенант и заговорщицки подмигнул. – Хороша, а?

– Могу познакомить! – неожиданно предложил он (отчего я едва не лишился рассудка!).

– Не позднее чем завтра! – воскликнул Альцгеймер как о решенном деле.

Сама мысль о возможной встрече с возлюбленной из сновидений мне представлялась невероятной!

– Завтра, Кир, – повторил генерал, – ты увидишь ее своими глазами на торжественном открытии VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве!

Должно быть, решив, что его плохо слышно, он перебрался со стулом поближе ко мне.

– Ты, что ли, не рад? – удивленно поинтересовался он.

От него вкусно пахло кислыми щами.

И тут мне не к месту, должно быть, припомнились обрывки наших с Альцгеймером разговоров, где он не без гордости признавался в своей близости к простому народу во всем, что касается простоты!

– Я ценю в простых людях несложность! – любил подчеркнуть Макс Петрович.

– Всё, – повторял он, как мантру, – на самом-то деле просто, если только не усложнять!

От его мыслеформ вообще отдавало не единожды пережитым и многажды выстраданным.

Например, он всерьез полагал, что «все люди друг другу – враги!»

И при любом удобном случае повторял, что «и друг мой – он тоже мне враг!»

– Да и ты себе – враг! – прибавлял он с ухмылкой.

При всем моем уважении к Максу Петровичу я людей никогда не делил на друзей или врагов, и на добро и любовь всегда старался ответить любовью и добром…

– Фестиваль! мир! молодость! – между тем просвещал меня старый разведчик. – Секс! кока-кола! наркотики! рок-энд-ролл!

– «Песню дружбы запевает молодежь, молодежь, молодежь, эту песню не задушишь, не убьешь, не убьешь, не убьешь!» – пел и в такт тормошил меня генерал.

– Утро вечера, брат, мудренее! – наконец, на прощание пообещал шеф службы внешней разведки Комитета государственной безопасности СССР…

50

Как-то так получилось, что вся моя жизнь поделилась как бы на два периода: на первый, детско-юношеский, через край бьющий лишениями и страданиями, и на второй – внешне полный комфорта и благополучия.

Один – протяженностью в бесконечные шестнадцать лет и другой – увы, скоротечный…

Между первым периодом и вторым пролегают водоразделом исторический ХХ съезд Коммунистической партии Советского Союза, положивший конец моим крестным мукам, и разразившийся вскоре же VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве, вознесший меня на вершину блаженства.

Впрочем, подумалось мне, я бы мог еще сколько угодно делить свою жизнь или множить на фазы и периоды, анализировать и выискивать в ней случайности и закономерности – а только я прожил ее, удивительным образом, в точности следуя дьявольски изощренному сценарию матери моей.

Волосы на голове поднимаются дыбом, когда представляю пределы мстительности раненной в самое сердце женщины…

51

В тот памятный вечер Альцгеймер ушел, ничего не сказав, но наутро вернулся и сообщил…

О, сказали бы мне, когда я висел на кресте, что меня вдруг полюбит всем сердцем английская принцесса и для встречи со мной специально приедет в Москву – я бы воспринял все это как горячечный бред, неуместную насмешку, помноженную на садизм.

Я слышал уже: что я враг, что я друг, что герой, что я жалок, что мною гордятся и что меня ненавидят, и чтоб я сдавался, и чтобы подох, что меня ждут в аду, что мне место в раю – но никто никогда не говорил мне, что любит меня…

И также Альцгеймер поведал мне, что:

– в продолжение всех моих крестных лет обо мне что ни день трубили газеты «свободного мира»!

– и что я таким образом вдруг превратился в нового Мученика и Спасителя человечества!

– и что «там, в том мире» повсеместно растут как грибы, явные и тайные сообщества людей, поклоняющихся святому Киру – то есть мне!

– и что именем Кира (то есть моим!) в самом сердце Нью-Йорка названа площадь!

– да и сам я, по версии авторитетного журнала «TIME», единодушно был признан человеком года!

– и даже (вообще!) стал самым юным лауреатом Нобелевской премии мира за всю историю существования Нобелевской премии мира!..

В то далекое и душноватое июльское утро 1957-го я вроде внимательно слушал моего наставника – но мало чего понимал.

«Святой мученик», «спаситель человечества», «площадь в Нью-Йорке», «по версии «TIME», «самый юный лауреат» – звучало красиво, но мало что значило для меня.

То есть слова существовали сами по себе – как и я сам, продолжая пребывать вне всякой связи с ними…

Итак, помолчав, продолжал Макс Петрович, некая тринадцатилетняя девочка по имени Маргарет Роуз Виндзор однажды прочла в газете «The Guardian» о некоем мальчике, тоже тринадцати лет, позорно распятом в Москве на кресте.

Буквально шокированное античной жестокостью сталинского режима юное существо стало жадно ловить любую информацию о далеком и несчастном ровеснике.

От потолка до пола стены ее спальни были оклеены фотографиями нового юного мессии (как она меня именовала) и во всех своих интервью она с таким проникновением повествовала о его (моих!) невыносимых страданиях, словно это она (а не я!) на протяжении трех лет подвергалась крестным мукам.

– Между тем, пока ты себе кайфовал на кресте, – незло пошутил Макс Петрович, – девочка превратилась в очаровательную семнадцатилетнюю леди и… – тут Альцгеймер помедлил, – приехала к нам в Москву в составе английской делегации молодежи якобы для участия в фестивале, на самом же деле – для встречи с тобой!

И опять я не знал, что мне думать и как реагировать – настолько все это казалось невероятным.

Наконец, пожалев меня, старый разведчик достал фотографию юной девы (той самой, являвшейся мне по ночам!) и великодушно пояснил, что она-то и есть та самая Маргарет Роуз Виндзор, любимица Англии, младшая дочь безвременно усопшего короля Георга VI, родная сестра ныне правящей королевы Елизаветы II…

52

Не будучи профессиональным писателем, я и не ставил себе целью при описании собственной жизни что-то домыслить для пущей убедительности, укрупнить или высветить; я лишь хотел бы по мере сил последовательно и правдиво изложить некоторые судьбоносные факты моей биографии.

Возможно, с одной стороны, вся эта влюбленность юной принцессы в далекого незнакомого мальчика (пускай и распятого!) имела вид дури и безумия, однако с другой – и с чем приходилось считаться! – то были дурь и безумие существа венценосного, избранного Судьбой и Богом.

Два последних слова – Богом и Судьбой – старый разведчик, как мне показалось, произнес не без внутреннего трепета…

Насколько я понял со слов Альцгеймера, нашей с Маргарет встрече в Москве предшествовали трудные многомесячные межправительственные переговоры.

У меня голова пошла кругом от одного перечисления тайных и явных дипломатических встреч, их тем и проблем по обеспечению безопасности королевской особы на воде, в воздухе и на суше, а также по немедленному удовлетворению всех ее желаний, включая встречу со мной.

Что касается меня, то английских господ особенно занимал вопрос моего психического самочувствия после стольких лет на кресте.

Как раз в этом плане, насколько я понял, Альцгеймер решительно поручился за меня…

Наконец, ровно в полдень меня повезли на задание – в черной машине с черными, задернутыми наглухо шторками и черной повязкой на глазах.

Наша первая встреча с принцессой, по договоренности сторон, должна была состояться в новом открытом бассейне «Москва», чудом, как мне казалось, возникшем на месте снесенного храма Христа Спасителя.

Никакого подтекста, как мне объяснил Макс Петрович, в том не было – исключительно забота о нашей с принцессой безопасности.

Просто, сказал он, в купальнике бомбу не спрячешь!

Насколько я понял, накануне нашей встречи выселили и увезли в неизвестном направлении жителей ближайших домов, замуровали проемы окон и входы в подъезды, а по крышам рассыпали снайперов.

К бассейну «Москва» нас с Альцгеймером провели запутанными подземными переходами, минуя турникеты станции метро «Кропоткинская», через потайную дверь в бетонной стене, справа от касс.

На мгновение мне показалось, будто в толпе промелькнуло женское лицо, похожее на лицо матери моей.

Я было рванулся за ней – но Альцгеймер меня удержал.

– Я тебе говорил, что ее растоптали на похоронах Сталина, и даже показывал фотографию из городского морга! – напомнил Макс Петрович.

В самом деле, едва меня сняли с креста, моим первым вопросом было: где мать моя?

Помню, тогда же меня потрясли два слова – полное добра существительное: люди и страшный глагол во множественном числе: растоптали…

В мужской раздевалке старый разведчик предложил мне защитного цвета трусы с пылающей спереди эмблемой серпа и молота.

– К лицу! – похвалил мой купальный костюм Макс Петрович и строго напутствовал: – С Богом!

53

О, я сразу ее узнал!

Наяву, в цветении солнечных бликов она мне показалась существом еще более нереальным, чем это было во сне.

– Мой воин, мой Бог! – восторженно закричала принцесса и стремительно увлекла за собой на самое дно водоема.

Я даже вздохнуть не успел.

Должно быть, заметив, что я не дышу, она обвила мою шею лианами рук и прильнула устами к моим устам, поделившись со мной воздухом.

Так, ласкаясь и трепеща, мы с ней погружались все глубже в нереальные пучины бассейна «Москва».

Вокруг нас хороводом кружились прелестные стайки тропических рыб, плавали парами каракатицы, мерцали морские звезды, степенно, с фасоном скользили длиннохвостые леопардовые акулы (о, только не спрашивайте у меня, откуда акулы в бассейне «Москва» – я не знаю!).

– Я тебе нравлюсь? – беззвучно кричала принцесса (я точно угадывал звуки, стекавшие с ее чуть припухлых чувственных губ).

– Да, очень! – шептал я в ответ (и она меня тоже, казалось, слышала и понимала!).

– И ты очень – мне! – восклицала принцесса, изящно извиваясь и пританцовывая в толще воды. – С той самой минуты, как только!.. Как только я увидела тебя на кресте, – уточнила она, – на обложке журнала «TIME»!.. Тогда-то я сразу себе и сказала: он – очень!.. Он-он, я сказала, мне – очень!

В ту минуту меня удивила и тронула искренность, с какой эта царственная английская особа, почти небожитель, признавалась в любви беспородному русскому юноше.

…В самом деле, откуда ей было знать о моем истинном происхождении – я и сам знал о нем лишь понаслышке со слов матери моей и вспоминал, как о чем-то бывшем не со мной…

– Я сразу узнала тебя, мне тебя нагадали, давно… – признавалась принцесса, пуская пузыри. – Он будет с востока, у него будут грустные глаза и доброе сердце, на шее за левым ухом у него будет маленькое родимое пятно… – И она прижималась ко мне и ласково и осторожно поглаживала мою маленькую детскую родинку за левым ухом. – Ты приедешь ко мне, в мой загородный дворец всего в тринадцати километрах от Лондона… Ты будешь со мной, а я буду с тобой, тебе будет легко и приятно… Ты будешь просыпаться, когда захочешь, смотреть на небо, видеть солнце, луну, звезды, думать о приятном и надеяться на приятное… А я буду тебя охранять от беды, от тоски, от непогоды… Ты узнаешь другую жизнь, все у нас с тобой будет хорошо! – слышалось мне из воды.

Мне до боли хотелось ей верить, но что-то как будто смущало меня.

– Я бы рад, но боюсь, не приеду! – кричал я в отчаянии. – Антимиры!.. ядерные боеголовки!.. железный занавес!.. холодная война!

Тут, как бы в подтверждение моих слов, с разных сторон к нам подплыли аквалангисты и стали силком отдирать нас друг от друга.

– Да и черт с ней, с войной! – напоследок кричала принцесса. – Любовь, говорят, все победит!

– Любовь победит! – повторял я, как мантру, корчась в ежовых рукавицах аквалангистов…

54

Наша первая встреча с принцессой в бассейне «Москва» продлилась всего-то мгновение!

Уйдя под воду, мы, как выяснилось, жутко переполошили секретные службы двух стран.

– Слава богу, живой! – взволнованно, со слезами на глазах встретил меня Макс Петрович и обнял.

Милый Альцгеймер, подумалось мне, беспокоится обо мне!

– Утащила под воду, подумал, утопит! – причитал Макс Петрович.

Позже Маргарет мне рассказала, что ей просто хотелось побыть со мной наедине, без назойливого внимания телохранителей, кинокамер и микрофонов.

– Ты же теперь, Кир, можно сказать, наше всё! – растроганно бормотал мне в уши главный разведчик страны. – Так просто теперь не уйдешь!

Я был слишком взволнован свиданием с принцессой и не сразу осмыслил слова Альцгеймера: «Так просто теперь не уйдешь!». Я почти не почувствовал тонкий, едва ощутимый укол в шею…

55

Так, в искусственно вызванном летаргическом забытьи, я пребывал сорок дней и ночей – считая от памятной встречи с принцессой, совпавшей с торжественным открытием молодежного фестиваля в Москве – 27 июля 1957 года.

Над восточным берегом Эльбы, где я пробудился, висели дожди и туман.

Вернее, дожди и туман я увидел, открыв глаза, – а затем уже мне объяснили, что я нахожусь конкретно на берегу великой немецкой реки.

– Вставай, Кир, пора! – прозвучал надо мной голос Альцгеймера.

– Так весь праздник проспишь! – улыбался разведчик, демонстрируя верхний ряд железных зубов.

– Седьмое, Кир, ноября на дворе! – уже не шутя, возвестил старый коммунист. – День, когда все прогрессивное человечество отмечает Великую Октябрьскую социалистическую революцию!

Очень скоро, за непринужденным завтраком в генеральской палатке, разбитой у самого моста через Эльбу, Альцгеймер обрисовал мне ситуацию.

То есть рассказал, как она выглядела – в целом, и в частностях.

– В целом, – он начал словами великого английского поэта Редьярда Киплинга, – Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись! Что касается частностей… – тут он взглянул на часы, – то в них мы с ними вот-вот и сойдемся!

Я по-прежнему мало чего понимал из того, о чем говорил этот старый, опытный революционер.

В полусонной голове медленно и тяжело ворочались вопросы, вроде: для чего меня усыпили? с какой целью доставили, беспамятного, именно в Германию, разделенную, насколько я помнил, на два лагеря – социалистический и капиталистический? и к чему клонил Макс Петрович Альцгеймер, цитируя мне провидца и пессимиста Редьярда Киплинга?..

– О чем это, Кир, говорит? – между тем вопрошал генерал-лейтенант и сам же решительно отвечал: – О том, что Редьярд не работал в разведке!

Кажется, я невольно улыбнулся, представив Редьярда Киплинга в роли подрывника-диверсанта.

– Когда бы разведчики правили миром – тогда бы все сразу сошлись! – убежденно добавил он.

Похоже, Альцгеймер кричал о своем, наболевшем.

– Сегодня, сейчас и на этом мосту, – помолчав, произнес он, глядя мне прямо в глаза, – мы с тобой распрощаемся и Бог знает когда еще встретимся.

Нечаянно я уронил на пол яйцо, сваренное вкрутую, и нагнулся было, чтобы поднять.

– Оставь, после нас приберут! – остановил он меня легким движением руки и задумчиво повторил. – Придут и приберут…

Внезапно, как будто заслышав что-то, бывалый разведчик включил радиоприемник.

Я сразу узнал «Аппассионату», столь любимую неподдельным Владимиром Ильичем Лениным; он напевал ее мне, бывало, в долгой очереди к Лобному месту с гробом Иосифа Сталина.

– Береженого Бог бережет! – доверительно пробормотал Макс Петрович и уже жестом пригласил меня залезть с ним под стол.

И там, занавесившись скатертью, в темноте он изложил мне самую суть секретного задания, возложенного на меня социалистической Родиной (за пару минут под столом эти два милых сердцу слова – Родина и социалистическая – прозвучали из его уст не раз, не два и не три!).

Чтобы я знал, осторожно шептал генерал-лейтенант, в первые дни, месяцы, годы, возможно, меня тревожить не будут – покуда, короче, я не стану своим в высшем английском обществе.

В общем, на профессиональном языке, меня с далеким прицелом инкорпорировали в так называемые высшие британские структуры; другими словами, на меня возлагалась роль «крота», или, как еще говорят, «спящего агента», которого, можно не сомневаться, однажды достанут из-под земли и разбудят.

– Скорее всего, это буду не я! – прошептал он печально. – Скорее всего, будет кто-то другой!

По сути, Альцгеймер прощался со мной, что я осознал много позже; он знал, что болен Альцгеймером и что его дни сочтены; так и не довелось мне побывать у Кремлевской стены, где его похоронили со всеми воинскими почестями в 1962 году от Рождества Христова…

Еще сколько-то времени он посвятил инструкциям на случай провала, просил зафиксировать в памяти явки и пароли, в конце осенил меня крестным знамением и, наконец, отечески поцеловал в лоб.

Иногда я вспоминаю тепло губ генерал-лейтенанта…

56

В тот же день на железном мосту между Западом и Востоком меня обменяли на 13 000 советских дипломатов, арестованных якобы за шпионаж.

Сам Альцгеймер, стоя в центре моста, лично встречал и прижимал к груди каждого из тринадцати тысяч бойцов невидимого фронта и тут же вручал им по ордену Ленина и по Звезде Героя Советского Союза.

При первом же упоминании о социалистической родине, которая их не забыла, у этих измученных пленом людей оживали глаза и разглаживались морщины на лбу.

Тогда, на мосту через Эльбу, меня поразило, как на самом-то деле мало надо для счастья: чтобы не забывали!..

По условиям сделки я все это время реально находился на мосту, поблизости от Альцгеймера, в плотном кольце из тринадцати наших и тринадцати английских пехотинцев (отныне меня охраняли с обеих сторон).

Только за полночь иссяк казавшийся нескончаемым поток плененных героев.

Наконец Макс Петрович обнял меня, можно сказать, по-отечески.

Он что-то мне говорил – только слов я не мог разобрать.

Слезы душили его.

– Кир, Кир… – бормотал он потерянно, будто прощался навеки. – Кир, Кир…

И тоже тогда же мне будто почудился голос матери моей, повторявшей мое имя: Кир, Кир…

Наваждение, впрочем, продлилось недолго, поскольку я снова почувствовал тонкий, едва ощутимый укол в шею…

57

Говорят, что где-то там, на небесах, прежде чем выпустить нас в жизнь, Некто (возможно, что Он не один!) придумывает нам судьбу: буквально по дням, по минутам, по сути и настроению.

В моем случае: надо признать, этот Некто не поленился и в полной мере продемонстрировал, на что Он способен…

Бывало, что мне рисовались картины, где я покорял снежные вершины или открывал новые земли, летал, как птица, и плавал, как рыба в воде, или отчаянно бился за счастье людей и побеждал.

Больше всего мне хотелось сражаться за счастье людей!

И также, помню, я бредил и восхищался подвигами Самсона, Геракла, Ильи Муромца, а иногда представлял себя героическим персидским царем Киром Великим, не знающим поражений, Александром Македонским, Наполеоном Бонапартом, Василием Чапаевым…

Но даже в самых смелых моих фантазиях – сколько их было! – я не просыпался в старинном Кенсингтонском дворце, в центре Лондона, в объятиях настоящей английской принцессы.

Буквально с первого взгляда меня восхитил готический интерьер спальни: изысканная старинная мебель, картины в золотых рамах и гобелены на стенах в сочетании с тяжелыми сводами, витиеватыми колоннами и стрельчатыми арками; все вместе создавало особое, что ли, метафизическое, захватывающее дух пространство.

И еще я успел заметить поблизости натурального чеширского кота; неподвижный, огромный, размером с овцу, он сладко дремал себе на подоконнике и являл пример неподдельной несуетности.

Вижу тень недоверия на лице возможного читателя, привыкшего наблюдать меня в ситуациях отчаяния и выживания.

Я и сам, признаюсь, отказывался поверить в реальность происходящего.

Такое, казалось, бывает только во сне…

В тот же миг, когда я шевельнулся, Маргарет прильнула к моей груди и со слезами воскликнула: «Ах, наконец!»

Это позже она мне расскажет о нескончаемых днях и ночах, в продолжение которых я оставался холоден и недвижим; об угрозах и мольбах предать мое тело земле; о том, как она выстояла и дождалась моего возвращения с того света.

Но это потом, а пока же она, заливаясь смехом, радостно скакала вокруг королевской кровати, похожей на маленький аэродром, подбегала к распахнутым окнам и кричала целому миру, как она счастлива.

Очень скоро огромная спальня принцессы до краев переполнилась крошечными напомаженными пажами, плоскогрудыми длинноносыми фрейлинами, бесстрастными дворецкими, смешными шутами, ряженными по моде позднего Средневековья гвардейцами и прочими дворцовыми специалистами.

И, конечно же, тут же нас окружили плотным кольцом аккредитованные при королевском дворе корреспонденты ведущих мировых газет, журналов, теле- и радиокорпораций.

Яркие сполохи фотовспышек слепили глаза, я с трудом понимал, чего от меня хотят.

При подобном скоплении народу нечего было и думать, чтобы спрятаться куда-то или хотя бы одеться для приличия: я так и застыл, в чем мать родила, в объятиях Маргарет.

В отличие от меня, впрочем, она в свете прожекторов чувствовала себя как рыба в воде.

Я растерялся по-настоящему, когда затрубили фанфары, толпа расступилась, и в высоких дверях под дробь барабанов возникла сама королева Елизавета II в сопровождении любимого мужа принца Филиппа и совсем еще юного принца Чарльза (спасибо Альцгеймеру, я всех особ коронованного семейства помнил по именам, лицам, привязанностям, достоинствам и порокам).

Впереди, в котелке, с потухшей сигарой в зубах и слегка припадая на правую ногу, торжественно шествовал премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль – я также узнал его без труда.

– Трон для королевы Англии! – неторопливо чиркая спичкой и прикуривая, распорядился глава кабинета министров.

– Трон, трон, трон!.. для королевы, королевы, королевы!.. Англии, Англии, Англии!.. – подхватилось и трепетно зазвучало на тысячи голосов.

Пока королева томилась в ожидании трона, тысячи верноподданных оставались коленопреклоненными; к моему удивлению, я не заметил в их позах ужаса и тоски, каковые я наблюдал на лицах членов Политбюро в пору похорон Иосифа Виссарионовича Сталина-Джугашвили; видел лишь нескрываемую любовь и неприкрытое восхищение.

Еще тогда у меня промелькнула мысль, что верноподданные верноподданным рознь!

– Любимый, не бойся, они не кусаются! – удержала меня принцесса, заметив, как я от смущения полез прятаться под одеяло.

– Я кусаюсь! – внезапно оскалился маленький принц Чарльз и, размахнувшись, запустил в нас игрушечным копьем с настоящим, как выяснилось, наконечником.

Просвистев в сантиметре от моего носа, копье вонзилось в беднягу- кота, который от боли метнулся сначала на люстру под потолком, затем соскользнул на людей и помчался по их головам, уже не разбирая пути и сея переполох.

Кому доводилось услышать однажды вопль несправедливо раненного чеширского кота – тот его уже не забудет, столько в нем человечьего недоумения (по силе это сравнимо с восставшим вулканом, по чувству – с отчаяньем брошенной женщины)…

С досады, должно быть, что промахнулся, принц Чарльз, разбежавшись, нырнул к нам в постель и укусил меня за ногу.

– Чарльз, фу, в сапогах на постель! – огорчилась, как мне показалось, сама Елизавета II.

– Фу, Чарльз! – пожурил мальчугана отец, принц Филипп.

– Противный мальчишка, – кричала принцесса, хохоча и кувыркаясь по постели в обнимку с племянником, – он меня ревнует!

Всем (и мне в том числе, от Альцгеймера) было известно о нежной дружбе младшей сестры королевы с юным племянником – оттого и мальчишеская выходка принца мало кого удивила.

Кто-то даже вообще закричал: «Браво, принц!».

Бедный Чарльз между тем разрыдался на алебастровой груди Маргарет.

И она, в свой черед, не смогла сдержать слез.

– Дурачок такой, Чарльз… – лепетала она, – я же его люблю…

– А меня? – вопрошал безутешный подросток.

– И тебя, глупыш, – отвечала принцесса, – а только тебя по-другому…

– Это как – по-другому? – явно недоумевал принц Чарльз.

– Это так – по-другому! – напрасно пыталась она объяснить ему необъяснимое…

58

И опять говорю и готов повторить: мое пробуждение в родовом замке английских королей походило на фантастический сон!

Меня покорило радушие, с каким меня приветствовали члены венценосной семьи.

Сама атмосфера приятия и доброжелательности, царящая во дворце (включая ребячью выходку принца), и явно преувеличенное внимание прессы к моей персоне, и праздничный ужин, устроенный в мою честь, и пляски, и танцы, и карнавальное шествие мимо постели – буквально все в тот день было исполнено новизны и неизъяснимого очарования.

Разве что мне в какой-то момент, среди бала, в дыму, вдруг почудились мерцающие глаза матери моей… и до боли знакомый голос, просивший не забывать…

59

С наступлением сумерек, кажется, я потерял связь с происходящим и отключился (что, как мне объяснил убеленный сединами врач ее королевского величества, иногда наблюдается после продолжительного летаргического сна).

Старинные часы били полночь, когда я очнулся от легкого покалывания руки: надо мной в полуметре парил, помахивая пурпурными крылышками, мускулистый Купидон и с лукавой улыбкой игриво покалывал меня золотым наконечником стрелы; за спиной у него также виднелись лук с тетивой и колчан со стрелами.

– Полночь, пора, Кир, проснись! – интригующе и обещающе произнес юный бог любви.

Я, должно быть, спросонья кивнул, и тогда он опустился рядом со мной на постель и помог мне подняться.

– Все готово, мой друг! – известил он меня с тем же лукаво-таинственным выражением на лице.

Не успел я подумать, о чем меня просят, как сверху спустился ангел, по виду такой же накачанный и тоже оснащенный луком и стрелами с золотыми наконечниками.

Коротко переглянувшись, они деликатно подняли меня и плавно перенесли в ванную комнату принцессы, оформленную в стиле раннего рококо, с изящными венецианскими зеркалами в виде картин на стенах из зеленоватого гранита.

Не стану скрывать, меня поразил невероятный зеркальный простор этой купальни.

И также, пожалуй, меня впечатлили полные неги омовения в ванне с проточной, нежно журчащей водой.

Но до того купидоны бережно уложили меня на бархатистую мраморную тумбу и со старанием стали растирать и умащивать драгоценными маслами, поливать водой, настоянной на цветках фиалок и лепестках гибискуса, и поить топленым швейцарским шоколадом для поддержания сил.

Однако едва я успевал перевести дух, как они меня снова вертели, крутили, встряхивали, теребили, массировали, стригли ногти и казнили безжалостной клизмой – как мне разъяснили, для полного опустошения кишечника и предотвращения нежелательных звуков.

Я с покорностью следовал всем указаниям купидонов: пытался на совесть расслабиться, не думать, не вспоминать, не противиться, замереть, не дышать, развернуться туда-то и так-то или встать на колени, руками на пол, выгнуть спину и втянуть живот…

О подобных гигиенических экзекуциях я читал у Тацита в главе, посвященной банным забавам благородных римских патрициев: после бани они, по свидетельству историка, томно стонали и восклицали, как им прекрасно.

Наконец, отмытого до костей и обильно умащенного, опоенного зельем с привкусом томительного ожидания чего-то необыкновенного, купидоны внесли меня в спальню принцессы и мягко опустили на взбитые перины.

От волшебного запаха амбры и мускуса голова шла кругом.

Отраженное и многократно повторенное в зеркалах мерцание тысяч свечей создавало иллюзию космоса.

Я не сразу заметил блестящую точечку, будто зависшую надо мной на противоположной оконечности вселенной; постепенно, мало-помалу она превратилась в пылающую звезду, прямиком летящую на меня.

Вопреки всем законам земного притяжения, в самый последний момент падающая звезда зависла и замерла в миллиметре надо мной.

Я услышал биение сердца звезды, я узнал ее нежные губы.

– Я люблю тебя, Кир! – прозвучал в оглушительной тишине нежный шепот принцессы.

– Я тоже люблю тебя, Маргарет! – робко пробормотал я, боясь спугнуть непередаваемое ощущение волшебства и очарования.

– Теперь я твоя, Кир! – шептала принцесса, лаская и целуя меня.

– И я теперь, Маргарет, твой! – целуя и лаская ее, откликался я.

– Тебе хорошо со мной? – спрашивала она.

– Как никогда прежде! – как на духу признавался я (и то было правдой!).

– Ну тогда!.. – восклицала принцесса, еще и еще оплетая меня лианами рук.

– Да, тогда!.. – повторял я в экстазе обрывки слов, понятные нам двоим…

Вспоминая ту ночь, даже спустя годы, я возрождаюсь, подобно известному Фениксу, из пепла.

Нет у меня таких слов, способных передать всю прелесть и все безумие той поистине незабываемой ночи, – я готов присягнуть, что впервые любил и впервые же чувствовал, что любим.

Не было прошлого, боли, страданий; мысли о будущем не бередили; а настоящее было – прекрасно!

Еще осознал я в ту ночь (и тоже впервые!): что любовь не имеет прошедшего времени и не терпит отлагательств; все видит и слышит, доверчива и слепа; всегда ненасытна, всегда голодна; не выносит сонливости, скуки и алчет безумств; для нее нет преград, она все хочет сейчас, не согласна таиться и чахнет от компромисса; любовь готова на жертвы, сбивает с толку, чурается логики и полна необъяснимого смысла; от нее невозможно сбежать, защититься, спрятаться или спастись…

60

Еще сколько-то дней (а возможно, недель или месяцев!) мы с принцессой не покидали спальни – не в силах ослабить наших объятий и очнуться от любви.

О сменах ночи и дня мы скорее догадывались по свету, слабо сочившемуся из-под расшитых сусальным золотом штор.

Еду и питье нам доставляли в кровать – к чему лично мне пришлось привыкать: то и дело, забывшись, я устремлялся навстречу дворецкому, чтобы перехватить тяжеленный поднос с яствами и непременной бутылкой молодого игристого английского вина с виноградников Южного Уэльса.

Всякий раз моя милая возлюбленная ласково удерживала меня и по-доброму убеждала не менять сложившегося веками порядка вещей.

В отличие от меня, обожженного всеми ветрами революционных перемен, она свято верила, что ничего в нашем мире не следует ломать – разве что по мере сил достраивать уже построенное и улучшать уже существующее.

– Пусть кесарю достанется кесарево, а Богу – Богово! – с легкой улыбкой на устах цитировала принцесса.

– Всякое царство, – парировал я, – разделившееся само в себе, опустеет, и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит.

– Не ты ли однажды сказал, – улыбалась она, – что блаженны кроткие, ибо они наследуют землю!

– То был не я, то был Иисус Христос, сын Божий… – терпеливо уточнял я справедливости ради.

– То был ты, в своем предыдущем воплощении! – настаивала Маргарет.

Поначалу я действительно возражал против столь откровенного отождествления моей скромной персоны с величайшим из мучеников – но постепенно привык и уже не спорил, а молчал.

– Да вспомнить Плутарха, Платона, Спинозу, Вольтера, Дидро и Жан-Жака Руссо! – сердилась принцесса, по памяти перечисляя вехи эволюционного пути развития нашей цивилизации.

В свою очередь, я приводил знаменитый упрек Карла Маркса, адресованный всякого рода мыслителям и проповедникам, страшащимся перемен.

– И он бы страшился, когда бы любил! – прижимаясь ко мне, бормотала принцесса…

Так, игриво ласкаясь и пошучивая, мы перебрасывались философскими сентенциями и библейскими афоризмами – совсем как в пинг-понге.

Тогда же, бывало, она наизусть читала мне Байрона и Шекспира, я же для нее по памяти – роман-энциклопедию русской жизни «Евгений Онегин» Александра Сергеевича Пушкина.

Нередко у нашей постели давали концерты выдающиеся танцоры Королевского балета, или гениальные драматические артисты Шекспировского театра, либо солисты знаменитого на весь мир симфонического оркестра Лондона (вообще, артистический мир Англии, по моему наблюдению, боготворил своего мецената и покровительницу искусств).

В минуты особой близости (неизбежной между двумя любящими существами) мы, точно малые дети, держались за руки и пронзали друг дружку взглядами, понятными без слов.

Иногда, впрочем, мне вместо бархатистых глаз Маргарет отчего-то являлись изъеденные конъюнктивитом и зияющие бездонной чернотой глазницы матери моей…

61

– Похоже, тебя что-то гложет? – однажды спросила принцесса, словно что-то почувствовав.

Смятение чувств, подобно пожару в сухую ветреную погоду, вдруг охватило все мое существо.

Я вздрогнул, я вспыхнул, я вспотел, я похолодел, я покрылся корочкой льда и почти расплакался, чего доселе со мной не случалось.

– Да что с тобой, милый? – встревоженно поинтересовалась Маргарет.

Как ей понять, думал я, что творится в душе познавшего все горести мира – от жуткой потери семьи до кошмарной гибели друзей, включая вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина?

И где найти слова, способные передать хотя бы тысячную долю страданий, выпавших мне по жребию, которого я не выбирал?..

– Что с тобой? Что с тобой? Что с тобой? – возопила принцесса, уже чуть не плача.

Мы прильнули друг к другу, охваченные необъяснимой тревогой.

– Ты горишь, прямо как костер! – потрясенно воскликнула Маргарет.

– Ты прямо как лед на Аляске! – причитала она, согревая поцелуями кончики моих ресниц, кончик носа, кончики ушей и губы, подернутые инеем.

– Тебя точит червь, – прошептала она, – я прямо это чувствую, точит!

– Да… червь… – было начал я, – точит… – как тотчас над нами возник перекошенный лик матери моей.

– Будешь болтать – и она умрет! – предупредил меня призрак.

– Не буду! – пообещал я поспешно (ибо кому, как не мне, было знать мать мою!).

– А ты па-кля-нись! – налегая на «а», по слогам процедила она.

– Я клянусь! – простонал я послушно.

– Ты кому все это говоришь? – оглянулась принцесса, пытаясь понять, с кем я разговариваю.

– Никому… – замороженно пробормотал я, с трудом ворочая непослушным языком.

– Ты полон загадок, контрастов и тайн! – заглядывая мне в глаза (как в душу!), ласково констатировала принцесса.

На кресте я не плакал, а тут от тревоги за Маргарет слезы сами собой потекли по лицу, подобно потоку воды, прорвавшему плотину.

– Как баба разнюнился, Кир! – презрительно скривившись, простонал лик матери моей.

В отличие от принцессы, она все прекрасно слышала и замечала.

– Милый, ты плачешь? – растрогалась Маргарет.

– Стыд и позор! – проскрежетал призрак матери моей.

– Но я счастлив… – признался я робко, в надежде порадовать мать.

Услышав о том, что я счастлив, принцесса покрыла меня тысячью поцелуев.

– Что, ты счастлив? – казалось, опешив, переспросил меня дух матери моей.

– Расскажи, как ты счастлив? – восторженно проверещала Маргарет.

– Выходит, ты счастлив… – натужно пробурчал дух матери моей, как бы с трудом переваривая услышанное. – Ты счастлив в то время, как живы убийцы твоего несчастного отца?

– Ты счастлив, как ветер, как птица, как кто? – лобызала меня моя юная леди. – Как смех, как дитя, как радуга после дождя?

Вопросы с обеих сторон сыпались на меня градом и приводили в смятение.

– …Пока еще живы, – терзал меня призрак, – убийцы твоих бедных братьев: Витовта, Люборта, Ольгерда, Жигимонта, Довьята и Товтила?

– Ну-ну, не молчи? – между тем умоляла принцесса.

– Ну-ну, говори! – грозно требовал призрак. – Или тебе уже нечего ответить матери твоей?

– Я счастлива, если ты счастлив! – ликовала Маргарет, даже не догадываясь о нависшей над нами смертельной опасности.

– Их кровь вопиёт об отмщении, Кир! – наконец, не выдержала и сорвалась в вопль мать моя (что с ней при жизни случалось нечасто и свидетельствовало о крайней степени отчаяния). – Око за око! руку за руку!! ногу за ногу!!! и жизнь за жизнь!!!! – метала она громы и молнии.

– Счастье – за счастье! любовь – за любовь!! – восклицала принцесса.

– Скажи, чтоб она заткнулась! – визгливо прикрикнула мать моя и вознесла над принцессой топор – тот самый, с погрызенным крысами топорищем, которым я в детстве упрямо дробил в кочегарке нашего дома угольные валуны.

Не иначе как чудом мы с Маргарет успели скатиться с постели прежде, чем обух топора обрушился на нас.

Я сильно ушиб при падении спину – однако ж, забыв про боль, кубарем увлек принцессу подальше от распавшейся надвое кровати и закрыл своим телом.

– Пусть рубит меня, – судорожно повторял я про себя, – только не ее!

– «Выпьешь до дна чашу ярости моей!» – напоследок процитировал призрак знакомые с детства слова пророка Исайи…

62

Никто не мог объяснить случившегося во дворце – ни суперагенты секретной службы Её Королевского Величества, ни тертые-перетертые криминалисты из Скотленд-Ярда, ни даже высококвалифицированные специалисты знаменитой на весь мир британской разведки МИ-6.

Ну то есть вообще ничего не нашли – ни следов обуви преступника, ни его отпечатков пальцев, ни лоскутов одежды, ни волосков или капелек пота, не говоря уже о самом орудии преступления!

Не добавили понимания и многочисленные следственные эксперименты.

На воссозданном заново ложе, в почтительном окружении представителей чрезвычайной королевской комиссии мы с моей возлюбленной раз пятьдесят повторили, как в точности все происходило: то есть я ложился на спину, Маргарет уютно устраивалась у меня на груди, и мы с прежней страстью дарили друг другу любовь и кубарем спасались от воображаемого топора.

В конце я опять и опять закрывал ее своим телом – что неизменно вызывало у присутствующих неподдельное восхищение и аплодисменты.

Тут стоит заметить, для всех оставалось загадкой:

– кому и зачем понадобилось крушить топором старинное ложе, успевшее послужить, согласно преданию, самому любвеобильному гиганту-королю Генриху VIII Тюдору и шести его женам?

– как злоумышленник, да еще с топором, вдруг проник во дворец, охраняемый денно и нощно?

– а если даже проник, да еще с топором, – то каким был топор и каков был сам вандал, расколовший одним ударом кровать из сверхпрочной породы шотландского дуба (распалась, как связь времен!)?..

Вообще, по авторитетному свидетельству знатоков, ни одно преступление, сколько их было за многовековую историю английских королей, не вызывало столько вопросов и такого недоумения.

Мое положение в той ситуации тоже иначе, как двойственным, не назовешь: с одной стороны, я был единственным существом в мире, способным пролить свет на таинственное происшествие в спальне принцессы; с другой – я не мог говорить, я поклялся молчать…

По той же причине, когда у меня спрашивали, я не врал, но и не рассказывал всей правды.

Никому даже в голову не приходило, что я (и никто другой!) и являлся настоящей причиной «загадочного преступления в будуаре», как его немедленно окрестила падкая до сенсаций лондонская пресса.

Вскорости после кошмара с матерью моей во дворце состоялось мое посвящение в рыцари, и сама Королева вручила мне орден Подвязки.

Как было объявлено, за безграничную храбрость и спасение юной наследницы английского престола…

63

Итак, ко всем моим титулам – нового Мученика и Спасителя человечества, Человека года по версии журнала «TIME» и самого юного лауреата Нобелевской премии мира за всю историю существования Нобелевской премии мира добавился еще один, рыцарский!

Отныне, как было объявлено, я получал все привилегии «сэра Её Королевского Величества» – вроде бесплатного проезда на общественном транспорте в городской черте Лондона, льготного муниципального налога и почетного места на знаменитом Хайгейтском кладбище.

Наконец, когда я пришел в себя от потрясений и достаточно окреп, меня пригласили в Осло, где мне в присутствии короля Норвегии, уже лично, вручили диплом и тринадцать миллионов шведских крон, которые мы с Маргарет немедленно раздали местным нищим.

Следом за Осло как сон промелькнули Стокгольм, Копенгаген, Брюссель, Амстердам, Париж, Рим, Нью-Йорк, Монте-Карло, парады и триумфальные шествия, торжественные приемы в парламентских ассамблеях и дружеские посиделки во дворцах с коронованными особами, президентами и просто премьер-министрами.

По счастью, рядом со мной была Маргарет, рожденная для космических перегрузок светской жизни: она отвечала на звонки, назначала свидания, подбирала одежду, решала, куда идти, раздавала интервью, сочиняла тексты моих выступлений и даже сама выступала от моего имени, как это было, например, в Осло при вручении Нобелевской премии.

И, к слову, моя первая автобиографическая книга «Моя жизнь на кресте» (с эксклюзивными литографиями первого наставника принцессы по рисованию Сальвадора Дали) также была творением рук моей очаровательной леди.

Вообще, вопреки расхожему представлению о принцессах (лентяйки, тупицы и капризули!), милая Маргарет являла собой образец ясного ума, не скованного суевериями или стереотипами.

В ней одной, как в бесценном флаконе, смешались самые восхитительные ингредиенты человеческих качеств: пленительная красота, врожденное изящество, утонченный аристократизм, безграничная доброта, бесконечная искренность, полное отсутствие ханжества, пытливый ум и здоровый практицизм.

Сама Судьба подарила мне встречу с принцессой, и та же Судьба начертала ей роль первой и единственной любви в моей жизни.

Судьба же однажды нас с ней и разлучила – надо признать, забегая вперед…

Но пока что мы с нею порхали по миру на персональном Boeing добрейшей королевы-матери в обязательном сопровождении телохранителей, горничных, камердинеров, гастрономов, кондитеров, стилистов, массажистов, журналистов ведущих газет, дипломатов и, конечно же, любимчика принцессы – чеширского кота.

…Замечу, впрочем, что кот с первой встречи при виде меня ревниво урчал и злобно топорщил шерсть; его неприязнь ко мне заметно усилилась после таинственной истории с матерью моей; не случайно я вспомнил, как писали в Большой Советской Энциклопедии, что коты видят призраков…

Нас повсюду встречали боем барабанов и громом военных оркестров, пушечными салютами и парадными шествиями, морем цветов, улыбок, объятий и рукопожатий; потом вдоль дорог, по всему пути следования от аэропорта нас сердечно приветствовали, стоя на коленях, тысячи людей с транспарантами, флагами и моей фотосессией на кресте…

64

…Меньше всего я желал бы раздражать нечаянного читателя моей исповеди чрезмерностью описаний королевской роскоши, нежданно свалившейся на меня.

Дворцы, будуары, кровати размером с аэродром, гобелены, расшитые золотом, венецианские зеркала, беломраморные купальни с журчащей проточной водой и прочие осязаемые аксессуары сладкой жизни – все это способно вызвать у разных людей в лучшем случае снисходительную улыбку (хуже – презрение).

В самом деле, бестактно кичиться достатком, когда на земле столько голодных и обездоленных, униженных и оскорбленных.

Особенно это понятно мне тут и сейчас, в печально известной Дании, на забытом Богом острове Фааборг, в тесной клетке без окон, с двойными стальными дверьми…

С другой стороны, приступая к описанию своей жизни, я поклялся себе даже в малости не отступаться от правды, какой бы она ни была и в какие бы одежды ни рядилась…

65

Итак, я уже начинал уставать от бессмыслицы празднеств, а также безудержного обжорства на бесконечных благотворительных сборищах в защиту голодающих в странах третьего мира (я не мог столько съесть, сколько мне подносили!).

Сколько раз я представлял себе, закрывая глаза, как все эти яства, подобно воздушным шарам, поднимаются в небо и, подхваченные ветром, уносятся в страны третьего мира.

И я даже видел, как эти салаты, ветчины, колбасы, паштеты, грибочки, рулеты, сыры манной небесной нисходят на оголодавшие пейзажи Черного континента.

В моем воображении люди ели, еды хватало на всех, и она не кончалась…

Однажды я все же не удержался и с карандашом в руках посчитал количество блюд со съестным на столах – получалось, продуктами с одного благотворительного банкета в течение месяца можно кормить тысячу голодающих (!); соответственно, с сотни торжеств – вполне по силам осчастливить сто тысяч остро нуждающихся (!), с тысячи – миллион (!), и так далее, везде.

Я также учел, что число этих самых банкетов по миру давно перевалило за миллион – в результате несложных арифметических подсчетов приводило к миллиарду…

Как-то я поделился этим открытием с Маргарет.

Сама идея по-быстрому и легко накормить миллиард голодных (!) ей очень понравилась.

Впрочем, она сказала, что в сугубо практическом смысле эта идея кажется невыполнимой.

Каким-то таинственным образом, по глубокомысленному замечанию Маргарет, любому анормальному альтруистическому порыву у человека обычно предшествует нормальный, эгоистический.

Отчего-то на сытый желудок, согласно многоразовым исследованиям королевских социологов, человек делается якобы добрее (и якобы он звереет от недоедания!).

Когда-то давно, вспоминала принцесса, сей феномен открыл сам Гай Юлий Цезарь Август Германик по прозвищу Калигула: «Пусть сначала пожрет!» – гласила запись в его дневнике.

То же примерно и с разных сторон подтверждают достоверные свидетельства античных писателей того времени: после пирушки патриции Рима обычно бывали сговорчивей и без проблем делились с Цезарем женами и добром.

Инициативу Калигулы подхватил в средневековой Англии печально известный горбатый король Ричард III: с его легкой руки, собственно, и вошло в европейскую моду обжорство и пьянство на благотворительных вечерах.

В отличие от приписываемой Ричарду III знаменитой фразы: «Полцарства за коня», в старинной приказной книге, хранящейся во дворце, сохранилась скупая, как смерть, запись, сделанная рукой кровавого монарха: «Накормить, напоить, все отнять и прогнать!»

И снова мы с Маргарет спорили до хрипоты о плюсах и минусах двух известных путей развития человечества – эволюционного или революционного.

– Оставь все как есть, и пусть будет, как будет! – просила принцесса, в который по счету раз.

– Революция – крест, ты уже на нем побывал! – напоминала она.

– Есть наша любовь, наконец! – повторяла, желая меня образумить.

Я больше жизни любил мою Маргарет и пуще смерти страшился ее обидеть.

Но сказать, что я счастлив, пока голодают люди в странах третьего мира, – тоже не мог…

66

Миллионы людей на земле мечтали бы жить во дворце, просыпаться в объятиях принцессы, пить натощак нектар, поглощать авокадо, политое соком лимона, а также, по надобности, другие экологически чистые дары природы; не ведать нужды, одеваться, как денди, и ездить в автомобилях премиум-класса, вроде Ferrari; и вообще, не грустить по былому, по прошлому не тосковать, радоваться настоящему, думать о приятном и надеяться на лучшее.

Издалека кому-то, возможно, иллюзорные образы королевского бытия представляются райскими – и тем сильнее притягивают к себе.

И все же скажу, рискуя остаться непонятым, что от жизни в раю я со временем заскучал.

Как всякий рожденный в России, я почти перманентно мучился поиском смысла жизни, искал счастья не для себя и свято верил в Добро.

Полагаю, простое исконное чувство совестливости (тоже еще одна ипостась российской души!) мешало моему бесцельному существованию и подталкивало к действию.

Случай, по меткому замечанию Вергилия, меняет все.

Примерно в том же ключе мыслил старый Сократ, почитавший Случай превыше богов (включая самого Зевса!).

Случай же свел и связал меня с величайшим чернокожим поэтом и революционером Патрисом Лумумбой.

Однажды в Брюсселе на званом вечере в мою честь он сам подошел и без всяких преамбул прочел мне свою героическую поэму про Африку.

Принцесса, замечу, при виде Патриса сбежала (я знал о ее аллергии на черный цвет – со слезами и рвотой, насморком и расстройством желудочно-кишечного тракта), а я, к своему стыду, не сразу признал в статном незнакомце первого в конголезской истории премьер-министра, избранного демократическим путем.

За время, пока он читал, я припомнил, что видел его фотографии в газетах и также, случалось, читал о нем много разного и противоречивого.

Для одних он был и оставался воришкой, отбывшим в бельгийской тюрьме срок за серию мелких краж, для других – символом борьбы за свободу Черного континента.

По внешнему виду Лумумба являл собой, я бы сказал, черную реинкарнацию былинного персонажа русских сказок Алешу Поповича: этакий жилистый интеллигент в первом поколении, разночинец с яростным взглядом из-под массивных роговых очков, упрямец и борец с колониальной нечистью.

Прекрасно владея французским, Патрис, в пику бельгийцам, писал на диалекте банту, сплошь состоящем из пронзительно посвистывающих и энергично приплясывающих звуков.

…Вот когда мне сгодилась тотальная зубрежка иностранных языков во сне по секретной методике Комитета государственной безопасности Союза Советских Социалистических Республик: я и сам был не в курсе, что знаю банту!..

Он пел об Африке так, как поют о желанной невесте – влюбленно и ласково; называл ее своей единственной любовью и произносил клятву верности; он был готов за нее умереть и действительно умер.

Он сравнивал Африку с райским садом, превращенным злодеями в прибежище смерти и скорби.

Описание детства Патриса на фоне страданий конголезского народа невольно напомнило мне мое собственное: и он, как и я, не ведал нежности и материнского тепла, хронически недоедал и дрался до крови, чтобы выжить.

– Иисус видел ясли, явившись на свет, а я видел горы навоза! – выкрикивал он строки своей великой поэмы, преодолевая гомон и чавканье собравшихся.

– Его обернули в хламье, а меня в рванье! – цитирую по памяти.

– Он был абсолютно беден, а я беспросветно нищ! – при этих словах Патрис выворачивал карманы.

– Ему было туго, а мне – нелегко! – Тут поэт разрывал на себе одежду и демонстрировал шрамы на животе.

– О, мы так похожи, – пел он, тем не менее, радостно, – белый Христос и черный Лумумба!

Наверняка мой вольный по памяти перевод с диалекта банту грешит некоторой приблизительностью и в сотой доле не передает того подлинного очарования оригинала…

Итак, я не смог сдержать слезы – настолько меня потрясли эти строки, полные страсти и огня.

Как нечасто со мной бывает – мы с ним обнялись в едином эмоциональном порыве, и я ощутил биение его сердца.

Оно билось, как колокол.

– Брат, послушай меня, – перешел он на шепот, – чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью!

– Пушкин, – обрадовался я, – «Капитанская дочка»!

– Она, – кивнул Лумумба, – Емельян Пугачев!

Неожиданно я обнаружил, что мы с ним довольно успешно перешептываемся на классическом русском – как принято говорить, языке Пушкина, Лермонтова, Толстого и Достоевского.

– Гитлер, Сталин, Мао Цзэдун! – продолжал он выкрикивать имена своих великих предтеч.

– Ленин, Альцгеймер… – вставлял я несмело.

– Пол Пот! – ликовал, как ребенок, Лумумба.

Похоже, что мы увлеклись и не заметили, как сделались центром всеобщего внимания.

– Да здравствует свободолюбивая Африка! – кажется, пробормотал кто-то.

– Долой кровавый бельгийский режим! – словно сорвавшись с цепи, трижды проскандировал Патрис и с ногами запрыгнул на праздничный стол.

– Долой кровавый бельгийский режим! – прокатилось по залу, достигнув ушей мирно дремавшего в окружении злющих бельгийских овчарок короля всех бельгийцев Бодуэна Первого.

– Браво, Лумумба… – еще не совсем проснувшись, одобрил король.

– Нет рабству! – затопал ногами Патрис. – Нет голоду! зною! тотальной безграмотности! организованной преступности! бездарным бельгийским колонизаторам!

– Ну-ну, обнаглела моя обезьянка! – похоже, обиделся Бодуэн Первый.

– Мы больше не ваши и не обезьяны! – сказал, как отрезал, Лумумба (потом эта фраза станет крылатой, и практически все свободолюбивые народы Африки начертают ее на своих знаменах).

– А чьи? – с любопытством воскликнул король.

– А ничьи! – очень тихо ответил Лумумба.

– В таком случае, фас! – громогласно скомандовал Бодуэн Первый.

– Щас! – повторилось эхом под сводами королевского дворца, и свора собак устремилась к единственному чернокожему человеку на этом балу (до белых им не было дела!).

Я хотел было крикнуть: «Не делайте этого!» – но отчего-то не крикнул, а побежал им навстречу в попытке отвлечь – что, собственно, и позволило Патрису нормально разбежаться и зацепиться за бриллиантовую люстру под потолком, с которой он, раскачавшись, перелетел на балкон для оркестра.

Еще до того, как исчезнуть, он подмигнул мне – мол, не надо грустить!..

67

Наутро Патрис был объявлен персоной нон грата с настоятельной рекомендацией самому покинуть Брюссель в двадцать четыре часа либо подвергнуться принудительной депортации (от линча на месте, как это принято в Бельгии, он, по счастью, был защищен дипломатическим иммунитетом).

До его выдворения, впрочем, была еще ночь, полная непредсказуемости и чисто мистических совпадений…

Итак, под надрывный собачий лай меня в суматохе и толчее вынесло из дома короля на старинную площадь Гран-пляс, где как раз в это время веселились участники всемирного костюмированного фестиваля кошек.

На мгновение меня ослепила кричащая роскошь кошачьих нарядов и украшений (еще более ярких и бесстыдных на безропотном фоне голодающих в странах третьего мира).

Это пиршество кошечек в сердце Европы пронзало мою душу своим несоответствием с гуманитарной катастрофой в сердце Африки.

Я с трудом продирался сквозь толпы мурлычущих шлюх, усатых модисток, пятнистых блудниц, полосатых путан, вислоухих рабынь фараона, испанских идальго с хвостами – и слезы отчаяния душили меня.

Я ощущал себя отцом, прыгнувшим в воду, чтобы спасти, наконец, тонущее дитя, – а мне не давали плыть.

Вид холеных зверьков и надменных владельцев, усатых гадалок, карточных шулеров, скучающих полицейских, прочих завсегдатаев празднества будил во мне чувство, какого я прежде не знал.

Стыд – СТЫД! СТЫД! – овладел моим существом.

Я стыдился, что жив, что одет-обут, что здоров, что дышу, что люблю, что любим – и только молил о прощении всех, обойденных любовью, с кем я не был знаком и кого не сберег.

Подобно сухому снопу, в который попала молния, я пылал желанием как-то помочь истерзанному рабством конголезскому народу.

В какой-то момент, помню, я возопил с неистовством библейского пророка Иеремии:

– Воззри, Господи, и посмотри на поругание наше!

Но никто на мой вопль, увы, даже не повернул головы.

– Нас гонят в шею, – с удвоенной силой выкрикнул я погрязшему в кошечках человечеству, – мы работаем и не имеем отдыха!

– Кожа наша почернела, как печь, от жгучего голода! – продолжал я, срываясь на фальцет.

– Язык грудного младенца, – взывал я и плакал, – липнет к нёбу от жажды, дети просят хлеба, и никто не подает им!

– Неужели Ты, Господи, – пробормотал я потерянно, – совсем нас отверг?

– Не совсем… – вдруг послышалось сзади…

68

– Я просил не грустить! – улыбнулся Патрис и, схватив меня за руку, потащил за собой прочь с площади, мимо ратуши, дальше по старым извилистым улочкам в сторону главной достопримечательности Брюсселя – фонтана с писающим мальчиком.

– Вот яркий метафорический пример, – заметил на ходу Лумумба, – истинного отношения Европы к чаяниям угнетенного населения Африки: мол, ссать мы, ребята, хотели на вас!

Я даже замедлил наш бег – настолько меня поразила трактовка игривой, как мне представлялось, улыбки скульптора.

– Не веришь – проверь! – усмехнулся Патрис. – По всем манускриптам, оставшимся после пожара в Брюсселе, автором юного писуна является старый засранец-педофил Пьетро Вадкиненоу, творивший в XVII веке.

– Доказано также, – продолжал Лумумба, – что этот заказ был оплачен всесильным герцогом Чезарео Борджиа (любимым отпрыском самого папы Александра VI), положившим начало кровавому освоению девственных просторов Африки!

– О, не будь все так сложно, как было бы просто! – с пафосом, не без сарказма припомнил Патрис знаменитый афоризм древнегреческого мыслителя и звездочета Анаксимандра.

– О, было бы проще, не будь все так сложно! – вскользь, почти автоматом вырвалось у меня (я-то знал точно, как это у автора).

На мгновение он замолчал.

Вдруг запахло грозой.

– Я тебя проверял! – наконец засмеялся Лумумба и почти дружески меня приобнял…

69

В баре, куда мы зашли по пути пропустить рюмку-другую нектара, сближающего «тюши людей», повсюду висели портреты вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина и негромко, но все равно торжественно звучала столь им ценимая «Аппассионата» известного немецкого композитора Людвига Ван Бетховена.

– Ильич тут бывал! – сообщил нам бармен и проводил к столу, стоявшему у самой двери в дамский туалет, с табличкой на нем: «За этим столиком с 13.01.1905 по 13.11.1917 гг. беспробудно пил шнапс великий вождь мирового пролетариата В.И. Ленин!»

– Пил в долг и умчался, не заплатив! – как бы вскользь и назло заметил хозяин питейного заведения.

– Врет! – прошептал мне Патрис на малоизвестном диалекте банту.

– Вот те крест! – поклялся бармен на том же банту. – Да лежать мне в его мавзолее! – добавил уже по-французски и трижды сплюнул через левое плечо.

Платил вождь за шнапс или нет – оставалось загадкой (вождя с нами нет, а бармен мог солгать!), но однако же мысль о возможном пребывании Ильича в этих стенах вызвала в нас с Патрисом целую бурю положительных эмоций.

В итоге мы выпили стоя: за гений Ульянова-Ленина, за Великую Октябрьскую революцию 1917 года, плавно переходящую в Великую Конголезскую 1960-го, также за гений Патриса и вообще…

Когда мы все допили, Лумумба признался, что беден как Лазарь и гол как сокол, и что он тоже сбежит и, как Ленин, не станет платить.

Помню, меня потрясло его сравнение себя с Лазарем, подбирающим с пола зерна, чтобы не умереть с голода.

И это, подумал я с ужасом, при всех конголезских залежах меди, урана и каменного угля!

Тогда меня осенило…

– Да что ты там пишешь, братан? – удивился Лумумба.

– Код золотого ленинского счета в банке Женевы! – пояснил я шепотом.

– Мне?! – закричал он.

– Вам! – уверенно подтвердил я и поведал о нашей дружбе с Владимиром Ильичем Ульяновым-Лениным, его последних часах на кресте и предсмертной просьбе всенепременно передать золото партии большевиков в надежные руки.

– Вот эти руки! – воскликнул Патрис и потянулся ко мне через стол, чтобы обнять.

И я потянулся к нему – как растение к солнцу.

– Карбованцив нэма, значить, трэба тикать! – прошептал мне на ухо Патрис на прекрасном украинском языке и устремился к выходу…

70

Миновав чудом сохранившийся сказочный дом Эразма Роттердамского, мы оказались в сумрачном саду, где могли наконец перевести дух и, по выражению Лумумбы, «соприкоснуться тюшами».

…Тут поясню, на банту русское слово «душа» слышится как – «тюша»; оттого-то Патрис то и дело сбивался, цитируя русских поэтов: «В твоей тюше, – к примеру, звучало из его уст, – зажжется вдохновенье!»; или: «Когда тюша, расправив крылья!»; или еще, напоследок: «Тюша моя, ликуй и пой!»…

Я моргнуть не успел, как мой темнокожий собрат, воскликнув: «I love you!», накинулся на меня и принялся осыпать жаркими поцелуями – лоб, глаза, щеки и даже шею.

– Патрис, вы чего? – глупо интересовался я, путаясь и задыхаясь в жарких тисках африканских объятий.

– Ты – мой, только мой! – повторял он как заклинание, не ослабляя хватки. – Мой навеки, навеки мой!

– О чем это он, – мучительно недоумевал я, – и в каком это, собственно, смысле я навеки его?

– Ты что, ты не веришь в любовь? – вопрошал он, осыпая меня градом поцелуев.

– Я верю в любовь… – признавал я, как факт, – но…

– Вот и я в нее верю! – подхватывал Лумумба, нетерпеливо расстегивая штаны…

71

И сегодня еще, спустя годы, мое лицо заливает краска неловкости при воспоминании о Патрисе, одиноко и брошенно стоящем посреди сада со спущенными штанами и посылающем мне вослед слова несчастной любви, воздушные поцелуи и мольбы о немедленном возвращении.

При всем уважении к его революционной репутации, мое сердце принадлежало Маргарет – о чем я ему говорил и чему он категорически отказывался верить.

Я как бы тем самым еще намекал африканцу о существовании иных форм любви – например, между женщиной и мужчиной.

На все мои ухищрения, впрочем, Патрис отвечал нетерпеливым похрюкиванием и новыми посягательствами сексуального свойства.

Походило на то, что его больно ранит любое упоминание о женщине – женщине как таковой.

В отличие от Ильича, например, он не считал женщину «существом, заслуживающим пощады» и угрожал ей (им всем!) войной до победного конца.

– Женщина – зло! – бормотал он, активно домогаясь меня. – Беда, разорение, страх, на шее хомут, кандалы на ногах, нож в спине, злокачественная опухоль, пожирающая мозг, и никогда не заживающая рана в груди.

Он сравнивал женщину с коршуном, изо дня в день клюющим печень мужчины, медузой горгоной, лишающей зрения, подло жалящей змеей и пиявкой, сосущей кровь.

Тогда же в саду, сколько помнится, гордый Лумумба явил миру свой знаменитый лозунг: «Да здравствует Африка – без женщин!» – приведший в конечном итоге к печально известному восстанию моногамного населения Черного континента и трагической кончине первого в конголезской истории премьер-министра, избранного демократическим путем.

По сей день я скорблю о его безвременной гибели.

Как бы сложилась современная история Африки, будь я в тот вечер терпимей с Лумумбой!

Ясно одно: она была бы другой…

72

Только за полночь я возвратился в отель и осторожно, стараясь не шуметь, прокрался на цыпочках в наш с Маргарет трехуровневый номер.

Первый и третий уровни, согласно инструкции, занимали телохранители.

К моему изумлению, мебель в салоне была перевернута, и ковры на полу усеяны осколками драгоценных ваз, эксклюзивных горшков, обрывками растений и, что особенно привлекло мое внимание, – россыпями фотографий с поминутной фиксацией наших с Патрисом ночных похождений.

Я смотрел и не верил своим глазам: вот мы с Лумумбой в обнимку на фоне кабацкой ленинианы; или еще кадр, где видно, как он убегает, а я его догоняю (что-то вроде любовной игры); или целая серия снимков в саду, где мы с ним как будто бы то ли боремся, то ли милуемся…

Помню, как я покраснел – будто пойманный на воровстве.

Совесть моя вместе с тем была чиста, и мысли о слежке меня унижали.

– Как можно шпионить за мной? – пробормотал я, дрожа от негодования. – Не надо за мной шпионить! – решительно повторил я и распахнул дверь в спальную комнату…

73

Первое, что я увидел, – пронзенное стрелой сердце и надпись по зеркалу, похожую на стон: «Киркактымог?!»

Я даже не сразу заметил (настолько меня потрясло обвинение в предательстве), что я стою по щиколотку в воде, а под ногами у меня резвятся тропические золотые рыбки из опрокинутого на пол гигантского аквариума.

Как после визита маньяка, повсюду на стенах и гобеленовых занавесях виднелись следы запекшейся крови; странным образом под потолком парила, как в невесомости, салфетка с профилем Ильича, на которой, поймав ее наконец, я прочел промежду цифирей секретного счета в банке Женевы: «Все золото мира, Кир, ничто без любви!»

Оба обращенных ко мне послания были написаны кровью.

Добавлю, оба писавших любили меня – подобно маленькому Галимулле, добрейшему Борису Иоанновичу Розенфельду и неподдельному Владимиру Ильичу Ульянову-Ленину…

74

Я долго сидел на постели в обнимку с подушкой, казалось, хранившей тепло Маргарет, и молил всех святых о ее возвращении.

– Я все объясню, и ты все поймешь, и все у нас будет, как прежде! – повторял я, как мантру, в надежде, что она меня услышит.

В усталом мозгу проносились все мыслимые слова сожаления о случившемся.

Слезы отчаяния душили меня, когда я пытался представить себя на ее месте и почувствовать то, что она чувствовала, разглядывая зримые (как будто!) улики моего предательства.

В конце-то концов, ей могло показаться, что я был не тем, за кого себя выдавал (!); что все мои клятвы о вечной любви не стоили выеденного яйца (!); и – что самую светлую и целомудренную в мире женщину я фактически предпочел незатейливой черной проститутке в мужском обличье…

Внезапно меня ужалила мысль, что она предала себя смерти, элементарно сопоставив наши с Патрисом объятия на фотографиях с его кровоточащим признанием на салфетке…

Могло также статься, не обошлось тут и без деятельного участия матери моей…

Так, путаясь в догадках (одна ужасней другой!), я обследовал все три этажа нашего временного пристанища, опустевшего подобно брошенному гнезду, – и уже бегом устремился вниз в надежде раздобыть хоть какую-нибудь информацию о Маргарет.

Еще издали старый портье интригующим взглядом перевел мое внимание на породистого господина, уединенно сидящего в дальнем углу бара, – в котором я, к моему удивлению, не сразу и с трудом признал Уинстона Леонарда Спенсер-Черчилля.

Уинстон сидел совершенно один в столь ранний час, облаченный в просторный атласный халат до пола, с парчовой чалмой на голове, украшенной диковинными стразами и перьями.

Вместо привычной гаванской сигары он с видимым удовольствием посасывал нефритовый чубук кальяна, напоминавшего своими очертаниями соблазнительную танцовщицу из сказок «Тысячи и одной ночи»; холеные пальчики правой руки премьера неспешно перебирали янтарные четки цвета вечерней зари.

По виду то был бедуинский король, нефтяной магнат, наследный саудовский принц, но только не Черчилль, всесильный властитель Соединенного Королевства.

И так это все показалось мне странным – четки прощального цвета, чалма, халат и кальян…

Я бы счел нашу встречу случайной, если бы не таинственное исчезновение Маргарет.

– Кир! – помахал еще издали Черчилль, совсем как старому доброму приятелю (хотя мы с ним были почти не знакомы, виделись считаные разы и при большом скоплении людей, не более того).

– Винни! – откликнулся я обреченно (Винни, замечу, он был для жены, очень близких друзей и коллег-номинантов по нобелевским премиям!).

– Неразумно стоять, если можно сидеть! – усмехнулся Уинстон, когда я приблизился, и жестом пригласил меня занять кресло напротив.

– Где Маргарет, Винни? – спросил я, усилием воли пытаясь унять дрожь в голосе.

– Садысь, как говаривал дядюшка Джо! – воскликнул Уинстон как будто по-русски, с грузинским акцентом.

«Дружеская улыбка собеседника, – помнится, остерегал меня Макс Петрович Альцгеймер, – в сочетании с грузинским акцентом хорошего не сулят!»

– А что, не скучаешь по дядюшке Джо? – спросил он с прищуром и как бы исподтишка.

Меньше всего в ту минуту меня занимал дядя Джо (как английский премьер называл за глаза Иосифа Виссарионовича Сталина-Джугашвили) – о чем, собственно, я и заметил старому лису (как называли в Кремле Уинстона Черчилля).

– Я лично скучаю, – признался Уинстон, зачем-то прикрыв ладонью рот и понизив голос до шепота.

Не иначе, его забавлял мой растерянный вид – для чего же еще было мучить меня?..

– Где Маргарет, Винни? – спросил я во второй раз, глядя прямо ему в глаза.

– Да садысь ты, нэ стой! – предложил снова Черчилль (но, правда, уже по-английски, с грузинским акцентом)…

75

Чего я не ждал, садясь в кресло, так это подвоха: едва я расслабленно вытянул ноги – как тут же мне в шею вонзилась игла, где-то в районе сонной артерии.

Между жизнью и комой, я помню, в мозгу у меня промелькнул и погас сказочный образ Маргарет…

76

Сегодня с утра приходил адвокат и, почему-то упорно глядя куда-то поверх моей головы, сумрачно известил об отказе в последнем прошении и о том, что меня казнят без отлагательств, точно в назначенный день и час.

Между тем я всего лишь нижайше просил своего дальнего родственника, короля Фредерика IX, о короткой отсрочке, дабы успеть завершить эту мою исповедь – может быть, единственное по-настоящему правдивое свидетельство моего пребывания в этом мире.

При всем моем равнодушии к смерти, безапелляционный вердикт датского монарха поверг меня в дрожь и смятение: дней у меня на все про все остается все меньше, а повесть моя еще далека от завершения…

77

Я и представить не мог, что однажды возьмусь за перо.

И прежде творцы величайших сказаний (особенно Софокл) будили во мне чувства трепета и восторга, а ныне, когда я сам вынужден вникать в хитросплетения писательского мастерства, они вообще кажутся мне небожителями.

На каждом шагу я сталкиваюсь с нехваткой опыта и элементарным неумением изложить свою историю на бумаге – изложить понятно, так, как это понятно мне.

И сколько бы я ни внушал себе, что никакой я не писатель и только желаю покаяться перед миром в содеянном злодеянии – мне все равно не уйти от вопроса, терзающего разум любого пишущего: как сделать так, чтобы тебя услышали и тем более поняли?..

Вновь и вновь меня посещают сомнения:

– для чего мне поднимать со дна океана Времени затонувший корабль моей жизни?

– кому я приношу покаяние – людям или Богу?

– и на что, собственно, надеюсь?

Вот он, самый трудный вопрос: на что я надеюсь??

Особенно длинными кажутся дни, когда вдруг не пишется (мука!).

Тогда я бесцельно топчусь и тупо перебираю в уме события, приведшие меня к самому краю смертельной пропасти.

Впрочем, потом уныние вдруг уступает место желанию действовать, и я опять оживаю, как будто по мановению волшебной палочки.

Увы, я не ведаю цели, а только чувствую, что должен успеть завершить мою исповедь…

78

Об острове Болс-Пирамид, куда меня переправили в состоянии наркотического опьянения, в Большой Советской Энциклопедии говорится, что он похож на гигантский каменный зуб, одиноко торчащий из вод Тасманова моря на 562 метра; и что на нем, кроме скал, ничего нет; и что плыть к нему ближе из Австралии, нежели из Новой Зеландии; и что, если не плыть, как значится в примечании, то много не потеряете, поскольку жизни там все равно никакой нет, не считая удивительных по виду нелетающих насекомых, достигающих в длину тринадцати сантиметров.

Насчет нелетающих насекомых – действительно, их на Болс-Пирамид оказалось предостаточно, и внешне они походили на примитивных раков, каких я мальчишкой ловил в Москве-реке; что касается жизни на архипелаге – тут составители БСЭ, по всему судя, невольно погрешили против истины: она там была, и била ключом, и бурлила, и пенилась.

Похоже, они попросту доверились многочисленным свидетельствам мореплавателей, огибавших скалистый остров за много миль стороной, или зевакам с борта пролетавшего в вышине самолета.

На самом-то деле Болс-Пирамид только издали виделся серым, неприступным и безжизненным, изнутри же в скале невероятным образом помещались уменьшенная копия римского Колизея с убегающими от него вверх террасами, роскошными отелями, банями, бутиками, ресторанами и прочими публичными заведениями.

Отцами-основателями обители-невидимки на краю земли по праву считаются Черчилль с Хрущевым – о чем на гранитном портале парадных ворот Колизея было выбито метровыми золотыми буквами; округлые своды террасы, граничащей с главной ареной, были испещрены каменными прописями, повествовавшими о сотворении города Полубог – буквально, от первого нечаянного озарения замыслом до последующего замечательного воплощения.

Мол, дернув, начертано там, кремлевской горилки на похоронах Сталина и тут же на радостях позабыв о классовых противоречиях, Уинстон с Никитой по пьяному размечтались о некоем местечке, где они в компании других полубогов могли бы по-дружески провести время и расслабиться; и тогда же они, не сговариваясь, придумали название городу: Полубог (в честь себя же, другими словами, полубогов); к утру, протрезвев, говорится в новозаветном апокрифе, они ударили по рукам и тут же вслепую, не сговариваясь, одновременно ткнули пальцами в обозначенный крохотной точкой на карте необитаемый и неприступный остров Болс-Пирамид.

И тут же буквально поддатый Уинстон щедро инвестировал в проект миллиарды фунтов английских стерлингов – на что не менее поддатый Никита, не медля, ответил тысячами активных строителей коммунизма, как он иногда называл в кулуарах врагов трудового народа.

Вечером того же дня, согласно бесстрастному свидетельству безымянного летописца, из дальневосточной бухты Золотой Рог в направлении Южного полюса отчалили, поднятые по тревоге, тринадцать подводных лодок с тринадцатью тысячами политзаключенных в сопровождении тринадцати тысяч конвойных солдат с собаками.

Прибыв на место, субмарины не стали всплывать на поверхность, но по-тихому пришвартовались в тринадцати точках по периметру острова и заглушили двигатели.

Первые же донесения водолазов-разведчиков лишь подтвердили наихудшие прогнозы пессимистов, сомневавшихся в успехе этого рискованного мероприятия: Болс-Пирамид фактически представлял собой изнутри литую скалу, совершенно непригодную для возведения городов и невозможную для жизни.

И опять ситуацию спас Никита Сергеевич Хрущев, отдавший приказ расстрелять пессимистов.

Океан вокруг Болс-Пирамид окрасился красным, после чего «людишки (цитирую хроники) враз повеселели и зашевелились».

По понятным причинам работы велись в обстановке сугубой секретности.

Логичнее было взрывать скальный пласт динамитными шашками методом контролируемого взрыва; или, допустим, вгрызаться в него и крошить различного рода долбежными агрегатами; на худой конец, по примеру древних египтян, действовать вручную с использованием молотков, пил, зубил и буров.

Но в том-то и дело, что грохот и лязг машин, пение пил и перестук молотков легко могли привлечь незваных гостей.

Оттого-то, как мне объяснили, при строительстве Полубога и не пользовались никаким другим инструментом, кроме зубов заключенных, усиленных для увеличения производительности труда универсальными съемными алмазными коронками (личное ноу-хау Первого секретаря Коммунистической партии Советского Союза Никиты Сергеевича Хрущева).

И вот, не всплывая, с тринадцати разных сторон, враги трудового народа и прочая сволочь зубами прогрызли тринадцать тоннелей, ведущих по восходящей к гигантскому чреву скалы, где, по замыслу архитекторов, и полагалось воздвигнуть уменьшенную копию римского Колизея.

И так же, с тем же азартом, без лишнего шума ребята разгрызли и натурально по крохам всосали в себя и выплюнули в Тасманово море каменное нутро Болс-Пирамид.

…Невольно я вспомнил Галимуллу, умудрявшегося через крошечное отверстие высосать до капли содержимое яйца, не повредив скорлупы; заодно вспоминаю и наш с ним мальчишеский спор: можно ли считать яйцом скорлупу, сохранившую форму яйца, и вообще, возможна ли форма без содержания?..

Все необходимое для строительства этого квазисооружения доставлялось на остров подводными лодками, под водой разгружалось и по тоннелям вручную, живым конвейером переправлялось на строительные площадки.

В качестве строительного материала использовались все известные миру драгоценные металлы и камни: платина, золото, серебро, медь, белый мрамор с черными прожилками, черный мрамор с белыми, нефрит, янтарь, яшма, изумруд и некоторые другие.

Обработка камней и металлов, копание траншей под фундаменты, возведение стен и колонн, стрельчатых арок, ажурных фронтонов, подвеска мостов, прокладка дорог и прочих систем жизнеобеспечения – все работы, готов повториться во избежание недопонимания, производились исключительно вручную (читай, разрешалось использовать ногти, локти, зубы и лбы).

Это про них сам Уинстон Черчилль завуалированно написал пару стихотворных строк: «Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей!» (за кои и был удостоен Нобелевской премии по литературе!), и это для них сам Никита Хрущев поклялся воздвигнуть памятник в образе как бы построенного в боях социализма (и даже однажды, надравшись, сам лег в его основании!).

Вспоминаю, как при виде нефритовых вилл, янтарных дворцов, подвесных изумрудных дорог и мостов из яшмы меня душили слезы по всем замученным и убиенным строителям Полубога (из тринадцати тысяч выжил один, который поведал мне, как это было!).

По сей день снится мне дно Тасманова моря, усеянное костями безвестных каторжников на много морских миль вокруг Болс-Пирамид…

79

– Жизнь – то, что помнишь! – бывало, повторял Макс Петрович Альцгеймер.

– Потому, сколько ты вспомнил – столько и прожил!

Слезы сами собой наворачиваются на глаза при мысли, как мало я помню и какой короткой была моя жизнь…

80

Итак, возвратившись в сознание, я обнаружил себя в тесной клетке, схваченным в пяти точках (по рукам, ногам и на горле) колючими изнутри трехдюймовыми обручами с цепями, приклепанными намертво к полу другим концом.

Длина цепей, как я убедился, давала возможность лежать, сидеть и топтаться на месте; при малейшем лишнем движении боль от игл пронзала меня насквозь.

Больнее, однако, томила меня неизвестность – ведь я так ничего и не узнал о судьбе Маргарет: где она и что с ней?..

По слабому зеленоватому свету, будто сочившемуся из гранитного нутра, едва уловимому плеску волн надо мной, наконец, отсутствию эха вскоре мне стало ясно, что я нахожусь под водой, в ограниченном пространстве, и что кричать бесполезно.

Особого страха я не испытывал.

Разве что терзала неизвестность.

Я решительно не понимал, в чем я провинился и за что меня приковали?..

– Ну как ты там, сынку? – пьяно прорезался из темноты до дрожи знакомый скрипучий голос.

– Я дома, я дома! – возликовал я всем своим существом и рванулся, забывшись, навстречу голосу.

– Сынку, держись! – прокричал мой спаситель.

– Товарищ Хрущев… – пробормотал я, все еще не веря своему счастью.

– Он самый! – уже изблизи отозвался Никита Сергеевич, являясь из тени в обнимку с Уинстоном Черчиллем.

На мгновение, кажется, я перестал ощущать на своем теле шипы и кромешную боль от них, настолько меня поразил вид этих двух небожителей, ряженных в национальные платья порабощенных народов – украинского и шотландского.

Загадочным образом оба чудесно помолодели и словно преобразились в мальчишек-близнецов, сбежавших от родителей: скакали, пихались, трясли животами, похабно шутили и ржали, как кони, натурально радуясь дружбе и взаимопониманию.

Никита шутейно тащил с Черчилля юбку, Уинстон сконфуженно приседал и с уморительными подробностями изображал юную барышню-гимназистку на школьном балу; после чего они снова обнялись и нестройно исполнили а капелла знаменитую на весь мир песню «Подмосковные вечера».

Все это смотрелось тем более странно на фоне непримиримого противостояния двух военно-политических блоков – стран Варшавского договора и Северного Альянса.

В том и был парадокс, что, пока они пьяно братались и дружески размахивали фирменными бутылками украинской горилки и шотландского виски, их страны с маниакальным упорством наращивали мощь в области стратегических ядерных вооружений, и мир неуклонно скатывался в пучину холодной войны.

Для меня же очень скоро последовали события, в сравнении с которыми все предыдущие можно назвать милым времяпрепровождением…

81

Все же верно заметил великий поэт земли Русской Сергей Александрович Есенин о том, что большое видится издалека!

Нет спору, на Эйфелеву башню в Париже, вершину горы в Катманду или, к примеру, древние египетские пирамиды лучше смотреть с большого расстояния (иначе они в тебе не поместятся), но человека, каким бы он ни был великим, для минимального узнавания все-таки лучше разглядывать с близкой перспективы.

Например, до моей судьбоносной встречи в тюремном строю с непридуманным революционером Владимиром Ильичом Ульяновым-Лениным я воспринимал его памятником скорее, а не человеком с понятными проявлениями и желаниями: можно сказать, миф о нем заслонил его самого, настоящего.

Тот же Случай послал мне знакомство с английским премьером Уинстоном Черчиллем и Первым секретарем Коммунистической партии Советского Союза Никитой Сергеевичем Хрущевым, сделав невольным соучастником тайного и поистине преступного увлечения этих вершителей человеческих судеб.

И вот теперь меня мучит вопрос: вправе ли я приоткрыть завесу многовековой тайны?

С другой стороны – других свидетелей не осталось…

Наконец, людям надо знать правду – ибо, как ни крути, человек это венец творения, мыслящий тростник, по Блэзу Паскалю, главный предмет философской рефлексии…

82

И тут приоткрою завесу еще одной тайны, хранимой доселе за семью печатями, не меньше.

Согласно преданию, очень давно в результате кровавой войны одни боги низвергли с небес на землю других богов и ужасно их унизили, уподобив людям и поставив над людьми (что небесам представлялось, похоже, сущим наказанием!).

Так и возникла на нашей земле правящая каста – полубогов-полулюдей.

Иметь вид человека, однако, не значит еще – быть им!

Сделанные из другого теста, они не умирали, а просто меняли одну ипостась на другую – китайского мандарина, римского цезаря или женщины-фараона, хана татаро-монголов или африканского царя-людоеда, армянского князя, бухарского эмира, турецкого бея, американского президента, императрицы всея Руси, наконец, Первого секретаря Коммунистической партии Советского Союза.

Они же царили, вершили суды, казнили и так же миловали.

Что их выдавало, этих полулюдей, – то, что лгали они, не краснея, предавали, не задумываясь, и убивали без сожаления.

Неподдельным влечениям сердца (понятнее – хобби!) они отдавались в свободное от судов, казней, лжи и предательства время.

К вопросу о хобби: известно, что пророк Моисей увлекался резьбой по камню, Клеопатра экспериментировала со змеями, Александр Македонский коллекционировал страны, Чингисхан гонялся за ветром, Нерон играл со спичками, Петр Великий осушал болота, Гитлер со Сталиным – души людские, а Черчилль с Хрущевым…

Черчилля с Хрущевым объединяла одна, но пламенная, ностальгическая, безудержная, всепоглощающая, первобытная, порочная и преступная страсть к кровавым гладиаторским поединкам.

Тут их было водой не разлить, и тут они действовали сообща – несмотря на маразм и все видимые разногласия по поводу мироустройства.

Оба, будучи полубогами, помнили ликующие трибуны римского Колизея и тот азарт, и то воодушевление, и то счастье, что они испытывали при виде летящих с плеч голов и брызжущих фонтанов человеческой крови.

Черчилля в том воплощении, к слову, звали Гаем Юлием Цезарем, а Хрущева – Марком Юнием Брутом; и были они, как записано в хрониках, лучшими в мире друзьями – о чем, вспоминая, Уинстон бледнел, а Никита краснел…

83

Итак, если было во мне изначально доверие к людям – то оно без следа улетучилось после того памятного свидания на Болс-Пирамид с поддатыми предводителями человечества – Уинстоном Черчиллем и Никитой Сергеевичем Хрущевым.

И то, что они поведали мне спьяну (несдержанно брызжа при этом слюной, похихикивая и попукивая), наконец пролило свет на историю моей незадачливой жизни, неразрывно, увы, соединенной невидимыми нитями с глобальными и поистине судьбоносными историческими событиями середины двадцатого столетия.

Уже на четвертые сутки после римских забав на Кремлевской набережной, вспоминал Первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза, ритуально почесывая правой рукой за левым ухом, белый ворон принес ему на хвосте будоражащую новость: как будто из тысячи тысяч распятых один-единственный все еще продолжает жить и никак не помрет.

Такого не может быть, возмутился Хрущев, потому что такого не может быть никогда.

Скольких он сам распял за все свои жизни, а такого, признался, еще не встречал!

И ворону не сразу поверил, даже в сердцах запустил в него первым попавшимся под руку початком кукурузы – чтобы не врал.

Однако же с наступлением сумерек не удержался и, переодевшись украинской женщиной, под покровом ночи направился к месту показательной казни на знаменитой московской набережной.

И тут, с его слов, поглядев на меня, он распознал во мне реинкарнацию великого и непобедимого гладиатора и вождя всех рабов времен Римской империи Спартака.

Когда бы не Черчилль, шедший за ним по пятам, шепнул мне на ушко Хрущев, он бы достал меня со столба еще тогда, в 1953-м году, а не в 1956-м, как вышло на деле.

Но тогда у них вышел спор, как со мной поступить: то ли, как предлагал прямодушный советский руководитель, «не медля меня расклепать и погнать на арену», то ли, как это виделось Черчиллю, «не суетиться и дать вину настояться»…

– Закон винодела, – настаивал он, – позволить вину настояться!

Безотносительно ко всему, сравнение страждущего человека на кресте с игристым вином лично мне до сих пор представляется некорректным.

И вообще, масштаб и цинизм замысла полубогов, помню, потряс меня до глубины души.

– Всего лишь большая игра! – утешал меня Черчилль.

– По-ихнему, Кир, шоу-бизнес! – стонал Первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза.

– Ничего личного, Кир! – говорили они…

Мутящее ум ощущение бреда затмило во мне все прочие мысли и мешало рациональному осознанию новой реальности.

В обожаемой мной с детских лет Большой Советской Энциклопедии, в разделе на букву «П» имеется объяснение для так называемого предела понимания: «Предел понимания, – цитирую по памяти, – это состояние понимания, граничащее с непониманием».

Нечто похожее творилось, когда я их слушал и вдруг понимал, что уже ничего не понимаю!

Я вяз и терялся в трясине Абсурда.

Образы казней египетских мерно сменялись кромешными картинами извержения Везувия и поглощения лавой Помпеи, стенаниями гибнущей Атлантиды и криками стонущего «Титаника»…

В общем, как мне объяснили: и исторический ХХ съезд Коммунистической партии Советского Союза, и амнистию для миллионов жертв сталинских репрессий, в том числе и мое избавление от крестных мук, и первые поцелуи с английской принцессой в водах бассейна «Москва», и невероятное пробуждение в Кенсингтонском дворце, и Нобелевские торжества, и великосветские балы, и мою беспрецедентную эротическую фотосессию с лидером черного африканского большинства Патрисом Лумумбой, спровоцировавшую истерическое бегство Маргарет, – все это коварно замыслили и последовательно претворили в жизнь английский премьер и Первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза…

Но больнее всего в этом жутком спектакле, признаюсь, меня ранила роль английской принцессы Маргарет, мастерски исполненная под диктовку Уинстона Черчилля.

И наша любовь, оказалось, и сладость объятий, и трепет, и страсть – не были настоящими!

Ах, Маргарет Роуз Виндзор, ах, Маргарет Роуз, ах, Маргарет, – ах!..

84

Сказать, что я был шокирован невероятным известием, прозвучавшим из уст моих именитых тюремщиков, – значит вообще ничего не сказать.

В отчаянии снова и снова я перебирал в памяти страницы человеческой истории и, как ни старался, не находил аналогов сотворенному ими злодейству.

И ладно бы этот вселенский кошмар коснулся меня одного, но он еще смерчем прошелся по судьбам людей – о чем всегда будет помнить Тасманово море, последнее пристанище для успокоения тысяч несчастных людей.

И погибли они, не успев посадить дерево, построить дом, родить дочь или сына, и не по своей воле, и не во имя высокой цели, а всего лишь в угоду капризу двух полулюдей – Уинстона Черчилля и Никиты Сергеевича Хрущева.

– Где рубят лес – там и щепки летят! – в три притопа с прихлопами, помню, выкрикивал Первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза.

– После нас хоть потоп! – бесновато приплясывал подле него премьер-министр Соединенного Королевства.

Я не мог возразить, поскольку малейшее шевеление причиняло мне боль и страдание, и только в усталом мозгу все равно вертелись такие понятные и, увы, такие несбыточные слова великого русского писателя Федора Михайловича Достоевского о том, что весь мир со всеми его чудесами не стоит слезинки ребенка…

Я печально внимал им на уровне слов – не более того: казалось, мой мозг пребывал в некоем подобии коматозного состояния, при котором (опять же, цитирую БСЭ): «Несчастному мало что удается осмыслить, а тем более выразить».

Говорили они вперемежку, на двух языках – русском и английском (при этом Уинстон срывался на старославянский с вульгарными вкраплениями допотопного русского мата, а Никита Сергеевич вдруг начинал изъясняться – ни больше ни меньше – на языке Шекспира и Байрона, без акцента).

– Погляди на него, он страдает, Уинстон! – помню, сотряс остров Болс-Пирамид дикий вопль Никиты Сергеевича Хрущева.

– Ах ты, фак! – вдруг схватился за голову Черчилль и тоже как будто проснулся и опомнился.

Походило на то, что они, наконец, протрезвели и осознали всю безвыходность моего положения.

– Это кто его запер в клетушечку, ой! – зашелся фальцетом Никита Сергеевич.

– Кто посмел! – подхватил баритоном Уинстон.

– А ну, отвечать! – метал громы и молнии самый главный начальник всего социалистического лагеря и рвал на груди в лоскуты натурально льняную сорочку с орнаментом, без воротника.

Однако, поскольку охрана на Болс-Пирамид была безъязыкой (язык вырывался с корнями еще до отправки на остров) – то и ответить ему было некому.

– Бездушные твари, молчать! – между тем все больше расходился Хрущев, почти истерически реагируя на невразумительное мычание вертухаев.

– Санс оф бич (то бишь сукины дети!) – крыл охранников матом английский премьер.

Оба терзались – как будто они, а не я томились в оковах с цепями, намертво приклепанными к полу противоположным концом.

Так и вижу, два жутких лика руководителей обоих миров – капиталистического и социалистического…

85

В последние дни мои записи приобрели сумбурный характер.

Пока я не знал даты казни – я меньше спешил, и смерть не была мне помехой (удивительным образом я не задумывался, что могу не успеть дописать эту исповедь!).

Увы, мое время все больше скукоживается.

Тут нигде нет часов, но, однако, мне слышно, как они тикают.

Я отныне не сплю, иногда забываюсь, наскоро проглатываю еду, которую мне приносят дважды за день, не читаю газет, пестрящих статьями о страшном злодействе, содеянном мною, пропускаю желанные прежде прогулки под низкими датскими небесами, и даже, чего уж больше, – решительно отказываю себе в чтении многотомного собрания Большой Советской Энциклопедии…

86

Я уже рассказывал, как лучшие специалисты из службы внешней разведки Комитета государственной безопасности СССР (пока я был в коме) обучили меня виртуозному владению всеми когда-либо существующим видами оружия.

Принципиально особое внимание было уделено всевозможным бойцовским стилям гладиаторов времен Римской империи, у которых, как это внушалось, определенно есть чему поучиться.

В общем, я одинаково свободно метал копье или дротики, орудовал двумя кинжалами, по одному в каждой руке, трезубцем и сетью, а также щитом и кривым фракийским мечом.

Там же, в путаных катакомбах подмосковного спецполигона, я прошел жесточайшее испытание уже с настоящим, а не гипотетическим противником.

Помню, я толком еще не проснулся, как меня, еще тепленького и безоружного, отвели и оставили в лабиринте (точной копии того, что на Крите), уныло освещенном мертвенным светом неоновых ламп.

Едва у меня за спиной захлопнулась тяжелая стальная дверь, как метрах в тринадцати передо мной возникло юное прелестное существо в дымчатом бледно-розовом одеянии, с пышной охапкой алых гвоздик, словно сошедшее с полотна милейшего художника-импрессиониста Огюста Ренуара.

При виде меня девушка невинно улыбнулась, потупила взор и протянула мне цветы.

Позабыв обо всем, я шагнул к ней навстречу и растроганно пробормотал что-то вроде: я тронут…

– Пажалста! – откликнулось существо и с изяществом лани метнуло в меня одну из гвоздик, оказавшейся на поверку дротиком с точеным наконечником и кровавым оперением.

Почти безотчетно (рефлекс мне привили во сне) я перехватил дротик на лету и, не мешкая, метнул его обратно – чего девушка, видимо, не ожидала.

Она рухнула наземь, подобно срубленному дереву.

Смерть, как пишут в романах, настигла ее…

Я, пожалуй, впервые так близко присутствовал при переходе человека из состояния Бытия в состояние Небытия.

И также впервые с тоской наблюдал, как черты совершенного лика фатально грубеют и теряют очарование… и как свет разума в ее глазах помалу сменяется тенью безразличия… а лужа растекшейся крови вокруг головы странным образом приобретает очертания нимба.

Убил, спасая себя…

Нами правят инстинкты – но только не Разум, не Совесть, не Любовь, не Гармония, не Справедливость, тем более не Красота, как это написано в Большой Советской Энциклопедии…

Невольно задумавшись, я не заметил появления колонноподобной женщины в цветастом парчовом сарафане с широкими, золотом шитыми шлейками на молодецких плечах, с плетеной косой на гигантской груди, массивным тройным подбородком, веером черных ресниц, пухлогубую и среброзубую, точно сошедшую с тучного холста невероятного русского художника Бориса Михайловича Кустодиева.

В дебелых ручищах матрона держала рушник с караваем пахучего ржаного хлеба.

– Хлеб да соль, совет да любовь! – простонала она по-испански, серебряно мне улыбаясь.

И опять я обмяк и проникся улыбкой (такой неподдельной!) и даже слегка потерялся, лихорадочно подыскивая в уме подходящие случаю испанские аналоги элементарной благодарности.

…Оказалось, тогда Макс Петрович Альцгеймер впервые опробовал на мне свое новое психологическое оружие, спусковым крючком которого, образно выражаясь, служило доброе слово.

– Иоанн, зачиная Евангелие, – пояснял он, – по рассеянности пропустил всего одно слово: «добрый»!

– Именно что, – повторял генерал-лейтенант, – Иоанн пропустил слово: «добрый»!

– Доброе слово было в начале! – настаивал он. – И чего бы там всуе ни выдумывали хулители человека, а человек самим Богом создан для Добра, как птица для полета!

В отличие от прочих пламенных революционеров, Альцгеймер на Бога надеялся и никогда не плошал.

– Потому что иначе не объяснить, – разводил он руками, – почему мы так радуемся восходу солнца, улыбкам людей, щебетанию птиц, жертвуем собой для спасения гибнущих, делимся кровью, последним куском хлеба, защищаем слабого и сражаемся против несправедливости.

– И даже ужасные вещи, произнесенные назло, – уверял он, – ласкают и нежат слух.

– Можно, – говорил он, – трубить миру в грубоватой манере Владимира Маяковского («Вам ли, любящим баб да блюда, жизнь отдавать в угоду?! Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду!»), а можно, – говорил, – порхать светлячком и освещать души людей в идиллических ритмах Роберта Бёрнса («И какая нам забота, Если у межи Целовался с кем-то кто-то Вечером во ржи!»)…

– Да держи же ужо, так раз-этак! – ругнулась матрона по-русски, решительно перекладывая рушник с хлебом и солью мне на руки и угрожающе наставляя на меня вороненое дуло девятимиллиметрового пистолета Макарова с глушителем.

Упредив мой вопрос: «За что?», она повела плечом и, не отводя глаз, подушечкой пальца намеренно неторопливо нажала на спусковой крючок…

В Большой Советской Энциклопедии есть глава, посвященная разного рода рафинированным убийцам, обрекающим жертву на продолжительные мучения.

Там же перечислены все известные миру забавы садистов, вроде: насаживания на кол методом постепенного вращения по часовой стрелке, отравления ядами замедленного действия, многократного повешения с использованием гнилых веревок и так далее (больно было читать!).

В той же, как помнится, БСЭ нарочито неспешное, глядя жертве в глаза, убийство из пистолета названо наиболее жестоким…

В самом деле, пока она плавно давила на спусковой крючок пистолета, у меня перед глазами пронеслась целая жизнь – детство, отрочество, юность, я даже успел помянуть добрым словом в порядке очередности: мать мою, Галимуллу, Бориса Иоанновича Розенфельда, неподдельного Владимира Ильича Ульянова-Ленина…

Пуля завязла в хлебе, не причинив мне вреда – благо в последний момент я прикрылся душистым караваем, как щитом; после чего, воспользовавшись теткиным замешательством, ослепил ее солью и задушил рушником…

Так я дважды едва не погиб в результате своих «спекуляций» – словечко, которым Альцгеймер квалифицировал жалость к врагу и раздутое самоедство.

«Человек человеку не друг, не товарищ, не брат, – помнится, поучал он меня, – а всегда враг».

«Лучше ты убей врага первым, – советовал он по-хорошему, – или враг первым убьет тебя».

И на все мои доводы, вроде библейской заповеди «не убий», непротивления злу насилием, осознания единственности и святости человеческой жизни, – он меня укорял в пагубной склонности к «спекуляциям».

– Лучший враг – мертвый враг! – добавлял Макс Петрович с печальной улыбкой.

На извечный вопрос: как узнать в человеке врага? – он ответствовал без колебаний: никак!

– И вообще, – внушал мне Альцгеймер, – никому не верь, и никто не обманет!

Надо думать, за долгие годы смертельных сражений за идеалы Великой Октябрьской социалистической революции у старого разведчика сложился свой многажды выстраданный кодекс выживания.

О, судя по всему, он желал мне добра, отправляя на смерть…

87

Вскоре же после описанной встречи с поддатыми полубогами меня под прицелами автоматов передислоцировали, изъясняясь военным языком, из крошечного потайного каземата с потными стенами в некий странный нескончаемый изогнуто-продолговатый мрачный коридор, похожий на катакомбы.

Вдоль гранитной стены впритирку друг к другу стояли еще сотни клеток, в которых томились новые гладиаторы – всё победители олимпийских и мировых первенств по боксу, борьбе, фехтованию, стрельбе, карате, джиу-джитсу, кун-фу и капоэйре.

Определенно, то были выдающиеся мастера различных стилей единоборств, не знавшие усталости и поражений.

О громких победах каждого из них писали в газетах и показывали по телевизору; их повсюду встречали с фанфарами, дарили цветы, поклонялись и почитали, как богов.

Тем не менее их похитили и по одному, сбитых с толку и одурманенных сильнодействующими наркотическими препаратами, тайно в кандалах переправили на Болс-Пирамид.

Ради драчки со мной (!), в чем мне спьяну признались премьер-министр Великобритании и Первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза.

За победу в бою полагались: ковры, самолеты, моторные лодки, семизначные долларовые счета в банках Швейцарии, также квартиры в престижных районах Москвы с видом на Кремль и в Лондоне, где-нибудь неподалеку от Букингемского дворца; поражение в схватке сулило бесславную смерть и полное забвение в памяти грядущих поколений.

Похищения, пытки, томление в неволе и прочие издевательства над личностью – вроде нецензурной брани и зверских побоев за малейшее непослушание – объяснялись стремлением к полному повторению исторических реалий времен Римской империи.

Договор закреплялся контрактом на тринадцати машинописных страницах.

Не иначе как с чертом, шутили бойцы, расписываясь под каждым из пунктов собственной кровью.

Ни один из плененных о смерти не думал, тем более не унывал, а скорее напротив – дерзко и самонадеянно полагался на себя и свою путеводную звезду.

Мое появление, помнится, встретили тишиной, которая скоро взорвалась грубоватыми подшучиваниями в мой адрес и откровенными насмешками.

Понятно, они ожидали прибытия монстра в обличье человека, громилу звероподобного вида с пудовыми кулаками и стальными мускулами, а тут – ни тебе пугающей стати в обличье, ни лютой злобы во взоре, ни славного олимпийского прошлого.

В клетке по левую руку от меня метался и не находил себе места карлик Жозе-Себастьян Помбал родом из Рио-де-Жанейро, а по другую – величественно восседал на гранитном полу борец стиля сумо по имени Фудзияма Ямамото, названный так в честь величайшей горы Страны восходящего солнца.

Японец, подобный горе, и малютка бразилец казались пришельцами с разных планет: один был подобен очнувшемуся после забытья вулкану, другой хранил немоту, точно лава, застывшая после извержения.

Жозе между тем слыл опаснейшим капоэйристом на всем мало поддающемся обозрению пространстве южноамериканского континента: он мог, например, рвануть с пола штангу в 140 кило, завинтиться волчком до мелькания в глазах, искрошить кулаком кирпичи в пыль и даже сложить пополам 25-центовую монету – всего лишь двумя пальцами, большим и указательным.

Не имея соперников в собственном весе (до 39 кг при росте 106 см), Жозе настоял в олимпийских кругах на своем исключительном праве сражаться во всех весовых категориях (от наилегчайшей до супертяжелой) и, что любопытно, во всех побеждал.

О его вероломстве на ринге ходили легенды: то зло нафуняет в самый ответственный момент схватки, то стянет с противника трусы, а то доведет до тоски и оргазма.

Едва за мной заперли дверь, он с радушной улыбкой на жуткой мордашке, похожей на перезрелый плод фигового дерева, протянул мне ручонку через решетку и – вдруг укусил (и сейчас у меня на запястье заметны следы его зубок)…

Все эти сверхкачества, собственно, и помогли ему вознестись и занять вторую строку мировой табели о рангах в смешанных боевых искусствах, сразу после мифического одноглазого русского богатыря по прозвищу Циклоп (с которым я тоже сражался и чуть не погиб у Сучара-ручья!)…

Другой мой сосед, Фудзияма, родился в Стране восходящего солнца и являл собой полную противоположность карлику Жозе, уроженцу Бразилии, расположенной, как известно, в Западном полушарии планеты Земля.

Не стану настаивать, будто так важно влияние именно географического фактора на характеры людей, а только замечу: иные конкретные японцы порою бывают добрее иных конкретных бразильцев.

Всякого люда, записано в БСЭ, хватает на Западе и на Востоке; прохвостов, однако, на Западе больше…

88

Собственно, Яме, как он разрешил мне себя называть, и суждено было стать последней моей привязанностью в этой жизни.

Одно воспоминание о нем уводит меня от мрачных предчувствий и будит внутри чувство глубокой благодарности за мгновения, проведенные вместе (пускай в разных клетках).

Вот кого невозможно представить вертлявым и скользким, кусачим и подлым, крикливым и неискренним.

Земля не рождала людей, соразмерных ему по росту, весу и поистине безграничной сердечной отзывчивости.

Он был первым, кто мне улыбнулся на Болс-Пирамид, и единственным, кто не злословил по поводу моей заурядной внешности.

Будучи воином, иссеченным шрамами, он умудрился сохранить душу ребенка, открытую для Любви.

Он сам бесконечно верил в Добро, никого не судил и, когда припекало, сердился только на себя, а больше ни на кого.

– Они не со зла! – говорил он, умоляя меня не обижаться на гладиаторов в клетках.

– А с чего? – недоумевал я, пытаясь проникнуть в истинную причину недоброжелательства людей, с которыми не был знаком и которым не причинил зла и добра.

– Со всего! – не без грусти ответствовал Яма и уточнял, по очереди загибая пальцы на руках: – С горя, тоски, от радости, скуки, подлости, злобности, от ума, недомыслия, из-за жары, таяния льдов, сотрясания недр, лесных пожаров, нашествия саранчи, мычания коров, пения птиц, кваканья лягушек и еще тысячи всяких причин.

В ответ на вопрос: почему мир такой и отчего люди в нем такие? – Яма молча водил в пустоте указательным пальцем, рисуя огромный мир и внутри него, для сравнения, крохотного человечка: мол, такой тут расклад и такие поэтому дела…

Общались мы с ним исключительно по-японски, на милом ему диалекте кюсю – что, замечу, доставляло моему другу неизъяснимое наслаждение.

Он также помногу и с нескрываемым любопытством расспрашивал меня о жизни в Советском Союзе, нравах, привычках и вкусах советских людей; особенно, помню, его занимало, каково это – быть строителем коммунизма, светлого будущего всего человечества.

– А можешь сравнить, Кир, – нередко допытывался он, – где лучше живется простому человеку: то ли в стане победившего социализма, или все-таки в странах, застрявших на путях с капиталистическим укладом отношений?

Тут в скобках замечу, что мне, впитавшему, можно сказать, с молоком матери все прелести социализма, сама постановка вопроса казалась наивной: все равно, думал я, что сравнивать унылое прозябание в душном подземелье с восхождением к горним сияющим вершинам.

На мой вкус, некорректна была сама постановка вопроса: невозможно сравнить слепящий глаза факел добытого в боях социализма с тускло коптящей лучиной капитализма; Ниагарский водопад с жалким ручьем; или манну с небес – с черствой корочкой хлеба.

– Только он, – убеждал я его, – только социализм уравнивает простых людей и делает их сложнее! И только при нем, – говорил я ему, – стало возможным то, что прежде казалось немыслимым!

В подтверждение своих слов я наизусть цитировал Яме главы из Большой Советской Энциклопедии – так сказать, непридуманные свидетельства трудовых и ратных подвигов советских людей.

Удивительным образом, чем больше я вспоминал о жизни в СССР, тем больше она начинала мне нравиться: боль в самом деле утихла, кровавые раны зарубцевались, забылись невзгоды – осталось щемящее чувство личной причастности к первому в истории государству рабочих и крестьян.

При всем уважении к капитализму сердце мое, как ни крути, тем не менее принадлежало социализму…

89

И до Ямы я в общих чертах был наслышан из книг и газет о варварских американских бомбардировках японских городов Хиросимы и Нагасаки, тотальных разрушениях и десятках тысяч несчастных, заживо сожженных в адском пламени атомных пожарищ.

И все же скупой рассказ из уст дважды свидетеля термоядерного апокалипсиса заставил меня содрогнуться.

– Мне было всего-то три года, – рассказывал он, – когда я лишился теплого дома и любящих родителей.

Они поутру пили чай в их саду, в тени вишневого дерева, когда в небе над Хиросимой возник тяжелый американский бомбардировщик Б-29.

Яма при виде самолета радостно запрыгал и замахал ручками, а мама и папа, оба одновременно схватили его и придавили к земле.

Еще какие-то доли мгновения он разглядывал в просветах между лицами родителей невинно зависший над ними купол парашюта, похожий на облако, после чего небо разверзлось…

Очнувшись, они обнаружили лишь обугленный скелет того, кто мгновение назад еще был человеком, мужем, отцом.

Он их спас, заслонив своим телом!

– Мамины плечи и спина, – вспоминал Фудзияма со слезами на глазах, – пузырились и чернели от ожогов, но она без единого звука прижала меня к груди и бегом побежала прочь от места пожарища.

Трое суток они добирались до Нагасаки, где у подножия горы Тамадзоно-сан поживали бабушка и дедушка маленького Ямы.

Наконец, изнемогшая женщина пристроила кроху-сына в тени массивной мраморной скамьи, чтобы набрать воды из фонтана – и в то же мгновение взрыв, похожий на гигантскую магниевую фотовспышку, в буквальном смысле этого слова, испарил маму.

Ровно в ту роковую минуту Яма душой постарел на тысячу лет.

С той поры он не спал – закрывая глаза, видел все ту же апокалиптическую картину: слепящий свет, сопровождаемый грохотом, рвущим в лоскуты небо и землю, почерневшие остовы зданий, выжженную траву, обугленные деревья и повсюду, будто брошенные за ненадобностью, изуродованные тела людей.

Несколько дней и ночей после взрыва сверху падали липкие черные дожди, в результате чего по земле разливались бурные потоки липких черных рек.

Страшно представить, что после всего, уцелев в двух пожарищах, Яма мог утонуть.

Похоже, Господь надоумил трехлетнего кроху залезть на скамью, где его, полуживого, подобрал и выходил старый жрец синтоистского монастыря Сува-дзиндзя, знаменитый в прошлом борец стиля сумо по имени Тоёми Хидеёси.

Именно там, в Сува-дзиндзя, в тиши и покое, смирении и молитве, монашеских трудах и постижении вечных истин мой друг вырастал, мужал и под чутким руководством своего спасителя осваивал азы и премудрости сумо.

О юных годах, проведенных в стенах синтоистского монастыря, он вспоминал с ностальгической грустью: там, с его слов, он обрел вторую семью, и там ему было хорошо.

Сам факт, что малыш дважды уцелел в пожарищах атомного апокалипсиса, казался невероятным и вызывал в окружающих естественное желание пожалеть его и приголубить.

Люди помогли ему не озлобиться и возлюбить этот мир.

– Для того и сберег меня Бог, – повторял он не раз, – чтобы после всего подарить Любовь и Добро.

– Увидишь, – уверял он, – однажды Добро и Любовь победят Зло и Ненависть и спасут мир.

Между тем Фудзияма в пять лет выглядел на пятнадцать, а к тринадцати и вовсе превратился в невиданного дотоле на Японских островах исполина трехметрового роста и весом 626 килограммов.

Насколько он внешне был страшен и лют – настолько же на удивление добрым и беззащитным изнутри: всем мимо идущим, особенно нищим, он кланялся в пояс и жертвовал все, что имел; всех жалел и прощал, как бы больно его ни обидели; также всегда глядел под ноги, дабы кому-нибудь не навредить.

В тринадцать лет Яма завоевал Императорский кубок, отобрав титул непревзойденного у самого Такэмикадзути.

Он стал знаменит.

Слава о юном гиганте скоро достигла самых отдаленных уголков страны.

Как говорят, в один миг из безвестной жертвы атомных бомбардировок он превратился едва ли не в божество (еще в БСЭ я читал о мистическом издревле почитании японцами своих героев сумо).

Все желали увидеть юного героя, постоять с ним рядом, перемолвиться словом и запечатлеть фотографию на память.

Только недавно, перелистывая пожелтевшие страницы старых газет в нашей тюремной библиотеке, я обнаружил панорамный снимок с изображением Ямы, подобного утесу, в радостном окружении крошечных, почти игрушечных на вид представителей королевской семьи Японии…

Все свои поединки, как правило, он завершал в доли мгновения, досрочно и не калеча проигравшего: ни тебе растяжения сухожилий, ни вывихов или, не дай бог, переломов!

Ему было достаточно обнять соперника, дружески прижать к груди и бережно перенести за пределы борцовского помоста.

– Как бы все было на земле, – мечтательно размышлял он, – если бы первые люди по-хорошему боролись друг с дружкой, а не кидались камнями: и Каин, кто знает, возможно, тогда бы и не убил своего брата Авеля!

И сегодня, мне кажется, слышу я голос моего последнего единственного друга: «Жизнь священна, и все живое свято и открыто для Любви».

Для него это были не просто слова – чему подтверждением служит вся его жизнь.

Свои миллионные гонорары от побед на помосте сумо мой друг до последней йены жертвовал на защиту заблудших зверюшек от просвещенного человечества.

Он создал и возглавил общественное движение против научных экспериментов с кроликами, крысами и мышами.

Он же по-хорошему просил японцев прекратить практику травли тараканов дустом.

И он же, естественно, возвестил согражданам о наступлении эры тотального Благоговения перед жизнью…

90

Тут я, пожалуй, должен признаться: с одной стороны, я бесконечно уважал человеческую позицию Фудзиямы, с другой – во мне вызревали вопросы, требующие ответов.

Как можно заставить себя возлюбить военных преступников, палачей, душегубов, серийных маньяков, садистов, растлителей малых детей и насильников женщин?

И как быть с каракуртами, слепнями, змеями, африканскими цеце и прочей нечистью (несть ей числа!), терзающей людей?

Так, мне припомнились комары, пившие из меня кровь на кресте, зуд от их укусов и помрачающее разум желание поквитаться с ними…

Однажды я не сдержался и поделился с Ямой своими сомнениями – на что тот ответил: не нам, Кир, решать, кому жить…

91

Меня неотвязно преследует мысль, что наша с ним встреча не была случайной!

Само небо пыталось меня удержать от последнего шага в пропасть – откуда возврата нет…

92

До казни осталось два дня.

По всему, счет оставшейся жизни пошел на минуты.

Все больше страшусь не успеть завершить эту исповедь.

До сих пор (повторюсь, не будучи профессиональным писателем!) я все же старался сохранить последовательность событий и чего-то не упустить.

Теперь же боюсь, из-за спешки и неизбежных пропусков мое изложение (и без того несовершенное!) вообще может лишиться своей полноты.

Наконец, у меня появились симптомы бессонных дней и ночей – когда беспричинно как будто теряется нить повествования и волей-неволей приходится припоминать, как оно происходило в действительности.

И уже не спасают спорадические шлепки по физиономии, битье головой о старинные стены тюрьмы, растяжки, прыжки и тому подобные физические упражнения.

От кровоподтеков на моем теле нет живого места.

Сама мысль о коротком привале абсурдна в преддверии вечного покоя.

Я душу готов заложить, чтобы продлить время и поставить, наконец, точку в моем невеселом повествовании…

93

Я уже говорил: не иначе, в аду сочинялся сценарий моей незадавшейся жизни!

Сам дьявол как будто науськал полубогов воссоздать на арене нового Колизея кровавую сцену последнего сражения Спартака.

Напомню (по памяти из БСЭ!), что пал он в неравном бою с намного превосходящим по численности и вооружению войском римского полководца Красса и произошло это ранней весной 71-го года до нашей эры на юге Италии (точнее, согласно Плутарху: «на узком, извилистом и каменистом перешейке промежду Ионическим и Адриатическим морями!»).

Со слов очевидцев той бойни, Уинстона Черчилля и Никиты Сергеевича Хрущева, более захватывающего зрелища за все свои многовековые блуждания они уже не наблюдали и большего восторга не испытывали.

Оба называли и сравнивали между собой великие исторические сражения – от яростной схватки Иисуса Навина за Иерихон и вплоть до серийных побоищ времен Первой и Второй мировых войн! – и оба же, как ни старались, не могли припомнить, кто бы еще на их памяти так доблестно и бескомпромиссно бился один против тысячи тысяч.

Не стану скрывать, что меня захватили свидетельства жизни и подвигов легендарного борца за свободу.

Наконец я словно увидел героя живьем, в полный рост.

С детских лет Спартак отчего-то представлялся мне почти мифическим исполином с мощным торсом и гордо посаженной головой, громовым голосом и горящими свободой глазами, тогда как он был, судя по описаниям, всего лишь человеком, искусно владевшим всеми видами вооружений того времени – будь то кривой фракийский меч, кинжал, копье или трезубец.

В открытом бою ему не было равных, и на полях сражений он перемещался с такой быстротой, что у врага рябило в глазах.

Невероятные скоростные качества делали его практически неуязвимым.

Недаром известный поэт античности Гай Валерий Катулл сравнивал доблестного фракийца с извержением Везувия, ураганным ветром и блещущей молнией.

Во имя спасения жизни людей он мог отступить, но сам никогда не бежал с поля боя.

И даже в последнем смертельном сражении, брошенный трусливыми единомышленниками и тяжело раненный в бедро дротиком, он из последних сил бился один против тьмы наседавших на него римских легионеров.

– Ты дрался, как раненый тигр! – в превосходных тонах вспоминал английский премьер.

– Как раненый вепрь! – одобрительно скалился Первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза.

– Как раненый лев! – брал выше Уинстон Черчилль.

– Короче, как раненый зверь! – как бы скрадывал пафос Никита Сергеевич Хрущев.

При всем уважении к полубогам, меня бесконечно смущало сравнение с героем античной поры.

Бывало, я видел себя Моисеем, внемлющим Богу на горе Синай, иногда Гиппократом, волшебно врачующим человечество, однажды поэтом, подобным Петрарке, – но даже во сне я страшился кого-то убить, покалечить или причинить боль…

И вот я стою посреди Колизея, экипированный большим шлемом с грифоном на голове, круглым щитом и коротким фракийским мечом, поножами из дубленой кожи и бронзовым нарукавником на правой руке.

Вокруг меня по всему периметру ристалища замерли, застыли в напряженных позах сотни мастеров боевых искусств, готовых по первой команде ринуться на меня и смести с лица земли.

При всей торжественности момента казалось немного забавным видеть их в красочных доспехах древнеримских гладиаторов.

На одном шлем с полями без гребня и нагрудные доспехи, на другом шлем с гребнем и перьями по краям, пояс и набедренная повязка, у кого-то еще замечаю в руках сеть и трезубец, копье или два грозных меча.

Но, однако же, кровь у меня приливает к лицу при виде моего душевного друга, печально застывшего в позе Атланта под сводами дальнего арочного проема.

За отказ убивать своих ближних его приковали цепями к пурпурным полуколоннам из аметиста – точно под ложей Уинстона Черчилля и Никиты Сергеевича Хрущева.

Бог знает, о чем он подумал, увидев меня с обнаженным мечом.

Ведь, казалось, вчера мы с ним поклялись…

…Но едва мы поклялись не драться и не убивать, как нас подвесили рядом, на одной перекладине, головами вниз и стали стегать раскаленным железом.

Пытали, точнее, его (в назидание мне!) – но именно я (а не он!) содрогался и вскрикивал от ударов огненной палицы по его груди, спине, животу и ногам.

Я ощущал его боль как свою – с той разницей, что его боль я не в силах был выносить…

– Я буду драться! Я – драться!! Я буду!!! – срываясь в кашель и хрип, трижды прокричал я нашим палачам, только бы они перестали его истязать.

– Good boy! – попыхивая сигарой, небрежно потрепал меня по щеке английский премьер.

– Да я же тебе говорил! – лузгая семечки, с чувством глубокого удовлетворения констатировал Первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза.

Оба знали как будто наверняка, на чем я сломаюсь.

Несчастный мой друг между тем на протяжении всех пыток молчал, не выказывал слабости или страха, и лишь напоследок, когда нас спустили на землю, прошептал:

– Кир, прощаю!

Похоже, прощая меня – он прощал этот мир…

…Между тем, покуда по радио объявляли участников грядущего побоища с непременным перечислением громких побед и регалий, мой взгляд без препятствий скользил вдоль трибун (благо лик мой скрывало забрало, и я никого не смущал).

В ложах, разбросанных тут и там в виде корабликов по всему периметру Нового Колизея, нежились на пуховых подушках римские патриции и матроны, облаченные в тоги белоснежно-пурпурных цветов – праздничные одежды римских цезарей.

В центральной ложе (точь-в-точь над моим бедным другом!) на тронах расслабленно восседали престарелые предводители обоих миров – социалистического и капиталистического.

По правую руку от Никиты Сергеевича Хрущева по стойке «смирно» стоял двухметровый казак с алым стягом Союза Советских Социалистических Республик, по левую от Уинстона Черчилля – бравый гвардеец ее величества королевы Англии с имперским штандартом Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.

В малоприметных для глаза скальных углублениях между ложами я различил притаившихся (мало ли что!) пулеметчиков со снайперскими пулеметами советского конструктора-оружейника Николая Федоровича Макарова.

Под куполом цирка по периметру свисали с флагштоков полотнища стран – участниц кровавого турнира.

Рев динамиков, римские тоги, гладиаторы и слепящий свет прожекторов путали и мешали мне осознать реально нависшую надо мной смертельную угрозу (и как тут было не вспомнить выдающегося классика английской драматургии XVI – ХVП веков Уильяма Шекспира, заметившего однажды, что весь мир – театр, а люди в нем – актеры).

Даже Москва, куда в пору исторического ХХ съезда КПСС съезжались ведущие представители прогрессивного человечества, не собирала столько знаменитостей.

Наконец, я воочию видел того самого «эксклюзивного зрителя» (выражение Черчилля!), для потехи которого я претерпел столько страданий.

Как на подбор – всё коронованные особы, президенты, премьер-министры, духовные лидеры и вожди победивших революций.

С кем-то из них я встречался на ипподромах, в кулуарах ООН, на светских раутах или парламентских ассамблеях, о ком-то знал из газет и специальных разделов Большой Советской Энциклопедии.

Например, с президентом Соединенных Штатов Америки Джоном Фицджеральдом Кеннеди мы тесно сотрудничали во время Карибского кризиса и сообща, как он сам говорил, уберегли мир от почти неминуемого сползания в геенну термоядерной катастрофы;

с испанским генералиссимусом Франсиско Франко мы ловили форель в водах Гвадалкивира и говорили о вечном;

с вождем красных кхмеров Пол Потом мы как-то в Монако играли в рулетку и пили за жизнь и за смерть («Там, где жизнь – там и смерть!» – повторял, бывало, Пол Пот!);

с добрейшим премьер-министром Израиля Бен Гурионом я познакомился в пору нашего с Маргарет визита вежливости на Святую землю; узнав, что я не еврей, он попросил меня не хандрить и подарил фолиант с интригующим названием: «Как стать евреем!».

Нестройный ход моих воспоминаний внезапно прервал женский голос, зовущий меня по имени:

– Кир! Кир!..

94

Меньше всего ожидал я увидеть на Болс-Пирамид шведскую красавицу – принцессу Сибиллу Саксен-Кобург-Готскую, с которой мы соло вальсировали на торжествах по случаю вручения мне Нобелевской премии мира в Стокгольме.

Пока мы кружились, она мне призналась в любви и надежде быть только моей – «Твоей, и только!» – когда ее драгоценный папаша шведский король Густав Адольф, герцог Вестерботтенский, откинет копыта.

Так и сказала: откинет копыта!

Тогда же, признаюсь, меня потрясла та беспечность, с которой принцесса могла рассуждать о жизни или смерти человека, подарившего ей жизнь: будто речь шла о паре ночных шлепанцев, которые тому предстоит скинуть перед сном!

– Возьмешь настою белены проклятой и сам вольешь ему в ушную полость! – смеясь, напевала она под аккомпанемент чарующей музыки божественного композитора Иоганна Штрауса.

Я всегда тосковал по отеческой ласке и не поверил тому, что услышал.

Не имея фотографии или хотя бы словесного описания внешности моего отца (мать моя молчала о нем, а я не решался спросить), я представлял его в сказочных образах богатырей – Ильи Муромца, Алеши Поповича и Добрыни Никитича.

О, если бы он у меня был, как бы мы с ним хорошо жили, и как бы я его любил, и как бы о нем заботился – о, если бы он у меня был!..

Само слово «отец», и каждая буковка в нем были исполнены смысла: о – означала непреходящий восторг, т – несгибаемость, твердость, е – мягкость и незащищенность, ц – бесконечность.

Само слово, казалось, светилось Любовью, Справедливостью, Мудростью, Милосердием, Красотой.

Сколько раз на кресте я искал глазами человека, подарившего мне эту жизнь, – то внизу на Кремлевской набережной среди толпы, то наверху среди звезд в ночном небе Москвы.

– Отец мой, отец мой! – тщетно взывал я к нему. – Для чего ты меня оставил, отец?..

– Дерись и умри! – тем временем не унималась принцесса. – Кир, дерись и умри!

– Дерись и умри! – вторил ей краснощекий верзила, размахивая древком с насаженной на острие окровавленной головой шведского короля Густава Адольфа, герцога Вестерботтенского.

– Дерись и умри! Дерись и умри! – озверело скандировали полулюди-полубоги в предвкушении большой крови.

До сих пор затрудняюсь облечь в слова шквал эмоций, нахлынувших на меня.

Боль, гнев, ярость, отчаяние и безудержная жажда мщения разом превратили меня в орудие справедливости.

То был стих, когда все неважно – найдешь, потеряешь, умрешь или останешься в живых, когда действуешь импульсивно и поступаешь по справедливости.

Еще на кресте, незадолго до смерти, мой друг и учитель Владимир Ильич Ульянов-Ленин признался, что будь у него еще одна жизнь – он бы и ее, не задумываясь, посвятил борьбе за торжество справедливости на земле.

– Ох, как же хочется мне справедливости на земле! – любил повторять этот пламенный революционер…

Я кругом виноват, и многое в прошлом достойно раскаяния – но только не мой персональный суд над принцессой Сибиллой Саксен-Кобург-Готской…

95

Одним словом, я не сдержался и метнул мой фракийский меч точно в сердце дочери – убийцы собственного отца.

Все случилось так быстро – никто даже глазом моргнуть не успел.

На доли мгновения Новый Колизей погрузился в тишину, после чего пространство цирка огласилось криками ужаса и пулеметными очередями.

Строчили по нам изо всех щелей и явно на поражение.

Входы и выходы нам перекрыли, и мы заметались, как звери в клетке, в поисках спасения.

Вопли и мольбы о помощи мешались со стонами и проклятиями раненых гладиаторов.

Не прячась от пуль, я носился по арене и умолял переполошенных полубогов пощадить людей.

– Вот он я! – из последних сил выкрикивал я, срываясь на хрип. – Стреляйте в меня! в меня!! в меня!!!

Они и стреляли в меня, только пули меня сторонились – как заговоренного.

– Кир! – откуда-то издалека, как сквозь вату, послышался зов моего последнего японского друга. – Ты меня слышишь, Кир?

– Да! – поспешил я к нему и закрыл своим телом. – Я слышу тебя! Я тебя слышу!

– Слава богу, живой… – преодолевая боль, прошептал он на милом ему диалекте кюсю.

Только тут я заметил, что он, как мишень в тире, изрешечен разрывными пулями и весь в крови.

– Фудзияма, ты ранен? – горестно вопросил я.

– Убит… – пробормотал он в ответ на мой риторический вопрос (он еще мог шутить!).

– Пожалуйста, не умирай… – вдруг расплакался я, как ребенок, не в силах терпеть его боль.

– Кир, послушай… – позвал он меня еле слышно, как будто издалека, уже из другого мира.

– Я слышу тебя, Фудзияма! – откликнулся я также шепотом, чтобы он меня тоже услышал.

И тут странным образом стихли все крики и стоны, и нас вдруг окутала тьма, и ничто уже более нам не мешало слышать друг друга по-настоящему (а когда люди слышат друг друга по-настоящему – между ними образуется тончайшая связь, нарушит которую разве что смерть!).

– Представь, Кир… что там, в Нагасаки… – начал он, мучительно медленно подбирая слова, – мне было видение…

Я слушал, боясь пошелохнуться, страшась причинить ему боль, и только молил Бога о спасении моего друга.

– Это видение, Кир… – прошептал он, – было спасительным светом… осветившим… всю мою жизнь…

96

Похоже на то, что Абсурд не оставит меня в этой жизни!

Любая помеха извне – будь то визит адвоката, священника или портного для примерки последнего костюма – сбивают и сводят с ума.

Вот и тут совершенно некстати ход моих воспоминаний прервал визит самого лейб-медика Его Величества Фридриха Струэнзее (рыхлого рыжего немца с обвислыми щеками, сплошь в красноватых прожилках, и бородавками на верхних веках обоих глаз!).

Обреченный на смерть, как мне объяснили, обязан пройти медосмотр.

Еще со времен короля-изверга Вальдемара IV Аттердага исполнялся указ: больных не казнить!

Потому осужденных сначала вылечивали до полного выздоровления и только потом умерщвляли.

С тех пор, за шестьсот с лишком лет, случалось, что казнь на какое-то время откладывали из-за болей у несчастного в животе или нижней грудине или даже катара верхних дыхательных путей.

Объяснялось все это опять же особой гуманностью датских законов.

Лейб-медик признал меня годным для казни, но кто мне вернет полчаса драгоценного времени?..

97

Итак, я успел записать, что там, в Нагасаки, Яме было видение, подобное откровению.

Его взору явилась картина поистине апокалиптического содержания: он раненой чайкой метался над атомным грибом, внутри которого гибли в муках тысячи тысяч людей.

У птицы была его голова, и кричала она его голосом – что, по признанию Ямы, его почему-то не удивило.

По всему судя, он оставался последним в мире существом, кого еще не настигло термоядерное чудовище.

Мужчины и женщины, дети и старики, убогие и калеки – простирали к нему свои руки и умоляли о спасении.

Он слышал их вопли, видел их боль и хотел бы помочь – но как им было помочь?

Потом он увидел, как чайка (его alter ego!) низринулась вниз и пропала из виду.

Казалось, она могла бы упорхнуть и выжить – но, однако же, предпочла разделить судьбу обреченного человечества и погибла.

Потерявший обоих родителей мальчик заплакал по чайке.

– И тут… – прошептал Фудзияма с улыбкой, осветившей изнуренное страданиями лицо. – И тут… – повторил он с восторгом, – я… снова… увидел… чайку…

Подобно ослепительному лучу света, она вынырнула из мрака, унося на своих белоснежных крыльях тысячи тысяч ликующих людей.

Удивительным образом птица увеличилась в размерах и, по описанию моего последнего единственного друга, воистину напоминала плывущий по небу ковчег.

То было чудо, сравнимое разве что с ветхозаветными – вроде манны с небес, воскрешения Лазаря или тоже непостижимого для ума перехода евреев по дну Чермного моря с одного берега на другой.

Ну короче, шли годы, и Яма мужал.

Временами видение повторялось – чему он все чаще искал объяснение и не находил.

Однажды во время совместной молитвы-медитации с учителем юноша, по обыкновению молча, попросил того растолковать загадочное видение.

– Сам Будда в образе чайки явился тебе как знамение истинного пути! – также телепатически откликнулся старый монах Тоёми Хидеёси. – Пути, ведущего через Самопожертвование к Любви, и через Любовь – к Спасению. Белоснежная птица, – продолжал он, – почитай, как олицетворение бесстрашия и чистоты помыслов, а тысячи тысяч ликующих людей – как обещание царства Божия на земле.

– Через Любовь – к Спасению! – только успел повторить Фудзияма перед гибелью от руки карлика Жозе.

– Мой последний единственный друг… – успел прошептать я почти в унисон с ним, теряя сознание…

98

Мне доводилось читать в БСЭ о неких воронках на пути следования реки Времени, попадая в которые, мы исчезаем из виду.

Полагаю, мы с Ямой как раз на момент его предсмертного откровения оказались в одном из таких вневременных водоворотов, где Время теряет значение и человек, наконец, принадлежит себе, своим ощущениям и воспоминаниям.

Часы или вечность внутри воронки, возможно, тождественны мгновению на поверхности реки.

И тогда, надо думать, возможны мгновения, вмещающие события целой жизни – вроде того всем известного феномена, когда перед мысленным взором умирающего за доли секунды проносятся его дни.

А что, может статься, что мы одну жизнь проживаем дважды – во Времени и вне пределов Его досягания…

99

Не стану скрывать, что по мере приближения к финальной главе моего, увы, невеселого жизнеописания мне все трудней удается сохранять необходимые для такой работы хладнокровие и отстраненность.

И причиной тому, как я чувствую, не только неумолимо надвигающаяся минута казни, а еще и преследующее меня по пятам чувство глубочайшего раскаяния.

Впрочем, доколе смогу, постараюсь держаться последовательности изложения событий…

100

Пока мы томились в неволе, карлик Жозе метался по клетке и почем свет костерил эту сраную жизнь и то сраное место, куда его занесло сраными ветрами сраной судьбы.

Нас Жозе называл не иначе, как двумя сраными ублюдками, которых он лично порвет на куски и скормит гиенам на ужин.

Когда я пытался его образумить – он в ответ обзывал нас уродами, трусами, педиками и недоносками.

Японский колосс бессловесно сносил оскорбления карлика – отчего тот его поносил с еще большей силой и страстью.

В отличие от меня, взращенного в жестких традициях противления насилию и злу, Фудзияма пытался понять лилипута и простить.

– Трудно, не будучи карликом, – говорил он, – понять, что творится в душе маленького человека при виде большого.

– Каково, – говорил он, – знать, что ты маленький и большим никогда не станешь?

– И, – говорил, – каково быть изгоем среди людей, тосковать по несбыточной страсти и мучиться от неразделенной любви?

Он мне говорил о невидимых миру слезах, пролитых маленьким человеком, и голос его дрожал…

101

Но чего я себе никогда не прощу, пока жив, – так это того поистине преступного легкомыслия, с каким я относился к угрозам маленького человека.

– Большая беда от маленького врага! – помню, любил повторять Макс Петрович Альцгеймер.

С преступной халатностью я пренебрег (за что и наказан!) одной из первейших заповедей советского разведчика: «На всякий пожарный уж лучше переоценить противника, чем недооценить!»

Говорят, время лечит – но я не могу успокоиться и только все придумываю, как бы я мог остановить карлика.

Мне достаточно было протянуть руку и двумя пальцами – большим и указательным – вырвать его кадык; либо вдруг ослепить в стиле русской рогатки коротким движением указательного пальца и среднего; мог повредить ему мозг, протаранив мизинцем ушное отверстие; да, наконец, лишить гениталий одной пятерней.

Поистине, нет сожаления горше сожаления об упущенных возможностях…

102

Как раз, полагаю, на стыке Вневременья с Временем карлик Жозе и настиг нас, улучив момент, когда мы прощались и меньше всего помышляли о сопротивлении.

Он обрушился сверху нежданно, с коварством стервятника, выследившего смертельно раненного льва, и с лету всадил два ацтекских кинжала – почти одновременно в меня и моего последнего друга.

По всему, карлик метил мне в сонную артерию, но промахнулся, и удар пришелся по впадине между шеей и ключицей.

Помню острейшую боль, сумятицу в мыслях и вместе с тем необъяснимое чувство облегчения – вроде того, что испытываешь в конце трудного пути.

– Через Любовь – к Спасению… – произнес я, сам не зная почему.

Последнее, что запомнилось затухающим сознанием, – хохочущий лилипут, повисший на рукояти кинжала, торчащей из правого уха поверженного колосса, и страшной силы взрыв…

103

Я знал, что последняя глава моего откровения окажется самой неподъемной.

Все злодеяния мира – ничто в сравнении с тем, что я совершил.

Признаюсь, втайне я лелеял надежду, что меня казнят прежде, чем мне придется признаться в содеянном.

Ах, может, еще и казнят…

104

Гигантский столб пламени, разросшийся в огненный гриб, по словам капитана датского рыболовецкого сейнера-траулера Кнуда Харальда, был виден с расстояния пятидесяти двух морских миль, и более впечатляющего зрелища он в своей жизни не наблюдал (а он вообще-то всего повидал!).

Вскоре же, повествовал мой спаситель, с неба посыпался каменный дождь, оставивший множество вмятин на палубе корабля, а по океану прокатились валы волн высотой с небоскреб, повредившие разом рули управления и порвавшие в клочья сверхпрочные якорные цепи.

Огромное судно водоизмещением в 26 тысяч тонн швыряло по водам, как жалкую щепку, и, казалось, спасения не будет.

Кто верил в Судьбу – молились о спасении, а те, кто не верил, – Её проклинали.

Загадочным образом в конце всего этого светопреставления они оказались не где-нибудь, а именно у берегов родной Зеландии (тогда-то они и обнаружили меня, беспамятного, в ворохе сетей на развороченной бурей палубе).

– Не Новой Зеландии, расположенной, как известно, в Полинезийском треугольнике на юге Тихого океана, – растерянно повторял битый ветрами морской волк, – а возле нашей уютной малышки Зеландии, омываемой северными морями!

Дорога обратно, насколько я понял из его сбивчивого рассказа, заняла всего ничего.

– В одну минуту, – клялся мне Кнуд, истово крестясь и матерно чертыхаясь, – нас, как по мановению волшебной палочки, перенесло из запредельного Тасманова моря в Балтийское!

– Где Тасманово море, Кир, и где Балтийское? – беспомощно вопрошал у меня и растерянно разводил руками старый капитан.

Не стану ручаться за абсолютную достоверность событий, описанных добрым датчанином: он мог ошибиться в морских милях или, допустим, минутах – однако по факту все совпадало: и страшный взрыв, в результате которого Болс-Пирамид взлетел до небес, и возникшее цунами, и невероятная, почти фантастическая скорость, с которой траулер натурально обогнул земной шар.

Сложней объяснить, каким ветром меня занесло на корабль, плывущий в проклятую Данию: то ли, как можно предположить, стихией взрывной волны, либо мать моя (что вероятней всего!) вызволила меня из бушующего огня и перенесла на корабль.

Я тысячу раз мог умереть – на кресте, от невзгод и болезней, козней и заговоров против меня, в открытом бою или выстрелов из-за угла, и то, что я жив до сих пор, не поддается рациональному объяснению.

Как тут не вспомнить коряво начертанное рукой матери моей на стене нашей дворницкой пророчество от самого Исайи: «Выпьешь до дна чашу ярости моей!»

О, лучше б она не спасала меня, и не случилось тогда бы того, что случилось!

О, когда бы она после смерти с собой помирилась и освободила меня от страшной клятвы – я бы избежал злой участи кровавого убийцы!

О, если бы мог я начать жизнь сначала, о, если бы мог!..

105

Вдруг подумал, проглядывая исписанные страницы моей исповеди, что уже не успею поведать о наших контактах с матерью моей после её трагической гибели на похоронах Иосифа Виссарионовича Сталина-Джугашвили (о чем в свое время меня известил пламенный революционер Макс Петрович Альцгеймер).

Вероятной причиной тому – моя неискушенность в литературных делах: настоящий писатель, наверное, знает, когда и куда именно поместить нужное словечко или событие; у меня же, готов повторить, нет другой цели, кроме как поведать всю правду о себе.

Оттого я, похоже, по ходу рассказа (сознательно или без!) избегал эпизодов трансцендентного свойства, могущих вызвать недоверие к реальному изложению истории моей жизни.

Все как будто откладывал на потом, надеясь найти разумное объяснение едва ли не каждодневным явлениям матери моей с молчаливо кричащим укором в пристальных глазах цвета дождевой воды.

Иногда я пытался о чем-то её расспросить, но единственным внятным ответом мне было молчание, тяжелое, как могильная плита.

В отличие от тени отца Гамлета, по факту, тень матери моей разговоры считала излишними.

– Ты же поклялся, Кир, ах, ты же поклялся! – казалось, кричал тот её взгляд, и вопль этот рвал мою душу на части…

106

На протяжении лет, изо дня в день немой надзиратель потчевал меня пареным просом и квелым стебельком лебеды в подостывшем кипятке вместо чая.

Однако, сегодня с утра, вопреки обычаю, пятеро тюремщиков в парадных мундирах прикатили ко мне в каземат пять инкрустированных черепами столиков на колесиках, заставленных яствами и винами.

Помимо бесчисленных салатов, маслин, начиненных орехом, рыбных ассорти и просто огурчиков пряного посола мне было предложено выкушать: копченую индейку, фаршированного фазана, баранью голову, политую хреном и сметаной, тетерева под шафраном, зайца в медвяной патоке, заливного судака, маринованного осетра, фаршированную щуку, семгу с чесноком и морского ежа с горчицей и хреном.

«Вот и все!» – промелькнуло в бессонном мозгу.

Весь этот парад и все это изобилие могли означать только одно: что сегодня меня казнят.

Поистине, последний праздник жизни осужденного на смерть!

При всем уважении к датским традициям, я не мог позволить себе потерять и малой толики времени, отпущенной мне для исповеди (ибо кто же еще, если не я сам, поведает правду обо мне?).

Не желая обидеть людей, пытавшихся скрасить последние минуты моего пребывания на земле, я пригубил вина из серебряного бокала, а съестное по-хорошему попросил разделить между несчастными узниками тюрьмы на забытом богом острове Фоборг…

107

Продолжаю писать, невзирая на близость конца, невнятное бормотание и непонятную возню за стальными дверями каземата.

Одна неуемная мысль и одно страстное желание испытываю перед неминуемым концом – хоть как-то успеть завершить мой рассказ (мне уже, признаюсь, даже не до запятых)…

Волей Судьбы, итак (или, правильнее уточнить, волей матери моей!), изрядно потрепанный бурей корабль застыл, наконец, в полумиле от датского острова Борнхольм, точно напротив старинного замка Хаммерсхус.

И тут же поникли стихии, рассеялись тучи и наступил абсолютный штиль, дотоле, по выражению бывалого морского волка Кнуда Харальда, не наблюдаемый в этих широтах.

Тогда-то как раз, повторюсь, меня и обнаружили среди завалов порушенных мачт, порванных тросов и сетей…

Я лежал в луже крови и не подавал признаков жизни.

По несчастью, кинжал карлика Жозе прошел в миллиметре от сонной артерии и не лишил меня жизни (о, лучше б лишил!).

Сколько-то дней я не приходил в сознание, а когда пробудился…

108

…Слышно, как с царапающим душу скрежетом поворачивается ключ в замке…

Ну вот и всё…

109

…Вот и нет – оказалось, не всё!

Было подумал – палач, оказалось – священник.

Предложил напоследок покаяться в содеянных грехах.

Не желая его обижать, я упал на колени и просто просил простить.

– Но – за что? – посопев, вопросил духовник.

– Да за всё! – прошептал я смиренно…

110

Итак, попытаюсь продолжить.

Итак… сколько-то дней я не приходил в сознание, а когда пробудился… (в миллиметре от казни мешаются мысли!) короче, когда я открыл глаза… (ощущение – будто били меня ногами по голове!) я не скоро сообразил, где нахожусь.

Горечь во рту, приглушенный плеск волн, крики чаек; темень в глазах, едва разбавленная светом полярной звезды, мягко сочащимся сквозь мутные стекла иллюминатора.

«И бледная Полярная звезда горит недвижно в бездне небосвода», – припомнились мне строки гениального русского писателя, тоже Нобелевского лауреата Ивана Алексеевича Бунина.

– Сыно-о-ок! – словно издали вдруг простонала звезда голосом матери моей.

– Мама… – с неожиданной радостью откликнулся я вопреки страшному запрету называть её мамой.

– Время-а пришло-о-о-наступило-о-о, Ки-ир! – докатилось до меня как будто откуда-то из других миров.

Я настолько был слаб и подавлен последними событиями, что не сразу сообразил, о каком, собственно, времени речь.

– Вспо-омни, Ки-ир, ты-ы мне-э па-акля-ался атамсти-ить! – напомнила Полярная звезда.

– Кля-атву! кля-атву, Ки-ир!! кля-атву!!! – вопило светило, стремительно увеличиваясь в размерах – так что скоро я стал различать горы, холмы, впадины, излучины рек на его пылающей гневом поверхности.

Горы, холмы, впадины, излучины рек по приближении определенно приобретали до боли знакомые черты матери моей.

– Атамсти-и! атамсти-и!! – изрыгала звезда-мать моя на лету, – атамсти-и, Ки-ир!!!

Я уже понимал, что она летит прямо на меня и что наше с ней столкновение неизбежно.

Разом вспыхнули и пронеслись в мозгу видения детства – не такого беспечного и безоблачного, возможно, как у некоторых, и все-таки – моего, единственного и неповторимого.

– Мать моя, мамочка, мама… – растерянно пролепетал я, не ведая, как мне ее успокоить, – мать моя, милая моя…

Разумеется, я никогда не забывал своей клятвы, произнесенной дважды по настоянию матери моей в смрадных подвалах Детской комнаты при районном ОВД № 13.

Я помнил о ней в долгом многомесячном стоянии в очереди к гробу вождя всего прогрессивного человечества Иосифа Виссарионовича Сталина-Джугашвили, не забывал на кресте, и потом, будучи в коме, в пору постижения языков и премудростей профессии советского разведчика, и даже (что было непросто!) в жарких объятиях Маргарет.

Как пепел Клааса придавал сил Тилю Уленшпигелю в борьбе за свободу и независимость его ненаглядной Фландрии, так и мне жажда мщения помогала выносить нечеловеческие страдания.

Денно и нощно во сне, наяву ли меня неотступно преследовали видения расправы с гнусными отпрысками кровавого семейства Гольшанских.

Это они, повторял я себе неустанно, Альгирдас с Даяной, лишили меня родительского дома, отца и семьи – всего того, собственно, что любому человеку положено от рождения!

Из-за них я ни разу не видел улыбки на лице бедной, несчастной матери моей!

И все мои беды и боли, горести и потери случились по их злому умыслу – и ничьему другому!

О, я и сам искал с ними встречи и сам алкал восстановления справедливости!

– А-ата-амщу-у… – помню, я прошептал навстречу звезде…

111

Я знал, разумеется (из Большой Советской Энциклопедии), что со времен Фредерика II осужденных в Дании перед казнью в обязательном порядке облачают в белоснежные одежды – но забыл!

Причем не в какое-то абы белое тряпье – но именно одежды, пошитые по последней моде лучшими портными королевства.

– Жил уродом – умри красиво! – бывало, говаривал Фредерик II с присущей ему средневековой прямотой.

Омовение с переодеванием – будто назло! – лишили меня еще тринадцати драгоценных минут…

112

Успеть бы почтить добрым словом старого капитана Кнуда Харальда и его матросов, которым обязан спасением и драгоценнейшими минутами моей жизни (ибо что может быть драгоценней простого человеческого участия и тепла!).

Корабельный врач Клеменсе Пуле врачевал мои раны, повариха Лиз Солведж кормила с ложечки, боцман Вилфреде Тью, пока я был слаб, всякий вечер выносил меня на палубу вдохнуть свежего морского воздуха.

И вообще, замечу с чувством глубокой благодарности, все прочие обитатели рыболовецкого траулера тоже заботились обо мне, как о малом дитяте.

Наконец, напоследок, почти на излете моего короткого пребывания на земле я обрел истинную семью – искренне любящих меня братьев, сестер и отца.

Возле них я оттаял душой и ожил – как иссохшее дерево вдруг оживает после дождя.

Не мудрено, что за чаркой ямайского рома однажды я все рассказал Кнуду Харальду как на духу…

113

Все, пришли…

Видит Бог, я хотел досказать историю моей жизни…

Я, в общем, пытался…

Однако прощаюсь, теперь уже – всё!..

114

Прогнило что-то в датском королевстве!

Именно эти слова из великой пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет, принц датский» почему-то первыми пришли мне на ум, когда оборвалась веревка и я кулем обрушился в люк под помостом.

Случился весь этот конфуз на глазах королевских особ Старого Света (с кем Альгирдас с Даяной были в родстве) и приглашенных на казнь членов Нобелевского комитета.

Где-то среди гостей мне почудилось вдруг заплаканное лицо старины Кнуда Харальда (я словно увидел родного отца!).

До того же, как мне завязали глаза и надели на голову мешок, я в последний раз взглянул на подернутое свинцовыми тучами небо Дании и без лишних слов приготовился к смерти.

– И что, это всё? – пронеслось безразлично в мозгу, и опять повторилось. – И это вот – всё?

А потом…

Вздох недовольства и разочарования прокатился по зрительским трибунам, возведенным в тюремном дворе по такому особому случаю.

Могу понять досаду людей, наблюдавших бездарный фарс взамен подлинной трагедии.

Под свист и улюлюканье царственной толпы меня кое-как извлекли из-под помоста и, не мешкая, утащили обратно в камеру.

Ни времени нет, ни желания описывать поднявшуюся суматоху в связи с неожиданной ситуацией.

Мне бы побыть одному, но то и дело тяжелая дверь отворялась с тоскливым скрежетом, и ко мне запускались – то мой адвокат с очередной просьбой о помиловании, то палач с глубочайшими извинениями, то священник со словами утешения и даже полномочный посол Союза Советских Социалистических Республик в Копенгагене.

– Повесить уже по-человечески не в состоянии! – шепотом возмущался посол, трусовато озираясь по сторонам, дабы все-таки не навредить дипломатическим отношениям двух стран.

Сам комендант забытого богом острова Фоборг слезно молил меня извинить за гнилую веревку и божился, что впредь подобное больше не повторится.

Насколько я понял по всяким обмолвкам, высокие гости категорически отказывались расходиться до тех пор, пока меня не повесят окончательно и бесповоротно.

Говорили, что мой дальний родственник, датский король Фредерик IX даже отправил военный реактивный самолет в соседнюю Норвегию за новой веревкой, и его возвращения ждали буквально с минуты на минуту.

Все желали мне смерти.

Увы, в глазах всего мира я прослыл отвратительным фанатиком, серийным убийцей, не знающим раскаяния (все время суда я был нем, сам потрясенный содеянным мною!).

Разве, Богу (надеюсь, Он есть!) известно, что я был всего лишь слепым орудием в руках одержимой жаждой мести женщины…

115

Оставшись один, немедленно устремляюсь к заветной тетради.

Покуда доставят новую веревку и надежно ее приладят, возможно, успею…

………………………………………………………………

………………………………………………………………

…Тут исповедь Кира обрывается, и после небольшого пробела возникают аккуратные каракули старого морского волка. Прочтя перевод, я столкнулся с дилеммой: то ли все оставлять, как оно сложилось в силу обстоятельств, либо решительно вмешаться и придать финальной главе вид, соответствующий моему пониманию.

Вообще, последний аккорд Кирова откровения, по моему лично мнению, мог бы быть строже и лаконичней. Без излишних и громоздких описаний корабля, команды, погоды и рыбных уловов. Или, местами забавных, воспоминаний старого капитана о его босоногой юности, когда он таскал треску на продажу в старинный замок Хаммерсхус (еще до того, как в нем поселились литовские князья Гольшанские!). Наконец, те страницы, где Кнуд вспоминает факты биографии Кира, также повторяют сведения, уже изложенные в исповеди.

Куда ценнее скупые обмолвки старого морского волка о зависшей над их кораблем кровавой луне, напоминающей лик разъяренной женщины. О женских рыданиях, укорах и проклятиях, несущихся по ночам из каюты Кира (тогда как Кнуд Харальд готов был поклясться, что там никого, кроме Кира, быть не могло!). Или – описание самого громкого судебного процесса в Дании ХХ столетия, в продолжение которого Кир понуро молчал и слова не произнес в свое оправдание…

Определенно достойны упоминания сцены знаменитых рыцарских поединков в замке Хаммерсхус, в которых, как правило, участвовал и неизменно побеждал сам молодой наследник князя Альгирдаса Гольшанского. В частности, сцена с участием Кира в турнире, которую Кнуд Харальд лично воочию наблюдал.

После серии поединков, повествует он, включавших схватки на лошадях с копьями, пешие бои с мечами и стрельбу из лука по летящему тетереву, к финалу добрались лишь двое непобежденных – загадочный пришелец с маской на глазах и молодой наследник литовского трона, экипированный с головы до ног в доспехи тевтонского рыцаря. Заключительный поединок на рапирах по традиции проходил в тронном зале старинного замка в присутствии многочисленных гостей и родителей Витовта. Практически все болели за принца. Каждый его успешный удар сопровождался возгласами одобрения, перезвоном колоколов и фейерверком. При удачных же выпадах чужака, замечает Кнуд Харальд, раздавались свист и вздохи разочарования.

В разгаре дуэли, продолжает рыбак-летописец, в распахнутые настежь окна ворвалась черная чайка-стервятник с головой горгоны Медузы и торчащим в потухшем глазу ножом и закричала человеческим голосом: «Ты мне поклялся, Кир!» И в то же буквально мгновение Кир с непостижимой быстротой нанес Витовту смертельный удар прямо в сердце. Несовместимый практически с жизнью, согласно записи Кнуда Харальда.

А дальше он пишет, что Кир, отшвырнув рапиру и сбросив маску с лица, взлетел над троном и мощным ударом кулака вогнал голову бедного Альгирдаса Гольшанского промежду плеч внутрь грудной клетки – как пробку в бутылку.

Принцесса Даяна, несчастная мать и жена, воскликнув: «Мой сын!» – лишилась чувств. Тут мир, сообщает моряк, содрогнулся от ужаса, замер и онемел. В ту минуту, он пишет, одна только птица-стервятник с головой горгоны Медузы и ножом в глазу безумно кружила над телом принцессы и радостно кричала противным человеческим голосом: «Я отмщена! Наконец отмщена!»…

Где-то еще Харальд обмолвился, что их свидание с Киром произошло исключительно благодаря его дальним родственным связям с комендантом острова Фоборг. И длилось оно всего три минуты.

– Софокл написал мою жизнь, не иначе! – якобы повторил тогда дважды Кир…

В итоге, собрав воедино разрозненные свидетельства добрейшего летописца, я записал трехминутную сцену последнего откровения Кира в виде более мне привычного в силу профессии драматического монолога. Что было не просто, если учесть мгновенность и предельность его ситуации и состояния. И также я внял беглому упоминанию Кнуда Харальда о состоянии Кира в ту минуту: боясь быть подслушанным кем-то еще, он изъяснялся, заметно волнуясь, шепотом, торопливо и одновременно с провальными паузами. Отчего и сам монолог, вероятно, кому-то покажется не вполне связным…

Но тем не менее – подземелье. Каземат. Полумрак. Двое застыли в прощальном мужском объятии.

– Софокл написал мою жизнь, не иначе!

Молчит.

Все оттягивал эту минуту, страшился…

Хотел унести мою тайну в могилу…

Потом вдруг подумал…

Один человек в целом мире…

Должен узнать…

И поверить мне…

Молчит.

Мама…

Даяна ко мне приходила…

Несчастная женщина…

Мать…

Потерявшая мужа и сына…

Из-за меня…

Молчит.

Перед тем…

Как покончить с собой навсегда…

Умоляла…

Простить её грех…

Молчит.

Я молчал…

Я не знал, что ответить…

Тогда она мне рассказала, как было…

Тогда…

Молчит, с великим трудом справляясь с волнением.

В белорусских лесах, на хуторе Диком…

В семи верстах от местечка Чапунь, что на Ислочь-реке…

Жили старый Кастусь с любимой супругой Ефимией, одиннадцатью сынами и двумя двенадцатилетними дочурками-близняшками – Даяной и Бездной…

Однажды…

Гуляя по лесу с лукошком…

Бездна нашла на болотах двух близнецов-братьев.

Один уже не дышал, другой был еле живой…

Ниоткуда взялись…

Будто с неба упали…

Потом оказалось, действительно, с неба…

История темная…

Перед блицкригом…

Якобы с благословения самого Гитлера…

Фашистская сволочь…

На бреющем полете…

Вышвырнула с «мессершмитта»…

Связанных спинами, как кукол…

Двух юных наследников литовского трона –

Гедиминаса и Альгирдаса Гольшанских…

Альгирдасу повезло: он рухнул на Гедиминаса и остался жив…

Его-то, перепачканного кровью и грязью…

Отвратительно смердящего…

Бездна подобрала и волоком на себе кое-как притащила на Дикий хутор…

Три долгих года (тут голос Кира крепнет) бедняга провел без движения, в коме.

Три долгих года Бездна сама, никого не пуская, включая сестру, поила своего принца с ложечки, кормила, мыла, чистила, подстригала ногти и волосы, натирала целебными травами и мазями, дважды на дню ворочала, во избежание пролежней, а потом…

Молчит.

А потом, когда он очнулся…

Молчит.

Он влюбился в Даяну…

Потом…

Молчит.

А потом

Родились близнецы, одного из которых…

Меня…

Оскорбленная Бездна…

Похитила и вырастила чудовищем…

Страшным нелепым чудовищем, уничтожившим собственных родителей и брата!..

………………………………………………………………

………………………………………………………………

Постскриптум

Далеко уже за полночь, поставив точку в монологе Кира, я выключил компьютер, и мы с черным пуделем Мао отправились прогуляться. Обойдя Новодевичий монастырь, мы спустились к пруду, где я отпустил моего паренька с поводка, а сам неспешно побрел вдоль прибрежных плакучих ив. В темной воде томно покачивались слепящие глаз отражения ажурных зубцов крепостных стен и будто парящей над ними надвратной Преображенской церкви. Где-то в ночи верещали кузнечики и квакали лягушки. Среди этой благости и красоты, как бывает, мало-помалу все горести мира стали казаться ненастоящими, а будущее – светлым и радостным.

«Все будет хорошо!» – почти в унисон моему предчувствию прокричала какая-то птица, и следом же сверху к моим ногам что-то плавно спланировало. Не успел я нагнуться, как Мао схватил это «что-то» и принялся грызть и рвать лапами. На все мои просьбы отдать неопознанный объект черный пудель только ощеривался и рычал. Вернувшись домой и сложив обрывки салфетки, я обнаружил на ней профиль Ленина и надпись, кричащую запекшейся кровью среди загадочных цифр: «Все золото мира, Кир, ничто без любви!»

Чудеса!..

Content

Семен Исаакович Злотников
Кир

История одной мести

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

Постскриптум